Кристина Лорен

Сексуальный дерзкий парень

Christina Lauren

SWEET FILTHY BOY

Серия «Дерзкие истории»

Печатается с разрешения Gallery Books, a Division of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg

Перевод с английского Марины Тогобецкой

Оформление обложки Екатерины Елькиной

© Christina Lauren, 2014

© Тогобецкая М., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

К. и Р. за то, что поехали с нами в Париж и позволили нам привезти его домой.

Глава 1

Миа

День официального окончания колледжа сильно отличается от того, что обычно показывают в кино. Я подбрасываю в воздух свою академическую шапочку, а она, падая, ударяет кого-то по макушке. Налетевший порыв ветра уносит записи основного выступающего, и он импровизирует, произнося совершенно не вдохновляющую речь о том, что ошибки – строительные блоки для светлого будущего, и подытоживает все это неловкими историями о своем последнем разводе. В фильмах не кажется, что кто-то из выпускников, укутанных в синтетические мантии, вот-вот помрет от теплового удара… И я бы заплатила кучу денег тому, кто сжег бы все сегодняшние фотографии.

Но несмотря ни на что, этот день все еще идеален.

Потому что, черт возьми, мы сделали это!

Выйдя после обеда из ресторана, Лорелея, или Лола, как называют ее только самые близкие, вынимает из сумочки ключи и трясет ими перед моим лицом, радостно пританцовывая плечами. Отец целует ее в лоб, изо всех сил пытаясь скрыть заплаканные глаза. Семья Харлоу окружает ее, обнимаясь и заново переживая Десять Главных Моментов церемонии, начиная с того, как Харлоу поднялась на сцену, и заканчивая вручением диплома. Потом они притягивают меня к себе и проделывают то же самое с моими пятнадцатью секундами славы.

Когда они меня отпускают, я улыбаюсь, наблюдая, как они завершают свои милые, знакомые мне ритуалы:

– Позвони мне, как доберетесь.

– Пользуйся кредиткой, Харлоу. Нет, «Американ Экспресс». Все хорошо, милая, это подарок тебе на выпускной.

– Я люблю тебя, Лола. Осторожнее за рулем.

Мы сбрасываем наконец свои душные мантии, прыгаем в Лолин старый битый «Шевроле» и сбегаем из Сан-Диего, оставляя за собой облако выхлопных газов и оглушительного свиста, навстречу музыке, выпивке и всему тому безумию, которое ожидает нас в эти выходные.

Харлоу включает плейлист, который записала специально для этой поездки: Бритни Спирс – со времен первого концерта, на который мы ходили, когда нам было по восемь лет. Совершенно непристойная песня «Фифти Сент», которую наш класс каким-то неведомым образом умудрился сделать центральной музыкальной темой вечера встречи выпускников. Баллада от длинноволосых рокеров из хэви-метал группы – Лола клянется, что это лучшая секс-песня на свете. И еще около пятидесяти композиций, из которых складывается наша общая история. Харлоу увеличивает громкость, чтобы мы могли горланить в духоту и жару из всех четырех открытых окон.

Лола убирает волосы с шеи и протягивает мне резинку, чтобы я ей помогла завязать их в хвост на затылке.

– Боже, почему так печет? – кричит она с водительского сиденья.

– Потому что мы мчимся по пустыне со скоростью шестьдесят пять миль в час на «Шевроле» конца восьмидесятых годов без кондиционера! – отвечает Харлоу, обмахиваясь как веером программкой церемонии вручения дипломов. – Напомни-ка мне, почему мы не взяли мою машину?

– Потому что она воняет солнцезащитным лосьоном и случайными связями? – подаю голос я и вскрикиваю, когда она кидается на меня с переднего сиденья.

– Мы взяли мою машину, – напоминает Лола, убавляя звук динамиков, из которых играет Эминем, – потому что ты чуть не обернула свою вокруг телефонного столба, пытаясь согнать жука с сиденья. Так что я не очень-то доверяю твоей манере водить.

– Это был паук, – возражает Харлоу. – И огромный. С клешнями.

– Паук с клешнями?

– Я могла погибнуть, Лола.

– Еще как могла. В автомобильной катастрофе.

Как только я заканчиваю возиться с волосами Лолы, я возвращаюсь на свое место и чувствую, что впервые за последние несколько недель могу расслабиться, и смеюсь вместе с двумя лучшими и самыми моими любимыми людьми на свете. Жара высосала из меня всю энергию до последней капли, но как же хорошо вот так ехать, с закрытыми глазами таять в кресле, чувствовать, как ветер путает волосы… музыка орет так, что я даже думать не могу. Впереди три блаженные недели лета, до того как я уеду на другой конец страны, и впервые в жизни мне совершенно ничего не надо делать!

– Так мило, что твоя семья осталась на обед, – произносит Лола своим особенным, ровным, осторожным тоном, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида.

– А. – Я пожимаю плечами и роюсь в сумочке в поисках жвачки или конфеты, да чего угодно, лишь бы оттянуть время, чтобы не пришлось оправдываться за ранний отъезд родителей.

Харлоу поворачивается и смотрит на меня.

– Я думала, они собирались пообедать вместе со всеми.

– Полагаю, что нет, – отвечаю я коротко.

Не отстегивая ремень безопасности, она полностью разворачивается ко мне:

– Ладно. А что сказал Дэвид до того, как они уехали?

Я моргаю, глядя на бегущую за окном плоскую равнину. Харлоу никогда бы не пришло в голову назвать своего отца, или даже отца Лолы, по имени. Но сколько я ее помню, мой отец для нее всегда был просто «Дэвид», причем произносила она это с максимально возможным презрением.

– Он сказал, что… гордится мной и любит меня. И он сожалеет, что редко говорил это мне. – По ответному молчанию я понимаю, что она удивлена. Харлоу молчит только в двух случаях: когда удивляется или злится. – И, – добавляю я, хотя и понимаю, что стоило бы заткнуться, – что теперь я могу построить настоящую карьеру и принести пользу обществу.

А про себя думаю: «Миа, не буди лихо!»

– Господи Иисусе, – произносит она. – Похоже, он любит ударить побольнее. Что подтверждает, что он полный придурок.

Нам всем смешно, и мы, кажется, решаем закрыть эту тему, потому что, ну правда, что тут еще скажешь? Мой отец действительно та еще задница, и даже если я руководствуюсь его мнением при решении жизненно важных вопросов, это ничего не меняет.

Дорога свободна, и вот уже перед нами из плоской земли вырастает город – запутанные линии огней, ослепительно сверкающих в лучах заходящего солнца. С каждой милей воздух становится холоднее, и я чувствую, как энергия возвращается в машину, когда Харлоу выпрямляется и включает новый плейлист, предназначенный для финального этапа нашего путешествия. Я покачиваюсь, танцуя и подпевая запоминающейся басовой мелодии популярной песни.

– Мои девочки готовы уйти в отрыв? – спрашивает Харлоу, опуская козырек от солнца и подкрашивая губы, глядя на свое отражение в крошечном треснувшем зеркальце.

– Нет. – Машина Лолы вливается на Ист-Фламинго-роуд, сразу за которой блестящим ковром расстилается Стрип, залитая огнями и полная гудящих машин. – А что насчет тебя? Ладно, я буду делать ужасные фото и танцевать с подвыпившими мужиками!

Я киваю, обхватываю Харлоу сзади и делаю вид, что хочу ее придушить. Она притворяется, что задыхается, но кладет руки поверх моих, так что я не могу пошевелиться. Никто лучше Харлоу не умеет так неубедительно отвергать объятия.

– Я люблю вас, психи! – и хотя для других мои слова потонули бы в шуме ветра и уличной пыли, летящей в окна машины, Харлоу целует мою руку, а Лола смотрит на меня с улыбкой. Они как будто запрограммированы не обращать внимания на мои длинные паузы и выуживать звук моего голоса из любого хаоса.

– Миа, ты должна мне кое-что пообещать, – говорит Лола. – Ты меня слушаешь?

– Ну ты же не хочешь, чтобы я сбежала и стала танцовщицей, правда?

– К сожалению, нет.

Мы планировали эту поездку несколько месяцев – это последний рывок перед началом ответственной взрослой жизни. И я готова ко всему, что она для меня приготовила. Я вытягиваю шею, делаю глубокий вздох и притворяюсь, будто сжимаю кулаки:

– Жаль. Из меня могла бы получиться первоклассная стриптизерша! Вам и не снилось! Ну да ладно, давай, добей меня.

– Сегодня, пожалуйста, оставь все в Сан-Диего, ладно? – говорит она. – Не думай ни о своем отце, ни о том, с кем из своих фанаток Люк трахается в эти выходные.

При упоминании о моем бывшем желудок слегка сжимается, хотя мы мирно расстались почти два года назад. Просто Люк был моим первым мужчиной, а я его первой женщиной, и мы учились всему вместе. Так что по-хорошему мне причитается приличный процент от всех его нынешних сердечных побед.

Лола продолжает:

– Не думай о переезде в Бостон. Вообще ни о чем не думай! Мы наконец-то закончили колледж, колледж, Миа! Мы сделали это! Просто сложи все свои сомнения в воображаемую коробочку и засунь ее под воображаемую кровать.

– А мне нравятся такие разговоры про засунуть и кровать! – оживляется Харлоу.

В любых других обстоятельствах я бы рассмеялась. Но ненароком упомянув Бостон, Лола тут же уничтожила мой маленький внутренний островок спокойствия. Все мои предыдущие переживания показались ничтожными – и то, что мой отец рано покинул самую главную церемонию в моей жизни, и очередная шлюха Люка. При мысли о будущем меня захлестывает паника, и теперь, когда колледж позади, я не могу ее больше игнорировать. Каждый раз, когда я думаю о том, что будет дальше, мой желудок выворачивается наизнанку, жжется и горит. Это чувство так часто накатывало на меня в эти дни, что, кажется, я должна его уже как-то назвать.

Через три недели я уезжаю учиться в самую престижную бизнес-школу в Бостоне, и это невозможно далеко от моей мечты детства. У меня еще будет куча времени, чтобы найти жилье и работу, которая покроет все мои счета и полный курс занятий осенью, когда я наконец поступлю так, как хотел мой отец, – вольюсь в поток бизнес-типов, которые делают всякие бизнес-штуки. К счастью, он даже платит за мою квартиру. «Две спальни, – великодушно настаивал он. – Чтобы мы с мамой и мальчики могли тебя навещать».

– Миа? – окликает меня Лола.

– Ладно, – говорю я и киваю, а сама думаю, когда же я, единственная из нас троих, успела обзавестись таким увесистым багажом.

Отец Лолы – ветеран войны. А родители Харлоу – это Голливуд. Я же просто девочка из Ла-Хойя[1], которая когда-то танцевала.

– Я засовываю все это под воображаемую кровать.

Слова, произнесенные вслух, обретают вес и смысл.

– Засовываю их в коробку с этими жуткими секс-игрушками Харлоу.

Харлоу шлет мне нахальный поцелуй, а Лола решительно кивает.

Лола знает о стрессе и об ответственности побольше нашего, но если она может отложить это все на выходные, то и я тоже смогу.

Мы подъезжаем к отелю и вываливаемся с Лолой из машины наперевес с нашими простыми тряпочными сумками. Выглядим мы при этом так, словно только что выбрались из пыльной бури. Я чувствую себя ужасно грязной. И только Харлоу величественно покидает «Шевроле», будто это сверкающая черная городская машина, и выкатывает за собой на удивление блестящий чемодан на колесиках.

Наверху мы все теряем дар речи, даже Харлоу (очевидно, это тот случай, когда молчание означает удивление). На этаже всего пара номеров, и наш скай люкс просто огромный.

Отец Харлоу, большая шишка в киноиндустрии, снял нам его в качестве подарка на выпускной. Мы думали, что у нас будет стандартный номер в отеле Вегаса, с бесплатными шампунями и оплаченным мини-баром, который мы выпотрошим, если слетим с катушек. Всем «Сникерсы» и водку!

Но такого мы не ожидали. В прихожей (здесь есть прихожая!) рядом с роскошной фруктовой корзиной и приветственной бутылкой шампанского лежит записка. В ней говорится, что в нашем распоряжении дворецкий, что массажиста мы можем вызвать в номер, когда захотим, а также что отец Харлоу счастлив оплатить все наши капризы. Если бы Александр Вега не был счастливым семьянином и отцом моей лучшей подруги, я бы точно предложила ему секс в благодарность за его щедрость.

Напомните не говорить об этом Харлоу.

Я выросла на сцене, притворяясь кем-то перед сотнями зрителей, при этом на мне едва ли было что-то надето. Так что я чувствую себя комфортно в одном из тех платьев, которые выбрала для нас Харлоу, даже несмотря на длинный, неровный шрам на ноге. Чего не скажешь о Лоле. Свое она даже мерить отказывается.

– Это подарок на выпускной! – говорит Харлоу. – Что бы ты почувствовала, если бы я вернула тебе дневник, который ты мне подарила?

Лола смеется и бросает в нее подушку через всю комнату:

– Если бы я потребовала, чтобы ты повыдирала из него странички и сделала из них платье, едва прикрывающее задницу, тогда да, ты могла бы с чистой совестью отказаться от такого подарка!

Я одергиваю платье, мысленно соглашаясь с Лолой. Все же лучше бы оно было подлиннее. Я редко так откровенно показываю бедра.

– Миа свое надела, – возражает Харлоу, а я постанываю.

– Миа выросла в трико, к тому же она такая миниатюрная и сложена как газель, – рассуждает Лола. – Еще я уверена: если присмотрюсь повнимательнее, то увижу ее вагину! А я на пять сантиметров ее выше, так что в этом платье видны мои родовые пути!

– Ты такая упрямая!

– А ты такая распутная!

Стоя у окна и наблюдая за спешащими по Стрипу прохожими, я слушаю их споры. С высоты нашего сорок пятого этажа люди кажутся маленькими цветными точками. Не понимаю, зачем Лола сопротивляется. Мы все знаем, что она наденет его – это вопрос времени, потому что Харлоу – это огромная заноза в заднице и она всегда добивается своего. Может показаться странным, но мне всегда это в ней нравилось – она знает, чего хочет, и добивается этого. Лола во многом такая же, но она действует тоньше, чем прямолинейная Харлоу.

Лола стонет, но, как и предполагалось, наконец соглашается. Она достаточно умна, чтобы понимать, что все равно проиграет эту битву. Всего пара минут – она уже в платье и туфлях – и мы спускаемся вниз.

* * *

ЭТО БЫЛ ДОЛГИЙ ДЕНЬ. Мы закончили колледж, смыли пыль и тревоги с наших тел, и Харлоу заказала любимые шоты – она обожает смотреть, как все остальные их пьют. Поэтому к половине десятого я решаю, что мы уже достаточно пьяны: говорим уже с трудом, но сами идти еще можем. Не помню, когда я видела в последний раз, чтобы Лола и Харлоу так смеялись. Лола положила голову на скрещенные на столе руки, плечи трясутся от хохота. Харлоу запрокинула голову, и ее хихиканье проносится над музыкой и шумом бара.

И когда ее голова вот так откинута назад, я ловлю мужской взгляд с противоположного конца переполненного зала. В темном баре трудно разобрать черты, но он на пару лет старше нас и высокий, со светло-каштановыми волосами и темными бровями над светлыми искорками глаз. Он смотрит на нас и улыбается так, будто оценивает наше веселье со стороны, не собираясь к нему присоединяться. Рядом с ним двое других парней болтают и указывают ему на что-то в дальнем углу. Но когда наши взгляды встречаются, он не отводит глаза. Во всяком случае, его улыбка становится шире.

И я тоже не могу оторваться. Это сбивает меня с толку, потому что, вообще-то, когда дело касается незнакомцев, я отлично умею отводить глаза.

Сердце колотится в груди, напоминая, что надо бы быть поскромнее и лучше сосредоточиться на своем бокале. Контакт глазами – это не мое. С разговорами у меня тоже не клеится. На самом деле единственные мышцы, которые я не прокачала, это те, которые отвечают за непринужденную беседу.

Но по какой-то непонятной причине, будем считать, что всему виной алкоголь, я смотрю на того красавчика на том конце бара и просто говорю ему: «Привет!»

Он отвечает и закусывает кончик нижней губы, боже, ему надо делать так со всеми, кто ему встречается каждый день, всю жизнь. У него ямочки, и я убеждаю себя, что это просто игра света и тени, потому что, черта с два, не может быть такая простая вещь такой восхитительной!

Я чувствую что-то странное внутри. Наверное, это имеют в виду, когда говорят: «Я растаяла!», потому что я определенно потекла. Я отчетливо ощущаю характерный трепет внизу живота, о господи, если у него такая улыбка, то какой же у него…

Харлоу хватает меня за руку, не дав закончить мысль, и выдергивает в толпу тел, покачивающихся и извивающихся в ритме секса, взрывающего колонки.

Этот парень вне моей зоны комфорта, так что я заталкиваю свое желание в ту самую воображаемую коробку под воображаемую кровать вместе со всем остальным скарбом.

* * *

МЫ ДОЛЖНЫ ОТОРВАТЬСЯ В ВЕГАСЕ! После танцев и бесчисленных коктейлей мы заваливаемся в номер к полуночи, вымотанные церемонией открытия на палящем солнце, дорогой по жаре и алкоголем, который ворвался в наши желудки без нормальной закуски.

Несмотря на то что места в нашем номере больше, чем нужно, и при том еще две спальни, мы сваливаемся в одну кровать. Лола и Харлоу вырубаются через пару минут, и вот уже задребезжало знакомое бормотание Харлоу во сне. Лола почти неподвижна и не издает ни звука. Она так закутывается в одеяло, что когда мы были моложе, я гадала, не исчезнет ли она в матрасе к утру. Временами я на самом деле проверяю ее пульс.

Но в соседнем номере – шумная вечеринка.

От тяжелых басов люстра над моей головой ходит ходуном. Мужские голоса с грохотом раскатываются по пустому пространству между комнатами; они горланят и смеются, и все это сливается в маленькую какофонию возгласов и типичных мужских звучаний. На расстоянии от меня в стену явно ударяется мяч, и хотя во всей этой мешанине я могу различить несколько отдельных голосов, они так шумят, что, кажется, весь номер забит пьяными парнями, которые вырвались на выходные в Лас-Вегас.

В два часа ночи все то же самое: я уставилась в потолок, зависнув где-то между сном и бодрствованием. Пробивает три. Я так зла, что готова обломать всем веселье, лишь бы мне дали поспать пару часов перед утренним СПА.

Я тихонечко выскальзываю из кровати, чтобы никого не разбудить, а потом смеюсь над абсурдностью ситуации: если мои подруги могут спать при этом шуме, то вряд ли они услышат, как я иду по ковру, беру ключи от номера и закрываю за собой дверь.

Я стучу кулаком в дверь и жду, а грудь при этом распирает от злости. Шум не затихает, и я не уверена, что смогу до них достучаться. Но я пробую снова уже двумя кулаками. Конечно, не хочется быть одной из тех, кто даже в Вегасе жалуется на шумных тусовщиков, но я уже готова звонить охране.

На этот раз музыка вырубается, и слышно, как кто-то шлепает по полу босиком и останавливается напротив двери.

Наверное, я ожидаю увидеть одного из этих стареющих бледных жалких офисных зануд из трастового фонда, группу пожилых банкиров, которые приезжают на выходные, чтобы пуститься во все тяжкие, или кучу ботанов, опрокидывающих шоты из пупка стриптизерши. Но я точно не думала, что это будет ОН, тот парень из бара.

Я не предполагала, что он окажется с голым торсом, в черных трусах, спущенных так низко на его загорелом животе, что я вижу мягкую полоску волос ниже.

Я не надеялась, что он улыбнется, увидев меня.

И менее всего я ожидала, что он скажет:

– Я тебя знаю.

– А вот и нет, – отвечаю я очень четко, чуть затаив дыхание.

Вообще-то я теперь уже никогда не заикаюсь при разговоре с друзьями или членами семьи и очень редко – с незнакомцами, с которыми чувствую себя уверенно. Но сейчас мое лицо пылает, руки и ноги покрылись мурашками, поэтому я понятия не имею, что мне делать с заиканием.

Он улыбается шире, хотя это вряд ли возможно, на щеках появляется румянец, ямочка приковывает все мое внимание, – он распахивает дверь и выходит ко мне.

И выглядит он еще лучше, чем там, в баре. Он такой реальный, заполняет собой весь дверной проем. И его присутствие так ощутимо, что я отшатываюсь назад, будто меня толкнули. Он игриво изучает меня, но при этом держится так естественно и так ослепительно улыбается, наклоняясь ближе.

Я выступала на сцене, я видела, как работает это волшебство. Он может выглядеть как обычный человек, но в нем есть нечто неуловимое, что-то, что заставляет всех смотреть на него, не отрываясь, даже если он играет какую-то совсем крошечную роль. Это даже больше, чем обаяние, – это магнетизм, которому нельзя научиться или как-то натренировать. И я всего в двух шагах от него… У меня нет шансов.

– Я знаю тебя, – повторяет он и слегка наклоняет голову. – Мы уже встречались. Только еще не представились друг другу.

Я пытаюсь понять, что у него за акцент, и вдруг меня осеняет: он француз. Этот засранец француз. Хотя явно разбавленный. Акцент мягкий, слабый. Вместо того чтобы скручивать слова вместе, он разделяет их и тщательно произносит каждое.

Я сужаю глаза, стараясь сфокусироваться на его лице. Это непросто. У него гладкий и загорелый торс и самые совершенные соски, какие я видела в жизни, такие маленькие и ровные, отличные мышцы… И он такой высокий, что на нем хочется скакать, как на жеребце. Я чувствую тепло его кожи. И в довершение ко всему он еще и голый, не считая нижнего белья, но его это, похоже, нисколько не смущает.

– Вы, ребята, невероятно громкие, – говорю я, вспомнив, что меня сюда привело. – Кажется, ты мне намного больше нравился в переполненном баре, чем здесь.

– Но ведь лицом к лицу намного лучше, правда? – От его голоса у меня мурашки по рукам. Я не отвечаю, он поворачивается, смотрит назад через плечо и снова оборачивается ко мне. – Я прошу прощения за шум. Это Финн виноват. Он канадец, уверен, ты поймешь, он просто дикарь. А Оливер – австралиец. И тоже ужасно нецивилизованный.

– Канадец, австралиец и француз устроили дебош в гостиничном номере? – спрашиваю я, с трудом сдерживая улыбку. И пытаюсь вспомнить, что можно и чего нельзя делать, когда попадаешь в зыбучие пески: потому что именно в них я и попала. Я тону, меня засасывает нечто огромное, чему я не могу противостоять.

– Как в анекдоте, – соглашается он, кивая. Его зеленые глаза искрятся, и он прав: лицом к лицу на самом деле бесконечно лучше, чем через стенку и даже чем через темный, полный народу зал. – Давай присоединяйся!

Ничто никогда не звучало так опасно и так соблазнительно одновременно. Его взгляд падает на мои губы, задерживается на них, а потом скользит ниже, изучая мое тело. Несмотря на то, что он только что предложил, он шагает в коридор и дверь захлопывается за ним. Теперь есть только он и я, и его обнаженная грудь, и… ох, сильные ноги и вероятность умопомрачительного спонтанного секса в коридоре.

Стоп. Что?!!

Я вдруг вспоминаю, что стою в коротеньких пижамных шортах и обтягивающем топе с нарисованными свинками. Внезапно свет в коридоре кажется мне слишком ярким, я чувствую, как пальцы инстинктивно тянут ткань вниз, пытаясь прикрыть шрам. С моим телом все в порядке – я же женщина, поэтому, естественно, всегда найдутся какие-нибудь мелочи, которые я бы хотела поправить. Но шрам – это другое. Дело не в том, как он выглядит, хотя, честно говоря, Харлоу до сих пор всякий раз сочувственно морщится, когда видит его. Дело в том, что он значит для меня: это потеря стипендии в Балетной школе Джоффри, смерть моей мечты.

Но то, как этот парень смотрит на меня, заставляет меня чувствовать себя голой, по-хорошему голой, и мои соски твердеют под хлопковой тканью пижамного топа.

Он замечает это и подходит ближе, так что я чувствую его тепло и запах мыла. В этот момент я уверена, что он смотрит явно не на мою ногу. Кажется, он даже не замечает мой шрам. Или, если даже он его видит, ему просто нравится, что мне хватает выдержки не скрывать его. Это травма, это боль. Но его озорные глаза говорят только «да» и «пожалуйста». А еще они говорят, что он хотел бы увидеть больше.

Скромная и стеснительная девочка внутри меня прикрывает руками грудь и пытается вернуться в безопасное пространство моего номера. Но его взгляд удерживает меня на месте.

– Я не был уверен, что увижу тебя снова. – Его голос становится хриплым, намекая на все те непристойности, которые он мог бы рычать, уткнувшись в мою шею (ах, как бы я этого хотела!). Мой пульс стучит как безумный барабан. Интересно, замечает ли он это. – Я искал тебя.

Он искал меня.

Странно, что мой голос не дрожит, когда я говорю:

– Мы ушли вскоре после того, как я тебя увидела.

Он облизывается и смотрит на мои губы.

– Почему бы тебе не войти… внутрь?

Так много невысказанных обещаний прячется в этих шести словах. Как будто незнакомец предлагает мне самую вкусную конфету на свете.

– Я иду спать. – Наконец мне удается его остановить, выставив вперед руку. – А вы, парни, давайте-ка потише, а то я пришлю к вам Харлоу. И если это не сработает, то разбужу Лолу, и тогда вы будете благодарить ее за то, что она вас не убила, а только покалечила и оставила истекать кровью.

Он смеется:

– Ты мне и правда нравишься.

– Спокойной ночи.

Я разворачиваюсь на ватных ногах, чтобы вернуться в свою комнату.

– Я Ансель.

Я игнорирую его и вставляю ключ в замок.

– Подожди! Я просто хочу узнать твое имя!

Я смотрю через плечо. Он все еще улыбается. Серьезно, у мальчишки в третьем классе была ямочка, но она меня не волновала. А этому парню нужно носить предупреждающую табличку.

– Заткнитесь, и я скажу тебе завтра.

Он делает шаг вперед, становится босыми ступнями на ковер, провожает меня взглядом и говорит:

– Значит, у нас свидание?

– Нет.

– И ты на самом деле не скажешь мне, как тебя зовут? Пожалуйста!

– Завтра.

– Тогда я буду просто звать тебя Сериз.

Я выкрикиваю:

– Согласна! – и скрываюсь в номере. Насколько я понимаю, он меня только что назвал психованной или недотрогой.

Однако то, как он промурлыкал эти два слога, заставляет меня подумать, что это что-то совершенно иное.

Когда я снова забираюсь в постель, я лезу в телефон. Сериз значит «вишня». Ну конечно. Я не знаю, что об этом думать, что-то мне подсказывает, что он не цвет моего лака для ногтей имел в виду.

Девочки спят, а я нет. Несмотря на то что шум прекратился и наш номер погрузился в тишину и покой, мне жарко, я раскраснелась. Ах, если бы у меня хватило смелости остаться в коридоре чуточку дольше…

Глава 2

ХАРЛОУ ЗАКАЗЫВАЕТ КАРТОШКУ ФРИ, а до этого опрокидывает шот в бокал с пивом и опустошает его.

Она вытирает рот рукой и оглядывается на меня. Должно быть я замолчала, потому что она спрашивает:

– Что? Я же шикарна, да?

Я пожимаю плечами, помешивая соломинкой лед в бокале.

После утреннего массажа и косметолога мы провели день в бассейне, попивая коктейли, так что сейчас мы уже немного навеселе. Кроме того, даже после пива с шотом Харлоу выглядит роскошно. Она могла бы прыгнуть в бассейн с пластиковыми шариками на игровой площадке «Макдоналдса», и вынырнула бы оттуда свежей.

– Зачем волноваться? – спрашиваю я. – У нас впереди вся жизнь, чтобы вести себя разумно, но только одни выходные в Вегасе.

Она слушает меня и задумывается, прежде чем твердо кивнуть и указать на бармена:

– Мне еще два шота и вот тот же ужас, что у нее.

Она показывает на Лолу, которая слизывает взбитые сливки с края отвратительного светящегося бокала.

Он хмурится, затем качает головой и говорит:

– На подходе два шота с виски и одна «Шлюха на батуте».

Харлоу одаривает меня одной из лучших своих гримас, изображая потрясение, но я едва успеваю это заметить, потому что чувствую, как в переполненном баре кто-то прижимается ко мне сзади. На долю секунды чьи-то большие руки ложатся на мои бедра и кто-то горячо шепчет прямо мне в ухо: «А вот где ты!»

Я вздрагиваю, поворачиваюсь и отпрыгиваю, тихонько ахнув.

Ансель.

Кажется, мое ухо стало влажным и теплым от его слов, но стоит мне посмотреть в его глаза, как я вижу тот же игривый огонек, что и ночью. Он из тех парней, которые пойдут на все, чтобы тебя рассмешить: он исполнит забавный танец робота, лизнет кончик твоего носа, выставит себя дураком – словом, сделает что угодно ради улыбки. Уверена, если бы я попыталась повалить его на землю, он бы мне уступил. Наслаждаясь каждой минутой.

– Слишком близко? – спрашивает он. – Должно было быть соблазнительно и нежно.

– Не думаю, что ты мог бы быть еще ближе, – замечаю я, вытирая ухо и стараясь не улыбнуться. – Ты был практически внутри моей головы.

– Ниндзя из него был бы ужасный, – говорит один из парней рядом с ним.

– Оливер, Финн, – представляет Ансель, указывая сначала на высокого парня с взъерошенными каштановыми волосами, щетиной и яркими голубыми глазами за очками с толстыми стеклами, а потом на того, который говорил, с короткими темными волосами, темными блестящими глазами и с постоянной, как мне кажется, дерзкой ухмылкой. Ансель переводит взгляд на меня:

– А это, джентльмены, Сериз. И я все еще жду, что она назовет свое настоящее имя. – Он слегка наклоняется ко мне. – Когда-нибудь ей придется уступить.

– Я Миа, – представляюсь я, игнорируя его намек. Его глаза скользят по моему лицу и останавливаются на губах. Он смотрит на меня так, как если бы мы собирались поцеловаться, но он слишком далеко. Он подается вперед – будто самолет пролетает в десяти футах над землей, но не касается ее.

– Приятно увидеть лица мужчин, которые вчера так орали, – я пытаюсь разогнать возникшее между нами сильное сексуальное напряжение, глядя через Анселя на Оливера и Финна, а потом указываю на своих вытаращивших глаза подруг. – Это Лорелея и Харлоу.

Они обмениваются с парнями рукопожатиями, но остаются при этом подозрительно тихими. В таких ситуациях с парнями знакомлюсь не я, обычно я оттаскиваю Харлоу от стола, на котором она собирается заняться сексом с кем-то уже через пару минут после знакомства, в то время как Лола готова врезать любому парню, который осмелится с нами заговорить. Но они обе слишком ошеломлены, чтобы как-то реагировать на происходящее.

– Ты нас искал? – спрашиваю я.

Ансель пожимает плечами:

– Ну, мы зашли в парочку мест просто посмотреть.

За его спиной Оливер, тот, что в очках, показывает семь пальцев, и я смеюсь:

– В парочку?

– Не больше трех, – отвечает Ансель, подмигивая.

Я замечаю какое-то движение за его спиной, но прежде чем успеваю что-нибудь сказать, Финн прыгает вперед, пытаясь стащить с Анселя штаны. Ансель даже не моргнул, не смутился и не разозлился, только схватился за ремень и обратился ко мне с вопросом:

– Что ты пьешь?

Будто я не вижу его серые боксеры.

Будто я не уставилась прямо на внушительную выпуклость, обтянутую серым хлопком.

Значит, вот как мальчики развлекаются?

– Рада снова видеть тебя в белье, – говорю я, с трудом сдерживая улыбку.

– Почти, – уточняет он. – На это раз хотя бы штаны остались на мне.

Я снова смотрю на его подтянутые бедра:

– С этим можно поспорить.

– Последний раз, когда Финн так сделал, их не было. На этой неделе я побил его рекорд, вот он и пытается взять реванш. – Ансель замолкает, брови его удивленно поднимаются, кажется, он только сейчас услышал, что я сказала. Он наклоняется ко мне ближе и спрашивает мягким, тихим голосом:

– Ты ко мне подкатываешь?

– Нет. – Я сглатываю, пытаясь совладать с его пристальным взглядом. – Может быть?

– Может быть, раз мои штаны упали, твоему платью стоит подняться, – шепчет он, и ни одно предложение никогда еще не звучало так грязно. – Справедливости ради.

– Она слишком горячая для тебя, – вмешивается Финн из-за его спины.

Ансель, не оборачиваясь, кладет руку на лицо Финна и отталкивает его. Затем кивает на мой уже опустевший бокал, без слов спрашивая, что в нем было.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри растекается странное тепло от ощущения этой близости. Так вот что такое химия. Я уже чувствовала нечто подобное с другими исполнителями, но на этот раз все иначе. Обычно химия между танцорами переходит и за пределы сцены, или мы заставляем себя вернуться в реальную жизнь. А здесь, с Анселем, напряжение так велико, что от нас вполне можно подзарядить несколько аккумуляторов.

Он берет мой бокал и говорит, поглядывая на Лолу, которая делает шаг вперед:

– Я сейчас вернусь.

Она исподлобья смотрит на Анселя, скрестив руки на груди.

– С выпивкой, – объясняет он добродушно. – С дорогущим разбавленным алкоголем и, возможно, с какими-нибудь сомнительными фруктами. Без шуток, обещаю. Хочешь пойти со мной?

– Нет, но я за тобой слежу, – отвечает она.

Он одаривает ее самой очаровательной улыбкой, на какую способен, и поворачивается ко мне:

– Есть какие-то особые пожелания?

– Удиви меня, – бросаю я в ответ.

Когда он удаляется на несколько шагов, чтобы сделать заказ бармену, девочки дружно смотрят на меня так выразительно, что во взглядах явно читается: «какого черта тут происходит?!» Я пожимаю плечами, потому что, правда, что я могу сказать? Вся история разворачивается прямо перед ними. Сексуальный парень и его сексуальные друзья подошли к нам в клубе, и этот красавчик покупает мне выпить. Вот и все.

Лола, Харлоу и друзья Анселя ведут светскую беседу, но я почти не слышу их из-за грохочущей музыки и собственного пульса, который отдает мне в уши. Я стараюсь не смотреть туда, где Ансель вклинился в толпу у барной стойки, но боковым зрением я вижу его голову, возвышающуюся над остальными, и как он, высокий и стройный, подается вперед, чтобы сделать заказ бармену.

Он возвращается через несколько минут с новым бокалом, в котором лед, лайм и чистая прозрачная жидкость, и протягивает его мне с любезной улыбкой:

– Джин с тоником, правильно?

– Я думала, ты принесешь что-нибудь эдакое. В ананасе или с бенгальскими огнями.

– Я понюхал твой бокал, – Он пожимает плечами. – Хотел, чтобы ты пила то же самое. Плюс… – Он жестом очерчивает мой силуэт. – Все эти кокетливые женские штучки и короткое платье и… – он очерчивает круг указательным пальцем над моей головой, – эти сияющие черные волосы и прямая челка. И эти алые губы. Я смотрю на тебя и думаю: джин. – Он замолкает, потирая подбородок, и добавляет: – На самом деле я смотрю на тебя и думаю…

Смеясь, я выставляю ладонь, знаком останавливая его:

– Я понятия не имею, что с тобой делать.

– У меня есть кое-какие предложения.

– Не сомневаюсь.

– Не хочешь послушать? – Он решительно ухмыляется.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я почти уверена, что влипла по уши:

– Парни, может, расскажете нам сперва о себе? Вы все живете в Штатах?

– Нет. Мы познакомились несколько лет назад на одной из волонтерских программ, когда ездили на велосипедах по городам и строили дешевое жилье. Это было после окончания университета, и мы проехали от Флориды до Аризоны.

Теперь я смотрю на него внимательнее. Я не слишком задумывалась, кто он и чем занимается, но все это гораздо интереснее, чем группа раздолбаев-иностранцев, просаживающих деньги в Вегасе. И теперь понятно, откуда у него такие мускулистые бедра – поездки на велосипедах из штата в штат многое объясняют.

– Не ожидала от тебя такое услышать.

– Мы тогда вчетвером очень сблизились. Финн, Оливер, я и Перри. В этом году мы снова собрались на совместный пробег, но только из Остина до Вегаса. Мы уже староваты для таких приключений.

Я оглядываюсь в поисках четвертого и вопросительно вскидываю брови:

– Так и где же он?

Но Ансель только пожимает плечами:

– В этот раз нас всего трое.

– Звучит потрясающе.

Он отпивает из бокала и кивает:

– Было потрясающе. Я боюсь возвращаться домой во вторник.

– Домой – это куда? Во Францию?

Он улыбается:

– Да.

– Домой во Францию. Вот напасть, – говорю я сухо.

– Ты должна поехать в Париж со мной.

– Ха. Ладно.

Он долго изучает меня.

– Я серьезно.

– О да, не сомневаюсь.

Он снова делает глоток и поднимает брови:

– Ты, возможно, самая красивая женщина, какую я когда-либо видел. И, полагаю, еще и самая умная. – Он слегка наклоняется и шепчет: – Ты умеешь жонглировать?

Смеясь, я отвечаю:

– Нет.

– Жаль. – Он мурлычет, улыбаясь моим губам. – Что ж, мне придется остаться во Франции месяцев на шесть или около того. Ты поживешь там немного со мной, до того, как мы купим дом в Штатах. И тогда я могу тебя научить.

– Я даже не знаю твою фамилию. – Я смеюсь еще громче. – Нам рановато обсуждать уроки жонглирования и совместное проживание.

– Моя фамилия Гийом. Мой отец француз, а мать американка.

– Ги… что? – повторяю я с нарочитым акцентом. – Да я даже произнести это не смогу. – Я хмурюсь, несколько раз прокручивая в голове это слово. – На самом деле я даже не уверена, с какой буквы это начинается.

– Тебе придется научиться это произносить, – говорит он, и ямочки становятся отчетливее. – В конце концов тебе придется подписывать новым именем банковские чеки.

Так, стоп, мне нужна пауза. Нужно сделать перерыв и отвлечься от его улыбки и флирта уровня «максимальная боеготовность» по шкале Вооруженных сил США. Мне нужен кислород. Но когда я мельком смотрю вправо, я вижу еще более округлившиеся глаза моих подруг, стоящих неподалеку.

Я откашливаюсь, решая, что можно не стесняться того, насколько мне сейчас весело и легко.

– Что? – спрашиваю я Лолу, всем своим видом давая понять, что не стоит драматизировать.

Она переключается на Анселя:

– Ты смог ее разговорить.

Я чувствую, как она удивлена, и не хочу, чтобы это волнение меня поглотило. Если я слишком много буду думать о том, почему мне так легко с ним, это прекратится и я запаникую.

– Вот ее? – спрашивает он, показывая на меня большим пальцем. – Да она же не умолкает, да?

Харлоу и Лола смеются, но их смех как бы говорит: «Да ты с ума сошел!» Лола тихонько отводит меня в сторону и кладет руку мне на плечо:

– Ты.

– Что я?

– Ты влюбилась, – шипит она. – И меня это бесит. Ты еще в белье? – Она резко подается вперед, будто собирается проверить.

– Мы познакомились ночью, – шепчу я, притягивая ее и заставляя понизить голос, потому что отошли мы недалеко и все трое слышат наш диалог.

– Ты познакомилась с ним и не рассказала нам?

– О господи. Мамочка. Мы были заняты утром, и я забыла, понятно? Ночью они устроили вечеринку в соседнем номере. Вы тоже наверняка услышали бы этот шум, если бы не выпили такое количество водки, которое убило бы лошадь! Я вышла и попросила их не шуметь.

– Нет, это был не первый раз, когда мы виделись, – Ансель подает голос из-за моего плеча. – Мы познакомились раньше.

– Нет, мы НЕ ЗНАКОМИЛИСЬ, – настаиваю я, всем своим видом давая ему понять, что тема закрыта. Он же не знает Лолу-защитницу, а я знаю.

– Но в этот раз она впервые увидела Анселя в нижнем белье, – заботливо добавляет Финн. – Он пригласил ее зайти к нам.

Она так сильно поднимает брови, что они исчезают под волосами.

– О боже. Я пьяна? Что они сюда намешали? – спрашивает она, всматриваясь в свой мерцающий бокал.

– Так, стоп. – Я злюсь. – Я не входила в его номер. Я никогда не беру конфетки у прекрасных незнакомцев, даже если очень хочется, потому что, привет, ты посмотри на него, – добавляю я, что бесит ее еще больше. – Видела бы ты его без рубашки.

Ансель покачивается на каблуках, потягивая свой коктейль:

– Пожалуйста, продолжайте, как будто меня здесь нет. Это просто фантастика.

Наконец, кажется, Лола милосердно решает сменить тему. Мы отступаем в небольшой полукруг к ребятам и попиваем коктейли в неловком молчании.

То ли не замечая, то ли игнорируя эту неловкость, Ансель спрашивает:

– Так что вы празднуете в эти выходные?

Он даже не произносит слова, он их выдувает, выталкивая каждое маленьким поцелуем. Никогда раньше у меня не возникало такого желания прикоснуться пальцами к чьим-то губам. Пока Харлоу объясняет, почему мы здесь, в Вегасе, пьем ужасные шоты, наряженные в самые откровенные платья на свете, мой взгляд скользит по его подбородку, по щекам. Вблизи я вижу, что у него идеальная кожа. Не только чистая, но и гладкая и ровная. Только щеки слегка розовые, такой постоянный мальчишеский румянец. Поэтому он выглядит моложе своих лет. На сцене он бы обошелся без грима. Никакого тональника, никакой помады. У него острый нос, глаза пугающе зеленого цвета идеально расположены. Думаю, я бы разглядела их цвет даже с галерки. Он настолько идеален, что это кажется невозможным.

– А что ты делаешь, когда не катаешься на велосипеде и не жонглируешь? – спрашиваю я, и все тут же одновременно оборачиваются. Я чувствую, как взрывается пульс в горле, но заставляю себя не отводить глаза от Анселя, ожидая его ответа.

Он ставит локти на барную стойку и полностью завладевает моим вниманием:

– Я адвокат.

Моя фантазия тут же сходит на нет. Отец был бы в восторге, узнав, что я тут болтаю с юристом.

– О.

Он хрипло смеется.

– Прости, что разочаровал.

– Я просто не встречала адвокатов, которые не были бы старыми и похотливыми, – признаюсь я, игнорируя взгляды Харлоу и Лолы. Я знаю, в этот момент они подсчитывают, сколько слов я произнесла за последние десять минут. А я сейчас бью свой личный рекорд.

– Если я скажу, что работаю на некоммерческую организацию, это как-то поможет?

– Не особо.

– Хорошо. В таком случае я скажу тебе правду: я работаю в самой крупной и самой жестокой корпорации Парижа. У меня ужасный график, правда. Вот почему тебе следует поехать со мной в Париж. Я бы хотел, чтобы у меня была причина приходить домой с работы пораньше.

Я притворяюсь, что меня это не волнует, но он следит за моей реакцией. Я практически чувствую его улыбку. Она начинается еле заметно в уголке его губ, и чем дольше я притворяюсь, тем шире она становится.

– Итак, я рассказал о себе, теперь твоя очередь. Откуда ты, Сериз?

– Я сказала тебе, как меня зовут, так что необязательно меня так называть.

– А если я хочу?

Мне действительно сложно сосредоточиться, когда он так улыбается.

– Я не уверена, что стоит говорить тебе, откуда я. Опасные незнакомцы и все такое.

– Я могу дать тебе свой паспорт. Это поможет?

– Возможно.

– А еще мы можем позвонить моей маме, – предлагает он и лезет в задний карман за телефоном. – Она американка, и вы отлично поладите. Она все время говорит, какой я милый мальчик. Я это часто слышу, серьезно.

– Не сомневаюсь, – съязвила я, и честно признаться, я думаю, он и правда даст мне позвонить своей матери. – Я из Калифорнии.

– Просто из Калифорнии? Я, конечно, не американец, но слышал, что это довольно большой штат.

Я смотрю на него, сощурив глаза, и потом наконец добавляю:

– Сан-Диего.

Он улыбается, будто только что выиграл приз. Как будто я празднично упаковала эти крошечные сведения и бросила ему на колени.

– Ага. И что ты там делаешь, в Сан-Диего? Твоя подруга сказала, что вы празднуете окончание колледжа. Что дальше?

– Уф… бизнес-школа. Бостонский университет, – отвечаю я и сама удивляюсь, как мне режет слух собственный ответ, будто я читаю по сценарию.

Похоже, для него это звучит так же, потому что впервые его улыбка ускользает.

– Я бы не догадался.

Я уставилась на барную стойку и, не думая, просто допиваю свой коктейль. Алкоголь обжигает, но я чувствую, как тепло растекается по телу. Слова, которые я хочу сказать, пузырятся где-то глубоко в горле.

– Я… танцевала раньше. Балет.

Я впервые говорю это кому-то.

Он поднимает брови, глазами пробегает по моему лицу, потом сверху вниз по всему телу:

– Теперь ясно.

Харлоу искоса поглядывает на меня, а затем на Анселя.

– Вы двое такие офигенно клевые.

– Это отвратительно, – соглашается Финн, вздыхая себе под нос.

Их взгляды встречаются. И вот заключается молчаливое соглашение, по которому они вместе против нас, соревнуются, кто сильнее унизит своего друга. И я понимаю, что примерно через полтора часа Харлоу прокатится на Финне в позе «наездница наоборот»[2] где-нибудь на этаже. Лола ловит мой взгляд, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же.

Словно в доказательство, Харлоу поднимает рюмку в сторону Финна. При этом большая часть содержимого выплескивается через край на ее кожу. Эта роскошная женщина наклоняется, слизывая капли с тыльной стороны ладони, а потом произносит, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Я, наверно, трахну его сегодня.

Финн смеется, придвигается к ней ближе и шепчет что-то на ухо. Понятия не имею, что он сказал, но клянусь, я никогда не видела, чтобы Харлоу так краснела. Она потягивается, играя со своей сережкой. Рядом со мной слышится стон Лорелеи.

Когда Харлоу смотрит тебе в глаза и снимает сережку, варианта два: либо она тебя трахнет, либо убьет. Когда Финн улыбается, я осознаю, что он уже понял это правило и знает, что победит.

– Харлоу, – предостерегаю я.

Очевидно, Лола больше не в силах это выносить, потому она хватает Харлоу за руку и стаскивает со стула:

– У нас совещание в дамской комнате.

* * *

– ПОЧЕМУ ОН называет меня «Вишенкой»? – спрашиваю я свое отражение в зеркале. – Неужели он думает, что я девственница?

– Я абсолютно уверена, он имеет в виду, что твой рот прямо таки идеален для орального секса, – подмигивает мне Харлоу. – И если позволите, осмелюсь предположить, что сегодня ночью ты отделаешь этого парня по полной программе. Ты слышала что-нибудь сексуальнее его акцента?

Лорелея уже качает головой:

– Не уверена, что Миа из тех, кого можно уговорить на секс на одну ночь…

Я заканчиваю красить губы и сжимаю их:

– О чем это вы? – Я не планировала с ним спать. Я собиралась провести весь вечер, пялясь на Анселя, а потом отправиться в постель в одиночестве и фантазировать, что я это не я, а кто-то другой, и Ансель посвящает меня во все тонкости секса в коридоре. Но когда Лола это произносит, я чувствую, как внутри меня просыпается протест.

Харлоу мгновение изучает меня.

– Думаю, она права. Тебе трудно угодить, – поясняет она.

– Харлоу, ты серьезно? – спрашиваю я. – Ты можешь так спокойно это говорить?

Лола поворачивается ко мне, и глаза у нее широко раскрыты от удивления:

– Я не это имела в виду.

– А вот мне определенно невозможно угодить, – признается Харлоу. – Обожаю наблюдать, как мужчины стараются это сделать. Но у Мии уходит пара недель, прежде чем она избавляется от этой неловкости и начинает свободно общаться.

– Но только не сегодня, – бормочет Лола.

Я запихиваю блеск для губ обратно в клатч и бросаю взгляд на Харлоу:

– А может быть, мне нравится двигаться медленно и обходить эту странную потребность людей болтать без умолку. Зато ты рубишь с плеча – и это нормально. Я тебя не осуждаю.

– Что ж, – Харлоу продолжает, будто я ничего и не говорила, – Ансель восхитителен, и, судя по тому, как он на тебя смотрит, ему не нужно, чтобы ты много болтала.

Лорелея вздыхает:

– Он кажется милым, и они очевидно нравятся друг другу, но к чему это приведет? – Она запихивает все обратно в сумочку и поворачивается лицом к нам, а спиной к раковине. – Он живет во Франции, а она переезжает в Бостон, который чуть ближе к Франции, чем Сан-Диего. Если у тебя будет секс с Анселем, – продолжает она мне, – это будет надежная миссионерская поза, с кучей разговоров и нежными взглядами глаза в глаза. Это не секс на одну ночь.

– Девочки, вы меня с ума сводите, – вздыхаю я.

– Ну, она может настоять на позе по-собачьи, в чем проблема? – недоумевает Харлоу.

Поскольку я в этой беседе явно лишняя, я выхожу из туалета и возвращаюсь в бар, предоставив им возможность дальше обсуждать мои планы на ночь без меня.

* * *

СНАЧАЛА наши друзья по мере того, как привыкают друг к другу (или все вместе пьянеют), будто сливаются с фоном. По их смеху я понимаю, что они больше не прислушиваются ко всему, что мы говорим. В конце концов они отправляются играть в блэк-джек за баром, предварительно многозначительно посмотрев на меня, мол, будь осторожна, и на Анселя, как бы говоря глазами: «Не слишком напирай!»

Он допивает бокал и ставит его на стойку бара:

– Что тебе больше всего нравилось в танцах?

Я чувствую себя смелой, не знаю, из-за джина или из-за Анселя, да это и не важно. Я беру его руку и тяну, заставляя его встать со стула. Он отходит от стойки и идет рядом со мной.

– Потеряться в танце, – отвечаю я, опираясь на него. – Стать кем-то другим.

«Так я могла притвориться кем-угодно, – думаю я, – притвориться, что я в чужом теле делаю то, на что бы, как следует поразмыслив, не решилась в своем. Например, вот так увести Анселя в темный коридор, хотя мне все равно приходится для этого набрать побольше воздуха в легкие и посчитать до десяти, но я это делаю».

Когда мы сворачиваем за угол и останавливаемся, он мурлычет, и я смыкаю губы покрепче, наслаждаясь тем, как этот звук заставляет сжиматься мои легкие. Ну не могут же мои ноги, легкие и мозг отказать одновременно!

– Мы можем притвориться, что это сцена, – шепчет он, облокачиваясь на стену рядом с моей головой. – Ты можешь притвориться кем-то другим. Например, девушкой, которая затащила меня сюда, потому что хочет меня поцеловать.

Я сглатываю, пытаясь в голове собрать слова в предложение:

– Тогда кем будешь ты?

– Парнем, который получит девушку, которую хочет, и который не торопится возвращаться домой.

Он не отводит взгляд, и я чувствую, что тоже не могу оторваться от него, хотя мои колени подгибаются. Он мог бы поцеловать меня в эту самую секунду, но это все равно было бы недостаточно быстро.

– Почему ты привела меня сюда? Подальше от всех? – спрашивает он, и улыбка исчезает с его лица.

Я смотрю через его плечо в сторону клуба, где ненамного светлее, чем там, где мы стоим.

Я не отвечаю, и он наклоняется, чтобы поймать мой взгляд:

– Я задаю слишком много вопросов?

– Мне всегда нужно немного времени, чтобы подобрать слова, – говорю я. – Дело не в тебе.

– Нет-нет, обмани меня! – Он придвигается ближе и улыбается так, что мое сердце замирает. – Позволь мне думать сейчас, когда мы одни, что это из-за меня ты лишилась дара речи.

И он ждет, ждет, пока я найду что ответить. Но правда в том, что при всем многообразии слов, из которых можно выбрать, я не уверена, что имеет значение говорить ему, почему я захотела увести его сюда, подальше от моих подруг, с которыми чувствую себя в безопасности, потому что они всегда готовы объяснить, что я чувствую, или переменить тему при необходимости.

Я не нервничаю, и мне не страшно. Я действительно не знаю, как мне влезть в роль, которую я хочу сыграть: роль кокетливой, открытой, смелой девушки. Что там насчет химии между людьми, когда чувствуешь, что тебя все больше или меньше тянет к кому-то? С Анселем я чувствую, как наши сердца бьются в унисон. Я хочу дотронуться кончиками пальцев до его шеи и губ. Хочу касаться губами его кожи, чтобы почувствовать, такая ли она теплая, как кажется, хочу узнать, понравится ли мне то, что он выпил, попробовав на вкус его язык. Хочу говорить с ним откровенно, без двусмысленности и сражений за каждое конкретное слово, а потом хочу подняться с ним в номер и больше не говорить.

– Спроси меня еще раз, – прошу я.

Он слегка хмурится, не понимая, что я от него хочу.

– Так почему ты меня привела сюда?

На этот раз я отвечаю, не задумываясь:

– Сегодня я хочу прожить другую жизнь.

Его губы чуть-чуть приоткрываются, пока он думает, и я не могу оторвать от них взгляд.

– Со мной, Сериз?

Я киваю:

– Я знаю, что это значит. Это значит «Вишенка». Извращенец.

Его глаза весело блестят.

– Именно.

– И я уверена, что ты понимаешь, что я не девственница.

Он качает головой.

– Ты свой рот видела? Я никогда не видел таких пухлых и красных губ.

Невольно я закусываю нижнюю губу и слегка посасываю ее.

Его взгляд тяжелеет, он наклоняется ближе:

– Мне нравится, когда ты так делаешь. Я тоже хочу попробовать.

Мой голос дрожит и прерывается, когда я шепчу:

– Это просто губы.

– Это не просто губы. И пожалуйста… – Он дразнит меня, и он так близко, что я чувствую аромат его лосьона после бритья. Он пахнет свежестью, зеленью, резко, успокаивающе – всем сразу; ни разу я не чувствовала такого аромата на мужчине. – Ты пользуешься красной помадой и думаешь, что мужчины не заметят твой рот? Наверняка ты догадываешься, о чем мы мечтаем, глядя на такие губы?

Я не закрываю глаза, когда он наклоняется и сжимает мою нижнюю губу своими губами. Но его глаза закрыты. А все мои чувства отзываются на хриплый звук, который он издает: я чувствую, слышу, вижу, как он дрожит.

Он проводит языком по моей губе, нежно посасывает ее, а потом выпускает. Я понимаю, что это был не поцелуй. Он пробовал меня на вкус. И он явно согласен:

– Ты не похожа на вишню.

– А какая я на вкус?

Он пожимает плечами, задумчиво поджимает губы:

– Не могу подобрать подходящее слово. Ты сладкая. Женщина и все еще девушка одновременно.

Одна его рука по-прежнему находится у моей головы, а вот другая играет с краем моего кардигана. Я осознаю: если хочу жить другой жизнью, я должна это сделать. Хватит ходить на цыпочках по краю обрыва. Надо прыгать. Нужно понять, что бы сделала девушка, которой я хочу стать, на моем месте, и притвориться, что я – это она. Она одна на сцене. А Миа просто зритель в зале.

Я тяну его пальцы к подолу платья, а потом – под него.

Он больше не смотрит на мой рот; мы смотрим друг другу прямо в глаза, пока я веду его руку вверх по внутренней части бедра. Здесь, в коридоре, так уединенно, темно и тихо, а из-за угла доносятся пьяное эхо бара и тяжелый бас популярной песни. Нас не видно, но в любой момент кто угодно, если захочет, сможет нас найти. Без всякого сопротивления с моей стороны он проскальзывает пальцем под ткань моих трусиков. Я закрываю глаза и откидываю голову назад, пока он нежно водит по моей самой чувствительной части тела.

Я не знаю, что я сделала или почему, но вдруг меня охватывают противоречивые чувства. Я хочу, чтобы он трогал меня, о господи, я так этого хочу, но при этом я очень напугана. После Люка у меня было двое мужчин, но с ними всегда была прелюдия: поцелуи, все по нарастающей. Но с Анселем все упрощается, меня захлестывает желание.

– Не знаю, кто больше удивлен тем, что ты только что сделала, – говорит он и целует меня в шею. – Ты или я.

Он вытаскивает палец, но тут же вся его рука проскальзывает в трусики. Я задыхаюсь, когда он нежно, но уверенно ласкает меня двумя пальцами.

– Toutes les choses que j’ai envie de te faire…[3]

Я шепчу, сдерживая стон:

– Что ты сказал?

– Просто думаю обо всем, что хочу с тобой сделать. – Он целует меня в подбородок. – Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет, – возражаю я, и меня охватывает паника. – Да.

Он замирает, и я тут же начинаю тосковать по ритмичным движениям его пальцев: – Нет. Не останавливайся.

Он, хрипло посмеиваясь, склоняется, чтобы поцеловать меня в шею, и как только его пальцы снова начинают двигаться, я закрываю глаза.

* * *

МНЕ НУЖНА ЦЕЛАЯ ВЕЧНОСТЬ, чтобы открыть глаза; голова раскалывается. Все тело болит. Я крепко сжимаю виски, будто это поможет собрать голову в единое целое. А она, должно быть, развалилась на части, иначе бы так не болела.

В комнате темно, но за тяжелыми портьерами гостиничного номера, я знаю, слепит яркое солнце Невады.

Даже если я проспала неделю, мне нужно еще две.

Воспоминания о прошлой ночи возвращаются ко мне крошечными беспорядочными вспышками.

Алкоголь. Ансель. Я утаскиваю его в коридор, и я чувствую его язык у себя во рту. Потом мы разговариваем. Много разговариваем. Короткие вспышки обнаженной кожи, движение… и опустошающая легкость после ночи оргазмов, следующих один за другим.

Я вздрагиваю, к горлу подступает тошнота.

Больно пошевелиться. Я чувствую себя разбитой и выпотрошенной, и я даже не сразу понимаю, что лежу совершенно голая. И одна. Ребра, шея и плечи побаливают. Когда мне удается сесть, оказывается, что большая часть постельного белья валяется на полу, а я сижу на голом матрасе, будто меня вырвали из этого хаоса и намеренно уложили сюда.

Рядом с моим обнаженным бедром лежит листок бумаги, аккуратно сложенный пополам. Изящный почерк, сразу понятно, что писал иностранец. Я быстро читаю записку, моя рука дрожит.

«Миа,

я пытался тебя разбудить, но так как у меня ничего не получилось, я решил дать тебе поспать. Думаю, у нас в запасе всего пара часов. Я собираюсь принять душ и затем спуститься вниз, чтобы позавтракать в ресторане напротив лифта. Пожалуйста, найди меня.

Ансель».

Меня трясет, я не могу остановиться. И это не из-за невыносимого похмелья или от осознания, что я провела ночь с незнакомцем и не помню большую ее часть. Не из-за того, в каком состоянии комната: лампа сломана, зеркало все в следах пальцев, пол завален одеждой, подушками и, слава богу, обертками от презервативов. И дело не в темном пятне на ковре во всю комнату от бутылки с содовой. И даже не в маленьких синяках, которые я вижу на ребрах, и не из-за тянущей боли между ног.

Меня трясет потому, что на безымянном пальце моей левой руки – тонкое золотое кольцо.

МЕНЯ ТРЯСЕТ, ПОТОМУ ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОТКУДА У МЕНЯ КОЛЬЦО, ОЧЕНЬ ПОХОЖЕЕ НА ОБРУЧАЛЬНОЕ, И ПОЧЕМУ Я НЕ ПОМНЮ, ЧТО МЫ ДЕЛАЛИ? Единственное, что я помню, после того как увела Анселя в коридор, что мы пили, очень много пили и флиртовали.

Вспышками вспоминается катание на лимузине.

Харлоу кричит что-то из окна, Ансель глупо улыбается.

Кажется, я помню, что видела, как Лола поцеловала Оливера.

Короткая вспышка камеры. Я тащу Анселя вниз по коридору. И секс. Много секса.

Я мчусь в ванную, меня рвет. От алкоголя остается кислый привкус, будто мне в горло влили стыд и сотню плохих идей.

Чищу зубы слабой рукой и сжимаю другую, одаривая свое отражение в зеркале самым грязным взглядом, на который только способна. Я выгляжу хреново, у меня на шее и груди штук семнадцать засосов, и буду откровенна: судя по тому, как выглядит мой рот, ночью я очень увлеклась минетом.

Я глотаю воду из-под крана и, спотыкаясь, возвращаюсь в спальню, натягиваю рубашку из первого чемодана, который попадается мне на пути. Я с трудом могу ходить и валюсь на пол, потратив тридцать секунд на поиски телефона. Заметив его в другом конце комнаты, ползу к нему, чтобы узнать, что он полностью разряжен, а я понятия не имею, куда дела зарядное устройство. Я сдаюсь и остаюсь лежать на полу, прижавшись к нему щекой. В конце концов кто-нибудь найдет мое тело. Ведь найдет, да?

Надеюсь, через несколько лет эта история покажется мне смешной.

– Харлоу? – зову я, морщась от того, как грубо звучит мой голос, от запаха моющего средства и несвежей воды, которыми пахнет ковер. – Лола?

Но огромный люкс совершенно пуст. Где, черт возьми, они провели эту ночь? С ними все в порядке? Картинка, как Лола целует Оливера, снова встает у меня перед глазами, но уже с некоторыми подробностями: они оба стоят перед нами в дешевом свете флуоресцентных ламп.

Да твою же мать, они тоже поженились?!

Кажется, меня сейчас снова стошнит.

Я делаю вдох через нос, потом выдыхаю ртом, и в голове медленно проясняется – достаточно, чтобы я могла подняться и выпить стакан воды из-под крана, чтобы не заблевать всю эту роскошь, за которую платит отец Харлоу.

Жадно набрасываюсь на энергетический батончик и банан из мини-бара, а затем двумя глотками осушаю банку имбирного эля. Чувствую – жидкости мне явно не хватает.

Под душем я тру ноющую кожу, бреюсь и моюсь трясущимися с похмелья руками.

Миа, ты ужасна. Пить ты не умеешь.

Ужасно не то, что я себя отвратительно чувствую, и не то, что я сделала.

Самое ужасное заключается в том, что я хочу найти его не меньше, чем Харлоу и Лолу.

Самое ужасное, что сегодня понедельник, а значит, мы уезжаем, и это меня беспокоит.

Нет, самое ужасное – что я идиотка.

В спальне, пока я вытираюсь и одеваюсь, я все время поглядываю на записку, которую оставила на матрасе. Его аккуратный, наклонный почерк смотрит в потолок, и вдруг в мыслях всплывает тонкая нить воспоминаний: я выталкиваю одетого Анселя из ванной, усаживаюсь на унитаз с пачкой бумаги и шариковой ручкой в руках. Я пишу письмо? Кажется… себе?

Но я нигде не могу его найти – ни в огромной куче одеял на полу, ни под разбросанными диванными подушками в гостиной, ни в ванной. Нигде. А ведь оно должно быть здесь. Последнее и единственное письмо, которое я себе написала, помогло мне преодолеть самый сложный период в жизни.

Мне нужно найти сегодняшнее письмо! Если оно существует.

* * *

ПОСЛЕ САМОЙ тошнотворной и тревожной поездки на лифте в истории я, наконец, оказываюсь внизу. Вижу парней у кабинки ресторана, но Лолы и Харлоу с ними нет. Парни о чем-то спорят, но они всегда о чем-то спорят, видимо, это такой способ мужчин общаться друг с другом. Они кричат, жестикулируют и выглядят раздраженными, а потом смеются. Не похоже, чтобы они приходили в себя после массового преступления, и я чувствую, как мои плечи немного расслабляются, потому что я уверена, где бы ни были сейчас Лола и Харлоу, с ними все в порядке.

Замерев на пороге, я не обращаю внимания на бойкую хостесс, которая несколько раз уточняет, нужен ли мне столик на одного. Головная боль возвращается, и, я надеюсь, когда-нибудь мои ноги начнут двигаться и эта девушка оставит меня в покое.

Ансель поднимает голову и видит меня, его улыбка на секунду исчезает, а на ее месте возникает нечто более сладкое. Это счастливое облегчение. Он совсем не умеет притворяться, у него все написано на лице.

Финн и Оливер оборачиваются и тоже видят меня. Финн что-то говорит, но я не могу разобрать, что именно, а потом дважды ударяет по столу костяшками пальцев и встает со стула.

Ансель остается за столом, а два его друга подходят ко мне.

– Г-г-г-г-де… – начинаю я, замолкаю, выпрямляюсь и говорю: – Где Харлоу и Лола?

Оливер указывает подбородком в сторону лифта:

– Спт. Амжет быть, дш.

Я скосила на австралийца глаза:

– Что?

– Спят, – переводит Финн, смеясь. – А может быть, в душе. – Его акцент не заметен, когда он трезвый. – Я им скажу, что ты внизу.

Я выжидающе поднимаю брови. Вдруг они захотят поделиться еще какой-нибудь информацией.

– И? – спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого.

Финн сдвигает брови:

– И… что?

– Мы все переженились? – спрашиваю я, подразумевая, что он сейчас скажет: «Нет, ты что, это же просто игра! Мы выиграли эти дорогие золотые кольца в блэк-джек!»

Но он кивает, и кажется, такой поворот событий его совсем не беспокоит. Чего не скажешь обо мне.

– Ага. Но не волнуйся, мы все исправим.

Он оглядывается на столик и многозначительно смотрит на Анселя.

– Исправим? – повторяю я, о господи, кажется, у меня инсульт?

Повернувшись ко мне, Финн кладет руку мне на плечо, в его взгляде читается сочувствие. И когда я смотрю на сидящего за ним Анселя, я вижу, что у него… у моего мужа?!! глаза светятся от счастья.

– Ты знаешь, кто такой Брони?

В ответ я моргаю, не уверена, что верно расслышала:

– Кто?

– Брони, – повторяет он. – Это такие парни, которые любят сериал «Мой маленький пони».

– Так, хорошо. Но при чем тут…

Он приседает, так что его лицо оказывается на одном уровне с моим.

– Я спрашиваю тебя об этом не потому, что мужчина, за которого ты вышла замуж в пьяном угаре, Брони, а потому, что он считает саму идею Брони фантастической[4].

– Мне кажется, я не догоняю, – шепчу я. – Я все еще пьяна? Или он пьян? В каком долбаном мире я проснулась сегодня?

– Однажды он принял ванну с желатиновыми десертами просто потому, что кто-то его на это подбил, а ему было любопытно попробовать, – рассказывает Финн. – Ему нравится открывать бутылки с вином только при помощи стены и ботинка. А когда в Альбукерке у нас закончились наличные, а в ресторане отказались принимать кредитные карты, он оплатил наш ужин, станцевав стриптиз в соседнем маленьком клубе.

– Так. Мне нужен кофе. Чтобы понять хоть что-то из твоего рассказа, – заявляю я.

Финн пропускает мои слова мимо ушей:

– Он тогда заработал семьсот долларов, но речь не об этом.

– Ладно. – Я снова поглядываю на Анселя. Он нас не слышит, но отлично знает этих ребят, так что ему это и не нужно. Он откровенно хохочет.

– Речь о том, чтобы ты держала все это в уме, когда говоришь с ним. Я имею в виду… Ансель всегда немного влюбляется в то, что видит. – Когда он это произносит, мое сердце болезненно сжимается. – И именно за это я люблю этого парня, но вся его жизнь… она… – Он беспомощно оглядывается на Оливера в поисках поддержки.

Оливер вынимает зубочистку изо рта и, прежде чем вернуть ее назад, выдает:

– Нпрскзум?

– Непредсказуема. – Финн треплет меня по плечу, словно мы поняли друг друга, как будто этот разговор что-то прояснил, и отходит. Оливер торжественно кивает. Неоновые лампочки отражаются в стеклах его очков, и я снова моргаю, размышляя, не лучше ли мне снова пойти в уборную, чтобы меня вырвало, вместо того разговора, который, судя по всему, мне сейчас предстоит. О чем они вообще говорят? Я хожу с трудом, не говоря уже о том, чтобы как-то осмыслить, что вышла замуж за парня, который любит в этой жизни все, включая Брони?!

С нервными спазмами в желудке я проскальзываю между двумя столами и подхожу к кабинке с улыбающимся Анселем. За те минуты, что мы были не вместе, вернее, за те минуты, что я была в беспамятстве, я забыла, как он на меня действует. Мои нервные рецепторы обостряются, и кожа жаждет его прикосновений.

– Доброе утро, – произносит он медленно хриплым голосом. Он кажется бледным, а под глазами пролегли темные круги. Судя по тому, как он выглядит, хотя и встал раньше меня, я сильно сомневаюсь, что через пару часов мне станет лучше.

– Доброе утро, – зависаю я у края стола, не решаясь присесть. – О чем говорил Финн?

Он отмахивается, уже забыв об этом.

– Я видел, что ты идешь, и заказал апельсиновый сок и то, что вы, американцы, называете словом «кофе».

– Спасибо.

Когда я сажусь, от тянущей боли между ног у меня перехватывает дыхание – это напоминание о дикой ночи как третий участник за нашим столом. Я вздрагиваю, вздрагиваю всем телом, и Ансель замечает это. Его реакция меня смешит: он краснеет, а глаза его невольно начинают пересчитывать следы, которые он оставил на моих шее и груди. Я жалею, что не взяла шарф, летом в пустыне он пришелся бы кстати, пытаюсь прикрыться дрожащей рукой, и он взрывается смехом. Я падаю головой на скрещенные на столе руки и тяжело вздыхаю. Все, завязываю с выпивкой!

– Насчет этих следов от укусов… – начинает он.

– Да, о них.

– Ты просила меня тебя кусать.

– Я?!! Просила???

– И очень настойчиво, – говорит он, усмехаясь. – А я джентльмен, я не мог отказать и с радостью выполнил твою просьбу.

– Ох.

– Судя по всему, ночка выдалась бурная.

Я поднимаю голову, благодарю официантку, когда она ставит передо мной чашку кофе.

– Я плохо помню подробности.

И да, вот они: мы вваливаемся в номер отеля, смеясь и падая прямо на пороге. Он, играючи поворачивает меня спиной к себе, целует шею, спускается губами по спине к бедрам. Раздевает меня руками, зубами и словами, целует мою кожу. Я нетерпеливо раздеваю его, чуть не порвав рубашку на груди, – не слишком изящно…

Когда я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза, он потирает шею и смущенно улыбается:

– Судя по моим ощущениям, то мы… э… это было довольно долго.

Я чувствую, как мое лицо обдает жаром, а желудок тут же сжимается. Не первый раз я уже слышу подобный упрек.

– Прости. Мое тело, оно… меня трудно удовлетворить. Чтобы довести меня до оргазма, Люку требовалась вечность, и когда мы первое время были вместе, я притворялась, что кончила, чтобы он не чувствовал себя неудачником.

О боже, я что, действительно сказала это вслух?

Ансель потирает нос с выражением, которого я раньше у него не видела, он выглядит очаровательно растерянным.

– Что? Ты же не робот, иногда требуется время. А мне очень понравилось выяснять, как доставить тебе удовольствие. – Он морщится и на этот раз выглядит виновато. – Боюсь, что это я долго не мог успокоиться. Я слишком много выпил. И кроме того… после каждого раза нам обоим хотелось еще… Я чувствую себя так, словно сделал миллион подходов.

И я понимаю, что это правда. Даже сейчас мое тело напоминает музыкальный инструмент, на котором прошлой ночью виртуозно играли несколько часов подряд, и, кажется, мое желание исполнилось: я получила другую жизнь. Жизнь женщины, у которой был внимательный и страстный любовник. Даже несмотря на похмелье, я чувствую себя растянутой и разогретой, это такое удовлетворение, которое пробирает до костей и до самых укромных уголков мозга.

Я вспоминаю диван в гостиной, на который Ансель перенес меня и на котором закончил начатое в коридоре… ощущение от его прикосновений, когда он снимал с меня трусики, скользя кончиками пальцев по разгоряченной нежной коже…

– Ты такая нежная, – произнес он, целуя меня. – Такая нежная и влажная, я боюсь, что для этого маленького, прекрасного тела я слишком груб.

Дрожащей рукой он снял с меня трусики, медленно стянув их вниз по ногам, и бросил на пол.

– Сначала я позабочусь о тебе. Потому что когда я войду, я знаю, я не смогу себя контролировать, – проговорил он, улыбаясь. Он щекотал мои бедра, целовал мой подбородок, а его рука соскочила вниз по животу в промежность. – Скажи, когда будет хорошо.

Я сказала это почти сразу, как только он надавил на клитор пальцами и начал скользить по нему вперед-назад. Я дрожала, умоляла и потянулась к его брюкам. Я неловко стащила их с него, не расстегивая. Я хотела только одного – ощутить, как он наливается в моей руке.

По моему телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю первый оргазм и как за ним сразу последовал второй, а потом я оттолкнула его, скатилась с дивана и он оказался у меня во рту.

Но я не помню, как это закончилось. Думаю, он кончил.

Вдруг меня охватывает паника.

– Там, в гостиной, ты…

Его глаза ненадолго расширяются и наполняются веселыми искрами:

– А ты как думаешь?

Теперь моя очередь смущаться:

– Я… думаю, да.

Он наклоняется вперед, облокачивается на стол и подпирает подбородок рукой.

– Что ты помнишь?

Ах, ты маленький искуситель!

– Ты знаешь, что было.

– Может быть, я забыл? Или, может быть, я хочу послушать твою версию?

Я закрыла глаза и вспомнила, как стояла голыми коленями на ковре и как чуть не задохнулась, когда он, такой большой, оказался у меня во рту, его руки в моих волосах, его бедра ударяются о мои ладони.

Когда я поднимаю глаза, он все еще наблюдает за мной, и я очень четко вспоминаю выражение его лица, когда я впервые коснулась его языком.

Схватив чашку с кофе, я подношу ее к губам и делаю большой обжигающий глоток.

А потом я вспоминаю, как он перенес меня в спальню.

Там Ансель страстно целует и облизывает, посасывает и кусает каждый сантиметр моего тела. Помню, как мы катаемся по кровати и падаем на пол, разбиваем лампу. Помню, как сколько-то часов спустя он надевает презерватив, его мускулистое тело, опускающееся на меня. Я изнывала от желания почувствовать его вес на себе. Он был идеальным любовником: вошел в меня очень нежно, даже несмотря на то, что мы были абсолютно пьяны, двигался медленно и аккуратно, так что я вся потекла и выгнулась навстречу ему. Я помню, как он стонал, приближаясь к высшей точке, и как, развернув меня, прижал животом к матрасу и прикусил за шею. Оставив один из множества следов.

Ансель следит за мной через стол, знакомая улыбочка кривит его рот.

– Ну? Кончил я?

Я открываю рот, но по его лукавому взгляду понимаю, что, кажется, мы оба вспоминаем сейчас, как он прижал меня к стене, приподнял и с силой вошел. Где мы были? Я помню, что это было жестко, помню, как в нескольких шагах от нас грохнулась на пол картина, как он говорил, что я совершенна. Помню, как звенели, падая и разбиваясь, бокалы около бара, как капли его пота катились по моей груди. Помню его лицо, как он рукой уперся в зеркало за моей спиной.

Хотя нет, это было в другой раз.

Господи, сколько же раз мы с ним занимались сексом?

Я чувствую, как мои брови ползут вверх.

– Вау.

Он дует в чашку, из которой поднимается витиеватый пар:

– Хмм?

– Да, мне кажется… тебе понравилось. Мы, должно быть, сделали это много раз.

– И где тебе понравилось больше всего? В гостиной? Или в спальне? Или на полу? В постели, у стены, у зеркала, у бара, снова на полу?

– Тссс! – шепчу я и поднимаю чашку, чтобы сделать маленький глоток кофе. И улыбаюсь в кружку. – Ты просто ненормальный.

– Моему пенису, кажется, нужен гипс.

Я прыскаю от смеха, и горячий кофе попадает мне в нос.

Но когда я вытираю салфеткой рот, улыбка Анселя исчезает. Он уставился на мою руку.

Черт, черт, черт. Я же не сняла кольцо.

Я не вижу его руки. И вчерашний безумный секс меня не сильно беспокоит. Мы ведь еще даже не начали разговор о том, что действительно важно: как нам теперь выпутываться из этой пьяной истории. Как все исправить. Это намного важнее, чем то, предохранялись ли мы или как неловко расстались. Безумные отношения на одну ночь ни к чему не обязывают, если только вы не настолько глупы, чтобы еще и пожениться.

Так почему я не сняла кольцо сразу, как только его заметила?

– Я н-н-н-н-е… то есть… – начинаю я, а он смотрит на меня, не моргая. – Я не хотела, чтобы оно потерялось, поэтому и не сняла. Вдруг оно настоящее или… или чье-то.

– Оно твое, – говорит он.

Я опускаю глаза на стол и замечаю между солонкой и перечницей два обручальных кольца. Они мужские? И одно из них его? О господи.

Я начинаю медленно стягивать свое, но Ансель останавливает меня, перегибаясь через стол, и поднимает другую руку – на его пальце тоже до сих пор красуется кольцо.

– Не переживай. Я тоже не хотел его потерять.

Нет, это все слишком странно. То есть – слишком странно для меня. Меня как будто затягивает бурная волна. Я в панике! Мы женаты, и это не игра! Он живет во Франции, я переезжаю через несколько недель. Мы совершили огромную ошибку. И о господи, я не могу этого хотеть. Я же не сумасшедшая. И сколько надо заплатить, чтобы выбраться из этой заварушки?

Я решительно отодвигаюсь от стола. Мне нужно на воздух, мне нужны мои подруги.

– А как этот вопрос решают… остальные? – спрашиваю я, и так понятно, кого я имею в виду.

Он проводит рукой по лицу и оглядывается, как будто проверяет, рядом ли его друзья. Повернувшись ко мне, произносит:

– Я думаю, они встречаются в лобби в час. А потом, я полагаю, вы, девочки, планируете ехать домой.

Домой. Я вздыхаю. Три недели дома, с семьей, где даже очаровательная болтовня моих братьев, играющих в «Икс-бокс», не может скрасить брюзжание отца. И я снова вздыхаю: отец. Что, если он узнает об этом? Будет ли он тогда помогать мне оплачивать квартиру в Бостоне?

Я ненавижу зависимость от него. Ненавижу эту его легкую презрительную улыбочку, с которой он говорит мне, что я в очередной раз облажалась. А еще ненавижу, что меня сейчас, кажется, вырвет. Паника начинается с горячего комка в желудке и разливается обжигающей волной под кожей. Руки немеют, на лбу выступает холодный пот. Мне нужно найти Лолу или Харлоу. Мне нужно уйти.

– Наверно, мне стоит найти девочек и идти уже собираться… – Я неопределенно машу рукой в сторону лифта и встаю, боль напоминает о себе, и у нее несколько причин.

– Миа. – Он тянется к моей руке, достает из кармана толстый конверт и смотрит мне в глаза. – Я должен кое-что тебе отдать.

Мое пропавшее письмо.

Глава 4

ПОСЛЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ я в больнице почти не плакала, мне казалось, что мне снится кошмар. Какая-то другая девушка, не я, за неделю до экзаменов в старшей школе переезжала на велосипеде Университетскую улицу и Линкольна. Кого-то другого, не меня, сбил грузовик, не остановившийся на красный свет. У другой Мии оказался раздроблен таз и сломана нога так, что кость торчала из бедра наружу.

Первые несколько дней я была в шоке и почти не говорила; постоянные капельницы с лекарствами притупляли боль. Но даже в этом затуманенном состоянии я была уверена, что все это какая-то ошибка. Я же балерина. Меня только что приняли в Балетную школу Джоффри. Даже когда врач объявил приговор, рыдала моя мать, но не я, потому что меня это не касалось. Он ошибался, мою карту подменили, он говорил о ком-то другом. У меня всего лишь легкий перелом. Еще, может, колено вывихнула. В любую минуту придет кто-нибудь более сообразительный и все объяснит. Должен прийти.

Но никто не пришел. А утром меня выписали, и я столкнулась лицом к лицу с тем, что отныне мне придется жить без танцев… и никакой морфин в мире не мог это заглушить.

Моя левая нога была сломана, а вместе с ней и мое будущее, над которым я работала всю жизнь. Заикание, с которым я боролась все детство, вернулось, и отец, который потратил больше времени на изучение того, насколько доходной может быть моя карьера танцовщицы, чем на посещение моих концертов, старался не выдать своего торжества.

Полгода я почти не говорила. Делала то, что должна была делать: держалась. Внешне я исцелилась, а Лола и Харлоу присматривали за мной и никогда не пытались меня поддержать фальшивыми улыбками и сочувствием.

Ансель ведет меня в тот же коридорчик, куда я отвела его ночью. Там, конечно, не так темно и не так уединенно, но я почти не замечаю этого, мои глаза прикованы к конверту, который он вложил в мою руку. Он даже не догадывается, насколько это важно, что последний раз я написала себе письмо в тот день, когда решила снова начать разговаривать, когда я сказала самой себе: надо смириться с тем, что прошлое не вернуть, и двигаться дальше. Я села тогда, написала все, что боялась сказать вслух, и постепенно начала жить заново. Вместо Чикаго, куда я планировала переехать, я направилась в Сан-Диего и наконец сделала то, что мой отец считал достойным: окончила с отличием колледж и поступила в самую престижную бизнес-школу в стране. В конце концов, у меня был выбор. И мне всегда было интересно, не было ли это подсознательной попыткой уехать как можно дальше от всего этого – и от отца, и от несчастного случая.

Помятый конверт порядком потрепан, видимо, его не раз доставали из кармана. У меня дежавю – так напоминает то письмо, которое я читала и перечитывала сотни раз. В углу конверта какое-то пятно, с другой стороны отпечатался след от моей губной помады, но он все еще запечатан. Ансель не пытался его открыть, хотя, судя по выражению его лица, ему страшно любопытно, что внутри.

– Ты велела отдать его тебе сегодня, – говорит он тихо. – Я его не читал.

Конверт, толстый и тяжелый, лежит у меня в руке, кажется, там сотня страниц. Но когда я его открываю, оказывается, что все дело в моем почерке и в том, что я была пьяна: буквы огромные, строчки неровные, и на каждой странице всего-то слов по двадцать. Что-то я на него пролила, потому что несколько страниц слиплись и надорваны, как будто я запихивала их в конверт, даже не сложив как следует.

Ансель следит за тем, как я разбираю их по порядку и начинаю читать. По тому, как он смотрит на меня, не отрываясь, я чувствую, что ему интересно.

«Дорогая Миа. То есть я…»

Так оно начинается. Я сдерживаю улыбку. Я смутно помню, как, сидя на унитазе, изо всех старалась сосредоточиться на ручке и бумаге.

«Ты сидишь в туалете и пишешь это письмо, которое прочитаешь потом, потому что ты достаточно пьяна, чтобы понимать, что многое завтра забудешь, но недостаточно пьяна, чтобы быть не в состоянии писать. Но я тебя знаю, потому что ты – это я, и мы обе знаем, что ты не умеешь пить и после джина вообще ничего не помнишь. Поэтому вот что я тебе скажу:

Его зовут Ансель.

Ты его поцеловала.

На вкус он как лимон и виски.

Ты сунула его руку себе в трусики, а потом вы несколько часов разговаривали.

Да, вы разговаривали.

Я разговаривала. Мы разговаривали. Мы рассказали ему все про несчастный случай и про нашу ногу… твою ногу… мою ногу.

Хм, это странно».

А я забыла об этом. Я смотрю на Анселя, и мои щеки заливает колючий румянец. Чувствую, как горят губы, и он тоже замечает это, потому что его взгляд скользит по ним.

– Я была так пьяна, когда это писала, – шепчу я.

Он только кивает в ответ, а потом кивает на письмо, давая понять, чтобы я не отвлекалась.

«Ты сказала ему, что ненавидишь разговаривать, но любишь двигаться. Рассказала ему все про танцы до несчастного случая и нетанцы после. Ты рассказала ему о том, каково это, лежать под горячим мотором. О двух годах физиотерапии и о попытках начать танцевать “для себя”. Потом ты рассказала ему о Люке и как он сказал, что как будто старая Миа умерла под тем грузовиком.

Ты рассказала ему об отце о том, что он сделает придурков из милых Брока и Джеффа.

О том, как сильно ты боишься провалиться и переезжать в Бостон. Если быть точнее, ты сказала: “Я хотела бы любить всю жизнь так, как люблю сегодня”, и он не засмеялся над тем, как глупо это прозвучало.

А теперь самая странная часть.

Ты готова?»

Я закрываю глаза, меня пробивает дрожь. Я не готова. Потому что это воспоминание скользит в моих мыслях: победа, срочность, облегчение. Я не готова вспомнить, что рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как с ним легко. Я не готова признать, что он видел то, чего никто никогда не видел раньше. Я набираю воздуха в легкие и читаю следующие строчки.

«Ты не заикалась. Ты БОЛТАЛА».

Я ищу поддержки в глазах Анселя, но он ведь не знает, что написано в письме. Глаза его расширяются при виде моей реакции, он с трудом сдерживается, чтобы не заговорить. Интересно, а он помнит все, что я ему рассказала?

«Так что вот поэтому ты предложила, а он быстро согласился, пьяно улыбаясь, будто это была лучшая идея, какую он когда-либо слышал, и, конечно, вам надо пожениться! Сейчас ты не можешь здраво мыслить, но я хотела написать тебе это, во-первых, потому что ты же можешь не помнить, почему. А вот почему. Не дури. Он, возможно, самый приятный человек из всех, кого ты знаешь.

Целую.

Миа, то есть я.

P. S. Секса у вас еще не было. Но ты хочешь. Очень. Пожалуйста, переспи с ним.

P.P.S. Ты его только что спросила, собираетесь ли вы, а он сказал: “Посмотрим”».

Я аккуратно складываю письмо и дрожащими руками вкладываю его обратно в конверт. Кажется, мое сердце стало больше, возможно, соединилось с другим, новым, которое паникует и стучит отрывисто. Удары с удвоенной силой отскакивают от ребер и рвутся наружу.

– Ну? – спрашивает он. – Ты же знаешь, я умираю от любопытства.

– Я написала это до того, как мы… – Я поднимаю вверх левую руку, показывая ему золотой ободок кольца. – Последний раз я писала себе письмо… – начинаю я, но он сразу кивает. И земля уходит у меня из-под ног.

– Я знаю.

– Это я сделала тебе предложение?

Больше всего меня удивляет, что предложение вообще было. Это была не просто пьяная болтовня. Я помню, как он дразнил меня, говорил, что я поеду с ним во Францию, но все это нужно было обсудить, спланировать. Надо было взять машину, доехать… Нам нужно было подписать бумаги, заплатить, выбрать кольца, произнести клятвы, причем сделать это достаточно убедительно, чтобы никто не заподозрил, что мы пьяные вусмерть. Меня действительно впечатляет вот эта последняя часть.

Он снова кивает и улыбается.

– И ты сказал «да»?

Склонив голову чуть-чуть набок, он произносит:

– Разумеется.

– Но ты же даже не был тогда уверен, что хочешь заняться со мной сексом?

На этот раз он качает головой, а не кивает.

– Не смеши меня. Я хотел заняться с тобой сексом с той самой секунды, как увидел два дня назад. Но в прошлую ночь мы были действительно очень пьяные. И я не… – Он смотрит в сторону, в глубь коридора. – Ты вот ушла писать себе письмо, потому что волновалась, что можешь забыть о том, почему сделала мне предложение. И ты забыла! – Он поднимает брови, как будто ожидая подтверждения своих слов. Я киваю. – Но мы вернулись в отель, и ты была такая прекрасная, и ты… – Он коротко вздыхает. Это так соблазнительно. Мне кажется, я вижу тень вздоха у него на губах. – Ты хотела этого. – Он наклоняется ко мне и медленно целует. – И я хотел этого.

Я переступаю с ноги на ногу, думая, как бы мне оторвать взгляд от его лица.

– Мы занимались сексом, Миа. Мы занимались сексом несколько часов, и это был самый прекрасный, самый страстный секс в моей жизни. И знаешь что? Есть кое-какие детали, которых ты не помнишь.

Конечно, я могу не помнить каждое прикосновение, но вот мое тело помнит прекрасно. Я и сейчас чувствую на коже его пальцы. У меня остались синяки, много, но есть и невидимые следы: я помню вкус его пальцев у меня во рту, как они скользили по моим ногам, как двигались внутри меня.

Но я не хочу сейчас говорить об этих возбуждающих воспоминаниях. Я хочу знать, что он помнит о нашей свадьбе, о том, что было до секса, когда я вывалила перед ним всю свою жизнь. Заниматься сексом с практически незнакомым человеком странно для меня, но не немыслимо. Немыслимо то, как сильно я открылась перед ним. Даже с Люком я никогда не разговаривала о некоторых вещах.

– Судя по всему, я тебе вчера много рассказала, – говорю я, закусывая и посасывая нижнюю губу. Там тоже синяк, и я вспоминаю, как он дразнил меня, прикусывая мои губы и лаская их языком и подушечками пальцев.

Он ничего не отвечает, глаза его не отрываются от моего лица, он как будто ждет, что я вот-вот пойму что-то важное, что он сам понял уже давно.

– Я рассказывала тебе о Люке? И о своей семье?

Он кивает.

– И о своей ноге?

– Я видел твою ногу, – напоминает он мне тихо.

Ну да, точно, он же видел. Он не мог не видеть длинный серебристый шрам от бедра до колена.

– Ты поэтому так дрожишь? – спрашивает он. – Потому, что я видел твою обнаженную ногу? Потому что я трогал ее?

Он знает, что не поэтому. Губы его расплываются в улыбке, которая говорит мне о том, что он знает мой секрет и просто издевается. Он все помнит, все – и свое достижение тоже: он меня разговорил.

– Это все джин, наверно, – предполагаю я.

– А я думаю, дело все-таки во мне.

– Я действительно была очень пьяна. Думаю, я просто забыла, что нужно нервничать.

Его губы так близко, что я чувствую их тень на своем подбородке.

– Нет, все-таки дело во мне, Сериз. Ты ведь не заикаешься сегодня утром.

Я вжимаюсь в стену, мне нужно пространство. Дело даже не в его влиянии – а в том, что мне нужно его внимание, мне нужно чувствовать его руки и губы. Все это из-за непрекращающейся головной боли и из-за осознания того, что я вдруг оказалась замужем. Что бы там ни произошло, мне нужно с этим разобраться, а единственное, чего я сейчас хочу, это свернуться калачиком в постели.

– Мне как-то неловко от того, что я рассказала тебе все и при этом до сих пор не знаю ничего о тебе.

– У нас впереди целая куча времени, – облизывается он. – Пока смерть не разлучит нас.

Он, наверно, издевается. Я смеюсь от облегчения. Наконец мы снова шутим.

– Я не могу остаться твоей женой, Ансель.

– На самом деле можешь, – шепчет он, прикасаясь губами к уголку моего рта и языком трогая мою губу.

Сердце мое обрывается, я замираю.

– Что?

– Я хочу любить всю жизнь так, как люблю сегодня, – цитирует он.

Теперь мое сердце падает и разливается внизу живота.

– Я понимаю, как это звучит, – говорит он поспешно. – И я не безумец. Но ты заставила меня поклясться, что я не позволю тебе сорваться. – Он медленно качает головой. – И раз уж я обещал, я не могу аннулировать наш брак. По крайней мере до осени, до тех пор, пока ты не начнешь учебу. Я обещал, Миа.

Я откидываюсь назад и смотрю в его глаза, а потом он наклоняется ко мне и накрывает мои губы своими. Наверно, я должна волноваться из-за всего этого, но он так действует на меня, что ни похмелье, ни осознание того, что мы натворили, не могут этого изменить.

Он припадает к моим губам, вбирая их в себя, а потом я чувствую его язык, на вкус он как апельсиновый сок и вода, и виноград. Его руки опускаются на мои бедра, поцелуи становятся глубже, яростнее. Меня возбуждает его приглушенный стон.

– Давай вернемся навер. – Дай мне почувствовать тебя снова.

– Миа! – Голос Харлоу разносится по коридору, пропахшему застарелым табачным дымом. – Черт, мы ищем тебя все утро! Я уже начала волноваться, не валяешься ли ты в сточной канаве или что-нибудь в этом роде!

Лорелея и Харлоу несутся по коридору. Харлоу останавливается прямо перед нами, упираясь ладонями в колени.

– Окей, все, больше никакого бега, – стонет она. – Кажется, меня сейчас вырвет.

Мы все ждем, с тревогой озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь тазика, или корзины, или полотенца на худой конец, или просто двери на улицу. Наконец она выпрямляется и качает головой.

– Ложная тревога.

Повисает неловкое молчание, Лола и Харлоу неуверенно изучают нас.

– Ты в порядке, Миа? – спрашивает Лола.

Прикосновения Анселя и его уверенность в том, что мы женаты по-настоящему, моя головная боль и бунтующий желудок – все это в совокупности вызывает у меня жгучее желание опуститься на пол и свернуться калачиком прямо тут. И меня даже не слишком волнует, насколько чистый тут ковер.

– Всего лишь практически живой труп.

– Можно украсть ее на секундочку? – Харлоу спрашивает у Анселя, и ее тон удивляет меня. Харлоу никогда не просит, она всегда просто забирает то, что ей нужно.

Он кивает, но прежде чем я успеваю сделать шаг, он берет меня за руку и легонько касается кольца на пальце. Он не произносит ни слова, но это прикосновение красноречивее любых слов: он просит не уезжать из города, не поговорив с ним.

Лола ведет меня по коридору в лобби, где в тихом уголке стоят огромные кресла. Мы ныряем в плюшевую обивку и утопаем на несколько долгих мгновений в собственном похмелье.

– Ну, – произношу я.

– Ну, – говорят они хором.

– Что за хрень произошла сегодня ночью? – задаю я вопрос. – Почему никто из нас троих не воскликнул: «Вау, может быть, нам не стоит всем выходить замуж?»

– Угу, – соглашается Харлоу. – Я знала, что нам стоило бы быть более шикарными.

– Во всем виноваты те семь сотен шотов, которые мы выпили, – говорит Лола.

– А я склонна во всем винить впечатляющий член Финна. – Харлоу делает глоток из бутылки с водой, а мы с Лолой тяжело вздыхаем. – Нет, я серьезно! – восклицает она. – И этот сукин сын умеет с ним обращаться, скажу я вам. Он просто дьявол во плоти.

– Аннулирование, – напоминает Лола. – Можешь продолжать трахаться с ним и быть при этом свободной.

Харлоу трет ладонями щеки.

– Точно.

– А что насчет Анселя? – спрашивает Лола. – Что у вас было?

– Было… многое. – Я инстинктивно дотрагиваюсь пальцем до нижней губы. – Не уверена, что мы вообще спали. Мне крайне жаль, но я не помню ничего, хотя совершенно уверена, что мы делали все.

– И анал? – заговорщическим шепотом интересуется Харлоу.

– Нет! Господи. Положи десять долларов в свою коробочку для пошлых словечек! – говорю я. – Ты просто тролль!

– Бьюсь об заклад, французик на это вполне способен, – не сдается Харлоу. – Ты выглядишь так, словно тебя избили.

Смутные, мерцающие как огоньки во тьме воспоминания снова встают передо мной.

Вот он наваливается на меня, упираясь кулаками в подушку над моей головой.

Вот он сжимает со стуком зубы, когда я касаюсь языком головки его члена.

Вот моя рука упирается в огромное зеркало, я чувствую его дыхание на своей спине и шее, когда он входит в меня.

Его голос шепчет: «Laisse-toi aller, pour moi. Иди ко мне».

Я нажимаю тыльной стороной ладоней на глаза, пытаясь отогнать эти образы и вернуться в реальность.

– А как насчет тебя и Оливера? – спрашиваю я Лолу, чтобы переменить тему.

Она пожимает плечами.

– Если честно, когда мы вышли из церкви, мы оба уже начали трезветь. Харлоу в их номере издавала всевозможные звуки. А вы с Анселем расположились в нашем номере.

– Ой, прости, – бормочу я.

– Мы просто гуляли по Стрипу всю ночь и разговаривали.

– Правда? – с изумлением спрашивает Харлоу. – Но он же такой горячий. И этот его австралийский акцент! Я бы с удовольствием послушала, как он говорит: «Полижи мой член».

– Еще пять долларов в коробочку скабрезностей, – замечает Лола.

– А как ты понимала, что он говорит? Хоть слово поняла? – спрашиваю я, смеясь.

– Ну, он лучше говорит, когда не так стесняется, – признает она, а потом откидывает голову на спинку этого огромного кресла. – Он классный. Знаете, это странно. Вы знали, что он открывает магазин комиксов? Из нас троих именно меня Божья кара должна была бы настигнуть первой. Понимаете, он высокий и сексуальный и по-хорошему чокнутый, если вы понимаете, что я имею в виду. Но мы планировали аннулирование уже тогда, когда только ждали лимузин для молодоженов после церемонии.

Все это кажется нереальным. Я ждала, что в эти выходные буду принимать солнечные ванны, пить, танцевать и общаться с лучшими подругами. Я никак не ожидала, что у меня случится лучший секс в жизни и что я проснусь замужней женщиной. Повернув кольцо на пальце, смотрю на подруг и понимаю, что я единственная не сняла его.

Харлоу тоже замечает это.

– Мы встречаемся с ребятами в час, чтобы сходить в церковь и аннулировать брак. – Она смотрит строго и жестко, как будто подозревает, что в моей ситуации все слишком запутано и неоднозначно.

– Хорошо, – киваю я и замечаю, что Лола разглядывает меня слишком пристально.

– Это звучит не очень уверенно.

– Что Ансель говорил тебе в коридоре? – спрашивает Харлоу. Ее осуждение, словно еще один участник нашей беседы, сидит на соседнем кресле, недобро на меня поглядывает, скрестив руки на груди. – Он целовал тебя. А сегодня целоваться уже не положено. Сегодня нам положено страдать от похмелья и обмениваться смешными деталями того, как однажды-мы-все-вышли-замуж-в-Вегасе, чтобы создать историю, которую будем вспоминать следующие тридцать лет. Уже не время для любезностей и поцелуев, Миа. Только похмелье и сожаления о содеянном.

– Хм… – Я тру виски. Не сомневаюсь, окажись Харлоу в такой ситуации, она бы переступила через любые чувства без сожалений, но я ничего не могу поделать, у меня есть эти чувства. Он мне нравится. Мне также нравится, как он смотрит на меня, нравится касаться губами его губ. Нравится вспоминать, какие звуки он издает, когда трахает меня, и как путает английские и французские слова, когда кончает. Я хочу снова сидеть на диванчике в баре, и чтобы на этот раз ОН говорил.

Что странно, я думаю, если бы мы не поженились этой ночью, велика вероятность, что так бы оно все и было.

– Господи, Миа, – бормочет Харлоу себе под нос. – Я люблю тебя, но ты меня просто убиваешь.

Я игнорирую ее замечание. Понятия не имею, как Лола отреагирует на мою нерешительность. Она гораздо терпимее Харлоу, сторонник теории «живи и дай жить другим», она где-то посередине между мной и Харлоу в том, что касается случайных связей. Поэтому, а еще потому, что никто из нас до этого не выходил спонтанно замуж за иностранца (когда-нибудь это действительно будет очень весело вспоминать!), Лола наверняка будет более сдержанна в своих реакциях, поэтому я адресую свой вопрос ей:

– Он говорит, что мы можем… можем остаться мужем и женой.

Вот. Кажется, вот так получается вполне нейтрально.

Она молчит в ответ.

– Я так и знала, – шепчет Харлоу.

Лола по-прежнему многозначительно молчит.

– Я написала себе письмо, до того как мы переспали, – объясняю я осторожно. Эти две женщины, как никто в мире, желают мне добра. Но я не знаю, вдруг их ранит то, что я чувствую себя такой защищенной и уверенной рядом с Анселем.

– И? – переспрашивает Харлоу. – Миа, это важно! Ты не могла с нами сначала поговорить?

– Я знаю, знаю. – Я вжимаюсь в спинку кресла. – И еще я, кажется, рассказала ему… ну… всю свою историю.

Они обе понимают, что это значит, но не комментируют, а ждут, что я еще скажу.

– И я… говорила несколько часов. Я не заикалась и не думала, что говорю.

– Да, ты действительно много говорила. – Лола поражена.

Глаза Харлоу сужаются.

– Но ты же не можешь всерьез остаться его женой, – заявляет она. – Женой незнакомца, которого вчера встретила в Вегасе и который живет в пяти тысячах километров отсюда.

– Ну, когда ты говоришь так, это действительно кажется невозможным.

– А как я должна говорить, Миа? – взрывается она. – Ты совсем рехнулась?!!

Рехнулась ли я? Да, абсолютно.

– Я думаю, мне… нужно время, – отвечаю я.

Харлоу сердито вскакивает и оглядывается по сторонам, словно ищет в лобби кого-нибудь, кто может помочь ей убедить лучшую подругу в том, что та потеряла рассудок. Сидящая напротив меня Лола внимательно изучает мое лицо, сощурив глаза.

– Ты уверена? – спрашивает она.

Я хмыкаю:

– Я вообще ни в чем уже не уверена.

– Но ты точно знаешь, что не хочешь аннулировать ваш брак сейчас?

– Он говорит, что все равно не станет его аннулировать сегодня, якобы он пообещал мне, что не сделает этого.

Ее брови взлетают высоко на лоб, она откидывается назад с изумленным видом:

– Он обещал тебе?!

– Он так сказал. Что я заставила его поклясться.

– Самое смешное во всем этом… – начинает Харлоу, но Лола перебивает ее:

– Что ж, парень заработал несколько очков в моих глазах. – Она моргает и кладет ладонь на руку Харлоу, чтобы успокоить ее. – Пойдем, милая. Миа, мы скоро вернемся, чтобы собрать вещи и ехать домой, ладно?

– Ты шутишь? Мы… – начинает Харлоу, но Лола останавливает ее взглядом. – Отлично.

За стеклом входной двери я вижу Оливера и Финна, которые ждут их на остановке такси. Анселя нигде не видно.

– Ну, удачно вам разжениться, – говорю я с легкой улыбкой.

– Тебе повезло, что я люблю тебя, – бросает Харлоу через плечо, встряхивает волосами и позволяет Лоле себя увести. – Иначе я бы тебя просто убила.

* * *

ЛОББИ КАЖЕТСЯ слишком пустым и тихим после их ухода, и я ищу глазами Анселя, вдруг он наблюдает за всем из темного уголка, ждет, когда я останусь одна. Но его нет в лобби. И я понятия не имею, где он может быть. Я осталась только из-за него. Даже если бы у меня был номер его телефона, я бы все равно не могла ему позвонить, потому что у меня нет телефона. А если бы даже и был, я понятия не имею, где от него зарядка. Пьяная я напрочь забываю о своих вещах.

Единственное, что я могу придумать – это подняться наверх, в номер отеля, чтобы снова принять душ и собрать вещи, и попытаться найти хоть какой-то смысл во всей этой неразберихе.

Как только я переступаю порог номера, воспоминания о проведенной здесь ночи обрушиваются на меня. Я покрепче закрываю глаза, чтобы не упустить ни одной детали.

Его руки на моих ягодицах, на груди, на бедрах. Его твердый и большой член упирается в мое бедро. Его губы скользят по моей шее, оставляя засосы…

Воспоминания прерывает тихий стук в дверь.

Разумеется, это он. Свежий после душа и такой же растерянный, как и я. Он входит в комнату вслед за мной и садится на край кровати.

Поставив локти на колени, он смотрит на меня из-под челки, которая закрывает ему глаза. Взгляд его так выразителен, что я чувствую, как мурашки бегут у меня по рукам. Он заявляет сразу:

– Я думаю, ты должна поехать на все лето во Францию.

Я могла бы привести сотни доводов, доказывающих абсурдность этого предложения. Во-первых, я его не знаю. Во-вторых, я не говорю по-французски. Билеты туда стоят безбожно дорого. И где я буду жить? И что я буду делать все лето в чужой стране с почти незнакомым иностранцем?!

– Я уезжаю в Бостон через несколько недель.

Но он уже качает головой.

– В Бостон тебе ехать не раньше начала августа.

Я чувствую, как мои брови ползут вверх. Я действительно рассказала ему всю свою жизнь в подробностях. Не могу понять, что я должна сейчас чувствовать: удивление, что он все это помнит, или вину, что заставила его все это слушать. Я наклоняю голову в ожидании. Большинство девушек сейчас что-нибудь уже сказали бы. Великолепный мужчина предлагает нечто потрясающее. Но я просто жду, что еще он скажет.

Он облизывает пересохшие губы. Кажется, он понимает, что я пока не готова ответить на его предложение.

– Просто выслушай меня. Ты можешь жить у меня, в моей квартире. У меня хорошая работа, я смогу прокормить и обеспечивать тебя в течение всего лета. Да, я много времени провожу на работе, это правда. Но ты могла бы… – Он отворачивается и смотрит в пол. – Ты могла бы просто получать удовольствие от города. Париж – самый красивый город в мире, Сериз. И там всегда можно найти себе занятие. У тебя было несколько по-настоящему трудных лет, и может быть, будет неплохо провести беспечное лето во Франции. – Он снова поворачивается ко мне и тихо добавляет: – Со мной.

Я подхожу к постели и сажусь на расстоянии от него. Горничная уже сменила белье и убрала тот беспорядок, который мы устроили, так проще делать вид, что прошлая ночь случилась с кем-то еще.

– Мы друг друга почти не знаем, это правда, – признает он. – Но я вижу, ты сомневаешься по поводу Бостона. Ты ведь бежишь туда от отца. Бежишь, чтобы двигаться вперед. А может быть, тебе просто нужно сделать паузу, чтобы выдохнуть. За последние четыре года, с момента несчастного случая, ты хоть раз позволяла себе это?

Мне хочется, чтобы он продолжал говорить. Да, я слишком мало его знаю, чтобы любить, но я могу любить его голос. Мне нравится этот богатый оттенками тембр, его округлые гласные и мягкие согласные. Его голос танцует. Он не может быть резким, грубым или острым.

И тут я понимаю, что это не так. Я же помню, как требовательно он звучал ночью:

«Обопрись руками на стену.

Я больше не могу ждать, Сериз.

Покажи мне, как сильно тебе нравится ласкать его языком».

Мне нечего ответить на его предложение, и я молчу. Я подтягиваю к себе подушку и устало откидываюсь на спину. Он ложится рядом, и я обнимаю его. Одна рука скользит по его груди, а вторую я запускаю в волосы. Я глажу его и вспоминаю, как сильно мне нужно вытянуть руки, чтобы его обнять, как он дрожит под моими ладонями. Я утыкаюсь носом в комок мышц между его шеей и плечом, вдыхая его запах, запах гостиничного мыла и океанских брызг.

Ансель поворачивается ко мне, всего один раз целует меня в шею, подбородок, губы и замирает с открытыми глазами. Его руки скользят по моей спине, ягодицам, бедрам вниз, к коленям, он подтягивает меня к себе и укладывает поудобнее. Я чувствую, как между ног у меня нарастает желание, чувствую, как сильно я хочу его. И чувствую, как увеличивается и давит его член. Но вместо того чтобы воспользоваться этим, мы засыпаем.

Когда я просыпаюсь, вижу на пустой подушке листок бумаги. Он оставил свой номер телефона и пообещал быть рядом, когда он мне понадобится, и исчез.

* * *

ИНТЕРЕСНО, сколько тысяч таких поездок было из Вегаса в Калифорнию: горячий ветер колотится в окна машины, похмелье, сожаления, повисшие в воздухе, как один плоский аккорд, который проходит красной нитью через весь альбом.

– Мне нужно съесть что-нибудь жирное, – стонет Харлоу, и Лола сворачивает с шоссе на парковку. После жареного сыра и картошки фри Харлоу говорит:

– Не могу понять, почему ты все-таки не подала заявление об аннулировании брака, пока мы были еще там? – Она окунает картошку в кетчуп и с раздражением бросает ее на тарелку. – Теперь тебе придется туда возвращаться или проходить через все эти сложности и юридические тонкости другого штата. Расскажи мне все в подробностях, чтобы мне расхотелось тебя бить.

Объективно Ансель потрясающий, а секс с ним явно был нелепой затеей, но она понимает, что я не такая слабая, чтобы рассматривать хороший секс как достаточное основание для принятия такого опрометчивого решения. Все дело в письме. Я никогда не вела дневник. Я почти не пишу писем Харлоу, когда она уезжает за границу на съемки к отцу. Но я столько раз читала то письмо, написанное после аварии, что бумага истерлась и стала похожей на высушенный цветочный лепесток, а чернила стали почти невидимыми. Письмо самой себе – это странное, священное явление. И пусть я не уверена, что это была хорошая идея, я все же должна считаться с тем, что заставило меня его написать.

– Что ты теперь будешь с этим делать? – спрашивает Лола, когда я заканчиваю делиться всеми грязными подробностями той ночи.

Я пожимаю плечами.

– До сентября попытаюсь понять, почему я захотела выйти замуж за этого человека. А потом, наверно, аннулирую брак.

Глава 5

ЛОЛА отвозит меня домой. Мои младшие братья играют в гостиной на «Икс Бокс», а когда я захожу на веранду, отец протягивает мне бокал вина.

– За нашу бриллиантовую девочку, – говорит он, поднимая бокал. Он снисходительно улыбается мне, а потом обнимает маму, и солнце красиво подсвечивает их силуэты. Уверена, он с удовольствием вставил бы этот кадр в рамочку. – Не сомневаюсь, что твои последние сумасшедшие выходные удались, но как твой отец я не хочу ничего слышать об этом! – Он смеется над своей маленькой шуткой, а я думаю, что она бы мне тоже понравилась, не будь моя история такой опасной. – Отныне, я надеюсь, твое будущее – это только стремление к победе и успех.

Я нехотя чокаюсь с отцом и слежу за выражением его лица, пока он оглядывает меня с ног до головы. Я сегодня дважды принимала душ, но в своей черной футболке и рваных джинсах все еще выгляжу как смерть. Его глаза скользят по моим губам, потом по шее, синяки и красные пятна на которой я безуспешно попыталась замаскировать серым шарфом из джерси. Его улыбка быстро превращается в гримасу отвращения, но, он, кажется, не замечает обручальное кольцо на моей руке. И я осторожно прячу ее в карман.

Он ставит бокал на барную стойку и отходит от мамы.

– Успешные бизнесвумен – леди, – цедит он сквозь зубы. И я чувствую странное удовлетворение, зная, как он наслаждается этим моментом. Последние четыре года я была образцом ответственности и амбициозности, у него не было возможности как следует меня покритиковать. А вот сейчас он в своей тарелке – моему отцу гораздо удобнее унижать, чем хвалить.

– Мы поехали в Вегас отпраздновать выпускной, пап. И мы не стали там проститутками.

Нет, Миа, ты просто вышла замуж за незнакомца.

– Тебе придется потрудиться, чтобы заслужить признание в Бостоне. При том, что мне категорически не нравилось думать, что ты до конца своих дней будешь танцовщицей, я по крайней мере восхищался твоим упорством. А сейчас ты только-только окончила колледж, возвращаешься домой и выглядишь при этом так… – Он качает головой. – Я даже предположить не могу, чем ты занималась. Ни один нормальный мужчина не захочет работать на бродяжку, которая приходит на работу с распухшими губами, вся в засосах, воняя прокисшей выпивкой. Приведи себя в порядок, Миа.

Мама задыхается от возмущения и смотрит на него так, словно собирается возразить его нелепой тираде. Но ее решимость испаряется, как только она натыкается на его взгляд. Он уходит в дом, хлопнув дверью и оставив свой бокал на стойке бара. Мама произносит только:

– О, милая…

– Не надо, мам. Я в порядке.

Не хочу, чтобы она вставала на мою сторону. Я скоро уеду, а ее жизнь будет гораздо легче, если она останется в Команде Дэвида. Она бросает на меня растерянный взгляд и следует за отцом в дом.

Стеклянная дверь закрывается не плотно, и я все еще слышу отца: «Она когда-нибудь чему-нибудь научится? Только через мой труп она упустит эту возможность!»

Я смотрю на идеальный садик моей мамы: безупречная лужайка, шикарные пышные клумбы, белоснежный заборчик – и чувствую себя как сорняк посреди всего этого. Мне всегда казалось, что здесь я не на своем месте. И сейчас я ощущаю себя полной неудачницей.

* * *

К ОТКРЫТИЮ ЗООПАРКА САН-ДИЕГО обычно не бывает толп. Но за Домом рептилий и Стадионом находятся экспозиции, около которых всегда пусто, даже когда зоопарк переполнен туристами. Я люблю это – искать покой среди хаоса. И здесь мне лучше всего думается.

Утром во вторник я проталкиваюсь сквозь толпу туристов и семей с зелеными пластиковыми браслетами зоопарка, поворачиваю налево сразу за вольером с фламинго и оказываюсь в своем секретном убежище. Мне нужно подумать о том, что взять с собой в Бостон, и о том, как бы мне организовать все так, чтобы уехать отсюда уже на следующей неделе, а не ждать еще три.

Нужно обдумать, какую работу искать: официантка, продавщица, кассирша. Или секретарь. А может быть танцовщицей в ночном клубе, просто чтобы позлить моего папашу с другого конца страны? Мой разум старательно отвергает идею пойти работать инструктором по танцам. Я сворачиваю за вольер и иду к своей любимой скамейке. Сажусь и вздыхаю долго и тяжело.

О чем мне точно НЕ нужно думать, так это о том, что Ансель сейчас наверняка летит в Париж.

– Ты права, – вдруг со стороны дорожки раздается знакомый глубокий голос. – В этой стороне зоопарка действительно на удивление пусто.

Я не верю собственным ушам. Я вижу Анселя, который идет по мощеной дорожке. Он подходит, опускается на скамейку и закидывает руку на спинку, обнимая меня. Пальцы его правой руки пробегают по моему плечу.

Я теряю дар речи.

Знакомое ощущение, но только причины на этот раз совсем другие. Я теряю дар речи скорее от неожиданности, чем от застенчивости.

– Ш-ш-ш… – начинаю я, округлив глаза.

Он ждет. Спокойно скользя теплыми и мягкими кончиками пальцев по моей коже.

– Что ты здесь делаешь? Как ты узнал, что я…

– Ты же сама говорила, что приходишь сюда думать. Говорила, что тебе нравится эта часть зоопарка, я и запомнил, – говорит он, глядя по сторонам. – Я совсем этого не понимаю. Тут же сплошной бетон и спящие ящерицы. Впрочем, может быть, это потому, что я провел здесь всего лишь час? – Он склоняет голову набок и тепло улыбается, будто он никакой не маньяк. – И я здесь потому, что не могу быть далеко от тебя, Миа. Ты же моя жена.

Должно быть, мои и без того выпученные глаза становятся еще шире от ужаса. Он разразился смехом, убрав руку и поставив локти на колени. – Прости. Это было нехорошо с моей стороны. Я в Сан-Диего потому, что вечером улетаю из местного аэропорта. Оливер встречался здесь с архитектором, который будет переделывать его магазин, и это была последняя возможность повидаться перед долгой разлукой. Мы приехали вместе вчера ночью, а сегодня я пришел сюда в надежде, что ты сказала правду и действительно ходишь сюда думать. И может быть, даже придешь подумать немножко обо мне, – добавил он, искоса поглядывая на меня и нежно улыбаясь. – Клянусь, я пошутил.

– И все-таки ты пришел сюда меня искать, – напоминаю я, отодвигаясь.

Он сует руку в задний карман и протягивает мне сложенный листок бумаги. Развернув его, я вижу, что это копия нашего свидетельства о браке.

– У тебя не было копии. Ты даже не знаешь, как пишется моя фамилия, а я об этом не подумал. Конечно, я мог бы тебе позвонить, но мне хватило ума оставить тебе свой номер, но твой я не узнал.

Я чувствую себя совершенной идиоткой. Он действительно проделал весь этот путь, чтобы привезти мне документы, а я ему даже номер телефона не оставила!

– Спасибо, – говорю я тихо.

– Конечно.

Я снова придвигаюсь, кладу ладонь ему на руку, и адреналин в крови снова зашкаливает. И тут я понимаю, как неприлично рада его видеть.

– Подожди-ка, так Оливер открывает магазин в Сан-Диего? – Вот уж не думаю, что Лола знала, что его магазин будет в нашем городе!

Он кивает, берет мою ладонь и целует ее.

– Он переезжает сюда через пару недель. Ну, и потом, мне же надо было быть уверенным, что у тебя есть все, что нужно, пока ты не уехала. – Он показывает на бумагу, которую я держу в руке, и продолжает: – Я не хотел посылать тебе это почтой, не хотел, чтобы твой отец случайно это увидел. – Я сглатываю, пораженная его заботливостью и предусмотрительностью. – Я собираюсь вернуться в отель и немного отдохнуть. Мне предстоит сегодня долгий перелет.

– Во сколько ты летишь?

Он моргает и в задумчивости хмурит брови.

– Около одиннадцати?

Он сует руку в карман, но я замечаю, что обручальное кольцо все еще блестит у него на пальце. Бросив взгляд на мою руку, он видит, что и у меня тоже.

– Адрес моей электронной почты – фамилия и имя слитно, и Хmail, – говорит он. – Мы можем все организовать в сентябре.

– Хорошо, – киваю я в ответ.

Он наклоняется, целует меня в макушку и шепчет:

– Я буду в «Хилтон Бейфронт» где-то до восьми. И я купил для тебя билет с открытой датой в Париж.

Поднявшись, он потягивается и широко улыбается при виде моей отвалившейся челюсти.

– Как видишь, я оптимист. Или безумец. Зависит от точки зрения.

Может быть, он и безумец, но задница у него что надо.

Посидев еще немного на скамейке среди бетона и ящериц, я медленно бреду домой, тщетно пытаясь собраться с мыслями.

Уже надумала сходить к Лоле и пообедать с ней и Грегом, но потом представила, что она как раз выкладывает отцу все подробности наших безумных выходных. Уверена, он смеется как ненормальный, а я вовсе не хочу сейчас быть объектом для насмешек. Было бы здорово поваляться на пляже у Харлоу в Ла-Холья, но искренние любовь и внимание друг к другу в доме Вега напомнят мне о собственных не самых простых семейных отношениях.

Поэтому я еду в центр.

* * *

АНСЕЛЬ ОТКРЫВАЕТ ДВЕРЬ и расплывается в широкой улыбке, которая медленно исчезает, когда он видит, что я с пустыми руками, без чемодана. При мне нет ничего, кроме маленькой сумочки, ремень которой перекинут через грудь.

– Я не могу поехать с тобой во Францию, – начинаю я, глядя на него широко распахнутыми глазами. Жилка на моей шее бьется в бешеном ритме. – Но и домой я тоже идти не хочу.

Он делает шаг в сторону, чтобы пропустить меня, и я бросаю на пол свою сумочку и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Есть только одна причина, по которой я пришла сюда, в этот гостиничный номер, и я думаю, мы оба это понимаем. Легко притворяться любовниками в кино, которые встречаются в отеле, чтобы провести вместе последнюю ночь. Мне даже не нужно набираться смелости, потому что я в безопасности: он уезжает. Все это похоже на игру. Игра. Роль.

Не знаю, какая именно Миа завладела моим телом, но я забываю обо всем. Кроме одного – каково быть рядом с этим парнем. Мне нужно сделать всего шаг навстречу, и он уже ловит меня на полпути, запускает обе руки в мои волосы и накрывает губы поцелуем. От его одежды пахнет океаном, свежей зеленью и немножко мной.

О, этот его вкус. Я хочу чувствовать его всего, хочу, чтобы ни одной мысли не оставалось в голове. Хочу, чтобы его губы были везде, чтобы он посасывал меня, да, вот так. Мне нравится, как он ласкает мои губы, как после всего одной совместной ночи его руки хорошо знают мою кожу.

Он ведет меня к постели, его язык, губы, зубы на моих щеках, губах, подбородке. Я опрокидываюсь назад, когда мои колени касаются основания постели.

Он хватается за подол моего платья и срывает его с меня, легким движением пальцев расстегивает лифчик. Он заставляет меня чувствовать, что я открываю что-то, чем можно наслаждаться. Я словно трофей, награда, которую он получает в конце волшебного фокуса, когда падает бархатная завеса. Глаза его скользят по моей коже, и я чувствую его нетерпение: рубашка летит через всю комнату, пальцы дрожат, когда он вцепляется в ремень на брюках, язык щелкает в отчаянном поиске меня и моего вкуса.

Ансель остается полураздетым, опускаясь на колени на полу между моих бедер, он всасывает меня, целует прямо сквозь ткань трусиков. Он нетерпеливо грызет и дергает, сосет и облизывает, прежде чем белье соскальзывает по моим ногам.

Я задыхаюсь, когда он подается вперед и медленно и долго лижет нежную кожу. Его дыхание обжигает крошечными огненными вспышками, когда он целует клитор, лобок, внутреннюю поверхность бедер. Я приподнимаюсь на руках, чтобы видеть его.

– Скажи мне, как ты хочешь, – говорит он хрипло.

Я вспоминаю, что он доводил меня до оргазма руками и телом, но не ртом. И чувствую, что это надо исправить, гадая, как сильно придется ему постараться, чтобы я дошла до точки и была готова к тому, чтобы он в меня вошел.

На самом деле я сама не очень представляю, что мне нужно. Оральный секс для меня всегда был лишь прелюдией, остановкой по пути к чему-то еще. Что-то, что помогало мне возбудиться, стать мокрой, разбудить мое тело. И никогда оральный секс не заставлял меня дрожать, обливаться потом и выкрикивать грязные словечки.

– Соси, – застонала я.

Он открывает рот, всасывая меня вместе с воздухом – слишком сильно.

– Не так сильно. – Я закрываю глаза, чтобы набраться храбрости и сказать ему: – Так, как ты сосешь мою губу.

Это как раз то, что ему было нужно услышать, и я откидываюсь на матрас, в голове нет ни одной мысли, я раздвигаю ноги шире, и это сводит его с ума. Он кладет ладони на внутреннюю поверхность моих бедер, не давая мне их сдвинуть, звуки проникают в меня, проходят насквозь.

Он убирает одну руку, и я чувствую, как он двигается, чувствую, как он надавливает. Приподнявшись на локте, я смотрю вниз и вижу, что он трогает себя, не сводя с меня глаз, он весь горит.

– Дай мне! Я тоже тебя хочу! – умоляю я.

Не знаю, откуда приходят ко мне эти слова. Это не я. С ним я вообще не бываю собой. Он кивает, но не останавливается. И мне это нравится. Нравится, что это не вызывает у меня отвращения или ощущения табу. Он весь во мне, он слишком возбужден, и, доставляя удовольствие мне, он хочет насладиться сам.

Он так страстно целует меня, сосет, лижет, а я боюсь, что не смогу кончить и все его старания пойдут прахом. Но затем я чувствую, как тянет низ живота, и это ощущение с каждым вздохом все сильнее и сильнее растекается по коже. Я хватаю его за волосы, покачиваясь в такт.

– О боже!

Он стонет, рот его горит, глаза широко распахнуты, он весь дрожит.

Я наслаждаюсь тем, как вздуваются мои сухожилия, мышцы, как кровь горячим потоком стучит по венам. Чувствую, как весь этот поток устремляется вниз, к бедрам, и взрывается фейерверком между ног. Я задыхаюсь, хриплю, издаю какие-то несвязные звуки, не в силах произнести хоть одно слово. Эхо моего оргазма еще звенит в воздухе, когда я без сил откидываюсь назад, на подушки.

Я как в тумане, отталкиваю его и сажусь. Он поднимается на ноги, брюки все еще болтаются на бедрах. Я смотрю на него снизу вверх и в свете лампы из ванной вижу, какой влажный у него рот. Он как будто охотился на меня и как будто поймал и проглотил.

Он вытирает лицо рукой и подходит ближе к постели, а я наклоняюсь вперед и беру его член в рот. Он отчаянно кричит:

– Я сейчас кончу!

Это предупреждение. Я чувствую это по тому, как судорожно сжимаются его бедра, как напряжена головка его члена, как он вцепляется в мои волосы, как будто хочет задержаться, продлить этот момент, но не может. Он трахает мой рот, кажется, уже понимая, что все в порядке, и после всего шести фрикций между моим языком, зубами и губами загоняет член мне почти в самую глотку с протяжным глухим стоном.

Я вынимаю его изо рта, и он дрожащим пальцем проводит по моей губе, когда я глотаю его сперму.

– Как хорошо, – выдыхает он.

Я откидываюсь на подушки и чувствую себя так, словно у меня вообще нет никаких мышц. Я тяжелая и неповоротливая, и единственное, что я чувствую, кроме тяжести пережитого удовольствия между ног, что я улыбаюсь.

Комната вся розовая в лучах заходящего солнца, струящихся через окно. Ансель нависает надо мной на вытянутых руках, тяжело дыша. Его взгляд скользит по моему телу, останавливается на груди, он улыбается, когда мои соски вдруг напрягаются.

– Прошлой ночью я оставил следы по всему твоему телу. – Он наклоняется и дует на один сосок. – Прости.

Я смеюсь и игриво ерошу ему волосы.

– Что-то не слишком искренне звучат твои извинения.

Он усмехается и снова любуется делом своих рук (и не только рук!), а я инстинктивно скрещиваю руки на груди, чтобы прикрыться. В танцах моя маленькая грудь была достоинством, никаких излишних подрагиваний. Но в сексе мой 32В вряд ли тянет на то, чтобы считаться козырем.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, убирая мои руки и одновременно стягивая с себя брюки. – Поздновато стесняться, тебе не кажется?

– Я чувствую себя… маленькой.

Он смеется.

– Ты и есть маленькая, Сериз. Но мне нравится каждый маленький дюйм твоего тела. Я так давно не видел тебя, несколько часов. – Он склоняется и обводит мой сосок языком. – У тебя чувствительная грудь, как я выяснил.

Мне кажется, у меня чувствительно все, когда он меня касается.

Его ладонь ласкает одну грудь, пока он целует вторую, его язык описывает маленькие круги вокруг соска. И это немедленно отзывается восхитительной пульсацией у меня между ног. Думаю, он это знает, потому что рука его скользит вниз от груди по моему животу, касается пупка и ныряет в промежность, но язык при этом не прекращает вращаться.

И вот его пальцы здесь, два он прижимает к половым губам и повторяет круговые движения языка в том же ритме, как будто между ними и языком натянута тонкая невидимая нить. Движения становятся все настойчивее, все сильнее. Я выгибаюсь на постели навстречу его пальцам и, обхватив его голову руками, хрипло умоляю: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…»

Тот же ритм, пальцы и язык, и я боюсь, что потеряю сознание, сойду с ума или просто исчезну, превращусь в ничто, рассыплюсь на кусочки, когда он всасывает мой сосок, нажим пальцев становится сильнее, а потом он останавливается, чтобы спросить меня:

– Не хочешь еще разок дать мне послушать, как ты кончаешь?

Я не знаю, смогу ли я пережить это. Но без этого я просто умру.

С ним мой голос становится хриплым и в то же время громким, я не сдерживаюсь, не думаю о том, что вырывается из моего рта, я вообще ни о чем не думаю. Я просто отдаюсь ему вся, он страстно ласкает мою грудь, я выгибаюсь и кричу: «Сейчас! Сейчас!»

Три пальца входят в меня, он крепко прижимает ладонь. Наслаждение такое сильное, что даже больно. А может быть, это от понимания, что все так легко и так прекрасно, или от того, что я понимаю, что мне либо нужно бросить его, либо сделать что-то, чтобы заставить его остаться со мной. Оргазм длится так долго, что я, кажется, кончаю не один, а несколько раз подряд. Он такой долгий, что Ансель успевает оставить в покое мою грудь и переместиться к лицу, всасывая мои стоны и крики вместе с поцелуями. И он достаточно долгий, чтобы он успел сказать мне, что я самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни.

Мое тело постепенно успокаивается, и его поцелуи становятся все нежнее, пока не превращаются в легкие прикосновения его губ к моим. Я уже не понимаю, где его губы, а где мои, мы становимся одним целым.

Ансель перекатывается на край постели, чтобы достать презерватив из кармана джинс.

– Ты не слишком устала? – спрашивает он, доставая презерватив из упаковки.

Я очень устала. Но я не думаю, что вообще могу так устать, чтобы отказаться от него. Я очень хочу запомнить, каково это. Тех отрывочных воспоминаний, которые сейчас хранятся в моей памяти, будет недостаточно, если мне придется сегодня с ним попрощаться. Я не говорю этого вслух, просто притягиваю его к себе, разводя ноги в стороны.

Он встает на колени, брови его сосредоточенно нахмурены, пока он натягивает презерватив. Мне хочется схватить телефон и сфотографировать его – это тело и это серьезное, сосредоточенное выражение лица. Мне нужна эта фотография, чтобы я могла потом говорить: «Вот, Миа, смотри, ты не ошибалась, эта кожа действительна такая нежная и гладкая, как ты помнишь». Мне хочется как-то сохранить, сберечь в памяти то, как дрожат от возбуждения его руки.

Закончив, он кладет руку мне под голову, а другой направляет член внутрь меня. В ту секунду, когда я чувствую внутри его тяжесть, я вдруг понимаю, что никогда в жизни не испытывала подобного желания, мое тело хочет поглотить его.

– Поехали со мной, – говорит он, медленно двигаясь вперед, а потом назад. Пытка. – Пожалуйста, Миа. Только на лето.

Я отрицательно качаю головой, не в силах найти слова, и он стонет от разочарования и наслаждения, медленно двигаясь внутри. Я не дышу, просто не могу вздохнуть, забываю о том, что мне надо дышать, и обхватываю его ногами, чтобы он мог войти глубже, чтобы я могла почувствовать его всего, везде. Его член тяжелый, большой и твердый настолько, что, когда он входит в меня глубоко и его бедра касаются моих, это почти больно. Он заставляет меня задыхаться, чувствовать, как будто в моем теле недостаточно места для него и воздуха одновременно. Но при этом никогда и ничто не доставляло мне такого удовольствия.

Я бы сказала ему, что изменила свое решение и поеду с ним, если бы могла найти слова, но он заводит мои руки за голову и начинает двигаться, и это ощущение не похоже ни на какое другое. Ни на какое другое.

Мне больно, но так невыносимо сладко, что я даже немного страшусь мысли, что это когда-нибудь закончится.

Он нежно разогревает меня, глаза его не отрываются от моего лица, когда он медленно выходит из меня, а потом еще медленнее входит обратно, накрывая своими губами мои. Но когда я касаюсь языком его зубов, он вдруг подается вперед, резко и неожиданно, и я слышу свой собственный сдавленный вздох, и это словно разбивает какую-то преграду внутри него. Его движения сильные, но плавные, при этом он слегка вращает идеальными бедрами.

Я не знаю точно, сколько раз и сколько времени мы занимались сексом прошлой ночью, но он, видимо, хорошо представляет, что именно мне нужно, и ему, кажется, нравится доставлять мне удовольствие. Он поднимается на локтях, опираясь на колени между моих сплетенных ног, и я заранее знаю: когда я кончу, это будет нечто, чего я никогда раньше не испытывала.

Я слышу его прерывистое дыхание и свои собственные резкие выдохи. Слышу, как хлопают его бедра по моим и как он звучно входит и выходит.

Мне не нужны его пальцы, не нужны мои пальцы, не нужны никакие игрушки. Мы идеально подходим друг другу. Его кожа скользит по моему клитору снова, и снова, и снова.

Лола была права, когда иронизировала насчет моего секса с Анселем. Это действительно миссионерская поза, и зрительный контакт тоже присутствует, но это совсем не то, что она имела в виду. Я представить себе не могу, что могла бы не смотреть на него, это все равно что пытаться заниматься сексом, не касаясь друг друга.

Наслаждение, словно вино, поднимается по моим ногам, превращаясь в румянец, который разливается по моим щекам и груди. Я боюсь, что это закончится, что я потеряю это ощущение, что я предвкушаю что-то, чего не бывает в природе. Но Ансель двигается все быстрее и сильнее, так сильно, что ему приходится держать меня за бедра, чтобы я не упала с кровати. Глаза его не отрываются от моих полуоткрытых задыхающихся губ и груди, которая подпрыгивает в такт его движениям. То, как он трахает меня, заставляет мое маленькое хрупкое тело испытывать такое наслаждение, какого я и представить в себе не могла.

Я хочу сказать ему, что схожу с ума, но не могу вымолвить ни слова, могу только кричать: «Еще! Да! Да! Да! И да!»

Капли пота падают с его лба на мою грудь и катятся вниз по шее. Он так старается, так сдерживается, он ждет меня, ждет меня, ждет меня. Мне нравится это выражение сосредоточенности и решительности на его лице, на его прекрасном лице, и я чувствую, что кончаю.

Я падаю, и через секунду по моему телу растекается тепло.

Он видит, что это произошло. Смотрит на меня с облегченной улыбкой и торжеством в глазах. Оргазм обрушивается на меня с такой силой и мощью, что я больше не я. Я отчаянно прижимаю его к себе, стараюсь врасти в него, руками хватаю его за ягодицы, чтобы он вошел как можно глубже. Я отчаянно извиваюсь под ним, умоляю, кусаю его за плечо, развожу ноги так широко, как только могу.

Моя страсть раззадоривает его. Я слышу, как простыни съезжают с матраса под нами и сбиваются за моей спиной, и он держится за них для устойчивости, двигаясь так сильно, что изголовье кровати бьется о стену.

– О, – стонет он, ускоряя ритм, и утыкается лицом в мою шею. – Сейчас, сейчас, сейчас.

И присасывается к моей шее, а плечи его содрогаются в сладкой муке, когда он наконец кончает. Я глажу руками его спину, чувствуя напряженные мышцы, провожу по позвоночнику, пока он все еще глубоко во мне. Изогнувшись, я прижимаюсь к нему, чтобы чувствовать его кожу на моей, чтобы мой пот смешался с его потом.

Ансель приподнимается на локтях и наваливается на меня, все еще пульсируя внутри, гладит ладонями мое лицо и волосы.

– Это слишком хорошо, – говорит он мне в губы. – Это так хорошо, Сериз.

Затем он просовывает руку между нами, чтобы снять презерватив, стаскивает его и кидает, не глядя, в мусорную корзину около прикроватной тумбочки, откидывается в изнеможении на постель рядом со мной, проводит левой рукой по лицу, а потом кладет ее на влажную от пота грудь, прямо под сердце. Я не могу не смотреть на золотой ободок кольца на его пальце. Его живот сжимается и расслабляется при каждом вздохе и выдохе.

– Пожалуйста, Миа.

Я снова борюсь с искушением согласиться и выкрикиваю:

– Я не могу!

Он закрывает глаза, и сердце мое сжимается при мысли, что я больше не увижу его.

– А если бы мы не напились и не сошли с ума… если бы не поженились… ты бы поехала со мной во Францию? – спрашивает он. – Просто в путешествие?

– Не знаю.

Но на самом деле ответ другой: я бы могла. Мне пока не нужно уезжать в Бостон, я планировала сделать это, но только потому, что мне нужно освободить комнату в кампусе, а проводить лето в родительском доме я не хочу. А лето в Париже после окончания колледжа – это именно то, что нужно девушке моего возраста. С Анселем, в качестве любовника, может быть даже в качестве соседа, это было бы грандиозное приключение, потрясающая поездка. Совсем другое дело, чем если поехать к нему на лето в качестве его жены.

Он улыбается с легкой грустью и целует меня.

– Скажи мне что-нибудь по-французски. – Я слышала его французский уже тысячу раз, когда он бывает близок к оргазму, но это первый раз, когда я прошу его об этом сама, не зная, зачем и почему. Это кажется опасным: из-за его рта, голоса, его акцент похож на горячий шоколад.

– Ты знаешь французский? Хоть что-нибудь?

– Кроме «Сериз»?

Его глаза скользят по моим губам, и он улыбается.

– Кроме.

– Fromage. Château. Croissant[5].

Он повторяет за мной «Croissant» с тихим смешком, и когда он его произносит, это слово звучит совершенно иначе. Не знаю, как должно оно звучать, но в его исполнении оно звучит так, что мне немедленно хочется снова затащить его на себя.

– Ладно, в таком случае я тебе скажу. Je n’ai plus désiré une femme comme je te désire depuis longtemps. Ça n’est peut-être même jamais arrivе[6]. – Он откидывается назад и наблюдает за моей реакцией, как будто это шифрованное послание и я должна его разгадать. – Est-ce totalement fou? Je m’en fiche[7].

Мой мозг не в состоянии перевести это, а вот тело, похоже, прекрасно понимает, что он сказал что-то очень личное.

– Могу я спросить кое-что?

Он кивает.

– Почему ты просто не хочешь аннулировать брак?

Он криво усмехается, в глазах его появляется лукавство.

– Потому что ты записала это в наши брачные клятвы. Мы оба обязуемся до осени не расторгать брака.

Несколько долгих секунд я прихожу в себя от шока. Я умею быть убедительной и требовательной, тут не поспоришь.

– Но это же не настоящий брак, – шепчу я и делаю вид, что не вижу, как он слегка морщится в ответ. – Разве эта клятва имеет значение, если мы все равно собираемся нарушить все остальные, например, «пока смерть не разлучит нас»?

Он разворачивается и садится на край постели, спиной ко мне, ссутулясь и прижав руки ко лбу.

– Я не знаю. Я стараюсь не нарушать данных обещаний. Все это для меня очень странно и дико, пожалуйста, не думай, что я понимаю, что происходит и что нам делать дальше, только потому, что я уверен относительно одного конкретного пункта.

Я тоже сажусь рядом с ним и целую его в плечо:

– Мне кажется, я понарошку вышла замуж за по-настоящему хорошего парня.

Он смеется, а потом встает и уходит.

Я понимаю, что ему нужна дистанция, и чувствую слабый укол боли под ребрами, там, где сердце.

Вот и все.

Теперь мне нужно уйти.

Он одевается и стоит у двери в ванную, глядя, как я натягиваю одежду. Я надеваю трусики, и они все еще влажные от меня, от его губ, но только теперь они еще и холодные. Я бросаю их на пол, надеваю лифчик и платье прямо так и сую ноги в шлепанцы.

Ансель молча протягивает мне телефон, и я забиваю свой номер. Когда я возвращаю его, мы стоим, словно ждем чего-то, не сводя глаз друг с друга.

Я тянусь за сумкой, вынимаю из нее жвачку, но Ансель быстро подходит ко мне и берет мое лицо в ладони.

– Не надо, – наклоняется он ко мне и присасывается к моим губам, что ему, похоже, очень нравится. – Ты сейчас на вкус как я. А я как ты. – Он облизывает мой язык, губы, зубы. – Мне так это нравится. Пусть так останется, хотя бы ненадолго.

Его губы медленно двигаются вниз по моей шее, он покусывает мои ключицы и опускается ниже, туда, где соски натягивают ткань платья. Он сосет и лижет их, втягивая в рот прямо вместе с тканью, пока она не становится влажной. Платье черное, поэтому никто не заметит этого, но я буду чувствовать прохладу его поцелуя даже после того, как выйду из комнаты.

Больше всего мне хочется снова лечь с ним в постель.

Но он стоит неподвижно и внимательно изучает мое лицо:

– Веди себя хорошо, Сериз.

До меня только сейчас доходит, что мы же женаты и я, значит, буду изменять мужу, если в это лето окажусь в постели с другим мужчиной. А мысль о том, что какая-то другая женщина может получить его в свое распоряжение, заставляет мой желудок болезненно сжаться. Мне очень не нравится эта мысль, и я вглядываюсь в его лицо, чтобы понять, чувствует ли он то же самое.

– И ты, – говорю я ему.

Глава 6

ТЕПЕРЬ Я ТОЧНО ЗНАЮ, что означает выражение «дрожат колени», потому что с трудом могу доползти до машины, ноги меня не слушаются. У меня было трое мужчин до Анселя, но даже с Люком секс никогда не был таким. Таким страстным, и открытым, и честным, что даже сейчас, когда Анселя нет рядом и страсть утолена, я понимаю: я позволила бы ему делать со мной что угодно.

Я так хотела бы все-таки запомнить нашу ночь в Вегасе более отчетливо. В нашем распоряжении было несколько часов, а не эти сегодняшние жалкие несколько минут. И я почему-то знаю, что мы были еще более свободны, честны и откровенны друг с другом, чем сегодня.

Дверца моей машины захлопывается с громким звуком, который эхом прокатывается по пустой улице. Окна в доме не горят, но еще слишком рано, чтобы домашние разошлись по своим постелям. Учитывая теплую летнюю погоду, можно предположить, что они скорее всего ужинают за домом.

Но зайдя внутрь, я ничего не слышу. Дом пустой и темный, никого нет ни в гостиной, ни в столовой, ни на кухне. И дворик пуст, и все комнаты наверху. Босыми ногами я шлепаю по испанской плитке в ванной – это единственный звук, который нарушает покой дома, и он стихает, когда я ступаю на мягкий ковер в холле. Зачем-то я заглядываю во все комнаты… и везде никого. За годы, пока я училась в колледже, и после того, как я перевезла свои вещи обратно в свою старую спальню несколько дней назад, я никогда не бывала в этом доме одна, и осознание этого будто ударяет меня током. Всегда в доме кто-то был вместе со мной: мама, отец, кто-то из братьев. Так странно. И теперь меня оставили в покое. Это похоже на отсрочку. И эта свобода проходит сквозь меня, как электрический ток.

Я же могу уехать, не сталкиваясь с отцом.

Могу уехать и никому ничего не объяснять.

Меня обжигает уверенность, что именно этого я и хочу.

Я мчусь в свою комнату, нахожу паспорт, стаскиваю с себя платье и быстро надеваю чистую одежду, а потом торопливо вытаскиваю самую большую сумку из кладовки. Кидаю в нее все, что могу найти в шкафу, потом сметаю с полочки в ванной всю свою косметику в походную косметичку. Тяжелая сумка прыгает у меня за спиной и чувствительно ударяет, когда я несусь вниз по лестнице и пишу записку родителям. Ложь лезет из всех щелей, и я старательно подбираю слова, чтобы не сказать слишком много и не выглядеть слишком безумной.

«У меня появилась возможность поехать во Францию на пару недель! Билет бесплатный. Я еду с подругой отца Харлоу, она владеет собственным маленьким бизнесом. Все расскажу позже, но со мной все в порядке. Позвоню.

Люблю вас.

Миа».

Я никогда раньше не врала своей семье, да и никому не врала, но сейчас меня это совершенно не беспокоит. Сейчас у меня в голове одна-единственная мысль – если я не уеду сейчас во Францию, мне придется остаться здесь еще на несколько недель. И эта мысль приводит меня в состояние паники. Остаться здесь – значит снова жить в темном облаке постоянного проклятого отцовского контроля. А потом отправиться в Бостон и начать там новую жизнь, которую я не очень-то и хочу.

А еще это значит никогда больше не увидеть Анселя.

Я смотрю на часы: до самолета остается всего сорок пять минут.

Зашвырнув вещи в багажник, я захлопываю его и бегу к водительскому сиденью, набирая на ходу сообщение Харлоу: «Что бы ни спрашивал тебя мой отец про Францию, на все отвечай “да”».

Всего в трех кварталах от нашего дома я уже слышу, как мой телефон начинает вибрировать на пассажирском сиденье, без сомнения, это Харлоу, она редко расстается с телефоном, но я не могу сейчас смотреть, что она там пишет. Впрочем, я и так знаю, что увижу, и не уверена, что мой мозг сейчас в состоянии отвечать на ее: «ЧТО??? ЧТО ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ДЕЛАЕШЬ?!! ПОЗВОНИ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ, НЕМЕДЛЕННО, ПРЯМО СЕЙЧАС, МИА ХОЛЛАНД!»

Но я не звоню. Вместо этого я загоняю машину на стоянку. Долгосрочную – я оптимист!

И несусь со своими пожитками к терминалу. Регистрируюсь, мысленно умоляя женщину за стойкой поторопиться.

– Посадка на ваш рейс почти закончена, – говорит она мне, осуждающе нахмурившись. – Выход сорок четыре.

Кивнув, я бросаюсь бежать, но возвращаюсь и выхватываю у нее из рук посадочный талон, чуть не порвав его. Охраны в аэропорту во вторник ночью почти нет, но, как я и думала, впереди меня ждет длинный рукав. Я бегу по нему слишком быстро, чтобы думать о реакции Анселя, но адреналина все же недостаточно, чтобы я могла не чувствовать, как протестует против этого забега моя слабая бедренная кость.

Посадка уже заканчивается, и меня вдруг охватывает паника при мысли, что он, возможно, уже в самолете, я не вижу его в толпе, стоящей в очереди к трапу. Я нервно озираюсь, отчаянно ищу его, и это ужасно, я так нервничаю, как я скажу ему, что я передумала, что я хочу поехать с ним во Францию и

Жить с ним

Зависеть от него

Быть с ним.

Это очень страшно, и следа не осталось от той уверенности, которая так помогала мне в гостиничном номере. Тогда я думала, что все это игра. И сейчас я не в баре и алкоголь не поможет мне играть чужую роль, как помогал раньше. Хотя… мысленно я подсчитываю, каковы мои шансы стать законченным алкоголиком за следующие несколько недель.

Я чувствую тепло его руки на своем плече и оборачиваюсь – Ансель смотрит на меня широко раскрытыми, удивленными зелеными глазами. Рот у него открывается и закрывается, как будто он хочет что-то сказать, потом он кивает головой, как будто догадавшись о чем-то.

– Они пустили тебя сюда попрощаться? – спрашивает он, явно с трудом подбирая слова. Но потом он приглядывается и видит: я переоделась, на мне белые джинсы, голубой топ, сверху зеленая толстовка. А на плече – ручная кладь. Я задыхаюсь и даже не хочу представлять, как сейчас выглядит мое потное, искаженное паникой лицо.

– Я передумала. – Я забрасываю сумку подальше на плечо и наблюдаю за его реакцией: нерешительная улыбка появляется на его лице слишком медленно для того, чтобы я могла вздохнуть с облегчением. Но все-таки она появляется и выглядит искренней. Но потом он смущает меня еще больше:

– Ну вот, а я-то рассчитывал вытянуть ноги и поспать на твоем месте.

Понятия не имею, что сказать, поэтому я тоже только неловко улыбаюсь и смотрю вниз, на свои ноги. Контролер на входе что-то говорит в свой микрофон, и рация трещит, от чего мы оба подпрыгиваем.

И между нами повисает пауза. Неловкая и тяжелая тишина. Как будто все звуки в мире внезапно умерли.

– Черт, – шепчу я, оглядываясь назад, туда, откуда я пришла. Здесь слишком яркий свет, слишком шумно, слишком далеко от Вегаса и даже от условного уединения в отеле Сан Диего. Какого черта я здесь делаю?!! – Мне не надо было приходить. Я… не…

Он делает знак, чтобы я замолчала, подходит ближе и целует меня в щеку.

– Прости, – говорит он нежно и целует в другую. – Я просто очень нервничаю. Это была глупая шутка. Несмешная. Я очень рад, что ты здесь.

С тяжелым вздохом я оборачиваюсь, когда он кладет руку мне ниже спины, я чувствую себя так, словно мы до этого были в защитном пузыре, который лопнул, и мы оказались у всех на виду, в ярком свете софитов реальности. Меня это душит, давит. Мои ноги будто наливаются цементом, когда я протягиваю свой билет контролеру, выдавив из себя нервную улыбку, прежде чем ступить на трап.

Что мы знаем кроме мутных огней бара, игривого флирта, чистых, хрустящих от крахмала простыней гостиничных номеров? Что мы знаем кроме нереализованных возможностей, кроме соблазнительной, но кажущейся невыполнимой идеи? Притворство. Игра. Приключение.

Но когда ты выбираешь это приключение, именно оно становится твоей реальной жизнью.

В рукаве, ведущим в салон самолета, стоит ровный гул, и я знаю, что он будет звучать в моей голове многие часы. Ансель идет за мной, и я нервничаю: не слишком ли узкие у меня джинсы, не разлохматились ли волосы. Я чувствую его взгляд на себе: может быть, сейчас он оценивает, как я вписываюсь в его реальную жизнь. Может быть, даже уже сомневается. Потому что на самом деле ведь ничего романтичного в полете на самолете длиной в пятнадцать часов с практически незнакомым человеком нет. Это мысль об этом романтична. А в самих переполненных аэропортах и тесных самолетах ничего шикарного или возвышенного нет.

Мы кладем вещи на багажные полки и занимаем свои места. Я в середине, Ансель у прохода, а на сиденье у окошка пожилой мужчина читает какие-то бумаги, и его локоть вторгается в мое пространство, острый и уверенный в своей правоте.

Ансель пристегивается и поправляет вентилятор над нами так, чтобы струя попадала на него, потом чтобы дуло на меня, потом снова на него, а потом возвращает его на место. Он щелкает выключателем лампочки, а затем его руки безвольно падают на колени. Он закрывает глаза, и я слышу, как он считает до десяти, делая глубокие вдохи.

О черт. Так он аэрофоб!

Я в этой ситуации представляю собой самое бесполезное существо, потому что не умею болтать свободно, даже в такой момент, когда эта болтовня призвана кого-то подбодрить и отвлечь. А тем более сейчас. Внутри я бешусь, а на это я всегда реагирую одинаково – оцепенением. Я чувствую себя маленькой мышкой в поле, мышкой, над головой которой парит орел. Мне становится неожиданно смешно при мысли, что я сама выбрала для себя это.

Все объявления сделаны, правила безопасности озвучены, и самолет взлетает, медленно и тяжело поднимаясь в темное ночное небо. Я беру Анселя за руку – это то немногое, что я могу сделать для него, и он слабо улыбается. Господи, как бы я хотела быть более полезной.

А через пять минут его рука слабеет, тяжелеет и наконец выскальзывает из моей. Ансель спит. Может быть, если бы я была более внимательной к нему или меньше болтала, а больше слушала его в ту первую ночь, у него была бы возможность поделиться тем, что он боится летать. И тогда, может быть, он смог бы предупредить меня о том, что перед полетом принимает снотворное.

Свет в салоне приглушенный, оба мужчины по бокам от меня спят мертвым сном, но мое тело, похоже, не способно расслабиться. Это ненормально – так заводиться. Это похоже на лихорадку – то же бесконечное покалывание на коже, напряжение в мышцах, ощущение, что найти удобное положение невозможно.

Я достаю книгу, которую впопыхах запихнула в сумку, к сожалению, это мемуары какой-то известной бизнесвумен, директора, – подарок на выпускной от моего отца. Уже один вид обложки, на которой она стоит в деловом костюме на синем фоне, вызывает у меня спазмы в желудке. Вместо нее я прочитываю каждое слово в «Правилах безопасности во время полета», которые лежат в кармане сиденья передо мной, затем достаю буклет магазина беспошлинной торговли из кармана сиденья перед Анселем и углубляюсь в него.

Но я по-прежнему чувствую себя ужасно.

Подтянув колени к груди, я утыкаюсь в них лбом и стараюсь дышать как можно глубже, но ничего не помогает. У меня никогда раньше не бывало панических атак, поэтому я не знаю, как они выглядят, но я не думаю, что дело именно в этом.

И очень надеюсь, что это не то, что я думаю.

И только когда стюардесса протягивает мне меню, и оба предлагаемых блюда, лосось и тортеллини, вызывают революцию в моем желудке, я понимаю, что мои ощущения вызваны вовсе не нервами. И похмелье, которое так мучило меня утром, тоже ни при чем, это что-то другое. Кожа у меня горячая и слишком чувствительная, голова кружится. Тележка с едой катится по салону, запах лосося, картофеля и шпината такой сильный и острый, что я выпрямляюсь на сиденье и изо всех сил тяну лицо как можно ближе к свежей струе воздуха из отверстия вентилятора. Но этого мало. Мне приходит в голову мысль сбежать в туалет, но я понимаю, что не могу этого сделать немедленно. Пытаясь разбудить Анселя, я отчаянно роюсь в кармане впередистоящего кресла в поисках пакетика и едва успеваю в последний момент его найти и открыть, а потом меня тошнит.

Я уверена – хуже быть не может. Мое тело существует отдельно от меня, и не имеет значения, насколько отчаянно мой мозг требует от него успокоиться и постараться вести себя, как подобает леди, чертовски тихо, оно не слушается. Я издаю стон, чувствую, как очередная волна тошноты подкатывает к горлу, и Ансель рядом со мной со вздохом просыпается. Он кладет руку мне на спину, и его громкое «О нет!» превращает мое смущение в настоящее отчаяние.

Я никак не могу позволить ему видеть меня такой.

Я вскакиваю и пытаюсь перелезть через него, а он поспешно покидает свое кресло и вываливается в проход. Я ловлю на себе взгляды других пассажиров, в них читается шок, жалость и отвращение, но они должны бы радоваться, что мне удается удержать в руках пакет со рвотой, когда я бросаюсь в проход.

Хотя мне приходится концентрироваться на том, чтобы дойти до туалета и донести свою драгоценную ношу, не расплескав, мысленно я посылаю им гневные взгляды. Их что, никогда не тошнило в самолете, в котором летит пятьсот человек, включая их новоиспеченного мужа-иностранца? Нет? Ну тогда пускай заткнутся!

Единственный плюс в том, что туалет свободен и находится прямо в нескольких рядах от меня. Я распахиваю дверь и практически падаю в кабинку. Выкидываю пакетик в маленький мусорный контейнер и опускаюсь на колени перед унитазом. Холодный воздух овевает мое лицо, а синяя жидкость в унитазе вызывает у меня новый приступ рвоты. Меня трясет от слабости, с каждым вздохом из меня вырывается тихий стон. Я чувствую себя как поезд, сошедший с рельс и врезавшийся в здание на полном ходу.

Бывают в жизни моменты, когда думаешь, что хуже быть уже не может. Я в самолете, с моим новым мужем, энтузиазм которого по этому поводу, судя по всему, слабеет с каждой секундой, и вот в тот самый миг, когда я упиваюсь жалостью к самой себе, я вдруг, к ужасу, обнаруживаю, что у меня еще и начались месячные.

Я смотрю на свои белые джинсы и сдерживаю рыдания, а потом тянусь за туалетной бумагой и начинаю совать ее себе в трусики. Пытаюсь встать, но руки у меня дрожат от слабости, тогда я стаскиваю с себя толстовку и завязываю ее на талии. Я умываюсь, чищу зубы пальцем, и меня снова почти рвет, а желудок сжимается в болезненном спазме.

Это просто кошмар.

Раздается короткий стук в дверь, и я слышу голос Анселя:

– Миа? Ты в порядке?

Я наваливаюсь грудью на крохотную раковину, потому что мы как раз входим в зону турбулентности, и реакция моего организма просто волшебна. Я почти теряю сознание от того, как кувыркается в воздухе мой желудок. И через некоторое время я открываю дверь:

– Я в порядке.

Ну конечно, я НЕ в порядке. Я в ужасном состоянии, и если бы можно было покинуть самолет, смыв себя в унитаз в этом самом туалете, клянусь, я бы сделала это не задумываясь.

Он выглядит встревоженным и… одурманенным. Веки у него тяжелые, он медленно моргает. Не знаю, что именно он принял, чтобы уснуть, но спал он всего около часа и теперь слегка покачивается, как будто вот-вот упадет.

– Могу я чем-то помочь? – Его акцент усиливается, он с трудом подбирает слова.

– Нет, если только у тебя в ручной клади нет аптечки.

Его брови сходятся на переносице:

– Кажется, у меня есть ибупрофен.

– Нет. – Я на секунду прикрываю глаза. – Мне нужно… девочкины штучки.

Ансель снова медленно моргает, по-прежнему растерянно нахмурив брови. Но потом, кажется, до него доходит, и глаза его расширяются:

– Так вот почему тебя тошнит?

Я чуть не засмеялась, глядя на его лицо. Мысль, что я каждый месяц реагирую так на этот естественный физиологический процесс, приводит его в ужас.

– Нет, – руки начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы удержать себя в вертикальном положении. – Это просто невероятное совпадение.

– И у тебя ничего… нет? В косметичке? В сумочке?

Я испускаю вздох, наверно, самый тяжелый за всю историю человечества.

– Нет. – Я была слегка… не в себе.

Он кивает, потирает ладонями лицо, а когда убирает руки, выражение у него уже не такое сонное. Он командует:

– Оставайся здесь.

И решительно закрывает за собой дверь. Я слышу, как он зовет стюардессу. Опустившись на сиденье унитаза, я ставлю локти на колени и кладу на ладони голову, слушая, что происходит за дверью.

– Прошу прощения, что беспокою, но моя жена… – он и замолкает. А у меня от этого его последнего слова сердце начинает стучать как сумасшедшее. – Она… заболела. У нее начались… месячные. И я вот хочу спросить, нет ли у вас… то есть, может быть, у вас есть… что-то? Понимаете, все произошло очень быстро, и она собиралась в спешке, а до этого мы были в Вегасе. Я понятия не имею, почему она поехала со мной, и я правда не хочу сейчас все испортить. А теперь ей нужно… что-то. Можете вы, ну… – бормочет он, а потом просто говорит: – Одолжить quelque chose?[8]

Я прикрываю рот рукой, а он продолжает мямлить что-то, и я бы многое отдала сейчас, чтобы увидеть выражение лица стюардессы за дверью.

– То есть не одолжить, конечно, – продолжает он. – Дать. Не одолжить, потому что я не думаю, что они так работают.

Я слышу, как женский голос спрашивает:

– Вы знаете, чем она пользуется – тампонами или прокладками?

О боже. О боже. Нет, этого просто не может быть.

– Хм… – Он вздыхает, а потом говорит: – Понятия не имею, но я дам вам сто долларов, чтобы закончить этот разговор и чтобы вы дали мне и то, и другое.

И вот это официально худший момент в моей жизни. Хуже уже просто не бывает.

* * *

А НЕТ. БЫВАЕТ. Никакими словами нельзя описать унижение, которое я испытываю, когда меня в инвалидном кресле везут через толпу к багажной стойке, когда я сижу в нем посреди аэропорта имени Шарля де Голля с пакетиком у лица на тот случай, если два глотка воды, которые я сделала за последние несколько часов, все-таки решат покинуть мое бренное тело. Все вокруг кажется слишком ярким и слишком шумным, из громкоговорителей несется французская речь, которую я совершенно не понимаю. Спустя вечность Ансель возвращается с нашим багажом и первым делом спрашивает, не тошнит ли меня опять.

Я отвечаю, что ему стоит просто посадить меня в самолет, который летит обратно в Калифорнию.

Я думаю, он смеется и отказывается.

Он засовывает меня на заднее сиденье в такси, потом забирается туда сам и разговаривает на этом невозможном французском с водителем. Он говорит так быстро, что я уверена, его невозможно понять, но шофер, видимо, понимает. Мы выезжаем со стоянки и несемся с бешеной скоростью. За пределами аэропорта все рычит и фырчит, гудит и мелькает.

Мы въезжаем в город, над узкими улицами вырастают многоэтажные дома. Таксист, кажется, не в курсе, где у него педаль тормоза, но зато отлично знает, где гудок. Я утыкаюсь в Анселя, стараясь удержать в желудке то, что рвется из него наружу. Я знаю, что за окном миллион вещей, которые я хотела бы увидеть: город, архитектура, яркая зелень, аромат которой я почти ощущаю, свет, который льется в окна машины, но я только трясусь, и потею, и с трудом удерживаюсь от обморока.

– Он вообще машину ведет или в видеоигру играет? – бормочу я почти без сознания.

Ансель тихо улыбается мне в волосы и шепчет: «Ma beauté»[9].

В скором времени мир вокруг перестает гудеть и вращаться, мое тело поднимают с сиденья, сильные руки подхватывают меня под спину и колени и несут. Ансель осторожно вносит меня в дом и несет прямо к лифту. Ждет, пока шофер приносит вещи и затаскивает их в кабину. Я чувствую дыхание Анселя на виске, слышу скрежет подшипников, когда лифт поднимает нас все выше и выше.

Я утыкаюсь носом в нежную теплую шею Анселя, вдыхаю его запах. Он пахнет мужчиной и немножко имбирным элем, а еще совсем чуть-чуть мылом, тем, которым он мылся несколько часов назад, после меня, в номере отеля.

И тут я вспоминаю: мой собственный аромат сейчас, должно быть, далек от совершенства.

– Прости, – шепчу я, отворачиваясь.

Но он притягивает меня обратно, шепча мне в волосы:

– Шшшшш!..

Не отпуская меня, он изгибается, пытаясь нащупать ключи в кармане. И вот мы внутри. Он ставит меня на ноги, и мое тело решает, что сейчас как раз самый подходящий момент для очередного приступа рвоты: я падаю на колени, и вся вода, которая есть у меня в желудке, оказывается в подставке для зонтов около двери.

Нет, серьезно, большего унижения придумать невозможно.

Я слышу, как за моей спиной Ансель тяжело прислоняется к двери, а потом подходит ко мне и утыкается лицом мне в спину, прямо между лопаток. Он трясется от сдерживаемого смеха.

– О боже, – тяжело вздыхаю я. – Это худший момент в истории человечества.

Потому что так и есть, и от этого мое унижение становится только сильнее.

– Бедная ты моя девочка! – улыбается он, целуя меня в спину. – Ты, наверно, чувствуешь себя очень несчастной.

Я киваю и делаю попытку утащить подставку за собой, когда он поднимает меня, обхватив спереди.

– Оставь, – смеется он все еще. – Перестань, Миа. Оставь ты ее. Я все сам сделаю.

Когда он кладет меня на постель, я почти ничего не соображаю, тут повсюду его запах. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы интересоваться сейчас его квартирой, но все же мысленно обещаю себе осмотреть ее и похвалить, как только перестану умирать. Добавляю эту задачу в свой список того, что мне надо сделать, там уже есть пункты поблагодарить его от всей души, и еще извиниться, и еще сесть на самолет и улететь в Калифорнию, чтобы умереть. Ансель слегка похлопывает меня по спине и уходит, а я почти немедленно засыпаю, и мне снятся замысловатые, лихорадочные сны о поездке по темным узким тоннелям. Матрас около меня чуть прогибается под тяжестью его тела, когда он садится, и я резко просыпаюсь, понимая, что его не было каких-то пару минут.

– Прости, – кряхчу я, подтягивая колени к груди.

– Не извиняйся. – Он ставит что-то на тумбочку рядом с постелью. – Я принес тебе воды. Только пей осторожнее.

В его голосе мне мерещится легкая, ненасмешливая улыбка.

– Думаю, не так ты представлял себе нашу первую ночь здесь.

Его рука мягко опускается на мои волосы.

– Думаю, ты тоже.

– Наверно, это самая несексуальная вещь, которую ты видел в жизни, – бормочу я, заворачиваясь в одеяло, пропитанное теплым, свежим запахом Анселя.

– Самая несексуальная? – повторяет он со смехом. – Ты не забывай, что я пересек Соединенные Штаты в компании потных грязных мужиков.

– Да, но с ними ты никогда и не хотел заниматься сексом.

Его рука, которой он гладит меня по спине, замирает, и до меня вдруг доходит, что именно я сказала. Смешно даже думать, что ему в голову когда-нибудь придут сексуальные мысли на мой счет, учитывая последние пятнадцать часов.

– Спи, Миа.

Ну вот, что и требовалось доказать. Я уже больше не Сериз, я Миа.

* * *

Я ПРОСЫПАЮСЬ утром, уже светло, но я не представляю, который сейчас час. Снаружи слышны пение птиц, и голоса, и шум машин. Я чувствую запах хлеба, кофе, и мой желудок сжимается, моментально протестуя и предупреждая, что еще рано думать о еде. Воспоминания о вчерашнем дне горячей волной обдают мою кожу, и я понятия не имею, что тому виной – температура или смущение. Отбросив одеяло, я вижу, что на мне только футболка Анселя и трусики. А потом я слышу, как Ансель в другой комнате говорит с кем-то по-английски: «Она спит. Она очень плохо себя чувствовала вчера весь день».

Я сажусь на постели, я страшно хочу пить, никогда в жизни не испытывала такой жажды. Хватаю стакан с тумбочки и осушаю его четырьмя долгими жадными глотками.

«Конечно, – продолжает Ансель уже прямо из-за двери. – Одну минуту».

Он на цыпочках входит в комнату, и когда видит, что я не сплю, на его лице попеременно отражаются сначала облегчение, потом неуверенность, а потом сочувствие.

– Оказывается, она уже проснулась, – говорит он в трубку. – Вот она.

Он протягивает мне МОЙ телефон, и на дисплее я вижу, что звонит мой отец. Ансель прикрывает трубку рукой и шепчет:

– Он звонил минимум раз десять. Я зарядил телефон, уж не знаю, к счастью или… зря. – Он улыбается виновато. – У тебя еще куча зарядки.

Мое сердце замирает, желудок сворачивается жгутом от чувства вины. Прижав телефон к уху, я выдавливаю из себя только:

– Пап, привет. Я…

И тут он обрушивается на меня.

– Что с тобой не так, черт возьми?!! – кричит он, но мой ответ его совершенно не интересует. Я отвожу телефон в сторону от уха, чтобы немножко уменьшить децибелы его крика. – Ты что, на наркотиках? Это имеет в виду этот Ансель, когда говорит, что ты больна? Он что, твой дилер?

– Что? – Я моргаю, сердце так стучит, что боюсь, как бы у меня сердечный приступ до кучи не случился. – Папа, нет.

– А кто еще, кроме наркомана, летит во Францию вот так, без предупреждения, Миа? Ты что, вляпалась во что-то незаконное?!!

– Да нет, пап. Я…

– Ты невозможна, Миа Роуз. Невероятна. Мы с твоей матерью тут с ума сходим, звоним тебе без конца уже два дня! – Ярость в его голосе слышится так отчетливо, как будто он находится в соседней комнате. Я даже могу представить себе, какое красное у него сейчас лицо, как искривлены ненавистью его губы, как трясется рука, которой он держит телефон.

– Ты неисправима! Неисправима! Мне остается только надеяться, что твои братья окажутся лучше, когда вырастут.

Я закрываю рот, закрываю глаза, закрываю сознание. Чувствую, что Ансель садится рядом со мной на постели и рукой нежно и успокаивающе гладит мою спину. Голос отца, категоричный и авторитетный, гремит как всегда. Несмотря на то что я плотно прижимаю телефон к уху, Ансель все равно слышит каждое слово. Могу себе представить, что наговорил отец Анселю, пока я не взяла трубку.

Я слышу, как на заднем плане мама умоляюще бормочет:

– Дэвид, милый, не надо.

И понимаю, что она деликатно пытается забрать у него трубку. Потом ее голос пропадает, наверняка он зажал трубку рукой и сейчас отчитывает ее.

«Не надо, мам, – думаю я. – Не делай этого ради меня. За то, что ты встаешь на мою защиту сейчас, тебя ждут долгие дни язвительных и изощренных оскорблений».

Отец возвращается на линию, голос у него грубый и резкий, как удары ножом.

– Ты вообще понимаешь, Миа, что у тебя большие неприятности? Слышишь меня? Очень большие! Или ты думаешь, что я буду помогать тебе с Бостоном после всего этого? Если так, вынужден тебя разочаровать!

Я швыряю телефон на постель, отец все еще кричит что-то в трубку, но вода, которую я выпила, настоятельно просится наружу. Ванная находится рядом со спальней Анселя, дверь в нее открыта, и я бросаюсь через всю комнату туда, падаю на колени перед унитазом, и теперь к унижению от того, что Ансель слышал оскорбления отца по телефону, добавляется новое – он видит, как меня рвет. Опять.

Я пытаюсь встать, чтобы умыться, пытаюсь нашарить ручку унитаза, чтобы спустить воду, но падаю, падаю набок от слабости и оказываюсь на прохладной плитке.

– Миа… – Ансель опускается на колено рядом со мной и берет меня за руку.

– Я просто посплю здесь, а потом умру. Я почти уверена, что Харлоу обязательно пришлет за моим телом одного из своих слуг.

Смеясь, он сажает меня, а затем стягивает рубашку и подкладывает мне под голову.

– Да перестань, Сериз, – бормочет он, целуя меня за ухом. – Ты горишь. Давай-ка я поставлю тебя под душ, а потом мы отправимся к врачу. Я начинаю волноваться за тебя.

* * *

ВРАЧ моложе, чем я ожидала. Это женщина лет тридцати с легкой улыбкой и очень профессиональным взглядом. Пока медсестра осматривает меня, врач разговаривает с Анселем, уточняя симптомы, и он рассказывает ей, что со мной случилось. Я понимаю, только когда он произносит мое имя, а в остальном полностью полагаюсь на него, надеясь, что он ничего не перепутает. В моем представлении его рассказ должен выглядеть как-то так: «Секс был великолепен, а потом мы поженились, и вот она здесь. Помогите мне! Она блюет не переставая, и это ужасно неловко. Ее зовут МИА ХОЛЛАНД. Есть у вас какая-нибудь служба, которая отправляет американских девушек обратно в Штаты? Мерси!»

Повернувшись ко мне, врач задает несколько вопросов на ломаном английском:

– Какой симптомы?

– Лихорадка, – отвечаю я. – И я не могу удержать в себе никакую пищу.

– А каков был ваш самый высокий… эээ… температура до приехать сюда?

Я пожимаю плечами и смотрю на Анселя.

Он произносит:

– Environ, ah, trente-neuf? Trente-neuf et demi?[10]

Я смеюсь. Не столько потому, что понятия не имею, что он только что сказал, сколько потому, что до этого момента я даже не знала, что у меня температура.

– Может ли быть такое, что вы есть беременный?

– Хм. – теперь мы с Анселем смеемся оба. – Нет.

– Вы не возражать, мы проведем на анализ и заберем у вас немножко кровь?

– Чтобы проверить, не беременна ли я?

– Нет, – с улыбкой уточняет она. – Просто анализ.

Я вдруг замираю при этих ее словах, пульс у меня просто зашкаливает.

– Вы думаете, у меня какая-то страшная болезнь крови?! И поэтому вам нужен анализ?

Она качает головой все с той же улыбкой:

– Простите, нет, я думаю, что у вас есть желудочный вирус. А кровь… ну… – Она подыскивает слово несколько секунд, а потом беспомощно смотрит на Анселя. – Ça n’a aucun rapport?[11]

– Одно с другим не связано, – переводит он. – Я подумал… – начинает он и смущенно улыбается врачу. Я во все глаза смотрю на эту стеснительную версию Анселя. – Я подумал, раз уж мы все равно здесь… может быть, нам сделать стандартные анализы, ну… всякие… связанные с половой жизнью…

– О, – доходит до меня. – А. Да.

– Хорошо? – спрашивает он. – Она возьмет и у меня те же самые анализы сразу.

Не знаю, что меня удивляет больше: то, что он, кажется, переживает из-за моего ответа, или то, что он просит врача проверить нас на ЗППП в тот момент, когда я безостановочно блюю, то есть он думает, что у нас еще будет когда-нибудь секс. Я тупо киваю в ответ и послушно протягиваю руку, когда медсестра перетягивает ее резиновым жгутом. В другой день, если бы я не вытошнила минимум половину себя, я бы обязательно нашлась что сказать в такую минуту. Что-нибудь умное. Но сейчас – нет. Я могу только пообещать постараться работать кулаком, если она сможет заставить мой желудок заткнуться на десять благословенных минут.

– Вы принимаете контроль рождаемости или хотите рецепт? – спрашивает врач, переводя взгляд с медкарты на меня.

– Таблетки.

Я вижу, как Ансель украдкой смотрит на меня, и задумываюсь: интересно, красиво ли выглядит румянец на коже такого зеленого цвета, какой у меня сейчас?

Глава 7

Я ПРОСЫПАЮСЬ от того, что чьи-то губы осторожно касаются моего лба, и заставляю себя открыть глаза.

Небо прямо у меня над головой, оказывается, не галлюцинация и не имитация, как я думала всю неделю. Квартира Анселя находится на самом верхнем этаже здания, и солнечные лучи утром заливают постель через слуховое окно в потолке. Яркое, но еще не теплое солнце скользит по кровати. Дальняя стена находится примерно в пятнадцати футах от скошенного потолка, а в другой, более низкой, стене две французские двери, ведущие на маленький балкон, которые Ансель оставил открытыми. Теплый ветерок проникает в комнату, принося с собой звуки уличного шума.

Я поворачиваю голову, хотя моя затекшая шея протестует.

– Эй. – Мой голос звучит так, словно кто-то провел по металлу наждачной бумагой.

От его улыбки у меня в животе начинают порхать бабочки.

– Я так рад, что твоя лихорадка наконец отступила.

Я постанываю, прикрываю глаза дрожащей рукой, потому что ко мне возвращается память о прошедших нескольких днях. Меня тошнило на все, включая саму себя. Ансель ухаживал за мной, он таскал меня в душ, чтобы помыть, а потом – чтобы сбить температуру.

– О господи, – бормочу я. – Лучше убей меня.

Он смеется и снова целует меня, на этот раз в висок:

– Я беспокоился. Ты была очень больна.

– А в твоей квартире осталось хоть одно местечко, куда меня не стошнило?

Он подбородком указывает в дальний угол комнаты, глаза его лучатся весельем:

– Вот там, в дальнем углу спальни чисто.

Я снова закрываю лицо рукой и бормочу извинения в свою ладонь.

– Сериз, – говорит он, протягивая руку к моему лицу. Я инстинктивно отшатываюсь, чувствуя себя мерзкой. И в ту же секунду хочу все исправить, видя отблеск боли в его глазах, но она исчезает раньше, чем я успеваю понять, не показалось ли мне это.

– Я должен идти на работу. Просто хотел предупредить перед уходом.

– Хорошо.

Это звучит зловеще, и я отрываю взгляд от его лица и перевожу его ниже: на нем рубашка. И через секунду напряженной мыслительной работы я вдруг понимаю, почему он счел нужным меня предупредить: сегодня же суббота!

– Когда я пришел во вторник в офис, чтобы забрать кое-какие бумаги для работы из дома, моя начальница, с которой я непосредственно связан по работе, увидела обручальное кольцо. И она была… недовольна.

Мой желудок камнем падает вниз. Осознание того, что мы наделали, обрушивается на меня со страшной силой. Да, он сам меня пригласил сюда, но я ведь взяла и ворвалась в его жизнь. И теперь снова понимаю, как мало на самом деле знаю о нем.

– Вы… вы двое… вместе?

Он застывает и выглядит при этом слегка испуганным.

– О, нет. Господи, нет же!

Его зеленые глаза сужаются, когда он пристально смотрит на меня.

– Ты думаешь, я мог бы спать с тобой, жениться на тебе и пригласить тебя сюда, если бы у меня была девушка?

Мой ответный смех больше похож на кашель, по совести говоря:

– Конечно, нет. Прости.

– Последние месяцы я был у нее мальчиком на побегушках, – объясняет он. – А теперь я женился, и она справедливо предполагает, что больше этого не будет, потому что у меня сменятся приоритеты.

Я вздрагиваю. То, что мы сделали, так опрометчиво. Так глупо. Он не только женат сейчас, он в скором времени будет разведен. Почему он не сохранил нашу дурацкую свадьбу в Лас-Вегасе в тайне на работе? Он хоть иногда бывает осторожен?

– Я не хочу, чтобы из-за меня ты менял свой рабочий график.

Он качает головой.

– Мне нужно отработать только эти выходные. Все будет хорошо. Она справится со своей паникой. Я думаю, она просто привыкла, что я всегда в офисе, когда ей хочется.

Не сомневаюсь, что так и есть. Я чувствую, как мой взгляд становится глубже, когда я смотрю на него, и не настолько я уже больна, чтобы горячая волна ревности не разлилась по моим жилам. В сияющих лучах солнечного света, льющихся с потолка и подчеркивающих четкие очертания его скул и подбородка, я заново открываю, насколько прекрасно его лицо.

Он же продолжает:

– Я почти закончил одно крупное дело, а следующие у меня не такие сложные. Прости, что меня не будет рядом с тобой в твои первые выходные здесь.

Боже, ну как же это все странно.

Я машу рукой, не в силах выговорить ничего, кроме:

– Пожалуйста, не беспокойся.

Он не отходил от меня с тех пор, как мы прилетели, практически обслуживал меня, и в моей душе нарастает чувство вины, смешанное со жгучим стыдом. Он видел меня с неприглядной стороны более чем достаточно, чтобы это перекрыло его впечатления от игры, в которую мы играли раньше. Я вообще не удивлюсь, если он, дождавшись моего выздоровления, предложит мне несколько отелей на выбор до конца моего пребывания здесь. Какое ужасное начало для нашей… нашего… чего бы то ни было.

Пока у меня есть такая возможность, я не свожу с него глаз, наблюдая, как он пересекает комнату. Он такой высокий, такой стройный, подтянутый. Костюм на нем сидит как влитой, его тело создано для костюмов. Светло-каштановые волосы зачесаны от лица, а загорелая шея спрятана под воротником рубашки. Сейчас он выглядит не как легкомысленный и расслабленный парень, которого я встретила в Вегасе, сейчас он молодой крутой юрист. И даже еще более сексуальный. Как это вообще возможно?

Я приподнимаюсь на локте, страстно желая немедленно вспомнить, каково это – провести языком по его подбородку и вниз, по шее, по кадыку. Я хочу сейчас вспомнить, как он задыхается, стонет от страсти, потеет, напрягается, – и торжествовать, представляя, что другие женщины, с которыми он встретится сегодня, вынуждены будут довольствоваться его видом в одежде.

Брюки темно-синие, рубашка ослепительно белая, и он стоит перед зеркалом, повязывая красивый шелковый галстук в сине-зеленых тонах.

– Сегодня ты что-нибудь уже сможешь поесть, а? – спрашивает он, разглаживая галстук, и тянется за синим пиджаком, висящим на небольшой вешалке в углу.

Больше всего мне сейчас хочется подползти к нему на коленях, утянуть его в постель и сделать вид, что собираюсь придушить его этим галстуком, а потом им же привязать его руки к изголовью. К сожалению, для этого великолепного плана я не гожусь: я и раньше не отличалась физической силой, а сейчас и вовсе превратилась в скелет. Ноги у меня слабые и дрожат, когда я встаю с постели. Это не сексуально. Вообще ни капельки. И прежде чем я приму душ, прежде чем осмелюсь взглянуть на себя в зеркало, и уж точно прежде чем я снова соберусь с духом и попытаюсь соблазнить этого моего горячего парня/мужа/непонятно кого, которого я так хочу раздеть, мне нужно что-нибудь съесть. Я чувствую запах хлеба, фруктов и аромат кофе, напитка богов. Я не пила кофе целую вечность!

Ансель поворачивается, и его глаза скользят по моему лицу вниз, на тело, останавливаясь на торчащих из-под короткой футболки бедрах. Пижаму я взять с собой, конечно, забыла. Он подтверждает мои опасения, что я выгляжу как смерть, когда говорит:

– Завтрак на кухне.

Я киваю и вцепляюсь в лацканы его пиджака, чтобы удержать его еще хоть на секунду. Кроме Анселя, я здесь никого не знаю, и, честно говоря, четыре дня назад, принимая решение лететь сюда, я была не в том состоянии, чтобы об этом подумать. И сейчас испытываю смешанные чувства, в основном панику и восторг.

– Это самая странная ситуация в моей жизни.

Он смеется, наклонившись к самому моему уху, и целует меня в шею.

– Я понимаю. Легко сказать, тяжело сделать. Но все будет хорошо, Миа, слышишь?

Ну, это звучит довольно туманно.

Когда я отпускаю его, он идет за ноутбуком и кладет его в кожаную сумку-чехол, а я следую за ним, выхожу из спальни и замираю, видя, как он берет мотоциклетный шлем со столика около двери.

– Ты ездишь на мотоцикле? – спрашиваю я.

Лицо его расплывается в широкой улыбке, и он медленно кивает. Я уже знаю, как в этом городе ездят машины. И я совсем не уверена, что он вернется домой целым и невредимым.

– Не делай такое лицо, – говорит он и передразнивает меня, капризно выпятив губы, а потом одаряет меня сногсшибательной улыбкой. – Один раз проедешься со мной и уже никогда больше не захочешь ездить на машине.

Я никогда в жизни не ездила на мотоцикле и никогда не хотела. Я вообще не доверяю двухколесным средствам передвижения. Но что-то в том, как он это говорит, в том, каким привычным и уверенным движением он берет этот шлем и перебрасывает его через плечо, дает мне понять, что он, возможно, и не ошибается. Подмигнув, он поворачивается и выходит. Дверь закрывается с тихим, деликатным щелчком.

Итак, что мы имеем. Я несколько дней провалялась тут с желудочным гриппом, теперь мне лучше, Ансель ушел, а на часах еще нет и восьми утра.

За пределами спальни я обнаруживаю в квартире большую кухню, гостиную и столовую. Все выглядит так по-европейски. Мебель лаконичная – диван черной кожи, два красных современных кресла без подлокотников, низкий кофейный столик. В другой стороне комнаты – обеденный стол и четыре одинаковых стула. Стены завешаны фотографиями в рамках и яркими картинами. Учитывая, что хозяин квартиры холостяк, интерьер очень впечатляет.

Комната просторная, но не слишком большая, и потолок здесь скошенный, как и в спальне. Но вместо французских дверей на дальней стене – окна. Я подхожу к ближайшему из них и смотрю вниз. Вижу, как Ансель садится на сверкающий черный мотоцикл, надевает шлем, заводит мотоцикл и с ревом отъезжает. Даже отсюда, издалека, он невероятно сексуален. Я смотрю ему вслед, пока он окончательно не исчезает в потоке машин. У меня перехватывает дыхание, я прикрываю глаза и еле заметно машу рукой. У меня немного кружится голова, и это не от голода и не от того, что я не выздоровела еще окончательно. Суть в том, что я нахожусь здесь, я не могу просто выйти, пройти несколько кварталов и оказаться дома. Не могу просто взять телефон и решить все свои проблемы одним коротким звонком домой. Не могу найти квартиру или работу в Бостоне, пока живу в Париже.

Я даже не могу поговорить со своими лучшими подругами.

Я хватаю свою сумку, которая лежит в дальнем углу комнаты, и лихорадочно роюсь в ней в поисках телефона. К экрану прилеплена бумажка – это записка от Анселя: он сообщает, что подключил меня к своему международному тарифу. Это вызывает у меня смех – может быть, слегка безумный от облегчения, потому что я ведь уже представляла себе, как с бьющимся сердцем и дрожащими пальцами вбиваю запрос: как позвонить моим девочкам из Франции? На самом деле это ведь еще один показатель того, насколько абсурдны мои приоритеты. Кто виноват, что я не говорю по-французски, что я замужем, что мне придется залезть в свои сбережения и что мой иностранец-муж, кажется, постоянно пропадает на работе? Кому до этого есть дело?

Что ж, по крайней мере, мне не придется продавать своего первенца, чтобы оплатить сотовую связь.

Я меряю шагами квартиру, а телефон Харлоу за тысячи километров от меня разрывается от звонков. На кухне я вижу, что Ансель оставил мне завтрак: свежий багет, масло, джем и фрукты. А на плите стоит кофейник. Он просто святой и заслуживает какой-то исключительной награды за последние несколько дней. Может быть, безлимитное количество минетов и пива. Он извиняется передо мной за то, что работает, а ведь на самом деле это я должна была бы извиняться за то, что ему пришлось убирать за мной рвоту и покупать мне тампоны!

Воспоминания об этом так мучительны, что я абсолютно уверена: никогда больше он не сможет смотреть на меня, обнаженную, без тошноты.

Телефон звонит и звонит. Я мысленно пытаюсь подсчитать, сколько сейчас времени в Америке – получается, что поздняя ночь. Наконец Харлоу берет трубку и зевает в нее.

– У меня самая нелепая и постыдная история среди всех самых нелепых и постыдных историй, – сообщаю я ей.

– Миа, сейчас полпервого ночи.

– Ты хочешь или не хочешь услышать о самом кошмарном позоре в моей жизни?

Я слышу, как она садится и прочищает горло:

– До тебя наконец дошло, что ты замужем?

Я делаю паузу, потому что меня на секунду охватывает неконтролируемая паника.

– На самом деле все еще хуже.

– Ты о том, что ты улетела в Париж, чтобы стать сексуальной игрушкой для этого парня на все лето?

Я смеюсь. Если бы только это.

– Что ж, о том, насколько это безумно, мы еще поговорим, но я должна сейчас рассказать тебе о самой поездке сюда. Это было так ужасно, что я хотела бы, чтобы мне в кофе подсыпали наркотик и я смогла обо всем забыть.

– Можешь просто выпить джина, – шутит она, и я смеюсь, хотя мой желудок отвечает на это предложение легкой тошнотой.

– У меня в самолете начались месячные, – шепчу я.

– О нет, – саркастически говорит она. – Только не это.

– Но у меня с собой ничего не было, Харлоу. А я была в белых джинсах. В любой другой ситуации я бы только сказала: «Ну да, у меня менструация», но тут? Мы только познакомились, и я могу представить себе пятнадцать тысяч различных тем для разговора с полузнакомым иностранцем, но только не это: «У меня только что начались месячные, а я такая идиотка, так что давай я просто повяжу вот так толстовку на талию, и типа никто не заметит, что происходит, и я понимаю, конечно, что ты парень и это маловероятно, но все-таки нет ли у тебя, часом, запасного тампона?»

Кажется, до нее доходит, потому что она молчит какое-то время, а потом тихо произносит:

– Ой.

Я киваю, и желудок у меня сжимается при воспоминании о том, как это было.

– И все это время меня вдобавок еще и тошнило – желудочный грипп.

– У Лолы тоже, кстати, – говорит она, зевая.

– Это многое объясняет, – отвечаю я. – Я начала блевать в самолете. Блевала весь полет. Потом в терминале…

– Ты в порядке? – В голосе ее звучит неподдельная тревога, и я могу поспорить, что она готова в ближайшие пять минут купить билет на самолет и лететь ко мне.

– Уже все хорошо, – успокаиваю я ее. – Но мы приехали в квартиру, а вез нас таксист, который был… – Я прикрываю глаза, потому что пол качается у меня перед глазами от воспоминаний. – Клянусь, Безумный Брок в детстве водил машину лучше. И как только мы вошли в квартиру… я наблевала в подставку для зонтов Анселя.

Она, кажется, не очень понимает, что в этой моей фразе главное, потому что спрашивает:

– У него есть подставка для зонтов? Мужчины пользуются подставками для зонтов?!

– Ну, может быть, она у него для гостей стоит, – предполагаю я. – И вот я болела с вечера вторника и абсолютно точно знаю, что он видел, как я блюю, раз семьсот. Он мыл меня под душем. И не в сексуальном смысле.

– Фу.

– Да.

– А кстати, могла бы поблагодарить меня за то, как я прикрывала тебя от твоего отца, – говорит она, и я слышу, как в ее голосе сочится яд. – Он звонил, и я передала ему все, что ты мне велела, выдирая волоски по одному из моей куклы вуду по имени Дэйв Холланд. Сказала, что ты в Париже по работе, работаешь стажером у одного из финансовых партнеров моего отца. Но ты уж, пожалуйста, не забудь сделать лицо потупее, когда вернешься домой и увидишь, что твой папаша лыс, как бильярдный шар.

– Уф, прости меня за это. – Мысль о том, чтобы разговаривать с отцом прямо сейчас, снова вызывает у меня тошноту. – Он и Анселю звонил, говорил с ним. Точнее сказать – орал. Но Анселя это, похоже, вообще никак не задело.

Она смеется, и от этого знакомого смеха я так начинаю скучать по ней, что у меня схватывает сердце.

– Миа, тебе нужно подняться на новый уровень игры, если ты хочешь вернуть секс в ваши отношения.

– Я понимаю. Не могу себе даже представить, что ему захочется снова до меня дотрагиваться. Даже тот ненормальный сексуальный кролик на батарейках, которого ты подарила мне на двадцать один год, наверно, не стал бы меня трогать.

Но смех смехом, а мой страх снова возвращается, он заполняет мои вены, сердце начинает громко стучать, а конечности дрожать. Да уж, мой мир перевернулся с ног на голову.

– Харлоу? Что я здесь делаю? Неужели это все ужасная ошибка?

Проходит целая вечность, пока она отвечает, и я только молю небеса, чтобы она не уснула там, на другом конце провода. Однако когда она начинает говорить, голос ее звучит бодро, сильно и уверенно, как раз так, как мне было нужно:

– Забавно, что ты спрашиваешь меня об этом сейчас, Миа. А еще забавнее, что ты сомневаешься, не ошибка ли это, в то время как я мысленно все время восхищенно даю тебе пять.

– Что? – Я вытягиваюсь на диване.

– Когда ты не захотела аннулировать брак, я была чертовки зла, я была в ярости. Когда ты разводила все эти сопли по Анселю, я думала, что ты спятила и что ладно уж, пару ночей можно позволить тебе полюбоваться на его ямочки. А потом ты взяла и улетела в Париж на все лето. Ты обычно не совершаешь безумных поступков, Миа, поэтому мне просто пришлось признать, что ты действительно нашла что-то стоящее и куешь железо, пока горячо. – Она помолчала и добавила: – Я полагаю, тебе с ним весело.

– О да, – признаю я. – Очень весело. Было. Пока я не начала истекать кровью в самолете и блевать в подставки для зонтов.

– Ты устроила себе приключение и не собираешься останавливаться, – говорит она, и я слышу, как шуршит простыня под Харлоу, когда она ложится на бок и сворачивается калачиком. – И почему бы и нет? Я очень горжусь тобой и надеюсь, что ты с толком проведешь время.

– Мне страшно, – признаюсь я слабым голосом.

Она напоминает мне, что у меня есть сбережения, что мне двадцать три года. Что я не обязана делать ничего, что мне не нравится, впервые за… всю мою жизнь.

– Речь ведь не идет о том, чтобы трахаться с Анселем все лето напропалую, – говорит она. – То есть я имею в виду, можно ведь заняться и другими делами, а не только беспокоиться о том, что он там себе подумает. Выйди из дома. Иди и съешь макарун. Или несколько макарунов. Выпей вина, только не сейчас, потому что я официально запрещаю тебе блевать до сентября. Иди и набирайся опыта.

– Я не знаю, с чего начать, – признаюсь я, глядя в окно.

Мир, который открывается за нашей узкой улочкой, кажется огромным, зеленым и голубым. Я могу видеть на мили вперед: собор, холм, крыши домов, которые, я точно знаю, я видела на картинках. Крыши черепичные и медные, отливающие золотом, и каменные. Даже из окна маленькой квартирки Анселя я вижу, что нахожусь в самом прекрасном городе на свете.

– Сегодня? – Она задумывается. – Сегодня суббота, июнь, так что везде будут ужасные толпы. Так что Лувр и Эйфелеву башню оставь на потом. А сейчас отправляйся в Люксембургский сад. – Она громко зевает. – Завтра все мне расскажешь. А я пошла спать.

И она отключается.

* * *

ТРУДНО ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ что-то более сюрреалистичное, чем все это, клянусь. Я ем около окна, любуюсь видом, а затем иду в маленькую, отделанную кафелем душевую, где моюсь, тру себя мочалкой, намыливаюсь и смываю и снова намыливаюсь, пока каждый сантиметр моего тела не начинает скрипеть от чистоты. Когда я выхожу из душа и пар начинает оседать, до меня доходит, что я не могу сейчас пойти домой и взять там вещи, которые я забыла. У меня нет фена, нет утюга. И я не могу встретиться вечером с девочками и поболтать с ними обо всем. Ансель ушел на весь день, и я понятия не имею, когда он вернется. Я одна, и впервые за пять лет мне придется влезть в свои сбережения, а ведь я с гордостью все это время наблюдала, как растет мой счет: вся зарплата за работу в кофейне, где я подрабатывала во время учебы в колледже, шла на этот счет, на этом настояла мама. А теперь это даст мне возможность провести лето во Франции.

Лето. Во Франции.

Отражение в зеркале шепчет: «Что, черт возьми, ты делаешь?» Я прикрываю глаза, включаю внутренний автопилот.

Нахожу свою одежду, Ансель освободил место для моих вещей в шкафу и ящиках.

Ты замужем.

Расчесываю волосы. Моя косметичка лежит неразобранная в одном из ящиков в ванной.

Ты живешь со своим мужем в Париже.

Я начинаю открывать замок входной двери запасными ключами, которые Ансель положил для меня прямо рядом с небольшой стопкой евро.

И долго пялюсь на незнакомые купюры, силясь преодолеть беспокойство от того, что он оставил мне деньги. Это очень сильная реакция, мой желудок реагирует спазмом на мысль о том, чтобы жить за счет кого-то другого, кроме моих родителей, и я откладываю это в сторону до того момента, пока Ансель не вернется домой и мы наконец не сможем поговорить нормально, без необходимости держать мою голову над унитазом.

В Лас-Вегасе и потом в Сан-Диего мы были на равных. По крайней мере, в гораздо большей степени, чем сейчас. Мы оба были в отпуске, оба свободны и беззаботны. Потом я должна была отправиться в институт, он вернуться на работу и к своей жизни в красиво обставленной квартире. А сейчас я – только что окончившая колледж девица без четких планов на будущее, девица, которой нужно показывать дорогу к метро и оставлять мелочь около двери.

Я кладу деньги на место и иду по узкому коридорчику к лифту. Он крошечный, когда я захожу, в нем остается едва ли по два фута свободного пространства по сторонам от меня, и я нажимаю кнопку со звездочкой и цифрой «один». Лифт рычит и трясется, идет вниз, его шестеренки и подшипники скрипят и гремят у меня над головой, пока наконец он не касается земли и не останавливается со страшным скрежетом.

На улице шумно и ветрено, жарко и суетно. Улицы узкие, тротуары вымощены булыжником и брусчаткой. Я останавливаюсь на углу, где узкая дорога превращается в широкую полноводную реку из машин. Тут есть пешеходные переходы, но, судя по всему, не действуют никакие правила дорожного движения. Люди идут через дорогу, не глядя по сторонам. Машины гудят так истошно, что у меня перехватывает дыхание, но никого, кроме меня, похоже, ничего не беспокоит. Они просто гудят и едут дальше. Никаких строгих рядов машин, просто поток автомобилей, которые останавливаются и снова мчатся вперед, оглушительно сигналя, по одним им понятным правилам. Уличные торговцы предлагают выпечку и яркие бутылки газировки; люди, одетые в костюмы и платья, джинсы и спортивные штаны, текут мимо меня, как будто я камень, торчащий посреди реки. Язык этой толпы напевный и быстрый… И совершенно непонятный для меня.

Город как будто открывается передо мной, готовый впустить меня в себя, в самое свое сердце. Я по уши влюблена в него. Разве можно в него не влюбиться? За каждым поворотом, за каждым углом я вижу улицу еще более прекрасную, чем предыдущая, чем я могла себе вообразить, как будто весь мир вокруг – это огромная сцена с самыми великолепными декорациями, которая ожидает моего выхода. Я не чувствовала такого приятного волнения с тех пор, как танцевала, когда растворялась в танце, жила им.

С помощью телефона нахожу станцию метро «Абессэ», она находится всего в нескольких кварталах от квартиры Анселя, там пересаживаюсь на линию, которая мне нужна, и пока жду поезда, во все глаза смотрю по сторонам. Я посылаю Харлоу и Лоле фотографии всего, что меня окружает: французские рекламные плакаты, женщину на шестидюймовых шпильках, которая и без этих самых шпилек выше всех мужчин на платформе минимум на голову, прибывающий на станцию поезд, несущий горячий летний воздух и запах креозота.

Короткая пересадка на шестую линию, где находится Люксембургский сад, – и я иду за группой болтающих туристов, которые, кажется, пребывают в том же восторженном состоянии, что и я. Я была готова увидеть парк, траву, цветочки, лавочки, но оказалась совсем не готова к тому, что здесь, в самом центре многолюдного, суетливого города, будет столько свободного пространства. Я не ожидала увидеть эти широкие аллеи с ухоженными деревьями. И здесь повсюду цветочные клумбы: ряды за рядами сезонных цветов, садовые и полевые цветы, живые изгороди и композиции из цветов всех возможных расцветок и форм. Фонтаны и статуи французских королей составляют приятный контраст с зеленой листвой и отлично смотрятся на фоне стоящих в отдалении зданий, которые раньше я видела только в кино или на картинках. Любители позагорать растянулись на металлических стульях и лавочках под солнцем; дети пускают маленькие кораблики в фонтане, а величественный Люксембургский дворец с высоты молчаливо и покровительственно наблюдает за всем этим.

Я сажусь на пустую скамейку и глубоко вдыхаю свежий воздух и аромат лета. Мой желудок оживляется, чувствуя запах свежеиспеченного хлеба из ближайшей булочной, но я игнорирую его призывы, сначала нужно посмотреть, как он поведет себя после завтрака.

И тут до меня снова доходит, что я в Париже. В пяти тысячах километров от всего, что я знаю. Что это последний шанс для меня расслабиться, вздохнуть, испытать свое собственное приключение, пока я не начала учиться в институте и преодолевать ступеньки лестницы от студентки к профессионалу.

Я обхожу каждый уголок парка, бросаю монетки в фонтан и выбрасываю книгу, которую нашла на дне сумки. И в этом долгом парижском дне в моей жизни не существуют Бостон, отец и институт.

Глава 8

В ВОСТОРГЕ ОТ ПРОВЕДЕННОГО ДНЯ я захожу в маленький магазинчик на углу, хочу приготовить Анселю ужин. Я теперь настоящая парижская штучка, можете меня проверить. Я учусь обходить языковой барьер и обнаруживаю, что парижане совсем не так нервничают по поводу того, что я не знаю французский, как я себе представляла. Хотя, конечно, их раздражает, когда я пытаюсь что-то сказать и коверкаю язык. И все же я в состоянии объясниться, используя жесты, улыбки, невинные пожатия плечами, и сильвупле,[12] мне удается купить вино, креветки, свежую пасту и овощи.

Но когда я сажусь в скрипучий лифт и он медленно и шумно поднимает меня на седьмой этаж, нервы мои снова натягиваются как канаты. Я не знаю, чего мне ожидать. Мы продолжим с того самого места, на котором остановились в Сан-Диего? Или теперь мы начнем… эээ… встречаться? Или опыт этих первых дней моего здесь пребывания вообще лишил его желания продолжать подобные эксперименты?

Я занимаю себя готовкой, мне нравится маленькая, но уютная кухня Анселя. Включив его стереосистему, я слушаю французскую танцевальную музыку, крутясь с довольным видом по кухне. В квартире пахнет маслом, чесноком и петрушкой, когда он входит, а мое тело сразу каменеет и застывает в напряжении, когда я слышу, как он бросает ключи в вазу на столике у входа и кладет свой шлем на пол около столика.

– Эй? Привет?

– Я на кухне! – кричу я.

– Ты готовишь? – спрашивает он, выглядывая из холла. Он так хорошо выглядит, что мне хочется его съесть. – Полагаю, тебе лучше.

– Ты даже не представляешь, насколько.

– Пахнет восхитительно.

– Уже почти готово, – я пытаюсь утихомирить сердцебиение – при виде него сердце в груди бьется, как пойманная в силки птица.

Но тут на его лице появляется разочарованное выражение.

– Что такое? – Я пытаюсь проследить за его взглядом: он смотрит на сковороду – креветки с пастой и овощами.

Он слегка морщится.

– Выглядит потрясающе. Просто… – Он потирает ладонью шею сзади. – У меня аллергия на креветки.

Я издаю стон и закрываю лицо руками.

– Боже, как глупо! Прости, пожалуйста!

– Не извиняйся. – Он явно очень расстроен. – Ну откуда тебе было знать?

Вопрос этот повисает между нами, и мы смотрим друг на друга не отрываясь. То немногое, что мы знаем друг о друге, кажется сейчас просто капля в море по сравнению с тем, чего мы НЕ знаем. И я не представляю, как нам вернуться на стадию узнавания друг друга.

Он делает шаг ко мне и говорит:

– Пахнет так вкусно.

– Я хотела отблагодарить тебя. – На самом деле мне понадобится вечность, чтобы сделать это, и он отводит взгляд впервые за все время, что его знаю. – За то, что ты заботился обо мне. За то, что привез меня сюда. Пожалуйста, подожди, я приготовлю что-нибудь другое.

– Давай вместе, – предлагает он и подходит ближе. Он кладет руки мне на бедра, но это выходит у него как-то неестественно и напряженно.

– Хорошо.

Я понятия не имею, что мне делать с собственными руками. Думаю, что любая нормальная девушка в подобной ситуации обвила бы ими его шею и прижала бы его к себе, а я вместо этого неловко складываю их у себя на груди и тереблю пальцами ключицы. Свои.

Я ищу в его глазах отблеск былого озорства или лукавства, жду, что он поддразнит меня, сделает что-нибудь забавное, что-нибудь «а-ля Ансель», но он выглядит растерянным и напряженным, когда спрашивает:

– У тебя был хороший день сегодня?

Я начинаю было отвечать, но тут он опускает одну руку, лезет в свой вибрирующий карман и, нахмурившись, достает телефон.

– Мерде[13].

Это слово я знаю. Итак, он дома меньше трех минут, но я уже знаю, что он сейчас скажет.

Он смотрит на меня извиняющимся взглядом.

– Я должен вернуться на работу.

* * *

АНСЕЛЯ НЕТ, когда я просыпаюсь, и записка на подушке – единственное свидетельство того, что он все-таки возвращался сегодня ночью домой на пару часов, не стал меня будить и спал на кушетке. Клянусь, я чувствую, как что-то внутри меня со звоном разбивается. Молодожены не спят на кушетках. Молодожены не боятся разбудить среди ночи своих новоиспеченных жен, неработающих, праздных туристок-жен.

Я даже не помню, поцеловал ли он меня в лоб хотя бы перед уходом, и очень большая часть меня требует написать ему и спросить, потому что я начинаю думать, что ответ на этот вопрос скажет мне: остаюсь я здесь или собираюсь в обратный путь домой.

Я с легкостью отвлекаюсь от печальных мыслей и наслаждаюсь своим вторым одиноким днем в Париже: хожу по выставкам и садам в Музее Родена, затем смело забираюсь на вершину Эйфелевой башни – это оказывается не так страшно, как я думала, а вид оттуда просто нереальный. Париж с высоты птичьего полета потрясающе красив.

Вернувшись домой, я провожу вечер воскресенья с Лолой. Она сидит на своем диване в Сан-Диего, все еще приходя в себя после того же вируса, который сразил и меня, и отвечает на мои сообщения с впечатляющей быстротой.

Я говорю ей: «Я думаю, он жалеет, что позвал меня сюда».

«Глупости, – отвечает она. – Просто похоже, что сейчас его загрузили на работе. Да, вы женаты, но он не знает, сколько это продлится, и о работе ему тоже нужно думать».

«Если честно, Лола, я чувствую себя прогульщицей, но я не хочу отсюда уезжать! Этот город аааахренительный. Может быть, мне стоит перебраться в отель, как думаешь?»

«Ты слишком близко к сердцу все принимаешь».

«Но он спал НА КУШЕТКЕ!»

«Может быть, он тоже заболел?»

Я пытаюсь вспомнить, слышала ли я какие-нибудь звуки ночью.

«Нет. Он не заболел».

«А может быть, он думает, что у тебя все еще красные дни календаря?»

А вот тут мои брови взлетают вверх. Об этом я не подумала. Может быть, Лола права и Ансель действительно считает, что у меня все еще месячные? Может быть, мне и правда надо самой проявить сексуальную инициативу?

«Окей, это годная теория».

«Проверь, – пишет она. – Забудь надеть футболку».

Я ложусь спать обнаженная и ничем не укрываюсь.

* * *

ПРОСНУВШИСЬ, Я БРОСАЮ ВЗГЛЯД на часы. Сейчас два тридцать ночи, и я сразу понимаю, что Анселя дома нет. Свет во всей квартире выключен, а постель рядом со мной пуста и холодна.

Но тут я слышу чьи-то тихие шаги, звук расстегивающейся молнии и слабый стон из соседней комнаты.

Я встаю с постели, натягиваю одну из его футболок, которые он оставил в корзине для белья, и она так пахнет им, что этот запах чуть не сбивает меня с ног, я останавливаюсь и прикрываю глаза, чтобы привести себя в чувство.

А когда я прохожу на цыпочках через столовую и заглядываю в кухню, я вижу его. Он стоит, слегка наклонившись и опираясь рукой о столешницу. Рубашка расстегнута, галстук ослаблен и болтается на шее, а брюки приспущены на бедрах. И в руке он держит свой член.

Я замираю как вкопанная при виде этой откровенно эротической сцены: Ансель удовлетворяет сам себя в слабом свете уличного фонаря, льющемся в окно.

Его рука двигается быстро, локоть согнут, через ткань рубашки я вижу, как напряжены мышцы на спине, вижу, как двигаются в такт движениям руки бедра. Я делаю шаг вперед, чтобы лучше видеть происходящее, и под ногой скрипит половица. Звук разносится по комнате, Ансель замирает и оборачивается через плечо.

Когда его глаза встречаются с моими, в них вспыхивает стыд, смешанный с вызовом. Он убирает руку и опускает голову, подбородок утыкается ему в грудь.

Я медленно подхожу, не уверенная, хочет ли он меня или он хочет чего угодно, только не меня. Почему он здесь, один, делает это, когда я лежу, обнаженная, в его постели?

– Я надеялся, что не разбужу тебя, – шепчет он. В свете, льющемся из окна, я могу видеть четкую линию его подбородка, его гладкую шею. Брюки висят на бедрах, рубашка расстегнута. Я так хочу коснуться языком его кожи, почувствовать мягкую линию волос, которая спускается вниз от пупка.

– Но я проснулась. И я бы как раз хотела, чтобы ты постарался меня разбудить, если хотел… – Я собираюсь сказать «меня», но мне не хватает уверенности, что именно этого он и хотел. – Если тебе было нужно… что-то.

Господи, зачем я так мямлю?

– Уже так поздно, Сериз. Я пришел, начал раздеваться. И увидел тебя… обнаженную… в моей постели, – говорит он, не отрывая взгляда от моих губ. – Я не хотел тебя будить.

Я киваю.

– Я и хотела, чтобы ты увидел меня голую в твоей постели.

Он медленно выдыхает через нос.

– Я не был уверен…

Прежде чем он заканчивает эту фразу, я опускаюсь на колени в темноте, убираю его руку и теперь я могу лизнуть его, могу снова возбудить в нем желание. Мое сердце бьется так сильно, и я так нервничаю, что вижу, как дрожит моя рука, когда я касаюсь его, но и черт с этим. Я говорю себе, что следую указаниям Харлоу, признанной секс-богини.

«Тебе ничего терять», – говорю я себе.

– Я специально легла в постель голая.

– Но… я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной быть со мной, – хрипит он.

Я смотрю на него снизу вверх с изумлением. А куда подевался тот уверенный в себе крутой парень, с которым я познакомилась неделю назад?

– Я не чувствую себя обязанной. Ты просто был очень занят…

Он улыбается, обхватывает свой член у корня ладонью и проводит мне по губам головкой с выступившей капелькой влаги.

– Я думаю, мы оба оказались слишком осторожными.

Я трогаю его языком, играя, дразня. Жадно вслушиваюсь в легкие стоны, которые он издает, и в хриплое рычание, когда я почти беру его в рот, а потом снова выпускаю, чтобы опять целовать и играть.

– Я думал о тебе, – признает он шепотом, глядя, как я оставляю влажную полоску на его члене, проводя языком от самого корня до головки. – Я вообще ни о чем другом думать не могу.

Это признание развязывает тугой узел, который, оказывается, был все это время внутри меня, и я сейчас, только сейчас, когда он произносит эти слова, понимаю, как же я переживала. Я чувствую, что у меня как будто гора с плеч упала. И я еще более страстно хочу доставить ему удовольствие, я сосу его сильнее, вибрации от моих стонов усиливают его ощущения. Когда я вижу его таким нетерпеливым, зависящим от моих прикосновений, мне легче играть роль, легче казаться смелой, уверенной в себе соблазнительницей. Выпуская его, я спрашиваю:

– Что мы делали в твоих фантазиях?

– Это, – выдыхает он, склонив голову и запуская руку в мои волосы, подгоняя меня. Я готова взять его целиком в рот, и он толчком глубоко входит в меня. – Я трахал эти губы.

Его голова откидывается, он закрывает глаза, бедра его ходят ходуном у меня перед глазами.

– C’est tellement bon, j’en rêve depuis des jours…[14] – С видимым усилием он выпрямляется, немного подается вперед с хриплым стоном. – Глотай, – шепчет он. – Я хочу, чтобы ты проглотила. – Он останавливается, чтобы я могла сделать то, о чем он просит, а затем громко стонет, когда я втягиваю его глубже.

– Ты проглотишь, когда я кончу? И издашь такой маленький голодный звук, когда почувствуешь? – спрашивает он, глядя на меня с мольбой.

Я киваю. Ради него я это сделаю. Я хочу, чтобы он делал со мной все, и сама хочу делать для него все. Он мой единственный якорь здесь, и пусть мы женаты не по-настоящему, я хочу, чтобы вернулись те чувства, которые были, когда мы были свободны, и та легкость между нами, которая была в Сан-Диего, и до этого, хотя я и помню это только отрывочно – прикосновения, звуки и наслаждение…

Несколько минут он двигается, возбуждая меня тихими стонами, и шепчет, что я прекрасна, и медленно вытягивает член вдоль моего языка, а потом резко вытаскивает его и, обхватив ладонью у основания, стучит головкой по моим губам и языку.

Так он кончает, бурно, извергаясь мне в рот, на подбородок. Он делает это намеренно, так и должно быть, и я понимаю, что права, когда поднимаю глаза и вижу, как его глаза темнеют от оргазма, и мой язык инстинктивно тянется вслед за его членом. Он отступает, проводит большим пальцем по моей нижней губе и помогает мне встать. Влажной салфеткой нежно обтирает мне лицо, а затем делает шаг назад, готовясь опуститься на колени, но его слегка шатает, и когда он поворачивается ко мне в профиль, пытаясь удержаться на ногах, я вижу, что он совершенно обессилен. Он ведь почти не спал все эти дни.

– Теперь позволь мне сделать тебе приятно, – говорит он вместо того, чтобы вести меня в спальню.

Я останавливаю его, беру рукой под локоть.

– Подожди.

– Что? – спрашивает он, и мысли у меня путаются от того яростного желания, которое звучит в его голосе, смешанного с таким разочарованием, которого я раньше никогда не слышала.

– Ансель, сейчас почти три часа утра. Когда ты вообще спал в последний раз?

В полумраке я не могу прочитать выражение его лица, но все-таки здесь не настолько темно, чтобы я не могла разглядеть, как тяжело опущены его плечи, каким усталым он выглядит.

– Ты не хочешь, чтобы я трогал тебя? Я кончил тебе в рот, и ты готова пойти спать?

Я качаю головой и колеблюсь, когда он притягивает меня к себе, засовывает руку под рубашку, мне между бедер. Он касается меня пальцами и стонет. Я совершенно мокрая, и теперь он это тоже знает. С тихим шипением он двигает рукой, посасывая мою шею.

– Дай мне попробовать, – хрипит он, его дыхание обжигает мою кожу, пальцы скользят вокруг клитора, а потом дальше, внутрь. – Целая неделя прошла, Миа. Я хочу зарыться в тебя лицом.

Я дрожу под его руками, изнывая от желания. Кончики его пальцев доставляют мне райское наслаждение, дыхание обжигает шею, он покрывает поцелуями каждый миллиметр моей кожи. Ну что такое, в конце концов, лишние пятнадцать минут сна?

– Хорошо, – шепчу я.

Я жду, пока он чистит зубы, а затем он ложится в постель в одних трусах, а я иду в ванную.

– Никуда не уходи!

Почистив зубы, я умываюсь и приказываю своему отражению прекратить все анализировать. Если мужчина хочет секса, дай ему секса. Я хочу секса. Давайте займемся сексом! Я тихонько выхожу из ванной в темную спальню. В животе у меня горячо, между ног мокро и скользко, и вот оно, думаю я. Вот теперь начнется настоящее удовольствие, когда я смогу наслаждаться Анселем, и этим городом, и этим маленьким кусочком жизни, в котором я не должна ни о чем думать и беспокоиться – ни о себе, ни о нем.

Лунный свет просачивается из маленькой ванной и освещает дорогу к постели, и я иду по этой лунной дорожке, слегка загораживая собой свет. Забираюсь в кровать рядом с Анселем. Он теплый, и запах мыла и его лосьона после бритья моментально будит во мне сильнейшее желание, и я понимаю, как мне не хватало его все эти дни, как отчаянно я нуждаюсь в прикосновениях его рук, в его поцелуях, в том, чтобы почувствовать его внутри. Но даже когда провожу рукой по его животу и груди, он не двигается, лежит, тяжело обмякнув, подле меня. Я открываю рот, но первый раз не могу произнести ни слова, а вот второй раз выдавливаю из себя шепот:

– Ты хочешь заняться сексом?

И сама вздрагиваю от этих плоских слов, совершенно лишенных всякого намека на соблазнительность.

Он не отвечает, и я придвигаюсь ближе, сердце бешено стучит, а я обвиваю руками его сильное, теплое тело. Но он крепко спит, дыхание у него ровное и спокойное.

* * *

И СНОВА ОН ПРОСЫПАЕТСЯ раньше меня. На этот раз на нем костюм цвета графита, белая рубашка. Он выглядит так, словно сошел с картинки: как будто фотограф настиг его на углу улицы и запечатлел на черно-белую пленку четкую линию его подбородка и тени на небе у него за спиной. Он наклоняется ко мне и скользит поцелуем по моим губам, и тут я открываю глаза. Он покрывает поцелуями мое лицо от губ до виска, а я понимаю, что сегодня понедельник и он снова уходит на весь день, и желудок у меня сжимается.

– Прости меня за прошлую ночь, – говорит он тихонько мне на ухо.

Он смотрит мне в глаза, а потом медленно переводит взгляд на губы.

Мне снился сон, эротический сон, и я не готова к тому, что он сейчас уйдет. Я все еще ощущаю на себе его руки и губы, слышу его стоны. Я еще в полусне и от этого становлюсь достаточно храброй для того, чтобы действовать. Не раздумывая, я хватаю его руку и засовываю ее под одеяло.

– Ты мне снился, – хрипло говорю я, сонно улыбаясь.

– Миа…

Он не уверен, что понимает, чего я хочу, и видя это сомнение, я веду его руку вниз, по ребрам, к пупку. Губы его приоткрываются, взгляд тяжелеет. Он раздвигает мои бедра, просовывает пальцы между ног и берет меня в ладонь.

– Миа… – стонет он с выражением, которое я не могу понять. Как будто тоска, смешанная с тревогой.

О черт.

Он в пиджаке, надетом наполовину, а на плече у него висит сумка с ноутом. Он уже уходил.

– О… – Мои щеки и шея вспыхивают от стыда. Выталкивая его руку из своего тела, я начинаю: – Я не…

– Не останавливайся, – произносит он, сцепив зубы.

– Но ты опазды…

– Миа, пожалуйста. – Его голос звучит так низко и мягко, что я моментально становлюсь мокрой. – Я хочу этого.

Его рука дрожит, глаза закатываются, и я позволяю себе делать то, что я делала до того, как проснулась и снова начала переживать. О чем я думала в Вегасе? Что я хочу другую жизнь. Что я хочу быть смелой. Тогда я не была смелой, но я же смогла притвориться.

Закрыв глаза, я снова притворяюсь. Я секс-бомба, которую вообще не волнует его работа. Я ненасытная жена. Я единственное, чего он хочет.

Я вся промокла и набухла, и звук, который он издает, когда его пальцы скользят по моей плоти, невероятен: глубокий, глухой стон.

Я могу кончить от любого прикосновения, даже от дуновения на кожу, но он хочет подразнить меня, помучить. Я изгибаюсь навстречу его пальцам, сжимаюсь. Он вводит в меня два пальца, толкает их вперед, и я хватаю его за предплечье, выгибаюсь, насаживаюсь на него. И не могу остановиться, отчаянно трахая его руку. Жар растекается под кожей, а я представляю себя на сцене, и это как будто жар от прожекторов.

– О, дай мне посмотреть, – шепчет он. – Дай.

– Аааааах, – выдыхаю я. Мой оргазм начинается где-то с краю, наслаждение кристаллизуется и затем концентрируется там, где большой палец Анселя лихорадочно описывает круги на моей плоти, около клитора, пока я не взрываюсь и не разлетаюсь на маленькие кусочки. Вцепившись в его руку обеими руками, я кричу, извиваясь под его пальцами. Мои ноги, и руки, и позвоночник становятся жидкими, я вся словно текучая жидкость, чувствую, как наслаждение и облегчение наполняют мои сосуды.

Я открываю глаза. Ансель замирает, а потом медленно вытягивает пальцы из меня, вытирая их об одеяло. Он наблюдает, как сознание возвращается ко мне, окончательно вытесняя сон. Другой рукой он поправляет ремень от сумки на плече. В комнате так тихо, что эта тишина как будто звенит, и, хотя я изо всех сил стараюсь цепляться за свою несуществующую уверенность в себе, моя грудь, шея, лицо – все вспыхивает и горит от стыда.

– Прости, я…

Он прижимает влажный палец к моим губам, не давая мне говорить.

– Не надо, – шепчет он. – Не забирай это у меня.

Он касается губами моих губ, потом проводит по ним языком, пробуя меня на вкус со сладостным облегченным вздохом. Когда он отклоняется назад, я вижу его глаза, полные решимости.

– Я сегодня приду домой пораньше.

Глава 9

ГОРАЗДО СЛОЖНЕЕ относиться экономнее к деньгам, когда евро по-прежнему кажутся мне игрушечными, ненастоящими деньгами. Учитывая, что в наших отношениях с Анселем все совсем не так, как было в Штатах, и несмотря на то, что я влюблена в этот город, часть меня думает, что мне стоит провести здесь пару недель, посмотреть все, что можно посмотреть за это время, а потом отправиться домой и попытаться наладить отношения с отцом, чтобы не пришлось заниматься проституцией или стриптизом, когда я перееду в Бостон и начну платить за квартиру.

Но при мысли о встрече с отцом у меня мурашки бегут по всему телу. Я понимаю, что поступила импульсивно и, возможно, даже легкомысленно. Я понимаю, что любой любящий отец в этой ситуации имел бы право сердиться. Вот только мой отец сердится всегда, поэтому со временем мы стали невосприимчивы к этому. Я извинялась сотни раз, даже когда была невиновата. И сейчас мне не в чем извиняться. Да, возможно, я испугана и одинока, не знаю рабочего графика Анселя, не знаю, что будет с нами сегодня вечером, завтра, на следующей неделе, не знаю пока, найду ли с кем общаться, кроме него. Без языка, без знакомых, в чужой стране… но это было первое самостоятельное решение в моей жизни, которая наконец-то становится только моей.

Я все еще не могу собрать мысли воедино и перестать думать о своем пробуждении с Анселем, когда выхожу из душа. Зеркало в ванной передо мной абсолютно сухое и чистое, никаких капель, никаких разводов, как будто его чем-то обработали. И все поверхности в ванной чистые. Окно сверкает, пропуская солнечный свет внутрь. У меня в голове всплывает некое воспоминание, и я обхожу квартиру, чтобы кое-что проверить. Порядок просто идеальный, а для мужчины – удивительный. Даже еще не видя окон в гостиной, я знаю, что увижу. Ну да, именно это я и предполагала найти: я точно помню, что прижимала руку к стеклу накануне, когда смотрела, как он садится на мотоцикл, и знаю, что делала это больше, чем один раз, но на стекле нет никаких следов, оно кристально чистое и прозрачное. Кроме нас, в квартире никого не было. Значит, в то короткое время, которое он провел дома, он нашел минутку, чтобы протереть окна и зеркала.

* * *

СТАРУШКА, которая живет на нижнем этаже, придерживает дверь, когда я выхожу из лифта, и мы проводим минимум час в приятной беседе. Она плохо говорит по-английски, мешая английские слова с французскими, которые я не могу перевести, но почему-то вместо неловкой светской беседы ни о чем у нас получается удивительно легкий и приятный разговор. Она рассказывает мне, что лифт появился в этом доме только в семидесятых годах, а они с мужем переехали сюда раньше. Говорит, что овощи лучше покупать в магазинчике вниз по Рю де Ром, чем на углу. Она угощает меня мелким зеленым виноградом с горькими семечками, от которого у меня по коже идут мурашки, но почему-то я не могу перестать его есть. А потом она говорит, что очень рада видеть, как Ансель много стал улыбаться, и что та, другая, ей никогда не нравилась.

Я откладываю эту информацию в далекую кладовочку своего сознания и благодарю ее за компанию. Ансель привлекательный, успешный и обаятельный молодой человек, разумеется, у него была жизнь до того момента, как я появилась в аэропорту, и в этой жизни, без сомнения, были женщины. Так что ничего удивительного, что у него кто-то был. Все это наводит меня на мысль, что неплохо было бы все-таки узнать о нем побольше. Что-то, кроме того, как он выглядит без одежды.

* * *

Я ПРОВОЖУ ПОЧТИ ВЕСЬ ДЕНЬ, осматривая окрестности и составляя мысленную карту города. Улицы кажутся бесконечными, магазин следует за магазином, узкие переулочки за переулочками. Я как будто нырнула в кроличью извилистую нору, но теперь я знаю, что всегда найду дорогу назад: мне просто нужно в любой ситуации найти букву «М», которая означает метро, и оттуда я уже с легкостью доберусь до улицы Анселя.

До МОЕЙ улицы, поправляю я себя. Нашей. Общей.

Думать, что его квартира и моя тоже, – это как воображать, что мой дом – это съемочная площадка, или убеждать себя, что евро – это настоящие деньги. И каждый раз, когда я натыкаюсь взглядом на обручальное кольцо на своем пальце, все становится еще более сюрреалистичным.

Мне нравится, как выглядит улица на закате. Небо надо мной еще светлое, но уже начинает темнеть, когда солнце медленно скользит за горизонт. Длинные тени ложатся на тротуар, цвета, кажется, становятся ярче, богаче, я никогда раньше таких не видела. Вдоль узкой мостовой выстроились здания, и потрескавшийся, неровный тротуар кажется дорогой, ведущий к приключениям. В дневном свете дом Анселя выглядит немного обшарпанным, как будто припыленным и немножко уставшим. Но в сумерках он преображается и кажется юным и полным сил. И мне нравится, что наш дом – сова.

Идя по неровному тротуару, я вдруг понимаю, что впервые проехала весь путь от Рю Сент-Оноре до метро, вышла на нужной остановке и нашла дорогу до дома, не заглядывая все время в приложение в телефоне. За спиной я слышу шум дороги, рев мотоциклов, звонки велосипедов. Из открытого окна несется чей-то смех. Все окна нараспашку, балконные двери и ставни тоже открыты, ловят свежую вечернюю прохладу, занавески танцуют на ветру.

Мое сердце уходит в пятки, а пульс учащается, когда я подхожу к нашему дому и вижу мотоцикл Анселя, припаркованный у тротуара.

Я расправляю легкие, входя в наш маленький вестибюль и подходя к лифту. Рука у меня дрожит, когда я нажимаю кнопку седьмого этажа, и я напоминаю себе, что нужно дышать. Глубже дышать. Глубокий вдох. Глубокий выдох. И снова. И по очереди.

Впервые Ансель оказывается дома раньше меня. Впервые мы оба находимся в квартире, и при этом никто из нас не валится с ног от недосыпа, не блюет и не спешит на работу. Мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю его шепот «Не забирай это у меня». Он сказал это сегодня утром, после того как я кончила под его рукой.

О господи.

В животе порхают бабочки, я выхожу из лифта, полная адреналина и возбуждения. Вставив ключ в замок, я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

– Милый, я дома! – кричу я с порога и замираю в ожидании ответа.

Ансель на кухне. Он прижимает телефон к уху и говорит по-французски так быстро, что я не уверена, что кто-то вообще может понимать его там, на другом конце провода. Он явно раздражен и повторяет одну и ту же фразу все громче, раздражаясь все сильнее.

Он меня не замечает, и хотя я не понимаю ни что он говорит, ни с кем он разговаривает, я не могу отделаться от ощущения, что подслушиваю. Его раздражение почти осязаемо, оно как будто наполняет собой помещение, и я тихонько отступаю назад, кладу ключи на столик у входа и раздумываю, не спрятаться ли мне в ванной. Но в этот момент вижу, что он заметил мое отражение в зеркале в гостиной: он напрягается, глаза его расширяются. Повернувшись, он натянуто улыбается, а я поднимаю руку, слабо помахивая в знак приветствия.

– Привет, – шепчу я. – Прости.

Он машет в ответ и с извиняющейся улыбкой поднимает палец вверх, призывая меня подождать. Я киваю, думая, что он вот-вот закончит разговор, но нет. Он кивает в глубь квартиры, а затем идет и скрывается в спальне, закрыв за собой дверь.

Я могу только стоять на месте и моргать, глядя на белую дверь, закрытую перед моим носом. Голос его доносится из-за этой двери в гостиную и, кажется, стал даже громче, чем раньше.

Совершенно растерявшись, я снимаю с плеча сумку и кладу на диван.

На рабочем столе лежат продукты: пакет свежей пасты, зелень, кусок сыра. Багет, завернутый в коричневую бумагу, лежит рядом с кастрюлей, в которой закипает вода. На простом деревянном столе стоят ярко-красные тарелки, а в центре – букетик фиолетовых цветов в маленькой вазе. Так он готовил нам ужин!

Я открываю несколько ящиков в поисках винных бокалов и стараюсь не обращать внимания на слова, которые доносятся из соседней комнаты. Разговор с человеком, которого я не знаю. На языке, на котором я не говорю.

Я старательно делаю вид, что не замечаю, как в душе у меня зарождается и растет тревога. Я вспоминаю, как Ансель говорил, что его начальница недовольна, что он выходит из-под ее контроля, и невольно задумываюсь, с кем он сейчас разговаривает. Это может быть кто угодно. Например, кто-то из ребят – Финн или Оливер, или тот парень, который не смог приехать в Вегас. Хотя… стал бы он разговаривать так раздраженно с начальницей или с другом?

Я бросаю взгляд в сторону спальни, потому что дверь открывается, и подпрыгиваю, поспешно принимая как можно более занятой вид. Тянусь за пучком базилика и роюсь в ящичке в поисках ножа.

– Прости, – говорит он.

Я отмахиваюсь, и голос мой звучит, пожалуй, слегка пронзительно:

– Не переживай! Ты не обязан все мне объяснять, у тебя же была жизнь до того, как я появилась.

Он наклоняется и целует меня в каждую щеку.

Боже, как же он пахнет. И губы у него такие мягкие и нежные, что мне нужна вся моя сила воли, чтобы держать себя в руках.

– У меня действительно была жизнь, – произносит он, забирая нож из моей руки. – Так же как и у тебя. – Он улыбается, но в глазах у него нет улыбки. И ямочек нет. Я так скучаю по ним.

– Почему твоя работа так убивает в тебе радость? – спрашиваю я, страстно желая, чтобы он снова дотронулся до меня.

Со смущенной улыбкой он пожимает плечами.

– Я самый младший сотрудник в очень крупной фирме. Мы представляем огромные корпорации на очень больших процессах, поэтому я имею дело с сотнями и тысячами разных документов. Не думаю, что юристы, которые работают там лет по тридцать, еще помнят, каково это.

Я подношу маленький помидорчик к губам, прокусываю его и говорю:

– Какая дрянь, – и сую помидорчик в рот.

Он смотрит, как я жую, и медленно кивает.

– Так и есть. – Его глаза темнеют, и он моргает один раз, а потом еще, сильнее, словно пробуждаясь ото сна и только сейчас поняв, что это я стою перед ним. – Как прошел твой день?

– Я чувствую себя виноватой, потому что только развлекаюсь, а ты вкалываешь в офисе целый день, – признаюсь я.

Он опускает нож и поворачивается ко мне.

– Так ты… останешься?

– А ты хочешь, чтобы я осталась? – спрашиваю я низким от волнения голосом и чувствую, как в горле встает ком.

– Конечно, я хочу, чтобы ты осталась, – твердо отвечает он, ослабляя узел галстука, снимая его через голову и бросая на дальний конец стола. – В отпуске легко притворяться, что реальной жизни не существует. Я не рассчитывал, что моя работа будет настолько мешать мне. А может быть, я просто думал, что ты мудрее меня и менее импульсивна.

– Клянусь, со мной все хорошо. Париж вовсе не так уж плох. – Я одариваю его сияющей улыбкой.

– Проблема в том, что я хотел бы быть с тобой, пока ты здесь. Получать удовольствие от тебя.

– Разумеется, от моего искрометного чувства юмора и острого ума, не так ли? – спрашиваю я с насмешливой улыбкой и тянусь за базиликом.

– Нет, меня вообще не интересует твой ум. Я имею в виду твои сиськи. На самом деле меня интересуют только сиськи.

Я смеюсь, чувствуя, как облегчение растекается по моим венам. Вот это – он.

– Кто вообще дал тебе диплом юриста, а, болван?

– Ну, это обошлось довольно дорого, но мой отец влиятельный человек.

Я снова смеюсь, и он делает шаг ко мне, но как только он приближается, сразу возникает неловкость, потому что я тоже тянусь к нему и наши руки встречаются посередине пути. Мы хором извиняемся и остаемся на своих местах, глядя друг на друга.

– Ты… можешь трогать меня, – говорю я, как будто он спрашивал.

– Почему ты не берешь деньги, которые я оставляю тебе на столике?

Я отвечаю не сразу и шепотом:

– Я… от них идет такая энергетика… я чувствую себя проституткой.

Ансель подается ко мне, смеясь вместе со мной:

– Прости. Я не знаю, как сказать все то, что я репетировал весь день. – Он запускает руку в волосы и ерошит их, они встают дыбом, и это так чертовски эротично и обаятельно! Мне хочется тоже немедленно запустить в них руку. – Просто… я чувствую себя таким виноватым, что почти не бываю с тобой, и хочу быть уверен, что тебе весело.

Ах. Значит, это чувство вины делает его этой роботизированной версией того очаровашки, за которого я вышла замуж.

– Ансель, ты не обязан заботиться обо мне.

Его лицо немного вытягивается, но он снова выдавливает из себя улыбку:

– Я хочу как-то компенсировать свое отсутствие.

– Ты же привез меня сюда, – напоминаю я.

– Но я тебя почти не вижу! А прошлой ночью… я вообще уснул, а ты… – Я смотрю, как он облизывает губы кончиком языка. Он смотрит на мой рот, губы его приоткрываются. – Все это так странно.

– Не то слово, – соглашаюсь я. – Но я все равно не возьму твои деньги.

– Мы же женаты.

– Мы не в том смысле женаты.

Он смеется, качая головой с притворным упреком, но теперь это настоящая улыбка, от которой на щеке его появляется та самая ямочка, и это заставляет мое сердце увеличиться в размерах так, что ему становится мала грудная клетка. Привет, любовничек.

Юридически – да, мы женаты. Но я и так живу и питаюсь за его счет. И будет очень неправильно брать у него деньги, когда я даже не знаю его второго имени.

О черт, я ведь даже не знаю его второго имени.

– Думаю, это отлично, что ты хорошо проводишь время, – говорит он осторожно. – Ты уже была в Музее…

– Как твое отчество? – перебиваю я.

Он склоняет голову, и легкая улыбка чуть-чуть приподнимает уголки его губ.

– Чарльз. По отцу.

Выдохнув, я повторяю:

– Чарльз. Здорово. Ансель Чарльз Гийом. Красивое имя.

Его улыбка медленно гаснет, и он задает встречный вопрос:

– Ладно. А как твое второе имя?

– Роуз.

– Миа Роуз?

Мне нравится, как он произносит это «Роуз». «Р» звучит как-то более выпукло, чем остальные звуки.

– В твоем исполнении мое имя звучит красивее, чем обычно.

– Еще бы, – подмигивает он. – Ведь это теперь мое официально любимое имя.

Я смотрю на него, чувствуя, как улыбка расползается по моему лицу.

– Мы все делаем задом наперед, – шепчу я.

Он придвигается ближе и отвечает:

– Тогда мне нужно заново тебя соблазнить.

О, я трепещу.

– И ты это сделаешь?

Его улыбка становится опасной.

– Я хочу, чтобы ты сегодня вечером снова была в моей постели. Голая – для меня.

Он имеет в виду секс. И я вдруг понимаю, что не могу проглотить ни кусочка еды: желудок у меня почему-то оказывается прямо в горле, а трусики почти падают от возбуждения.

– Вот почему я хотел начать с того, чтобы приготовить нам ужин, – продолжает он, не обращая внимания на мое состояние. – И кроме того, моя мама содрала бы с меня живьем кожу, если бы узнала, что в основном я питаюсь покупной едой навынос.

– Ну, я что-то с трудом могу представить себе, как ты приходишь домой ночью и готовишь себе что-нибудь поесть.

– Это правда, – медленно произносит он, растягивая слоги и делая еще шаг ко мне. – Я хотел таким образом извиниться за прошлую ночь. – Он улыбается и качает головой, а потом хитро смотрит на меня. – И за то, что мне пришлось уйти так быстро утром, после того, как ты… так изобретательно использовала мои пальцы… – Он делает паузу, чтобы убедиться, что безраздельно завладел моим вниманием. И добавляет: – Я очень хотел остаться.

О.

Интересно, слышит ли он, как вдруг мое сердце падает в пятки с грохотом, который раскатывается по всей комнате. В голове роятся слова, но, видимо, мой мозг не в ладу со ртом, потому что я не могу ничего произнести. Каждый волосок на моих руках встает дыбом, а он смотрит на меня и ждет моей реакции.

Он хочет сегодня ночью заняться сексом. И Я хочу сегодня ночью заняться сексом.

Но то, что было так легко и естественно раньше, стало вдруг так… сложно. Мы займемся этим прямо сейчас? Диван прекрасно подойдет, а может быть, даже стол… или мы должны сначала поужинать и отправиться в спальню, чтобы все было цивилизованно? Я кошусь в окно и вижу, что солнце все еще пробивается в окошко над кроватью. Он увидит мои шрамы. Все. Да, вроде бы я знаю, что он видел их раньше (и трогал!), но тогда все было иначе. Теперь это не спонтанный «наверно-это-никогда-не-повторится» секс. Не «ты-понятия-не-имеешь-кто-я-поэтому-я-могу-быть-кем-угодно» секс. Не «выигрыш-в-лотерее-где-главный-приз-отличный-секс». Это секс запланированный, секс, которым мы можем заняться, когда захотим.

Доступный секс.

Еще тысяча мыслей проносится в моей голове, пока он неуверенно смотрит на меня и ждет. Я думаю слишком долго, и паника, что я сейчас все испорчу, поднимается у меня в груди и комом встает в горле.

– Ты голодна? – спрашивает он на всякий случай.

– Не должна.

Что это вообще значит, Миа?!

– Но… ты хочешь? – Он трет висок, явно растерянный. – Ну, то есть… мы можем сначала поесть, если ты хочешь.

– Я не хочу. Не надо. Давай не будем? Я за то, чтобы не есть сначала.

С тихим смехом Ансель выключает плиту и поворачивается ко мне. Он берет мое лицо в ладони, проводит пальцами по щекам и целует меня. Его губы дразнят мои, зубы нежно покусывают. Я чувствую, как его пальцы зарываются в мои волосы и он слегка оттягивает мою голову назад, а сам чуть отстраняется, чтобы прижать свой нос и подбородок к моим. Его пальцы дрожат от сдерживаемой страсти, он постанывает, вряд ли понимая, что делает это.

Я посасываю кончик его языка, который он просовывает мне в рот, и он стонет уже громче. Мои соски топорщатся, когда он ведет меня в спальню, и я чувствую, как набухает моя грудь, а между ног становится горячо. Он наступает мне на ногу и шепчет извинения, морщась, когда я повторяю «Ничего, ничего» между его поцелуями. Мои глаза закрыты, но я чувствую, как он сбрасывает обувь, слышу, как ботинки со стуком падают на деревянный пол. Угол стены впивается мне в спину, и он снова шепчет извинения мне в рот, сосет мой язык и пытается меня отвлечь. Его пальцы пробегают вдоль моего позвоночника, забираются под блузку, он снимает ее с меня через голову, и между нами больше нет ничего лишнего. Я срываю с него рубашку, чтобы ощутить под руками его теплую кожу и прижаться к нему.

Одежда летит в сторону, он в самом деле выпрыгивает из брюк, а когда я снова открываю глаза, я вижу над головой потолок, а под спиной чувствую простыни. Он целует мою шею и плечи, языком проводит дорожку вниз, к груди. В спальне темнее, чем я думала, и я почти забываю, что мы голые, пока Ансель не встает на колени и не тянется через меня к прикроватной тумбочке за презервативом.

– О. – Я сдвигаю брови. Похоже, мы готовы начать. Но я полагаю, что результаты анализов еще не пришли. – А нам… мы…

Он смотрит на фольгированный пакетик.

– Я проверял почту и… еще нет. То есть… Если…

– Нет, – бормочу я. – Хорошо. Все в порядке.

Можно ли представить себе что-то более неловкое? Может быть, он думает, что у меня что-то есть? Может, он думает, что Вегас был для меня… ну, обычным и привычным делом? И кстати, а как насчет него самого? Как насчет «той, другой»? Передо мной его обнаженные грудь и руки, его плоский живот, его твердый член в полной боеготовности, сколько женщин наслаждались этим впечатляющим зрелищем?

– Конечно, надо использовать его, чтобы быть уверенными, пока не будем знать точно.

Он кивает, и я не могу не заметить, как дрожат его руки, когда он натягивает его и расправляет по всей длине. Ноги у меня раздвинуты, и он располагается между ними, устремив на меня пылающий взгляд.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Я киваю и слегка задыхаюсь, когда он пальцами находит то место, где я мокрая, и описывают там маленькие круги, а потом заменяет пальцы членом.

И… о, это так… хорошо.

– Все еще хорошо? – спрашивает он снова, и на этот раз я ногами обхватываю его и притягиваю к себе, чтобы он вошел в меня.

Он охает, когда попадает внутрь, и замирает, когда его тело соприкасается с моим. Его тихие стоны вибрируют на моей коже, и я киваю, чтобы дать ему понять: «Все хорошо, мне хорошо, продолжай». Он выходит из меня и снова входит. Его волосы разметались по моей груди, когда он смотрит вниз, между нами, чтобы увидеть, как он двигается во мне. Глубже и глубже.

Я чувствую каждый его вздох, слышу каждое его слово и стон, слетающий с его губ, шлепки, когда его кожа бьется об мою. Снаружи доносится чей-то крик, и я поворачиваю голову к окну. Ансель касается моего подбородка, улыбается, привлекая мое внимание, целует меня. Я чувствую вкус вина, которое он, видимо, пил, когда начал готовить ужин для нас, чувствую слабый аромат его лосьона. Но я по-прежнему слышу звуки, доносящиеся с улицы, чувствую, как тяжелый, душный воздух квартиры давит на нас сверху.

Мне приходит в голову, что я не замечала ничего этого раньше – ни в Вегасе, ни в его гостиничном номере. Я тогда была так погружена в свои фантазии и размышления о том, кто мы, где мы и что мы делаем, так притворялась кем-то другим, у кого совершенно другая жизнь, что забывала думать и тревожиться. Я хотела только его.

Ансель ускоряется и тянется рукой между нами, его палец скользит туда, где находится член, и двигается к моему клитору. И это приятно, очень приятно. Быть с ним приятно, и эти стоны и звуки – потрясающие, и все продолжается всего несколько минут, так что… о…

Я что-то чувствую.

Оно? Оно.

– Да, – выдыхаю я, и он начинает интенсивно вращать бедрами в ответ. И вау, это действительно помогает, потому что вот оно, снова, это пока еще нерешительное ощущение у меня внизу живота. Которое нарастает, тяжелеет и наливается силой, и я уже близко.

Я думаю?

Да.

Нет!

…может быть?

Я двигаю бедрами, он двигает своими мне навстречу, все сильнее и быстрее, пока изголовье кровати не начинает биться о стену…

Вообще это довольно громко. Что подумают соседи. Эй, мозг, заткнись. Я закрываю глаза и пытаюсь не думать, делаю глубокий вдох и смотрю наверх. Ансель трудится надо мной, шепча грязные словечки мне в ухо, некоторые из них я даже понимаю, а другие нет, да черт возьми, он мог бы с тем же успехом читать мне счет из химчистки, и все равно это звучало бы сексуально.

– Я практически слышу, как ты думаешь, Сериз, – говорит он мне на ухо. – Перестань.

Господи, я пытаюсь. Я поднимаю ноги повыше и направляю его, молча умоляя свое тело снова вернуться туда, где мои конечности становятся мягкими и слабыми, где я не слышу ничего, кроме белого шума и его стонов, и кончаю, кончаю, но… черт, не получается. Дурацкое тело. Дурацкий темперамент. Дурацкий оргазм.

– Я хочу тебя услышать, – говорит он, и это звучит как вопрос. Как будто он спрашивает меня. – Ты можешь не сдерживаться.

Я сдерживаюсь? Я издаю стон от неловкости, которую испытываю, и закрываю глаза, раздумывая, не стоит ли напомнить ему, что ему не нужно ждать меня, напомнить, что моему телу иногда бывает нужно слишком много времени, или, не могу поверить, что думаю об этом, лучше притвориться и имитировать.

– Ансель, – произношу я и сжимаю покрепче его плечи, потому что, по совести говоря, не имею ни малейшего представления о том, что сейчас вылетит у меня изо рта. – Мне так хорошо, ты делаешь все хорошо, но…

Судя по всему, именно это и было ему нужно.

– О господи, – стонет он. – Еще нет, еще нет…

Он закусывает губы, запускает пальцы одной руки мне в волосы, а другой подхватывает меня под ягодицы, приподнимая меня к себе. Ближе. Наваливается на меня и стонет мне прямо в рот, и если бы я не запуталась так в собственных мыслях, боже, это было бы очень, очень горячо.

– Черт, черт, черт, – хрипит он и входит в меня последний раз, так глубоко, что мне кажется, будто меня разорвали пополам. Воздух со свистом вырывается из моих легких, когда он содрогается на мне, а я смотрю в потолок.

Мне знакомо это ощущение. Я испытывала его в своей жизни неоднократно. Ощущение, что мое тело не удовлетворено, и я остаюсь с тревожной мыслью, что со мной что-то не так. Неправильно. Что, возможно, я просто не способна испытать оргазм с кем-то.

Ансель целует меня в губы теплым влажным поцелуем, потом стаскивает и выбрасывает презерватив.

– Тебе хорошо? – спрашивает он, пытаясь поймать мой взгляд.

Я потягиваюсь, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто совершенно обессилена, и улыбаюсь ему:

– Абсолютно. Просто… – Я замолкаю для очень убедительного зевка. – Так-расслаблена-сейчас, – бормочу я сонно.

И вижу, как с его языка рвется вопрос: «Правда?»

– Не хочешь поужинать? – спрашивает он вместо этого и целует мой подбородок. Его голос подрагивает, дыхание еще не восстановилось. Кивнув, я смотрю, как он скатывается с кровати, снова одевается и ласково улыбается мне, прежде чем выйти из спальни.

Глава 10

СЛЕДУЮЩИЕ ТРИ ДНЯ – это калейдоскоп впечатлений, осмотр достопримечательностей, вкусная еда, кофе, отваливающиеся ноги и всего несколько часов дома в компании Анселя. Мне с ним легко, он снова стал самим собой, после того как спало напряжение, и обладает редкой способностью разговорить и рассмешить меня, причем на любую тему: овощи, спорт, кино, соотношение размера обуви с размером пениса или мои любимые места для поцелуев.

Но мы оба, похоже, не знаем, как нам быть с физической стороной отношений. В среду вечером, сидя на диване, он обнимает меня, целует в макушку и переводит мне шепотом с французского какой-то криминальный детектив. Уходя на работу, он всегда целует меня в висок и каждый день звонит в полдень и в 16 с работы.

Но он, судя по всему, решил отдать секс в мои руки… если можно так сказать. И я, похоже, терплю сокрушительный провал. Мне хочется сказать ему, что я никогда не буду соблазнительной секс-бомбой и что мне станет лучше, если он вернет того сумасшедшего Анселя. Но он слишком устает, чтобы быть способным на что-то еще, кроме как со стоном снять ботинки, придя домой.

Я притворяюсь, что все это просто съемки фильма, разрабатывая по утрам план очередного дня моей сказочной жизни в Париже. Стоя у окна и прихлебывая кофе, который приготовил для меня Ансель, я решаю, что буду делать целый день, и изучаю маленький список слов и выражений, которые он составил мне в помощь.

Как ваши дела? Comment allez-vous?

Спасибо. Merci.

Вы говорите по-английски? Parlez-vous anglais?

Как пройти к метро? Où se trouve le métro?

Где находится туалет? Où sont les toilettes?

Сколько стоит? Combien ça coûte?

Не надо. Меня это не интересует. Мой муж идеален. Comment, non, ça ne m’intéresse pas. Mon mari est parfait.

Я принимаю душ, одеваюсь, покупаю печенье в крошечной кондитерской в двух кварталах от нашего дома, где болтаю с Симоной, американкой, которая там работает, а потом иду гулять или еду на метро куда-то, где еще не была. Латинский квартал, Монмартр, Музей д’Орсе, Катакомбы… я даже планирую доехать на велосипеде до Версаля, чтобы посмотреть эти невероятные сады и дворец.

Это просто не жизнь, а мечта, я понимаю. Жизнь-сказка, за которую будущая я возненавидит меня-настоящую: за то, что у меня сейчас так много свободного времени и свободы. И так много одиночества. Это даже смешно. Это как… Мне нравится Ансель. Я хотела бы проводить с ним больше времени.

Хорошо еще, что есть Лола и Харлоу и я могу позвонить им в то время, когда они как раз встают, и они обе проживают все это вместе со мной. В пятницу днем я нахожу солнечную скамеечку около д’Орсе и звоню Харлоу, чтобы немедленно поделиться с ней своим Парижским приключением.

Хотя Харлоу была здесь столько раз, что я уже сбилась со счета, я рассказываю ей о нашей квартире, о метро, о печенье и кофе, о бесконечных извилистых улочках. Рассказываю ей, что здесь можно легко пройти несколько километров и не заметить этого, что самые удивительные открытия часто случаются в самых неожиданных и обычных на первый взгляд закоулках… хотя в Париже нет ничего обычного.

– И я же встречаю людей! – говорю я ей. – Ну, кроме Анселя, вот я про что.

– Приведи пример, пожалуйста. Нам бы они понравились, эти люди?

– Ну, например… – Я задумываюсь. – Вот эта девушка-американка, она работает в кондитерской, где я завтракаю. Ее зовут Симон, она из Долины…

– Хм.

Я смеюсь.

– Но она сказала как-то раз «СОСНЫЙ» вместо слово «сносный», и с тех пор я не могу называть ее мысленно никак, кроме как Сосимон.

– Из-за тебя я могла бы стать лесбиянкой, Миа, – смеется Харлоу. – Ты молчишь-молчишь, а потом вдруг из твоего прелестного ротика такое дерьмо может пролиться! Как тогда, когда ты назвала меня Шлюристкой, помнишь, мы поссорились в седьмом классе, и я начала так ржать, что не могла остановиться, пока не описалась? Мы совершенно не умеем ссориться!

– Слушай. – В моей памяти всплывает нужное воспоминание. – Она не разговаривает со своей бывшей лучшей подругой, с которой дружила с пятого класса, потому что та выбрала ту же самую песню для своего первого танца на свадьбе, что и она!

Харлоу делает паузу.

– Так, давай еще примеры, с этой мне все более-менее ясно.

– Серьезно? – Я отвожу телефон подальше от уха и смотрю на него так, словно Харлоу может увидеть мое сомнение. Через тысячи километров. – И пожалуйста, не переживай, Харлоу, ни Лола, ни я не выберем песню Селин Дион.

– Я понимаю, что ты издеваешься, но она великолепна. А ее концерт? Вы же даже не дали мне начать!

Я вздыхаю.

– Окей, так вот еще пример… – Я копаюсь в памяти, перебирая кандидатуры. Можно рассказать о бариста, молчаливом Ри, которого я про себя называю Репеллентом, но тут я вспоминаю о самом странном в Симоне. – Сосимон говорит «ДЖ» на все. Ну, как…

– Подожди, – перебивает она меня. – Что еще за ДЖ?

– Долбаная жизнь.

– Вау! Здорово, – отзывается Харлоу. – А что, люди используют это выражение в разных случаях? Не только в предложениях «у меня рак» или «меня переехал трактор»?

– Вот именно, – киваю я. – Она просыпала мелочь – ДЖ. Плеснула немного кофе себе на руку – ДЖ. Сломала ноготь, и клянусь, я не шучу! – ДЖ. А улицы этого города – они безумны. Повсюду машины несутся с бешеной скоростью, но при этом пешеходы стоят себе посреди улицы с таким видом, типа «Моя жизнь прекрасна, ничего страшного, если она закончится прямо здесь и сейчас».

Харлоу прыскает на том конце провода, и мне становится тепло от этого, мой мир как будто снова становится больше.

– А обед с бутылкой вина и четырьмя чашками эспрессо? – спрашиваю я, хихикая. – Почему бы и нет?

– Звучит так, будто это мой город, – говорит Харлоу.

– Ты же была здесь, зачем я описываю тебе все это?

– Потому что ты скучаешь по мне?

Я откидываюсь на спинку скамейки.

– На самом деле скучаю. Очень.

Она молчит несколько секунд, а потом спрашивает:

– А твой муж?

А, вот и оно.

– Он хороший.

– И все?

Ее голос становится чуть тише:

– И это все, что ты мне скажешь? Тебя нет вот уже две недели, ты живешь с маленьким Адонисом, и все, что ты можешь сказать мне: «Он хороший»?

Я закрываю глаза и подставляю лицо солнцу.

– Он очень милый, но он все время работает. А когда он дома, я примерно так же соблазнительна для него, как картонная коробка.

– Ладно, а как насчет других друзей? Ты завела их себе? Горячих друзей. Ты понимаешь меня? – спрашивает она, и я слышу улыбку в ее голосе.

Я хмыкаю.

– Да нет. Ну, то есть, понимаешь, я здесь полторы недели, и большую часть этого времени меня тошнило. Я познакомилась с женщиной с нижнего этажа, она почти не говорит по-английски, но мы работаем над этим.

– Заставь Анселя познакомить тебя с кем-нибудь, раз он все время уходит.

– А я, знаешь, ни разу не слышала ни о каких его друзьях. – Я задумываюсь на несколько секунд. – Слушай, не сбивай меня с пути, мы слишком мало времени вместе, я даже не уверена, что хочу делиться с ним своими проблемами. Но… это не странно? Как ты думаешь, это не странно, что он даже не упоминал о том, чтобы выйти куда-то вместе с кем-то еще?

– Хм, ну… либо у него в загашнике куча мертвых подружек, которых он пытается скрыть…

– Ха-ха.

– …либо он, как ты и сказала, слишком занят. Я помню, бывали времена, когда мы не видели маму неделями, потому что она все время пропадала на съемках.

Я вытягиваю ниточку из своей футболки, размышляя, смогу ли я перевести разговор на другую тему.

– Да, думаю, ты права.

– Или… – продолжает она, – он мужчина и ему нравится представлять, что ты счастлива, разгуливая голой по его квартире целый день. И эта гипотеза кажется мне наиболее правдоподобной.

– Я это учту.

– Через несколько недель ты сядешь в самолет и улетишь оттуда навсегда. Наслаждайся свободой. Наполни свои дни вином и солнцем. Забудь обо всем с горячими французскими парнями. Хотя бы с одним.

– В одну из ночей у нас был самый неудачный и неловкий секс в истории человечества. Я не могла перестать думать и думала все время. А в следующие три дня – ничего. А я все время его хочу, хочу дотронуться до него. Это пытка какая-то.

Так и есть. Даже сейчас, когда я произношу это, я думаю о нежной коже его шеи, о том, как он нежно покусывает зубами, о чистых линиях его груди и живота.

– Ну так выключи свою голову, – советует она с драматическим русским акцентом. – И удели немножко внимания его голове. Ну, если ты понимаешь мой намек.

– Не понимаю, Шлюристка. Можешь объяснить? Его… «голове»? Ты имеешь в виду его пенис? Давай-ка прекращай говорить намеками.

– Ладно. Скажи-ка мне вот что… Почему в Вегасе было легко, а сейчас все изменилось?

– Я не знаю. – Я в задумчивости тру нос. – Там я просто притворялась, что я такая девушка, которая ведет себя таким образом. Ну, отношения на одну ночь и секс без обязательств и все такое.

Она смеется:

– Ну так стань снова этой девушкой.

– Это не так просто, как кажется. Здесь все так странно. Как будто все… загрузилось. «Мы должны заниматься сексом, потому что я очень привлекательна для тебя и мы женаты. Женатые люди занимаются сексом. Бип-буп-буп, перегрузка, перегрузка, отказ системы».

– Ты ведь сейчас изображаешь робота, да?

Я смотрю на свою руку, вытянутую вперед, пальцы напряжены и соединены между собой.

– Возможно.

На этот раз она смеется громче, а затем выпаливает:

– Не будь ты такой невротичкой, тролль.

– О, дружище, я обязательно подумаю об этом, дорогая Шлюристка. Я ведь могу просто притвориться менее нервной. Спасибо тебе огромное, теперь моя проблема решена!

– Ладно-ладно, – говорит она, и я как будто вижу ее лицо, вижу, как оно вытягивается и становится серьезным, ибо речь зашла о ее любимом предмете: о сексе. – Вот предложение, которое может тебе подойти, Сахарок: купи костюм.

Я чувствую, как будто в небе открылась дверца и оттуда сверху мне на голову прилетела наковальня.

Или перчатка.

Закрываю глаза и вспоминаю Вегас – как легко было быть игривой, а не серьезной. Делать вид, что я смелее, чем на самом деле. И тем утром, когда я использовала его руку как сексуальную игрушку. Тогда это тоже сработало. Быть кем-то другим, потеряться…

Я чувствую, как эта мысль завладевает моим сознанием, расправляет крылья.

Игра.

«“Что тебе больше всего нравилось в танцах?” – спросил он меня. И я ответила: “Возможность быть на сцене кем-то другим. Не собой. Я хочу сегодня вечером другую жизнь”».

И вот я выбрала эту другую жизнь, а сама сижу здесь и вяну.

– Ну что, знаю я тебя или нет? – спрашивает Харлоу, ее улыбка преодолевает все препятствия и тысячи километров над океаном и вырывается из трубки.

* * *

ДАЖЕ ПОСЛЕ ТОГО, как на меня снизошло озарение, что мне нужно притвориться кем-то другим, чтобы расслабиться, я все еще не знаю, как именно это нужно делать. Костюм… сексуальное нижнее белье поможет? Или Харлоу думает, что я его надену, сброшу все, что меня сдерживает, и начнется шоу? Мой телефон постоянно вибрирует от ее сообщений, в них полно ссылок, и адреса находятся в районе Пляс Пигаль.

И разумеется, все они неподалеку от нашей квартиры, что наполняет этот план еще более глубоким смыслом и знаками судьбы. Ведь это не так сложно сделать, да, Харлоу? Жаль, что я не ты.

Непонятно, что именно я должна искать: все магазинчики темные и похожи на пещеры или, наоборот, сияют неоновыми яркими вывесками и выставляют на всеобщее обозрение манекены в каких-то малюсеньких кусочках тканей. Я иду по последнему адресу, который прислала Харлоу, спускаюсь вниз по узкой улочке, потом по другой. Сумеречные улицы тихие, почти пустынные, и я иду и иду мимо домов, пока вдруг не попадаю в крошечный дворик. И только в десяти ярдах внизу вижу маленький полуподвальный магазинчик с кожей, бархатом и кружевами в витрине.

Я как будто попала в Косой переулок.

Открываю дверь, и меня сбивает с ног аромат ирисов и шалфея, такой теплый и земной, что я немедленно расслабляюсь. Женщина внутри магазинчика выходит из-за прилавка и почему-то говорит мне: «Хэлло!» – а не «Bonjour». На ней кожаный корсет, заметно приподнимающий грудь. Черные джинсы обтягивают ноги, а на ногах ярко-красные, как пожарная машина, кричащие пятидюймовые шпильки.

Вокруг разные игрушки: фаллоимитаторы и вибраторы, резиновые кулаки и наручники. В дальнем углу магазина – полка с книгами и видео, а вдоль одной из стен развешаны костюмы разных цветов и на любой вкус и фантазию.

– Вам нужен костюм? Носить или… для игры? – спрашивает она, заметив, что именно на костюмы я смотрю. И несмотря на то, что этот ее вопрос, произнесенный вслух, меня смущает, несмотря на то, что мой мозг всеми силами цепляется за ее милый акцент, с которым она произносит слово «костюм», я понимаю, что она имеет в виду. Потому что это именно то, за чем я сюда пришла.

– Для игры, – говорю я.

В ее глазах появляется теплая улыбка, настоящая улыбка в крошечном магазинчике, спрятавшемся от огромного города.

– Давайте начнем с того, что попроще, хорошо? – Она идет к костюмам, которые я легко узнаю: медсестра, служанка, школьница, кошка. Я провожу рукой по костюмам, и у меня внутри от волнения начинает закипать кровь. – А потом… потом вы придете еще, когда он захочет чего-то большего.

Глава 11

Я ПРИХОЖУ ДОМОЙ, НАДЕЯСЬ, что Анселя еще нет. Бросив сумку на кухонный стол, я иду в спальню и достаю костюм из чехла. Когда он оказывается передо мной, я вдруг начинаю сомневаться. Продавщица измерила мою грудь, талию и бедра, чтобы точно вычислить мой размер, но есть опасения, что я не влезу в эту крошечную штучку.

Влезаю, но от этого оно не начинает выглядеть больше и солиднее. Боди и юбка из розового атласа, отделанного тонкой черной кожей. Лиф приподнимает груди и сдвигает их друг к другу, формируя такое декольте, какого у меня отродясь не было. Юбочка пышная и заканчивается гораздо выше моих колен. Когда я наклоняюсь, должны быть видны черные кружевные трусики. Я пристегиваю крошечный фартучек, надеваю маленькую наколку на голову, натягиваю розовые чулочки на ноги. Покачнувшись на тонкой шпильке, беру в руки веничек для пыли. И чувствую себя одновременно и сексуальной, и нелепой, если такая комбинация вообще возможна. Мой мозг никак не может выбрать между этими двумя состояниями. И дело не в том, что мне не нравится костюм, дело в том, что я не очень хорошо представляю, что подумает Ансель, когда вернется сегодня домой.

Но мне недостаточно просто одеться. Один костюм не делает шоу. Мне нужен сценарий, нужна история, которую можно рассказать. Я чувствую, что сегодня нам нужно потеряться в другой реальности, там, где он не будет переживать из-за того, что работа съедает весь его день, а я не буду думать, что он предложил приключение девушке, которая оставила весь свой огонь в Штатах.

Я хочу стать хорошей горничной, которая тщательно делает свою работу и заслужила вознаграждение. Мысль о том, что Ансель будет благодарить меня, вознаграждать, вызывает у меня мурашки. Проблема в том, что в квартире Анселя отсутствует беспорядок. Нет ничего, что я могла бы заставить блестеть сильнее или выглядеть чище, и он может просто не догадаться, какая роль ему уготована.

А значит, мне нужно этот беспорядок создать.

Я оглядываюсь по сторонам, раздумывая, что я могу испортить, чтобы он немедленно это заметил. Мне не хочется оставлять еду на столешнице на тот случай, если мой план удастся и мы проведем в постели всю ночь. Я пробегаю взглядом по квартире и останавливаюсь на стеклянной стене, состоящей из окон.

Даже в слабом свете уличных фонарей, которые проникают через стекло, я вижу, какие эти окна чистые, сверкающие, ни единого пятнышка. Я знаю, что Ансель будет дома с минуты на минуту, уже слышен скрежет лифта, звук закрывающихся дверей. Я закрываю глаза и прижимаю обе ладони к стеклу, а затем веду их вниз. Когда я убираю руки, на стекле остаются две длинные мутные полосы.

Его ключ поворачивается в замке, дверь открывается с тихим скрипом, и я иду к входным дверям, выпрямив спину и скромно сложив руки на ручке веничка прямо перед собой.

Ансель бросает ключи на столик, кладет свой шлем под него и только потом поднимает взгляд на меня, и глаза его расширяются.

– Вау. Привет. – Он опускает глаза на два конверта, которые держит в руке.

– Добро пожаловать домой, мистер Гийом, – говорю я, и на его имени голос мой чуть дрожит. Я даю себе пять минут. Если за это время станет понятно, что он не хочет играть, это будет конец света.

Но конец света откладывается.

Его взгляд скользит по крошечной, фривольной наколке у меня на голове и затем вниз, задерживается немного на губах, а потом спускается ниже, от шеи к груди, к талии, бедрам, коленям. Он смотрит на мои туфли, сжав губы.

– Я думала, вы захотите осмотреть дом перед тем, как я уйду на ночь, – говорю я чуть тверже. Меня обнадеживает румянец на его щеках и огонь в его зеленых глазах, когда он снова смотрит на мое лицо.

– Дом выглядит неплохо, – произносит он очень хрипло. Он еще даже не видел комнату за моей спиной, поэтому я по крайней мере понимаю, что он в игре.

Я делаю шаг в сторону, очень крепко сжав кулаки, чтобы успокоить дрожащие пальцы.

– Пожалуйста, вы можете все проверить.

Сердце у меня бьется так сильно, и, я клянусь, я слышу звук, с которым поворачивается моя шея. Его взгляд инстинктивно устремляется на окно, которое я до этого загораживала, и брови сходятся на переносице.

– Миа?

Я подхожу к нему с взволнованным выражением лица.

– Да, мистер Гийом?

– Ты… – Он смотрит на меня, подыскивая слово, затем показывает на окно одним из тех конвертов, что держит в руке. Он пытается понять, что происходит, и доходит до него мучительно долго.

Это игра. Играй. Играй.

– Я пропустила беспорядок? – спрашиваю я.

Его глаза сужаются, челюсти крепко сжимаются, когда он наконец понимает, и нервные окончания у меня в животе завязываются в тугой узел. Я не знаю, не совершила ли я ужасную, страшную ошибку. Наверно, я сейчас выгляжу как сумасшедшая.

Но тут я вспоминаю Анселя в холле, в трусах, флиртующего. Вспоминаю его голос у меня в ушах, вспоминаю, как он подтрунивал надо мной и как Финн подшутил над ним, стянув с него штаны при всех до колен. Вспоминаю, как Финн рассказывал мне о Брони. Я знаю, что в глубине души, там, за стрессом от работы, Ансель большой любитель поиграть и подурачиться.

Черт. Я только надеюсь, что эта игра ему по вкусу. Я не хочу ошибиться. Потому что ошибка отправит меня снова в темноту неловкого молчания.

Он медленно поворачивается, на лице его та легкая улыбка, которую я не видела уже несколько дней. Он снова оглядывает меня с ног до головы, от наколки до тоненьких, опасных шпилек. Взгляд у него огненный, я чувствую, как волна жара прокатывается по моей коже.

– Так вот чего ты хочешь? – шепчет он.

Подумав немного, я киваю:

– Думаю, да.

С улицы доносится какофония автомобильных гудков, Ансель ждет, когда в квартире снова воцарится тишина, а затем медленно произносит:

– О да. Ты пропустила беспорядок.

Я хмурюсь в притворном беспокойстве, рот мой приобретает форму буквы «о».

Он с драматическим жестом поворачивается, идет на кухню и достает из ящика бутылочку без опознавательных знаков. Я чувствую запах уксуса и думаю, что у него, наверно, есть свой собственный рецепт средства для мытья окон. Он касается меня рукой, передавая бутылочку:

– Ты должна помыть его перед уходом.

Я чувствую, как выпрямляется моя спина, потому что он идет вслед за мной к окну, глядя, как я распыляю жидкость на стекло. Внутри у меня разгорается огонь такой силы, какой я даже не ожидала. Он делает то, что я хотела, и хотя он заставляет меня мыть сейчас окно дочиста, это только потому, что я направляю его. А он просто играет свою роль.

– Пройдись тряпкой еще раз. Не оставляй разводов.

Когда я заканчиваю, стекло сверкает, на нем нет ни пятнышка, и за спиной у меня раздается легкий вздох.

– Теперь самое время принести извинения, не так ли?

Когда я поворачиваюсь к нему лицом, он выглядит таким по-настоящему недовольным, что пульс у меня учащается еще сильнее, а в горле встает ком, горячий и трепещущий, и я бормочу:

– Извините. Мне очень жаль. Я…

Глаза его искрятся, когда он протягивает руку и кладет большой палец мне на нижнюю губу, заставляя замолчать.

– Хорошо. – Повернув голову в сторону кухни, он втягивает носом воздух, вдыхая аромат жареного цыпленка, а потом спрашивает:

– Ты приготовила ужин?

– Я заказала… – начинаю было я, но потом моргаю и поправляюсь: – Да, я приготовила ужин.

– Я хочу поужинать. – С едва заметной улыбкой он поворачивается и идет через комнату к обеденному столу, садится и выпрямляется на стуле. Я слышу шелест бумаги, когда он вскрывает почту, которую принес с собой и положил на стол. На меня он даже не смотрит.

Черт побери, он очень хорошо справляется со своей ролью.

Я иду на кухню, вынимаю еду из контейнера и располагаю на тарелке так красиво и аккуратно, как только умею, украдкой поглядывая в его сторону. Он ждет и читает почту, спокойно, совершенно вжившись в ту роль, которую играет: хозяин, который ожидает, пока служанка, то есть я, подаст ему ужин. Очень хорош, очень. Поставив бутылку вина на стол, я вынимаю пробку и наполняю его бокал. Красное вино утонченно мерцает в бокале, бросает таинственные отсветы на мою руку. Я ставлю на поднос тарелку и бокал и подаю ему ужин, опустив поднос на стол с тихим стуком.

– Благодарю, – произносит он.

– Приятного аппетита.

Я слегка наклоняюсь, не сводя глаз с письма, которое, я думаю, он специально оставил на столе так, чтобы я видела. Первое, что я замечаю, это его фамилия наверху, а потом длинный список различных инфекций, и напротив каждой стоит «не обнаружено»: это результаты анализов, которые мы сдавали.

И затем я вижу еще не открытый конверт рядом с его конвертом, адресованный мне.

– Это моя зарплата? – спрашиваю я, жду, пока он кивнет, и подтягиваю письмо к себе по столу. Быстро открыв, пробегаю список глазами и улыбаюсь. Все отлично.

Он не спрашивает меня о результатах, а я не собираюсь их ему сообщать. Вместо этого я встаю в сторонке и чуть позади него, сердце стучит в груди как сумасшедшее, и наблюдаю, как он ужинает. Он не спрашивает, ела ли я, и не предлагает мне поесть.

Но есть что-то такое в этой игре, в том, как он исполняет эту доминирующую роль, что заставляет бабочек в моем животе ожить и затрепетать, а кожу гореть. Мне нравится смотреть, как он ест. Он склоняется над тарелкой, и плечи его согнуты, а мышцы на спине напряжены и становятся отчетливо видны под светло-сиреневой рубашкой.

Что будет, когда он закончит есть? Продолжим ли мы игру? Или он прекратит представление, просто отведет в спальню и трахнет? Мне нравятся оба варианта, я сейчас особенно остро хочу его, теперь, когда смогу почувствовать каждый дюйм его кожи, но все-таки мне хотелось бы еще немного поиграть.

Он быстро выпивает вино, запивая каждый кусок большим глотком. Сначала я думаю, что он нервничает и просто хорошо это скрывает. Но когда он ставит бокал на стол и показывает мне жестом, что его нужно снова наполнить, до меня вдруг доходит, что он просто проверяет границы – как далеко я готова зайти в прислуживании ему.

Когда я приношу бутылку и наполняю его бокал, он только тихо говорит: «Merci»[15] и возвращается к еде.

Тишина и его молчание накаляют атмосферу, и это явно делается намеренно.

Ансель, может быть, и трудоголик, но когда он дома, в квартире не бывает тихо. Он напевает, он болтает, он все время барабанит пальцами. И я понимаю, что не ошиблась, он это специально! Когда он проглатывает большой кусок и произносит:

– Поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь, пока я ем.

Он снова испытывает меня, но теперь, в отличие от ситуации с вином, он понимает, что это нечто большее, чем просто вызов.

– Я провела сегодня чудесный день на работе, – щебечу я в ответ. Он хмыкает, жует и смотрит на меня через плечо. Первый раз за все это время я вижу следы неуверенности в его глазах, как будто он одновременно хочет, чтобы я рассказала ему все, что я делала сегодня на самом деле, и при этом не хочет прекращать игру.

– Я сегодня убиралась неподалеку от Орсе… а потом рядом с Мадлен, – отвечаю я с улыбкой, наслаждаясь нашим шифром. Он возвращается к еде и молчанию.

Судя по всему, от меня ждут, что я продолжу беседу, но я понятия не имею, что говорить. Наконец я шепчу:

– Этот конверт… мой чек… там все хорошо.

Он прерывается на мгновение, и за этот короткий миг я успеваю заметить, что у него перехватывает дыхание. Мой пульс бьется где-то в горле, когда он аккуратно вытирает рот салфеткой и кладет ее рядом с тарелкой. Слегка отодвинувшись от стола, он не спешит вставать.

– Хорошо.

Я тянусь за его тарелкой, но он останавливает меня, перехватывая мою руку:

– Если ты хочешь оставаться моей горничной, ты должна знать, что я никогда не оставляю без внимания окна.

Я моргаю, стараясь разгадать его шифр. Он облизывает губы и ждет моего ответа.

– Я понимаю.

В углу его рта появляется крошечная, едва заметная улыбка.

– Понимаешь?

Закрыв глаза, я признаю:

– Нет.

Я чувствую, как его палец пробегает по внутренней стороне моей ноги, от колена вверх к середине бедра. Ощущения острые, как от ножа.

– Тогда позволь мне объяснить, – шепчет он. – Мне нравится, что ты заметила свою ошибку. Мне нравится, что ты подала мне ужин. Мне нравится, что ты одета в униформу.

Он имеет в виду: «Мне нравится, что ты решила поиграть», и он говорит это, проводя языком по губам, а глаза его не отрываются от моего тела. И он имеет в виду: «В следующий раз я пойму сразу».

– О, – вздыхаю я, открывая глаза. – Я буду помнить про окна. Но может быть, когда-нибудь я забуду про что-нибудь другое.

Он расплывается в улыбке, но тут же сгоняет ее с лица:

– Хорошо. Но униформа в принципе приветствуется.

Что-то внутри меня, какой-то узел в груди в этот момент лопается, потому что это его признание означает, что он понял. Анселю уютно в самом себе, он самодостаточен. А я никогда не бывала такой, только в танце. Но он заставляет меня почувствовать себя в безопасности, открывая пути, следуя которым я могу выкинуть саму себя из своей головы.

– Ты возбудилась от того, что подала мне ужин?

При этом нескромном вопросе глаза мои устремляются к нему, а сердце делает головокружительный кульбит.

– Что?

– Подав мне. Ужин. Ты возбудилась? Стала мокрой?

– Я… думаю, да.

– Я тебе не верю. – Он улыбается, но улыбка у него восхитительно зловещая. – Покажи мне.

Я опускаю дрожащую руку вниз, залезаю себе в трусики. Я вся мокрая. Неприлично, бесстыдно мокрая. Не думая, механически, я поглаживаю себя, а он смотрит, и глаза его темнеют.

– Дай мне попробовать.

От этих слов у меня внутри что-то взрывается, и я издаю стон, медленно вытаскивая руку. Он смотрит, как я это делаю, смотрит, как она совершает свой путь от моих трусиков к его рту, – и влага видна на пальцах в тусклом свете фонарей.

Я касаюсь его губ, он приоткрывает их, и я засовываю два пальца ему в рот. Его язык теплый и нежный, он кружит вокруг моих пальцев, и это пытка, потому что я так хочу, чтобы его губы и язык сейчас находились у меня между ног, и он знает это. Он хватает меня за запястье, так что я не могу убрать руку, и сосет кончики моих пальцев, лижет их, как будто это мой клитор, дразнит меня, пока мое тело не начинает гореть адским огнем. Мне даже больно, но это боль – смешанная с наслаждением от предвкушения.

– Еще.

Я всхлипываю, не желая снова чувствовать прикосновения пальцев к набухшей плоти без облегчения. Не могу даже вспомнить, когда я так сильно хотела секса. Это невозможно, но я возбуждаюсь еще больше. В этот раз он позволяет моим пальцам задержаться чуть дольше, достаточно для того, чтобы я почувствовала, как приближается оргазм, как сильно мое тело его жаждет.

– Стоп, – резко говорит он, сам тянется к моей руке и вытаскивает ее. Облизывает каждый палец по очереди, не сводя с меня глаз.

– Залезай на стол.

Я обхожу его, отодвигаю тарелку в сторону и забираюсь на обеденный стол, сажусь напротив него так, что его бедра соприкасаются с моими.

– Ляг на спину, – командует он.

Я делаю то, что он велит, коротко и часто дышу, когда его руки пробегают по моим ногам вверх и обратно, а потом он берет в руки мои блестящие черные туфли на высоченной шпильке. Кладет мои ноги себе на бедра, подается вперед и целует меня под коленом. Я чувствую подошвами ступней мягкую, теплую ткань его брюк, кожей чувствую его дыхание вдоль своих ног от коленей и вверх по бедрам. Его мягкие волосы щекочут мою кожу, руки обвиваются вокруг моих щиколоток, фиксируя ноги.

Я чувствую все, я как будто вся состою из желания. Оно горячее и текучее, оно наполняет меня всю и испытывает мое терпение. Мое тело кричит: «Трогай меня!» Я извиваюсь на столе, и Ансель обездвиживает меня, положив ладонь мне на живот.

– Лежи тихо. – Он выдыхает долгую струю воздуха мне прямо между ног.

– Пожалуйста, – задыхаюсь я. Мне нравится эта его сторона, я хочу еще, хочу этой провокационной резкости в его голосе, но у меня больше нет сил терпеть. Я никак не могу решить, чего мне хочется больше – пытаться отсрочить удовольствие или получить его как можно скорее.

– Пожалуйста – что? – Он целует нежную кожу прямо там, где проходит кромка моих трусиков. – Пожалуйста «наградите меня за то, что я такая хорошая горничная»?

Я открываю рот, но из него вылетает только низкий, умоляющий стон, когда Ансель носом отводит в сторону ткань трусиков и целует меня там, прикусывает, надавливает и скользит губами по половым губам, лобку, бедрам.

– Или «пожалуйста, накажите меня за то, что я была так неаккуратна и оставила отпечатки своих ладоней на вашем окне»?

И то и другое. Да. Пожалуйста.

Я немыслимо мокрая, я истекаю, мои бедра ходят ходуном, тихие стоны клокочут в горле каждый раз, когда я чувствую его горячее дыхание на своей коже.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Я хочу, чтобы ты взял меня ртом.

Подцепив мои насквозь промокшие трусики пальцем, он оттягивает их в сторону и лижет меня длинным, сильным языком. Я задыхаюсь и выгибаюсь ему навстречу.

Он открывает рот, сосет, сосет и…

О господи

Господи

Господи.

Как хорошо…

…вылизывает меня, вводит в меня пальцы, аккуратно вращая ими. Он с негромким рычанием вынимает пальцы и командует:

– Смотри на меня, – и следующие пять слов произносит прямо в нежную кожу моего клитора: – Смотри, как я целую тебя.

Этот приказ в общем-то и не нужен, потому что я все равно не смогла бы отвести глаз от того, что он делает с моим телом, даже если бы и захотела.

– Ты на вкус как океан, – стонет он, посасывая, проникая в меня губами и языком. Ощущения такие сильные, что их нельзя назвать просто наслаждением. Это нечто большее, то, что уносит прочь все мои сомнения и комплексы, дает мне силы и храбрость подняться на локте, схватить его свободной рукой за волосы и нежно направлять его, вращая бедрами.

Кажется невероятным, что ощущения могут быть еще сильнее, но когда он понимает, что я уже близка к оргазму, он начинает стонать в меня, дополнительно стимулируя вибрациями своего голоса, одновременно вращая двумя пальцами и влажным языком водя вокруг, вокруг, вокруг… еще, и еще, и еще…

Я замираю на мгновение, а потом содрогаюсь, плыву, дрожу от сладостных спазмов, которые так приятны, что находятся на грани, разделяющей наслаждение и боль. Оргазм настолько сильный, что мои ноги пытаются схлопнуться, сжаться, а бедра выгибаются аркой на столе. Но Ансель не дает мне этого сделать, лаская пальцами меня между ног, пока я задыхаюсь, извиваюсь, кричу, и силюсь сесть, чтобы загнать его в себя.

Он встает на ноги, вытирая рот рукой.

– Вот так ты звучишь, когда кончаешь.

Волосы у него взъерошены от моих рук, губы слегка опухли от того, что он сосал меня так сильно.

– Я отведу тебя в постель, – говорит он, отбрасывая стул в сторону. Он просовывает под меня одну руку и помогает мне встать со стола на трясущиеся ноги. По пути в спальню он стягивает с себя галстук, расстегивает рубашку, сбрасывает ботинки. К тому времени как мы оказываемся в его комнате, он уже успевает спустить брюки и жестом велит мне сесть на край кровати.

Два шага – и он стоит передо мной, обхватив рукой основание члена, который дает мне с коротким: «Соси!»

Я щелкаю зубами от нетерпения, так сильно я хочу его. Подушка, на которой я сплю каждую ночь, не имеет ничего общего с его настоящим запахом. Свежий пот, и трава, и морская вода – его запах можно есть. Невозможно описать, какой он на ощупь, когда я беру его в руки: он как сталь в моей ладони, его тело напряжено так сильно, что я просто не знаю, сколько еще он сможет выдержать.

Я облизываю его, затем еще, вокруг, и вверх, и вниз, по всей длине, пока он не становится скользким и не входит с легкостью мне в рот. Я дрожу, меня возбуждает его свежий вкус и то, как он двигается во мне. Никогда раньше он не выглядел таким сильным, никогда не была такой властной его рука, скользнувшая мне в волосы и направляющая меня сначала осторожно, а потом с силой, чтобы он мог проникнуть глубже, с хриплым стоном. Молча, он сжимает мою голову, позволяя мне ласкать его, лишь время от времени делает глубокие толчки. Мои жадные, ненасытные губы как будто пытаются его съесть, и я действительно пожираю его. Мне никогда раньше не нравилось делать это, а с ним нравится, мне нравятся вкус его большого твердого члена и нежная кожа, натянутая на набухшей головке. Я вращаю языком вокруг нее, сосу, желая большего.

Он издает хриплый животный стон, потом вынимает из меня член и обхватывает его рукой:

– Раздевайся.

Я встаю на дрожащие ноги, снимаю чулки, расстегиваю юбку, снимаю бюстье и, наконец, трусики. Он смотрит на меня, глаза у него темные и нетерпеливые, и командует:

– Allonge-toi! – указывает подбородком на постель и переводит на английский: – Ляг на спину.

Я укладываюсь на постель, глаза мои широко раскрыты, я не отрываю от него взгляд, развожу ноги. Я хочу почувствовать его. Именно его. Прямо сейчас. И я вижу по его глазам, что он понимает: я дам ему все, абсолютно все, чего он захочет. Он подается вперед, кладет руку мне на бедро и входит в меня одним сильным, длинным толчком.

Из меня выходит весь воздух, и несколько долгих секунд я не могу вернуть его обратно. Я пытаюсь вспомнить, как это, дышать, то есть набирать и выпускать из себя воздух, пытаюсь напомнить себе, что его член, конечно, не выталкивает из меня весь воздух, что это так просто кажется. Я и забыла, каково это – ощущать его внутри себя таким, как сейчас: уверенным, командующим. Я чувствую его тепло, между нами больше нет ничего лишнего, и он забирает мой воздух, мои мысли, мой рассудок.

Он не двигается целую вечность, просто смотрит вниз, глазами исследуя каждый дюйм моего тела, который доступен сейчас его взгляду. Он так напряжен, что, кажется, это доставляет ему дискомфорт, и я вижу, как дрожат его руки, вцепившиеся в простыни по обеим сторонам от моей головы.

– Так тебе нужно напомнить? – шепчет он.

Я отчаянно киваю, обнимая его руками и невольно двигая бедрами, сгорая от желания. Он вытягивает член так медленно, что я вцепляюсь ногтями ему в спину, даже не понимая, что делаю. Он шипит и снова с низким стоном толчком входит обратно.

И снова начинает обратное движение, а потом опять вперед, сильными и резкими толчками, почти грубо. Он как будто наказывает меня за следы пальцев, наказывает нас за ту дистанцию, которая между нами возникла. Наказывает меня за то, что я забыла, каким бывает наш секс, что лучше этого нет ничего. Он ложится на меня, его кожа соприкасается с моей там, где мне это нужно, пот выступает у него на лбу и на гладкой груди. Я прижимаюсь к нему, покрываю поцелуями его ключицу, шею, прижимаю его голову к себе, чтобы почувствовать, как он стонет от наслаждения под моими зубами, губами, языком.

Мои бедра дрожат, я чувствую, что разрядка уже близко, и мне нужно еще больше его, еще глубже, мои пальцы отчаянно вцепляются в его бедра, с губ слетают мольбы и неразборчивые слова. Огонь растекается по моему телу, внутри все завязывается в узел, все туже и туже, и наконец невыносимое наслаждение взрывается и вырывается наружу с громким криком, и я выгибаюсь на постели, снова и снова выкрикивая его имя.

Он приподнимается на руках и смотрит, как я разламываюсь на кусочки под ним, и даже в тумане собственного оргазма я вижу, как он двигается, сильными и глубокими толчками; звук, с которым соприкасаются наши тела, сводит меня с ума, и я вдруг понимаю с огромным изумлением, что вот-вот кончу снова.

– Аааааа! – кричу я. – Я…

– Покажи мне, – приказывает он, засовывая руку между нами и лаская мой клитор легкими, кругообразными движениями.

И я снова выгибаюсь ему навстречу, мое тело корчится в следующем оргазме, таком сильном, что я на время теряю зрение.

Шея Анселя напрягается и выпрямляется, зубы сжаты, глаза сужены. Он цедит сквозь зубы: «Черт», и его бедра в бешеном ритме стучат по моим. Он содрогается, и я чувствую, как он изливается в меня, как вздрагивает под моими руками.

Я легко выдыхаю, обвиваю ногами его бедра, когда он начинает выходить из меня.

– Нет, – говорю я ему в шею. – Останься.

Он наклоняется, лаская ртом мою грудь, посасывая сосок, проводит языком по моей шее к подбородку, а его бедра медленно двигаются внутри меня вперед и назад. Он, кажется, не насытился, и хотя я точно знаю, что он кончил, у меня нет ощущения, что это все. Его губы находят мои, и я снова пропадаю, снова исчезаю во влажной сладости его языка, растворяюсь под его тяжестью в его плавных движениях вперед и назад. Через несколько секунд его расслабленное тело снова наливается силой, я чувствую, как его член внутри меня восстает, оживает, становится твердым.

В этот раз все происходит медленно и плавно, и он целует меня каждую секунду, глубоко и страстно, позволяя мне слышать его агонию, и наш одновременный оргазм так силен, что я теряю рассудок.

* * *

ОН СКАТЫВАЕТСЯ с меня с облегченным стоном. Я сворачиваюсь калачиком около него, мое сердце все еще громко стучит, кожа влажная от пота.

– Ах, – шепчет он, целуя меня в макушку. – А вот и она.

Я целую его шею, языком заползаю в ложбинку, где соль его пота смешалась с моей.

– Спасибо тебе за это, – говорит он. – Мне понравилось то, что ты сегодня сделала вечером.

Я глажу рукой его живот, провожу по груди, закрываю глаза и прошу:

– Расскажи мне об окне.

Он застывает на секунду рядом со мной, потом тяжело вздыхает:

– Это, возможно, сложно понять.

– Я никуда не спешу, – отвечаю, улыбаясь в темноту.

Его губы прижимаются к моему виску, потом он произносит:

– Моя мать, как я уже говорил, американка.

Я смотрю на него, лежа на его груди, но в темноте трудно разглядеть выражение лица.

– Она приехала во Францию, только окончив старшую школу, и работала горничной.

– Ой, – я смеюсь, – наверно, тогда мой сегодняшний выбор костюма был не слишком удачным.

Он со смехом тыкает меня в бок:

– Вот уж поверь, о ком о ком, а о матушке я сегодня вечером точно не думал ни секунды.

Когда я успокаиваюсь и снова вытягиваюсь рядом с ним, он продолжает:

– Ее первое место работы было в очень респектабельном и богатом доме бизнесмена по имени Шарль Гийом.

– Твой отец, – догадываюсь я.

Он кивает:

– Моя мать – замечательная женщина. Заботливая, очень аккуратная. Думаю, она была великолепной домработницей. Наверно, я унаследовал любовь к порядку от нее, но и от отца тоже. Он требовал, чтобы в доме был идеальный порядок. Он был помешан на порядке. Требовал, чтобы я не оставлял никаких следов, нигде, никогда. Ни на зеркалах, ни на окнах. Никаких крошек на кухонном столе. Детей не должно быть слышно и видно. – Он замолкает, а когда начинает говорит снова, голос его смягчается: – Возможно, наши с тобой отцы не слишком хороши, но зато они точно нашли бы общий язык, да?

Я задерживаю дыхание, боясь неловким движением или словом нарушить, испортить этот момент. Каждое его слово – подарок для меня, я так жажду самых маленьких подробностей истории его жизни.

– Можешь рассказать о них побольше?

Он прижимает меня к себе, закинув руку мне за голову.

– У них случился роман, когда моей матери было всего двадцать, а отцу сорок четыре года. По словам матери, роман был страстный. Он соблазнил ее. Она совершенно не планировала оставаться во Франции надолго, но влюбилась в Шарля, и я не думаю, что ей удалось оправиться от этой любви.

– Оправиться?

– Мой отец – та еще задница, – говорит он с коротким смешком. – Контролирующий. Помешанный на чистоте в доме, как я уже говорил. А с возрастом он становился только хуже. Но я думаю, у него была харизма, некий шарм, который ее и покорил. – Я улыбаюсь в темноту, понимая, что он сам, конечно, человек куда лучше, чем его отец, но свой шарм унаследовал скорей всего именно от него. – Все время, пока они были вместе, отец был женат на другой женщине. Она жила в Англии, но отец отказался покинуть свой дом и уехать к ней, а мать вообще не знала о ее существовании. Когда мама была беременна мной, отец требовал, чтобы она оставалась в комнате для прислуги, и не позволял никому говорить, что я его сын. – Он снова издает легкий смешок. – Все, конечно, и так знали, а когда мне исполнилось три или четыре, я стал просто его копией. В конце концов и его жена узнала все. Она развелась с отцом, но он так и не женился на моей матери.

Я чувствую, как у меня сжимается сердце.

– Ох.

– Он любил ее, – тихо говорит Ансель, и мне безумно нравится, как он говорит. Его английский великолепен, но акцент как бы приподнимает слова, делает их как бы… очень его, как будто они идут прямо из его души, из самого сердца. «Л» у него звучит почти неслышно, а «о» гортанно, и это одновременно и грубовато, и трогательно. – Его любовь была странной, и он всегда заботился о нас, даже настоял на том, чтобы оплатить учебу матери в кулинарной школе. Но он не из тех мужчин, кто любит щедро: он эгоистичен и не хотел, чтобы мать оставила его, хотя у него было много женщин в те годы. Они бывали у него дома и на работе. Он был очень ветреным, несмотря на то, что безумно любил маму и ревновал ее. Он признавался, что никого не любил так, как ее. Он ждал, что она поймет, что его потребность в других женщинах не связана с ней лично. Но, разумеется, сама она никогда не спала с другими мужчинами.

– Ого, – тихо отзываюсь я. На самом деле я не много знаю о семейной жизни родителей. На фоне того, что рассказывает Ансель, их жизнь выглядит стерильной и бледной.

– Именно. Ну вот, а когда моя бабушка заболела, мать воспользовалась шансом покинуть Францию, уехала домой в Коннектикут и оставалась там, пока бабушка не умерла.

– Сколько тебе было лет, когда она уехала?

Он сглатывает и отвечает:

– Шестнадцать. И я жил с отцом до поступления в университет.

– Потом твоя мама вернулась?

Я чувствую, как он качает головой.

– Нет. Я думаю, ей было очень трудно уехать, но уехав, она поняла, что это правильное решение. Она открыла свою пекарню, продала дом. Она хотела, чтобы я закончил школу здесь, со своими друзьями, но я знаю, что быть далеко от меня ей невыносимо. Поэтому я отправился в Штаты в юридический институт. Возможно, если бы я попросил, она бы вернулась, но я не имел права ее об этом просить, правда?

Когда я киваю, он продолжает:

– Я поступил в Вандербильт, который находится не так уж и близко к ней, но все-таки ближе, чем Франция. – Повернув голову, он чуть отодвигается, чтобы видеть меня. – Я собираюсь однажды переехать туда. В Штаты. У нее больше никого и ничего нет.

Я киваю и утыкаюсь лицом в его шею, чувствуя такую легкость, что у меня кружится голова.

– Ты останешься со мной? – тихо спрашивает он. – Пока тебе не надо будет ехать в Бостон?

– Да. Если ты этого хочешь.

Он отвечает поцелуем, и его руки гладят мне волосы, а его легкий стон обжигает мой язык, и все это вместе вызывает у меня чувство, похожее на отчаяние. На мгновение я прихожу в ужас от того, что испытываю к нему настоящие, искренние чувства, от того, что эта игра в семью в какой-то момент должна закончиться и мне придется вернуться в реальную жизнь, где не будет его. Но я отгоняю эти мысли, потому что сейчас мне слишком хорошо, и незачем портить этот момент. Его поцелуи легкие, нежные, а затем он улыбается мне в губы.

– Хорошо, – говорит он.

И хватит пока. Я чувствую, как мои веки тяжелеют и уже не могут сопротивляться наваливающемуся сну, так же как и мысли. Тело мое удовлетворено и расслаблено. И через несколько секунд, засыпая, я слышу его ровное, спокойное дыхание – он спит.

Глава 12

Сквозь сон я слышу громкий стук в дверь и сажусь на постели, не понимая, где нахожусь. Ансель, лежащий рядом со мной, вскакивает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а затем, отбросив одеяло, натягивает боксеры и выбегает из комнаты. Я слышу его голос, хриплый и глубокий спросонок, он разговаривает с кем-то у двери. Никогда раньше не слышала, чтобы его голос звучал так. Он, видимо, вышел на лестницу и прикрыл за собой дверь, потому что после тяжелого щелчка закрывающейся двери его голос исчезает. Я изо всех сил стараюсь не спать, хочу дождаться его и убедиться, что все в порядке, и сказать ему, как мне нравится его голос. Но я, наверно, устала больше, чем сама думала, и это последняя мысль, которая мелькает у меня в голове перед тем, как я снова проваливаюсь в сон.

* * *

Я ЧУВСТВУЮ движение рядом с собой на постели – это Ансель снова забирается под одеяло. Он пахнет собой – травой, солью и специями. Я поворачиваюсь к нему, все еще сонная, все еще во власти горячих образов из сновидений. И как только его прохладная кожа соприкасается с моей, у меня глубоко внутри вспыхивает желание. Я хочу его на уровне инстинкта, с какой-то первобытной тоской. Часы у постели показывают около четырех часов утра.

Его сердце бьется под моей ладонью, грудь такая обнаженная, такая гладкая и мускулистая, но он останавливает мою руку, не давая мне двигаться ниже, к его животу и дальше.

– Миа… – произносит он тихо.

Я вдруг вспоминаю, что он выходил за дверь.

– Все в порядке?

Он медленно выдыхает, явно стараясь успокоиться, и я скорее чувствую, чем вижу, как он кивает в темноте. Окошко на крыше пропускает лунный свет, но он попадает только на краешек кровати и освещает только наши ноги.

Я прижимаюсь к нему, обвивая его ноги своими. Под нежной, теплой кожей его мышцы напряжены, я касаюсь его бедра и замираю, когда он выгибается мне навстречу и стонет. На нем все еще только боксеры, и я чувствую, что он уже почти возбудился и затвердел. А сердце под моей рукой начинает биться быстрее.

Я не могу быть так близко к нему, пусть даже и в полусне, и не хотеть его. Я хочу, чтобы одеяло полетело прочь и его боксеры вслед за ним. Я хочу, чтобы его бедра прижимались к моим. Я тихонько мычу и трусь об него, то ли сознательно, то ли во сне, и через несколько долгих секунд чувствую, как его тело просыпается.

С еще одним тихим стоном он поворачивает лицо ко мне, стягивает боксеры на бедра, выпуская на волю свою эрекцию.

– J’ai envie de toi[16], – говорит он мне в волосы и проводит головкой члена у меня между ног, словно проверяя, прежде чем с тихим стоном войти внутрь. – Я хочу тебя всегда.

Это секс без слов или игр, просто мы оба работаем для достижения общей цели. Я двигаюсь медленно, мои движения полны ленивой расслабленности, и сейчас ночь, время смелых, поэтому я могу себе позволить сесть на него сверху, опустить голову на его грудь и вытянуться во весь его рост. Его движения тоже медленные, но это потому, что он старается быть осторожным, нежным со мной.

Обычно он более разговорчив. Может быть, все дело в том, что уже слишком поздно, но я не могу отделаться от ощущения, что он просто пытается отвлечься и не думать о том, что произошло за дверью спальни.

Но вот руки Анселя опускаются на мои бедра, крепко сжимая их, и вся неловкость исчезает, ее заменяет нарастающее, всепоглощающее удовольствие.

– Ты так хорошо трахаешься, – хрипит он, ввинчиваясь в меня, встречая меня на полпути. Больше никакой расслабленности и сна. Я уже близко, он уже близко, и я впитываю звуки его приближающегося оргазма, чувствуя, как мое собственное наслаждение растекается по ногам и позвоночнику. Я так полна им, так полна этими ощущениями, что меня больше не существует: это чистое удовольствие, чистое и кристаллизованное, горячее и дикое.

Он так сильно меня толкает, что я выпрямляюсь, руки его вцепляются в мои бедра и приподнимают меня, заставляя насаживаться на него все быстрее, а сам он входит в меня все глубже и сильнее.

– Трахай меня! – рычит он, одной рукой грубо ухватив меня за грудь. – Трахай меня сильнее.

И я трахаю. Упираюсь руками в его грудь и подпрыгиваю на нем снова и снова. Я никогда еще не была такой страстной наверху, никогда не двигалась с такой скоростью. Наши движения удивительно синхронны, резки и гармоничны одновременно, и, задохнувшись, я кончаю, мои ногти впиваются в его кожу, и протяжный, отчаянный стон срывается с моих губ.

Я хочу…

Да…

Кончаю…

О господи…

Сильнее…

О господи!

Эти мои бессвязные выкрики сливаются с его рычанием, и он садится, вцепившись руками в мои бедра, а зубы его прижимаются к моей ключице, и он резким толчком входит в меня, кончая с хриплым криком после этого финального, сильного толчка.

Его руки обвиваются вокруг моей талии, он прижимается лицом к моей шее, тяжело дыша. У меня кружится голова, ноги уже устали. Он, кажется, не хочет отпускать меня, но мне нужно сменить положение, и я осторожно выскальзываю и опускаюсь рядом с ним на постель. Молча он поворачивается ко мне лицом, раздвигает мне ноги и медленно водит все еще твердым пенисом вокруг моего клитора, целуя мой подбородок, щеки, губы.

– Я хочу еще, – признается в темноту комнаты. – Я не насытился.

Я подаюсь вперед, впуская его в себя снова. На этот раз все продолжается недолго, но есть что-то особенное в том, чтобы чувствовать его вот так: он очень тесно прижимается ко мне, так, что между нами не остается свободно пространства, и едва покачивается, а черная ночь укрывает нас своим бархатным одеялом. Мне хорошо до боли.

– Я хочу целый день заниматься с тобой любовью, – говорит он мне в губы. – Не хочу думать о работе, друзьях, даже о еде. Хочу только жить на тебе.

Тут я вспоминаю, что хотела расспросить его о том, что случилось за дверью.

– Ты в порядке?

– Да. Я просто хочу уснуть в тебе. Может быть, наши тела займутся любовью, пока наши мозги будут спать?

– Нет, я не про это, – осторожно начинаю я. – Кто там был, за дверью?

Он медлит с ответом.

– Перри.

Перри. Тот друг, который не смог поехать в Вегас с остальными.

– И чего он хотел?

Он колеблется, целуя мою шею, потом наконец произносит:

– Я не знаю. Посреди ночи? Я не знаю.

Глава 13

Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, что еще темно. Кровать представляет собой гнездо из теплых одеял, простыни мягкие и пахнут Анселем и ополаскивателем для белья. Я так устала, я плыву, дрейфую между сном и реальностью, поэтому слова, которые он шепчет в мои уши, звучат как будто сквозь толщу воды:

– Ты хмуришься во сне. – Теплые губы касаются мочки моего уха, пальцы гладят кожу около нее. Он целует одну щеку, затем другую, трется носом о мой подбородок, а затем снова возвращается к уху.

– Я видел твои туфли у двери, – шепчет он. – Ты уже, наверно, обошла весь Париж. Они, похоже, стоптаны до дыр.

На самом деле это похоже на правду. Париж бесконечен, он как будто снова и снова разворачивается передо мной. За каждым углом оказывается новая улица, новая статуя, еще одно здание, более старое и красивее тех, что я видела до этого. Я осматриваю одно место, и у меня рождается желание посмотреть, что за ним, дальше. Мне никогда раньше не хотелось так сильно заблудиться в каком-нибудь городе, потеряться в нем.

– Мне нравится, что ты изучаешь мой город. И я только могу посочувствовать тем парням, которые увидят, как ты гуляешь по нему в том маленьком сарафанчике, который висит в ванной. Ты наверняка приведешь за собой толпу восхищенных поклонников, и мне придется отгонять их.

Я чувствую, как он улыбается. Кровать как будто покачивается, его дыхание шевелит мне волосы. Я не шевелюсь и не хочу даже дышать, потому что я вообще не хочу просыпаться, никогда. Не хочу, чтобы он переставал разговаривать со мной вот так.

– Сегодня снова суббота… я постараюсь прийти домой пораньше. – Он вздыхает, и я слышу в его голосе усталость. Не уверена, что могу даже представить, как ему тяжело балансировать между ответственностью за меня и работой. Наверняка это все равно что двигаться одновременно в двух разных направлениях.

– Я сам позвал тебя сюда, и меня все время нет рядом. Я совсем не этого хотел. Просто… я не продумал все как следует. – Он смеется мне в шею. – Все, кто меня знает, на этом месте закатили бы глаза. Оливер, Финн… а особенно моя матушка, – говорит он нежно. – Они говорят, я слишком импульсивен. Но я хочу стать лучше. Я хочу быть хорошим для тебя.

Я чуть не плачу.

– Ты не проснешься, Сериз? Не поцелуешь меня на прощание своими губками? Этими вот самыми губками, от которых я схожу с ума? Я вчера был на встрече, и когда назвали мое имя, я даже не мог понять, о чем они говорили. Потому что все, о чем я мог думать, – это то, как твои вишневые губки обнимают мой член, а вечером ты… о… Сегодня я буду думать и об этом тоже. Из-за тебя меня уволят, и когда мы окажемся с тобой на улице без гроша в кармане, тебе некого будет обвинять, кроме своего собственного рта.

Я не выдерживаю и начинаю смеяться.

– Ну наконец-то. – Он утыкается лицом мне в шею. – А я уже собирался включать пожарную тревогу.

* * *

УЖЕ ПРОСНУВШИСЬ спустя пару часов, я помню, как он шептал ласковые слова мне в спину, а потом в ухо. Я перевернулась на спину, не открывая глаз, и обвилась вокруг него, обнимая руками и ногами; грубая ткань его костюма и шелк галстука возбуждающе терлись об мою обнаженную грудь. Если бы я была чуть менее сонной, я бы притянула его к себе, не отпускала и смотрела бы, как кончики его пальцев легко касаются засосов на моей коже.

Ансель оставил мне завтрак – кофе и круассан ждут на столе, а рядом с кружевной наколкой, которая была в моем наряде горничной, на тарелочке – новая записка, новый список фраз, которые мне стоит выучить.

Который сейчас час? Quelle heure est-il?

Во сколько вы закрываетесь? A quelle heure fermez-vous?

Сними свою одежду, пожалуйста. Déshabille-toi, s’il te plaÎt.

Трахай меня. Сильнее. – Baise-moi. Plus fort.

Мне нужен большой фаллоимитатор, такого же размера, как член у мужа. Je voudrais le gros gode, celui qui se rapproche le plus de mon mari.

Это был лучший оргазм в моей жизни. C’était le meilleur orgasme de ma vie.

Я собираюсь кончить тебе в рот, красавица. Je vais jouir dans ta bouche, beauté.

Продолжая смеяться, я иду в ванную и принимаю душ, перебирая мысленно воспоминания о минувшей ночи. Напор воды в квартире Анселя очень слабый, сама вода еле теплая. И я снова вдруг вспоминаю, что я не в Сан-Диего, где единственным человеком, с которым мне приходилось делить горячую воду по утрам, была моя мать, возвращающаяся с утренней йоги. Тут же семь этажей людей, которые хотят помыться, и я делаю себе пометочку – надо вставать на час раньше, чтобы горячая вода была в кране. Но тогда я рискую слишком многое пропустить. Эти утренние откровенные моменты, когда Ансель думает, что я еще сплю, – нет, горячая вода не стоит того, чтобы их лишиться. Совершенно не стоит.

Сосимон на улице курит, когда я выхожу из метро и иду к кондитерской.

– Сегодня был просто долбаный кошмар, – говорит она, выпуская облачко дыма изо рта. – У нас закончились булочки, которые все любят, и я пролила на себя долбаный кофе. ДЖ.

Сама не знаю, почему я сижу с ней, пока она курит, и слушаю ее жалобы на то, как ужасно сложно жить в двадцать с чем-то лет в Париже, как ее парень никогда не выключает кофеварку, уходя, и как она могла бы бросить курить, но если приходится выбирать между сигаретой и убийством клиента, она выбирает сигарету. Она вообще-то не слишком приятная особа. Может быть, я сижу с ней потому, что она американка и мне приятно время от времени поговорить с кем-то, кроме Анселя, на языке, который я понимаю. А может быть, я просто изголодалась по общению. Хотя оно… довольно депрессивное.

Когда она наконец заканчивает курить, а мой кофе окончательно остывает, я прощаюсь с ней и направляюсь к метро, чтобы посвятить утро изучению квартала Марэ.

Это один из самых старых районов города, популярное место для всяких художественных галерей, крошечных кафешек и уникальных дорогих бутиков. Мне здесь больше всего нравятся узкие извилистые улочки и крошечные, как будто игрушечные дворики, которые появляются ниоткуда и словно просят, чтобы я их как следует изучила или хотя бы посидела и придумала бы о них какую-нибудь романтичную или детективную историю.

Как раз в то момент, когда мой желудок дает о себе знать и я чувствую, что готова пообедать, в сумке завибрировал телефон. Я по-прежнему удивляюсь тому, как сладко замирает в груди, когда я вижу на экране имя и фото Анселя – дурацкое селфи с розовыми щеками и сумасшедшими глазами.

Что я чувствую? Нежность? Господи, определенно нежность, и когда я рядом с ним, мне все время хочется к нему приставать. И не только потому, что он так привлекателен и обаятелен, скорее потому, что он так добр и внимателен ко мне, что я, кажется, даже представить себе не могу, что он может быть резким или грубым. Ему присуща легкость, которая обезоруживает, и я не сомневаюсь, что на его счету в прошлом немало разбитых сердец – женских и мужских. Я почти уверена, что та старушка, которая содержит магазинчик на углу рядом с нашей квартирой, немножко влюблена в него. На самом деле я считаю, что любой, кто знает Анселя, должен быть в него немного влюблен. И разве можно ее за это винить? Я видела, как она вечером говорила ему что-то на страстном французском, а потом замолчала, прижав руки к лицу, как девчонка, которая проговорилась парню, что влюблена в него. Потом, когда мы гуляли и ели мороженое, он объяснил мне, что она говорила ему, как сильно он похож на парня, в которого она была страстно влюблена в университете, и что каждое утро, когда он, Ансель, покупает у нее кофе, она думает о том парне.

– Она поблагодарила меня за то, что я заставляю ее снова чувствовать себя школьницей, – сказал он немного смущенно, а затем повернулся ко мне с кокетливой легкой улыбкой. – И кстати, еще: что она рада, что я женился на такой симпатичной девушке.

– Ну, получается, ты заставляешь пожилую женщину ревновать.

– Так я же о ней забочусь. – Он поцеловал меня в щеку. – И я вовсе не хочу заставлять ревновать тебя. Я хочу, чтобы ты разделась и кричала, кончая мне в рот.

Я никогда раньше не встречала человека, в котором так сочетались бы животная сексуальность и какая-то незащищенная невинность. И сама я испытываю странную смесь возбуждения и страха, когда читаю его сообщение прямо на оживленном тротуаре.

«Прошлая ночь была забавной», – гласит оно.

Я закусываю губу, обдумывая ответ. Нет сомнений, что он понял то, что я сделала, что он играл вместе со мной, и предполагает, что мы продолжим это делать, что ж…

Я делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.

«Очень забавной», – отвечаю я.

«Было здорово на время выкинуть все из головы, да?»

Солнце у меня прямо над головой, на улице жарко, что-то около 85 градусов, но мои руки и ноги мгновенно покрываются мурашками от одного этого предложения. Говорить об этом вот так, вспоминать то, что мы делали, – это кажется таким же… непристойным, неприличным… ровно то же самое я испытывала утром, увидев свой вчерашний крошечный наряд в ванной, в баке с его повседневной одеждой.

«Да, здорово», – отвечаю я. И если бы текст мог звучать хрипло – именно так он бы и звучал.

После долгой паузы он снова начинает печатать, и я невольно думаю, возможно ли, что он сейчас так же возбужден, как я.

«Думаешь, нам стоит сделать это еще раз?»

«Мне даже думать не надо. Да».

Его ответ приходит не сразу, кажется, вечность проходит, пока он начинает печатать.

«Поезжай на станцию Мадлен, линия 14, Шатлет. Иди по Рю Бобур до Центра Жоржа Помпиду (это большой музей, ты не сможешь пройти мимо). На эскалаторе поднимись на верхний этаж. Жди в баре в ресторане «Жорж» в 19. 00 (7.00 вечера). Оттуда лучший вид».

Я нахожусь достаточно близко, чтобы дойти дотуда пешком, и от мысли об этом у меня начинает кружиться голова, по спине бегут мурашки, кожа горит, словно ее обдало волной жара. Конечности внезапно становятся слабыми, тело наливается тяжестью, и мне приходится зайти в арку перед маленьким книжным магазинчиком, чтобы немножко прийти в себя. Мне кажется, именно так чувствует себя спринтер в те последние доли секунды, которые предшествуют выстрелу стартового пистолета.

Понятия не имею, что готовит Ансель, но полна решимости это узнать.

* * *

ЦЕНТР ПОМПИДУ действительно невозможно не заметить. Благодаря Гуглу я знаю, что он находится в центре Правого Берега, в районе, который называется Бобур. После нескольких дней моих изысканий я очень хорошо понимаю, где нахожусь. Но хотя я видела фотографии Центра в Интернете, я оказываюсь совершенно не готова к тому зрелищу, которое открывается моим глазам вживую: монструозное, скелетообразное сооружение, которое, кажется, парит над городом, вырастая из него.

Как будто массивное здание очистили от внешней оболочки, обнажили все детали, на которых оно держится. Яркие цветные трубки, зеленые, голубые, желтые и красные, перекрещиваются с металлическими балками, и все это больше похоже на какой-то арт-объект, чем на здание, в котором что-то располагается внутри.

Следуя указателям, я выхожу на большую мощеную площадь, заполненную студентами, семьями, группами туристов, глазеющих по сторонам. Уличные музыканты окружены зрителями, дети носятся взад-вперед, их смех, отражающийся от гигантского здания, эхом разносится по площади.

По инструкции Анселя по длинному эскалатору я поднимаюсь на последний этаж. Эскалатор идет по длинному крытому туннелю из плексигласа, и через прозрачные стенки можно увидеть весь Париж в таком ракурсе, который раньше я могла наблюдать только на картинках в книжках. Я тут же нахожу Эйфелеву башню, устремившуюся в ярко-голубое небо.

Мое отражение подмигивает мне: на мне просто легкое платье из джерси, темные волосы блестят в лучах вечернего солнца. На лице румянец от предвкушения, и я с трудом сдерживаю дрожь волнения, потому что совершенно не представляю, что происходит, и полностью отдаю все на откуп Анселю. Я все еще его служанка? Остановившись между пролетами эскалатора, я задумываюсь. Наш баланс сил уже нарушился, как только мы приехали сюда. Во что я вообще играю?

Но, поразмыслив, я решаю: когда ты отдалась в его руки этой ночью, он подарил тебе самую страстную и сексуальную ночь в жизни. Так что просто доверься ему.

Набрав воздуха в легкие, я схожу с эскалатора и иду в роскошный ресторан. Красивая женщина с томатно-красными волосами и в маленьком белом платье ведет меня по залу, который больше похож на декорацию к какому-то фантастическому фильму, чем на место, где ужинают. Повсюду металл, сверкающие белые стальные балки, отполированные гладкие скульптуры. Столы тоже гладкие и лаконичные, на каждом стоят рубиново-красные розы на длинных стеблях.

Обеденная зона обнесена низким стеклом, чтобы не загораживать вид, потому что, ого… потому что вид здесь что надо.

Поблагодарив хостесс, я сажусь в баре, проверяя, нет ли в телефоне сообщений. И как раз собираюсь написать Анселю, как чувствую, что кто-то дотрагивается до моего плеча.

– Вы позволите мне присесть? – спрашивает он, нервничая. И ох. Это не та же самая игра, что вчера. Смущение, должно быть, отражается у меня на лице, потому что он продолжает: – Если, конечно, вы не ждете кого-то.

Незнакомцы. Вот оно что. Ну, это я могу. Это мы уже проходили.

– Да, конечно. Нет, я никого не жду… совсем никого. Будьте моим гостем, – отвечаю я и жестом приглашаю его сесть справа от меня.

Ансель складывает все свои шесть футов два дюйма роста, взгромождаясь на сверкающий алюминиевый стул, и играет с аккуратно сложенной тканевой салфеткой. Утром, когда он уходил, я не смогла в полной мере насладиться тем, как он выглядит, и поэтому сейчас разглядываю его во все глаза, пока он стесняется, играя свою новую роль.

На нем рубашка, которую я еще не видела, темно-зеленая, с таким тонким рисунком, что я его не сразу различаю. Черные брюки сидят на нем великолепно, на подбородке выступила легкая щетина, а волосы, кажется, слегка отросли, и челка падает ему на лоб. Я внезапно ощущаю острое желание вцепиться в эти волосы пальцами и сунуть его голову себе между ног.

Мне приходится отвернуться, чтобы восстановить дыхание. Этот парень – мой муж.

Мне хочется сказать: ты потрясающе выглядишь.

Как вообще мне удалось тебя так легко найти в Вегасе, такого совершенного? – хочется мне спросить.

Но я старательно сохраняю спокойствие и предоставляю ему возможность самому решать, как дальше будет развиваться наш вечер.

– Полагаю, меня бросили, – произносит он, и теперь должна вступить я. И я поворачиваюсь к нему лицом.

– Это ужасно. И даже не позвонили и не написали?

Он качает головой и запускает руки в волосы, снова их взлохмачивая.

– На самом деле, возможно, это к лучшему, – говорит он, решительно вздернув подбородок. – Не думаю, что мы подходили друг другу.

Я наклоняюсь к нему ближе:

– Это должно было быть первое свидание?

Он снова качает головой и открывает рот, чтобы ответить, но между нами возникает бармен.

– Un whisky-soda, s’il vous plaît[17], – заказывает Ансель бармену и вопросительно смотрит на меня.

– Хм… джин et тоник? – У меня получается скорее вопрос, чем утверждение, и бармен, ухмыляясь, отходит.

Ансель провожает его долгим взглядом, затем прочищает горло и продолжает:

– Мы были вместе какое-то время, но… – Он в нерешительности замолкает и качает головой. Наклонившись ко мне и понизив голос, произносит:

– Нет, забудь. Не хочу притворяться и врать.

Я с трудом удерживаюсь от улыбки. Господи, какой же милый.

– На самом деле я имею в виду, что мы разговаривали по телефону несколько раз. – Он смотрит на меня изучающе, пытаясь понять, лучше ли эта версия. – И это не было так чтобы очень, но я думал, если мы встретимся вживую…

– Жаль, что она не пришла.

Он делает глубокий вдох, потом расслабляет плечи, а губы его расплываются в очаровательной улыбке:

– А что насчет вас? Вы сказали, что никого не ждете. Вы ужинаете в одиночестве? – Подняв руки, он добавляет: – И я прошу в любом случае оставить мне пути отступления. Пожалуйста, не зовите охрану.

Я смеюсь, крутя телефон на стойке перед собой.

– Я недавно в этом городе. Сегодня был трудный день на работе, и мне нужно выпить. И один приятель посоветовал мне это место, сказал, что здесь прекрасный вид.

– Приятель.

– Просто знакомый парень, – дразню его я.

Ансель улыбается и смотрит через плечо.

– Ваш знакомый, наверное, ошибся. Не уверен, что отсюда действительно такой шикарный вид, как оттуда, – он машет рукой в сторону Эйфелевой башни.

Бармен ставит перед нами наши напитки, и я тянусь за своим бокалом.

– Но там не подают алкоголь.

– А вообще-то подают. На самом верху – шампанское. Его подают в забавных пластиковых стаканчиках. Не хотелось бы, чтобы вы это пропустили.

– Наверно, придется набраться смелости и забыть об ужасных лестницах и клаустрофобии в лифте.

Я делаю паузу, отпиваю свой коктейль, а потом признаюсь:

– На самом деле я уже была наверху. Поднималась туда в один из первых дней своего пребывания здесь. Не знала, правда, что они подают спиртное, тогда я бы задержалась там на подольше.

– Может быть, в следующий раз кто-нибудь составит вам там компанию, – Ансель говорит тихо, его лицо грустнеет: мы оба слишком много думаем, кем бы ни притворялись.

– Возможно, – улыбаюсь я. – А вы живете здесь? В Париже?

Ансель кивает и отпивает из своего бокала.

– Да. Но моя мать американка. И я после колледжа объездил все Штаты.

– Просто ездили по Америке? – поддразниваю я. – Просто вот так, с рюкзаком за спиной и автостопом?

– Почти. Летом после школы я принимал участие в программе, которая называется «Садись на велосипед и Строй». Не слышали про такую?

Я чуть качаю головой, с сомнением произношу:

– Что-то слышала…

Конечно, Ансель упоминал об этом раньше, но я вдруг чувствую себя виноватой за то, что никогда не расспрашивала его подробнее.

– В основе ее лежит такой принцип: группа людей, обычно это студенты, ездят на велосипедах по стране в течение трех месяцев и останавливаются по пути, чтобы поработать на разных стройках.

– Хм. А я, окончив колледж, поехала в Вегас. Думаю, вы выиграли.

– Что ж, это тоже неплохо, – многозначительно смотрит на меня, поднося к губам бокал. – Я слышал, в Вегасе тоже полно приключений.

– О да, – отвечаю я и улыбаюсь. – Но три месяца? На велосипеде?

Ансель смеется.

– Три месяца. Ну, одиннадцать недель точно. Мы проезжали по семьдесят миль в день.

– Я бы умерла. Вам бы пришлось звонить моей матери, чтобы она забрала мое тело, уже дня через четыре.

Он осматривает меня придирчиво с ног до головы.

– Вы выглядите выносливой.

Я отрицательно трясу головой.

– Уверяю вас, я плохо управляюсь с двумя колесами. Ну так расскажите мне. Вы ночевали в отелях или…

– Иногда, – пожимает он плечами в ответ. – Некоторые группы останавливались в церквах или других местах. Может быть, семейные группы. А моя группа, знаете… – Он делает паузу, подыскивая нужное слово, его брови сходятся на переносице. – Как это… когда спят в палатках?

– Кемпинг, – подсказываю я со смехом.

Он щелкает пальцами.

– Точно! Мы обычно проводили в одном месте несколько дней, пока работали, и вот тогда разбивали что-то вроде походного лагеря. И спали по трое или четверо в одной палатке, в таких жутких условиях, что вы себе и представить не можете.

Я смотрю на него – в этой наглаженной до хруста рубашке и брюках, и мне действительно трудно представить, как он, полуголый, примерно в том же виде, что и в Лас-Вегасе в момент нашего знакомства, обливаясь потом, работает на стойке. Но все-таки представляю и разрешаю своему взгляду пробежать по его шее и насладиться немножко картинкой, которая предстает перед моим мысленным взором.

– Это, наверно, довольно трудно.

Он кивает в знак согласия.

– Мы четверо, мы были вместе целыми днями. Иногда жара была невыносимая, а иногда влажность зашкаливала, и мы не могли дождаться ночи, чтобы хоть немного отдохнуть. Это было нелегко, но это было лучшее и самое веселое время в моей жизни. Не знаю, смогу ли я еще с кем-нибудь подружиться так близко, как с этими тремя людьми.

Восхищенная, я на мгновение выхожу из роли.

– Ты имеешь в виду Оливера, Финна и Перри.

Тень ложится на его лицо, и он медленно кивает.

Черт.

– Прости, я не…

Но он поднимает руку:

– Нет. Эти отношения – это лучшее и… самое сложное в моей жизни. Разве так бывает? – Я киваю. – Я ехал с ними бок о бок иногда восемь или даже десять часов в день. Мы спали втроем в палатке, которая по размерам не больше стандартной ванной. Мы вместе скучали по своим оставленным дома семьям, мы поддерживали друг друга, вместе отмечали какие-то значимые события. Мы практически жили друг другом тогда, эти три месяца были как маленькая жизнь, и… Наверно, трудно, когда жизнь меняется и становится совсем не такой, какую ты себе воображал или надеялся.

Что бы там ни происходило с Перри, видно было, что это очень беспокоит Анселя. Он затихает на некоторое время, сосредоточившись на своем бокале. Я никогда не видела его таким, и мне тяжело, сочувствие камнем ложится на сердце. Я ведь даже не представляла, как мне нужны все эти детали его жизни до нашей встречи, пока мы не начали играть в незнакомцев, которые делятся друг с другом наболевшим.

– Тебе необязательно говорить об этом, – произношу я тихо.

– Я просто ничего не могу сделать, чтобы изменить то, что переживает Перри, и… не знаю, может быть, это прозвучит высокомерно, но просто эта не та ситуация, с которыми я знаком.

– Что бы с ним ни происходило, – говорю я, – ты можешь быть рядом, но это ЕГО жизнь. И ты не можешь прожить ее за него.

Он молча смотрит на меня испытующе, открывая и снова закрывая рот.

– Нет… Просто… – Он делает паузу, а потом тяжело вздыхает. – Я понимаю. Ты права.

Мне хочется сказать ему, что я понимаю, что я знаю, каково это, когда кто-то, когда-то тебе очень близкий, как будто уплывает от тебя и ты не можешь никак вернуть его обратно. Но я не могу это сказать. Самыми близкими людьми в моей жизни всегда были Харлоу и Лорелей. Они константа, мы вместе с детского сада. К тому времени, как мы с Люком расстались после аварии, я уже была готова отпустить его. И несмотря на то, что я ощутила вдруг некую пустоту в своей жизни там, где был он, мне кажется, я всегда, с самого начала знала, что мы вместе не навсегда.

Чтобы сменить тему, я шепчу:

– Что ж, насколько я могу судить, та, что бросила вас сегодня, просто полная идиотка.

Его лицо разглаживается, на нем появляется понимающее выражение, и он поворачивается на своем вертящемся стуле ко мне лицом, один локоть поставив на стойку бара.

– Не знаю, – произносит он наконец, закусив нижнюю губу. – Я начинаю думать, что на самом деле она оказала мне услугу…

Он оставляет этот намек висеть многозначительно в воздухе между нами, и мы сидим молча, а над головами у нас пульсируют басы гремящей музыки.

– У тебя есть парень? – спрашивает он вдруг.

– Парень? – Я качаю головой, скрывая улыбку. – Нет. – И ведь технически это даже не ложь. – А у тебя есть девушка? – спрашиваю я в ответ.

Он тоже качает головой, и взгляд его скользит по моим губам, а потом он снова смотрит мне в глаза.

Как только закончился разговор о «Садись на велосипед и Строй», все следы грусти и озабоченности исчезли с лица Анселя, и он сейчас такой же, как в вечер нашего знакомства, когда мы проболтали несколько часов. Это помогает мне запомнить каждую деталь, то, что я не запомнила тогда. То, как он жестикулирует при разговоре, как останавливается, когда подыскивает слово, как его брови сходятся на переносице в момент задумчивости, как будто он играет в шарады, и как искренне радуется, когда я помогаю ему найти правильный ответ. Или как он слушает – внимательно, чуть склонив голову набок, не сводя с меня испытующего взгляда. Он заставляет меня чувствовать себя так, словно я единственный человек на всем свете. Он смотрит на меня так, будто вот-вот меня проглотит.

Не важно, что я говорю.

Он расспрашивает меня о моей жизни в Сан-Диего, слушает с таким искренним вниманием, как будто ночи в Вегасе никогда не было и он не слышал все это в деталях.

– И ты любила танцевать, – говорит он, улыбаясь, ставя перед собой пустой бокал. Это звучит, скорее, как утверждение, а не как вопрос.

– Да.

– И выступать.

Я вздыхаю.

– Да, я любила выступать.

Глаза Анселя суживаются, он делает многозначительную паузу, а потом произносит:

– Не сомневаюсь.

И совершенно бесстыдно осматривает мое тело, задержавшись взглядом на груди. Я чувствую, как мурашки бегут по моей коже, соски напрягаются от его соблазнительного голоса и от желания, которое я вижу в его глазах.

– А вот бизнес-школа… – Он снова возвращается взглядом к моему лицу. – Это как-то не укладывается в общую картинку.

Я смеюсь.

– О да.

– Тогда зачем ты это делаешь? Потратить такой кусок жизни на то, что явно сделает тебя несчастной?!!

Я чувствую в груди спазм, как будто начинается приступ паники, но мне удается погасить ее в зародыше. Сейчас я в безопасности, здесь, в этой странной реальности, которую мы с Анселем создали, и я могу говорить и делать все, что захочу.

Поэтому я решаю вообще не отвечать на этот вопрос и перевести стрелки разговора обратно на него:

– Большинство людей не любят свою работу. Вот ты, например, любишь?

– Конкретно эту – нет, – отвечает он. – Эту нет.

– Но ты же продолжаешь на нее ходить.

– Да… – задумчиво произносит он. – Но моя работа – это временный этап. Я знаю, чем хочу заниматься в этой жизни, и эта работа просто дверь, которая ведет к другой двери. Эта работа позволит мне в будущем найти место в любой точке мира. А два года бизнес-школы – это очень долго. И я же видел, как ты отреагировала, когда я заговорил об этом. – Он мягко смеется. – У тебя как будто вся жизнь пронеслась перед глазами. Если перспектива учебы в этой школе делает тебя такой несчастной… – Его голос прерывается, и он смотрит на меня, ожидая, что я закончу его мысль сама.

– Я больше не могу танцевать, – напоминаю я ему. – У меня в ноге железная пластина и три металлических винта, которые заменяют кость, так что тут не идет речь о чем-то, что можно преодолеть только усилием воли. Это не победа разума над материей.

Он вертит бокал, вытирает мокрое пятно, образовавшееся от конденсата под ним. Кубики льда звякают о стеклянные стенки пустого стакана, и Ансель, кажется, тщательно обдумывает свои слова, прежде чем сказать их.

– Не профессионально, – говорит он, пожимая плечами. Я только качаю головой в ответ, но ничего не отвечаю. Он не понимает. – Твоя карьера стриптизерши закончилась, даже не начавшись.

У меня из горла вырывается смешок.

– И что самое обидное, я ведь уже и имя себе придумала, и трусики с монограммой заказала, и все такое.

Ансель опирается о стойку и разворачивается ко мне лицом. Его глаза сканируют мое лицо, потом ныряют к губам и ниже… еще ниже. Это так откровенно, такая открытая попытка соблазнения, что я еле сдерживаю смех. Вот это – тот самый парень, от которого я не могла оторвать глаз в Вегасе, тот, который привлек мое внимание, несмотря на то, что был в дальнем углу помещения. Тот, которому я рассказала всю свою жизнь за несколько часов, за которого я вышла замуж, с которым много раз занималась сексом.

– Я на самом деле очень рада, что тебя бросили, – говорю я, надеясь, что то, как я смотрю на него, заставляет его чувствовать то же самое, что чувствую я, когда он смотрит на меня.

Он проводит пальцем по моему колену.

– И я тоже.

Я не знаю, куда мы двинемся дальше, поэтому решаю быть смелой.

– Может быть, давай уйдем отсюда? – спрашиваю я. – Пойдем прогуляемся?

Он не раздумывает, просто встает и машет бармену, чтобы тот принес счет.

– Мне только надо сходить в туалет.

Он смотрит на меня голодными глазами.

– Я тебя подожду.

Но как только я выхожу из большой, отделанной в стиле ар-деко туалетной комнаты, он оказывается уже там, поджидает меня, пряча лицо в тени. Опасный. Он поднимает голову на скрип двери, и в резком свете неоновых ламп черты его лица становятся резче, острее. Скулы кажутся каменными, глаза подернуты дымкой, а губы как будто припухли.

Он не дает мне возможности опомниться, одним прыжком преодолевая пространство между нами и прижимая меня к стене.

– Я не могу ждать, – говорит, хватая меня за шею. Пальцы у него прохладные и сильные, большим пальцем он слегка прижимает пульсирующую у меня на горле жилку. Это довольно грубо и очень отличается от обычного поведения Анселя, которого я знаю, поэтому у меня по спине бежит холодок. В этой игре, в которую мы играем, он снова незнакомец. Он не знает меня, и я не знаю о нем ничего, кроме того, что он рассказал за ужином. Умная девушка в такой ситуации ушла бы, говорю я сама себе. Умная, трезвая девушка притворилась бы, что ее кто-нибудь ждет, и убежала бы. Она не стала бы стоять тут, в темном коридоре, с мужчиной, которого не знает и который обращается с ней так, что не дает ей шанса уйти.

– Я слышу, как ты думаешь, – шепчет Ансель, ослабляя хватку. – Не надо. Поиграй со мной.

И это именно то, что мне надо. Я расслабляю плечи, а голова становится пустой. Напряжение уходит из моего тела, когда я прижимаюсь к Анселю. Хотя я на шпильках, он все равно выше меня на несколько дюймов, и я поднимаю лицо вверх, а он трется кончиком носа о мой нос.

– Обычно я так не делаю, – говорю я, имея в виду, что не практикую отношений на одну ночь. И не позволяю всяким сексуальным незнакомцам делать с собой что им угодно. – Я редко целуюсь на первом свидании и никогда… – Я закрываю глаза и сглатываю, а открыв их, вижу его улыбку.

– Я знаю, – произносит он, а его ухмылка означает: кроме того раза, когда ты вышла замуж за меня в Лас-Вегасе.

Да, кроме того раза.

Он прижимается ко мне, и я чувствую, что он уже твердый. Мне нравятся легкие движения его бедер, когда он трется об меня.

– Я хочу тебя, – бормочет он, целуя меня, нежно и осторожно. Он отстраняется, облизывает губы и снова подается вперед, слегка постанывая мне в рот. – Можно?

– Сейчас? – Сердце выпрыгивает из груди, оно так сильно стучит, что клянусь, я вижу, как подпрыгивает моя грудь.

Он кивает, продолжая меня целовать.

– Здесь. Здесь становится многолюдно, – говорит он, указывая рукой в сторону ресторана, – нам нужно поторопиться.

В моей груди вспыхивает огонь, как будто кто-то зажег спичку, я вцепляюсь пальцами в его рубашку и затаскиваю его в пустой туалет. Он без слов подчиняется, продолжая меня целовать, пока дверь не захлопывается за нами с легким щелчком.

Я вдруг вся горю, пылаю от страсти. Я чувствую каждый сантиметр одежды, который нас разделяет. Он берет мое лицо в руки, языком раздвигает мне губы, и он такой приятный на вкус, я почти теряю сознание.

В туалете темно, только розовая полоска на потолке дает призрачный свет, в котором легко потеряться, он делает все вокруг нереальным, ненастоящим, включая доносящиеся из-за двери звуки. Я чувствую, как дрожит пол от битов музыки у меня под ногами, и только это напоминает мне о том, что там, снаружи, существуют другие люди, пока мы сгораем в страсти своих поцелуев и лихорадочных рук, пытаясь избавиться от одежды и ощутить друг друга как можно ближе.

Мое платье задрано, его рубашка выпущена из брюк, поэтому я могу вцепиться ногтями ему в живот. Я охаю, когда прохладный воздух касается моей кожи под намокшими трусиками. Ансель проводит ладонью вниз от пупка, его пальцы ныряют за кружевной пояс моих трусиков, он обхватывает меня, и его пальцы везде и всюду, но только не там, где я хочу.

– Хочу попробовать, – говорит он.

Я подаюсь навстречу его руке и вскрикиваю, когда кончик его пальца дразнит меня, двигаясь в меня и обратно, набирая влагу, а потом ложится на мой клитор.

Он поднимает меня и сажает на столешницу раковины, а сам опускается на колени у меня между ног. Я вижу, как он подается вперед, глядя на меня через упавшие на лоб волосы, отодвигает трусики в сторону и касается меня кончиком языка.

– Ооооо! – кричу я слишком громко и так тяжело дышу, что опасаюсь потерять сознание. Инстинктивно моя рука вцепляется ему в затылок, придвигая его к себе, и, о господи, как же это возбуждает, видеть его вот так, с опущенной головой, в неоновом свете, как он вылизывает меня и стонет надо мной.

Я стараюсь сохранять неподвижность, не поднимать бедра, не выгибаться, но каждый нерв моего тела напряжен и полностью сосредоточен сейчас на кончике его языка, который мечется вокруг моего клитора.

– Пальцы, – произношу я хрипло.

Он чертыхается, два пальца проскальзывают в меня, язык совершает отработанные движения, легкие прикосновения чередуются с длинными, медленными и сильными нажатиями.

– О господи… – Я чувствую, что нахожусь на грани, наслаждение уже разливается у меня в животе, пробегает мурашками по спине. Я хватаю его за волосы, выгибаю бедра навстречу, уже не в силах сдерживаться. Смотрю вниз и вижу, что он спустил штаны и рука его совершает определенные движения.

– Иди ко мне, – задыхаясь, шепчу я. – Пожалуйста.

Я близко, очень близко, но я хочу кончить с ним одновременно.

– Боже, да, да… – произносит он и встает, позволяя брюкам сползти вниз, к щиколоткам.

Волосы у него взъерошены, и цветные пятна от лампы лежат на скулах и щеках. Я чувствую головку его члена, когда он вставляет его в меня, я такая мокрая, что ему не нужно прилагать никаких усилий, одно движение – и он уже внутри меня.

С хриплым стоном он утыкается головой мне в шею, глубоко и прерывисто дыша.

– Мне нужна секунда, – говорит он и крепко берет меня за бедра. – S’il te plaît[18].

Снова выпрямившись, он заводит руку мне за спину, упираясь в зеркало.

– Какая же ты нежная, – произносит он, чуть отклоняясь назад и потом снова подаваясь вперед. – Такая чертовски нежная.

Он ускоряется, его бедра бьются о мои, пояс его брюк звякает о столешницу в такт его движениям. Я обхватываю ногами его талию, и он тянется вверх, одной рукой проводит по моему лицу и засовывает свой большой палец мне в рот. Я могу почувствовать свой собственный сок на его пальцах, на его губах, а он слишком занят сейчас и не может меня целовать.

– Я хочу видеть, как ты кончаешь, – шепчет он, не сводя глаз с моего лица. Вынув свой палец из моего рта, он рисует влажную линию на моей нижней губе. – Хочу, чтобы ты визжала и извивалась подо мной, хочу впитывать твои сладострастные крики и стоны.

Я задыхаюсь, хватаю рукой край его рубашки и тяну его к себе, чтобы он проник как можно глубже в меня.

– Скажи, чего ты хочешь! – рычит он.

– Я хочу грубо.

– Что ж, пусть будет грубо, – отвечает он, облизывая мой рот. – Ты можешь сделать вид, что никогда больше в жизни меня не увидишь. Какая твоя самая стыдная фантазия?

Когда я говорю, мои легкие стоны попадают ему прямо в рот:

– Я хочу, чтобы кто-нибудь услышал, как мы трахаемся.

Его зрачки расширяются, в них дрожит отражение неоновой лампы, он вцепляется в мои бедра мертвой хваткой и начинает неистово трахать меня, громко рыча каждый раз, когда его бедра хлопают по моим.

Кто-то стучит в дверь, и очень вовремя.

Дверь заперта, но если бы тот, кто за ней, смог все-таки войти, его взору предстала бы такая картина: мои ноги раздвинуты широко в стороны, платье задрано, у Анселя спущены штаны и он яростно трахает меня.

– Быстрее! – кричу я, наверно, громче, чем следовало бы, откидываюсь назад и хватаюсь за кран. Пальцы соскальзывают с холодного металла, кожа моя пылает и влажная от пота.

Я чувствую себя такой наполненной, такой растянутой, мои руки и ноги тяжелеют. Его тело двигается внутрь меня и снова наружу в идеальном ритме, лобок трется о мой клитор с каждым его движением. Напряжение у меня в животе становится все сильнее, горячее, я откидываю голову назад и громко кричу, кончая, растворяясь в этом ощущении и не думая ни о чем, пытаясь поглотить его, втянуть в себя и распадаясь под ним на маленькие кусочки.

Он кончает в ту же секунду, его движения становятся еще более резкими и отчаянными, а потом он обваливается на меня с приглушенным стоном.

* * *

ВЕЧЕРНИЙ ВЕТЕРОК развевает мои волосы, и их кончики щекочут мне подбородок, легкий аромат свежего хлеба и сигаретного дыма плывет из кафе, мимо которого мы проходим по дороге к метро.

Я оглядываюсь через плечо на ряды мотоциклов, припаркованных у обочины, и спрашиваю:

– А где твой мотоцикл?

– Дома, – отвечает Ансель просто. – Я завез его туда раньше, чтобы прогуляться с тобой.

Он говорит это не для того, чтобы увидеть мою реакцию, поэтому не видит, как я смотрю на него. Мы не говорили сегодня отдельно об аварии, хотя эта тема, разумеется, всегда всплывает, когда речь заходит о моих школьных годах и прежней жизни. Но он лишний раз продемонстрировал мне сейчас, что всегда помнит о том, что случилось со мной, и не будет давить на меня, как мой отец, который купил мне велосипед на первый мой день рождения после больницы и постоянно намекал, что я должна вернуться к верховой езде.

Откровенность Анселя меня по-прежнему удивляет. В то время как я мучительно размышляю всякий раз и сомневаюсь, стоит ли говорить это или лучше промолчать, Ансель, похоже, вообще не фильтрует то, что говорит. Слова льются из его похожего на леденец рта без тени сомнения. И я невольно задумываюсь, всегда ли он был такой открытый и со всеми ли он так себя ведет.

Час пик уже наступил и прошел, и нам удается найти два соседних места в вагоне. Мы садимся плечом к плечу, и я смотрю на наше отражение в окне напротив. Даже в этом грязном и кривом зеркале, в свете мигающих флуоресцентных ламп невозможно не увидеть, насколько Ансель красив. Вообще-то это не то прилагательное, которое я обычно употребляю, описывая молодых людей, но в данном случае, глядя на его точеные скулы и мягкий, почти женский рот, оно единственное приходит мне на ум.

Он ослабил галстук, расстегнул верхние пуговки на воротничке рубашки, открыв мягкую, гладкую кожу. Воротник рубашки распахнут настолько, что видны его длинная шея и верхняя часть ключиц, и, глядя на него, я невольно недоумеваю – почему раньше ключицы не казались мне такой сексуальной частью тела.

Словно почувствовав мой взгляд, Ансель тоже поднимает глаза и смотрит на наше отражение в стекле напротив, встречаясь со мной глазами. Наши отражения покачиваются в такт движению поезда, и Ансель смотрит на меня с едва заметной, понимающей улыбкой, чуть приподнимающей уголки его губ. Это так странно – сидеть сейчас здесь вот так, молча и спокойно, после того как всего час назад он был внутри меня, а мои пальцы судорожно цеплялись за кран и соскальзывали с него, потому что были влажными от пота.

На следующей остановке входит много народу, и Ансель уступает место пожилому джентльмену с тяжелой сумкой в руках. Они обмениваются парой фраз на французском, я, конечно, не понимаю.

Ансель встает передо мной и держится рукой за верхний поручень – благодаря этому я получаю великолепную возможность лицезреть его торс и перед брюк. Мммм.

Мое внимание привлекает чей-то смех, и я замечаю стайку девушек, сидящих неподалеку. Это, наверно, студентки, думаю я, всего на пару лет младше меня. Слишком взрослые для старшей школы, но точно еще студентки. Они сидят, прислонившись головами друг к другу, и их приглушенное кокетливое хихиканье и широко распахнутые глаза лучше слов говорят мне о том, куда они смотрят. А точнее, на кого они смотрят.

Я перевожу взгляд на Анселя и вижу, что он смотрит на пожилого мужчину и слушает его, не обращая ни малейшего внимания на соблазнительные взгляды, направленные на него.

Я не могу их винить, на самом деле, этих девочек. Если бы я увидела Анселя в поезде метро, я бы точно свернула себе шею, пытаясь рассмотреть его получше. Тот вечер в Вегасе, когда я увидела его впервые, кажется сейчас таким далеким, как будто целая вечность прошла с тех пор. В такие моменты мне хочется наградить саму себя за то, что я делала и говорила в тот вечер, поблагодарить Господа, хотя скорее алкоголь, за то, что мне удалось заинтересовать его. Иногда я думаю, что та я – просто гений.

Ансель смеется глубоким, очень мужским смехом на какой-то шуткой пожилого мужчины, и, о небеса, помогите мне, ямочка! Она снова на месте! Я немедленно оглядываюсь по сторонам, как ревнивая жена, чтобы убедиться, что смеющиеся девицы уставились на него, раскрыв рты, и поедают его глазами.

И хотя я не произношу ни слова, у меня возникает подозрение, что все мои мысли каким-то загадочным образом проецируются на экран прямо у меня на лбу, потому что именно в этот момент Ансель смотрит на меня, взгляд его смягчается и теплеет, и он вдруг касается одним пальцем моей нижней губы. У меня в груди вспыхивает огонь удовольствия, и я прижимаюсь ртом к его ладони.

Ансель сияет, когда поезд останавливается на нашей станции. Он берет меня за руку, я встаю, и он выводит меня из вагона, обняв за талию.

– Ты сегодня рано освободился, – говорю я ему на платформе.

Он смеется.

– И ты только сейчас это поняла?

– Нет. Ну… да. Я просто об этом раньше не думала. – То, что он рассказывал о своей начальнице и работе, эхом проносится в моей голове. – У тебя же не будет из-за этого проблем, правда?

Он пожимает плечами так, как только он умеет, легко и непринужденно.

– Я могу и из дома поработать, – отвечает он. – Я все время прихожу раньше всех и, даже уйдя сегодня пораньше, отработал полный день. Просто не четырнадцать часов, как обычно. Им придется к этому привыкнуть.

Но очевидно, что пока они к этому еще не привыкли. Когда мы входим в квартиру, Ансель ласково целует меня, идет прямо к столу и включает ноутбук. Словно по сигналу, начинает звонить его телефон, и Ансель пожимает плечами, виновато глядя на меня, прежде чем ответить:

– Алло?

Я слышу низкий мужской голос в трубке, а затем на лице моего мужа появляется широкая радостная улыбка вместо озабоченного «рабочего» выражения.

– Привет, Олли! – говорит он. – Да, мы дома.

Я машу рукой, чтобы он передал Олли от меня привет, и иду в спальню, захватив с дивана книжку и закрыв за собой плотно дверь, чтобы дать им возможность поболтать без свидетелей.

Кровать широкая и удобная, и я ложусь поперек нее, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Я слышу звуки, доносящиеся с улицы, чувствую легкий аромат свежего хлеба и жареного чеснока, и мысль о том, что у нас будет на ужин, мешает мне сосредоточиться на том, что я читаю. И конечно, я читаю и перечитываю одну и ту же строчку и не улавливаю ее смысл.

Возможно, это не только из-за запахов. Возможно, у меня перед глазами стоит улыбка Анселя, которая появилась на его лице, когда он взял трубку, или это его голос виноват, он звучит так низко, так тепло и расслабленно, совсем не так, как я привыкла слышать за последние пару недель. Несмотря на то что он в общем не испытывает неловкости и мы проводим вместе чудесные вечера, только сейчас я понимаю, что все-таки он держится со мной немного скованно и формально на контрасте с тем, насколько близок и расслаблен он в разговоре с лучшим другом. Это то же самое, что у меня с Лолой и Харлоу – не надо думать, что говоришь, не надо фильтровать.

Я слушаю его голос через дверь, стараясь впитать эту бархатную мягкость, его глубокий, низкий смех. Но потом я слышу, как он прочищает горло и понижает голос:

– Она очень хороша. То есть я имею в виду – она потрясающая. – Он замолкает, затем негромко смеется. – Да-да, я знаю, что ты так считаешь. Ты будешь так думать и через тридцать лет после нашей женитьбы.

Мой желудок совершает головокружительный кульбит, но потом неприятно сжимается, когда Ансель продолжает:

– Нет, я ей об этом не говорил.

Снова пауза, и потом тише:

– Конечно, Перри тут не было. Я не хочу, чтобы вся эта хрень напугала или расстроила Мию.

Я застываю и прислушиваюсь как можно внимательнее. Почему он не говорит Оливеру, что Перри ломился к нам в дверь прошлой ночью?

В голосе Анселя слышится незнакомое мне разочарование, когда он произносит:

– Да, я так и сделаю. Я сделаю так, Оливер, заткнись уже, к чертям собачьим!

Но потом я слышу через дверь, как он снова смеется и меняет тему разговора. Я недоуменно моргаю, совершенно сбитая с толку. Что там за история с этим Перри? Что за «хрень» с ним творится, почему он не поехал в Штаты и как это все должно расстроить и напугать меня?

Я трясу головой, как будто это поможет мне понять. И мне приходит в голову, что я могу сейчас выйти из комнаты и либо дать Анселю понять, что я его слышу, либо просто уйти прогуляться. Либо и то, и другое. У нас и так предостаточно секретов друг от друга… по крайней мере у него.

Я открываю дверь спальни, выхожу в гостиную и кладу руку Анселю на плечо. Он слегка подпрыгивает от неожиданности, поворачивается ко мне, а затем берет мою руку и целует ее.

– Я тебя слышу, – говорю я ему слегка виновато, как будто это моя вина. – Пойду пройдусь до угла и куплю что-нибудь на ужин.

Он кивает с благодарностью, а затем показывает на свой кошелек, лежащий на столике у входа. Я игнорирую этот его жест и проскальзываю в дверь, причем обнаруживаю, что способность дышать возвращается ко мне только тогда, когда за мной закрываются двери лифта.

Глава 14

АНСЕЛЬ РАБОТАЕТ, но делает все возможное, чтобы проводить со мной как можно больше времени, а я усиленно притворяюсь, что ни о чем не думаю и что это время, которое можно назвать «ленивым», не должно очень скоро стать частью нашего прошлого. Отрицание – это я умею.

Все, что беспокоило его раньше, кажется, ушло, он выглядит счастливым, менее тревожным, наш секс стал определенно еще более страстным и менее неловким, и никакие Перри больше не тревожат нас поздними ночными визитами.

Однажды утром он встает еще до рассвета, чем-то гремит в кухне. Но вместо того чтобы поцеловать меня на прощание и захлопнуть за собой дверь, он сталкивает меня с постели, сует мне яблоко в одну руку и маленькую чашку эспрессо в другую и сообщает, что у нас сегодня свободный день и мы проведем его вместе, нас ждет целое долгое воскресенье. От предвкушения у меня кровь начинает быстрее бежать по жилам, и это пробуждает меня даже быстрее, чем запах свежесваренного кофе.

Я вгрызаюсь в яблоко, улыбаясь, пока он собирает вещи для пикника, а затем иду за ним в спальню, чтобы посмотреть, как он одевается. Словно загипнотизированная, я смотрю на то, как он ловко управляется со своим телом, на то, как натягивает боксеры, затем джинсы, как его пальцы привычными и легкими движениями застегивают пуговицы рубашки. И с трудом удерживаюсь от желания немедленно его раздеть, чтобы только посмотреть еще раз, как он будет одеваться.

Он взглядывает на меня, ловит мой взгляд, и я поспешно отвожу глаза и смотрю в окно, выпивая кофе одним глотком.

– Почему ты до сих пор стесняешься меня? – спрашивает он, подходя ко мне сзади. – После того, что мы делали этой ночью?

Этой ночью мы выпили много вина после не слишком сытного ужина, и я была просто дикая, притворялась кинозвездой, которая приехала в город всего на одну ночь. А он был моим телохранителем, он поселил меня у себя в квартире, чтобы охранять… и затем соблазнил.

Странно, что на такой, казалось бы, простой вопрос совершенно невозможно ответить. Да, я стесняюсь. Это мне свойственно всегда, а не в каких-то отдельных ситуациях. И загадка на самом деле не в том, почему это стеснение появляется в его присутствии, загадка в том, почему оно так быстро проходит.

Но я понимаю, о чем он говорит. С его точки зрения я непредсказуема. У нас бывают ночи, как чуть раньше на этой неделе, когда мы можем разговаривать часами, как будто мы знаем друг друга уже много лет. А бывают такие моменты, вот как сейчас, когда становится вдруг не по себе, и тогда я предпочитаю просто отвернуться, оставив напряжение висеть между нами.

Интересно, не кажется ли ему, что он женился на девушке с раздвоением личности. Но я не успеваю додумать эту не очень лестную для меня мысль, как его губы касаются моей шеи сзади.

– Сегодня мы с тобой притворимся, что это наше первое свидание, стеснительная девочка. Я постараюсь произвести на тебя впечатление, и может быть, потом ты разрешишь мне поцеловать тебя перед сном.

Если он продолжит вот так гладить руками мою спину и посасывать чувствительное местечко у меня за ухом, я точно разрешу ему абсолютно все еще до того, как мы покинем квартиру.

Но ему, видимо, надоело сидеть дома, и он ведет меня к гардеробу. Теперь его очередь смотреть, как я одеваюсь, и он не скрывает своего восхищения, когда я натягиваю трусики, лифчик, белый топ и длинную, летящую юбку из джерси. И присвистывает чуть слышно одобрительно, когда я заканчиваю одеваться. Поднявшись, он подходит ко мне ближе и берет мое лицо в ладони. Двумя пальцами отводит в сторону мою длинную темную челку, чтобы заглянуть мне в глаза. Как будто что-то ищет в них.

– Ты действительно самая красивая женщина, какую я встречал в своей жизни. – Он целует уголок моего рта и добавляет: – И все это кажется немного нереальным, да?

Но потом улыбается, как будто правда то, что я через пару недель уеду отсюда навсегда, его совсем не беспокоит.

Как ты это делаешь? – хочется мне спросить у него. Как у тебя получается сиять и радоваться, не сгибаясь от осознания того, что все это скоро кончится?

* * *

Я ЧУВСТВУЮ ЕГО КРЕПКУЮ и надежную руку, которой он обнимает меня, когда мы проходим мимо его мотоцикла, припаркованного у тротуара, и идем к метро. Во второй руке у него сумка с нашей едой, и он помахивает ею при ходьбе. Он напевает какую-то песенку, здоровается с соседями, гладит встречную собаку, которая провожает его таким взглядом круглых карих глаз, как будто хочет, чтобы он забрал ее к себе домой. Мы с тобой одной крови, думаю я. Очень странно, что он выбрал для себя такую профессию, юриста, но и в рамках ее ему бы заниматься чем-то сумасшедшим и свободным, например, помогать старушкам или быть отвязным преподавателем права, который громко кричит и запрыгивает на стол.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, когда мы садимся в поезд в сторону «Шатильон».

– В мое любимое место.

Я шутливо толкаю его в плечо за то, что он не говорит мне, но в глубине души мне это нравится. Нравится, что он сам все это спланировал, даже если эта мысль пришла ему в голову только сегодня на рассвете.

Мы пересаживаемся на «Энвалид», и все это уже так знакомо мне, вся эта толпа в переходах, указатели, пересадки с одной линии на другую, и я вдруг чувствую острую мимолетную боль при мысли, что не имеет значения, что я там начинаю понимать про этот город, на самом деле это не мой дом. Впервые с момента моего приезда месяц назад я вдруг совершенно отчетливо понимаю, что не хочу отсюда уезжать.

Голос Анселя возвращает меня в реальность:

– Ici[19]. – Он берет меня за руку и тянет через толпу на улицу, минуя двойные двери.

Мы выходим из метро и проходим несколько кварталов, а потом моим глазам открывается такой вид, что я замираю на месте, сама этого не понимая, мои ноги словно врастают в мостовую.

Конечно, я читала про Ботанический сад в путеводителях, которые Ансель оставлял для меня, видела его отмеченным на маленьких картах, которые он засовывал мне в сумку. Но за все эти дни своих путешествий я так и не удосужилась здесь побывать, и он, видимо, это знает, поэтому мы сейчас здесь, стоим перед самым замечательным садом, который я когда-либо видела в жизни.

Он, кажется, тянется на несколько миль, его лужайки такого интенсивного зеленого цвета, что кажутся флуоресцентными, а цветы так разнообразны и таких невероятных оттенков, что я даже вообразить себе не могла, что такое бывает в природе.

Мы идем вдоль извилистых аллей, впитывая то, что видим вокруг. В этом саду представлены все цветы, которые растут во Франции, гордо сообщает мне Ансель, а я вижу вдалеке здания нескольких музеев: музей эволюции, музей минералогии, палеонтологии, энтомологии. Очень серьезные и тонкие науки, и величественные здания с мраморными колоннами и стеклянными стенами своим благородством это подчеркивают.

Здесь повсюду земля и растения, но они настолько разнообразны и многоцветны, что я не перестаю водить глазами по сторонам, разглядывая их. Даже когда я замираю перед ковром из фиалок и лаванды, мое внимание очень быстро переключается на ослепительную лужайку с маргаритками и цинниями неподалеку.

– Тебе нужно посмотреть на… – Ансель замолкает и хмыкает, задумчиво прижав два пальца к губам в поисках нужного английского слова. Хотя он всегда очень мучительно подбирает слова для перевода, я ничего не могу с собой поделать, мне ужасно нравится, как он это делает. Особенно как он щелкает языком, когда сдается, и произносит слово на очень мягком, мурлыкающем французском:

– Coquelicots?[20] Такой нежный весенний цветок. Красный, но еще бывает оранжевый и желтый?

Я качаю головой, не зная ответа.

– Перед тем, как он расцветает, у него бутоны похожи на яички.

Смеясь, я догадываюсь:

– Маки?

Он кивает, щелкает пальцами и выглядит таким довольным, словно лично посадил и вырастил эти цветы.

– Маки. Точно. Тебе обязательно нужно посмотреть на маки весной.

Но эта идея повисает между нами в воздухе, и мы не обсуждаем ее. Он просто берет меня за руку и ведет дальше, показывая мне на все предметы вокруг нас: цветы, деревья, тротуар, воду, здания, камни, и, называя их по-французски, заставляет меня повторять эти названия. Как будто я должна срочно выучить их все и без этого знания просто не могу сесть в самолет и улететь через пару недель.

В холщовую сумку Ансель упаковал хлеб и сыр, яблоки и крошечные шоколадные печеньица. Мы находим скамейку в теньке, здесь нельзя устраивать пикники на газонах, и наслаждаемся этой немудреной едой так, словно не ели несколько дней. Рядом с ним я становлюсь такой голодной, во всех смыслах, и глядя, как он вынимает хлеб из сумки, как отламывает кусочек, как напрягаются мускулы его руки и перекатываются под кожей, я начинаю невольно думать, как он начнет ласкать меня, когда мы вернемся домой, с чего он начнет.

Сначала руками? Или губами и зубами будет дразнить меня, увлажняя для себя путь? Или он будет так же нетерпелив, как я, и просто оттянет мои трусики в сторону, чтобы побыстрее оказаться внутри меня, на мне, страстно двигаясь вперед-назад?

Я закрываю глаза, наслаждаясь солнцем и его объятиями. Он рассказывает мне, как любит этот парк, его архитектуру, историю, а потом замолкает, и слышно только пение птиц и трепет листвы у нас над головами.

На одно прекрасное мгновение я вдруг представляю, какая это была бы прекрасная жизнь: вот такие солнечные воскресенья в парке с Анселем и предвкушение вечера, когда его тело будет полностью в моем распоряжении.

* * *

ВПЕРВЫЕ С ТЕХ ПОР, как мы вместе, мы проводим вдвоем целый день. И при этом у нас нет возможности раздеться, коснуться друг друга, заняться сексом. А ведь это почти все, что мы знаем друг о друге. Спустя одиннадцать часов прогулки и осмотра всего, что можно увидеть при дневном свете, я смотрю на его губы, которые произносят красивые слова, на его мускулистые, изящные руки, которыми он показывает мне на важные здания, на его искрящиеся зеленые глаза, которые останавливаются на моих губах и теле довольно откровенно и часто, и все, чего я сейчас хочу, это почувствовать тяжесть его тела на себе и то, как он двигается внутри меня.

Сегодня мы были вместе, были двое – Миа и Ансель, но как только мы возвращаемся в квартиру, он быстро целует меня в макушку, наливает мне бокал вина, а сам включает свой ноутбук, чтобы проверить рабочую почту, обещая, что это будет недолго. Он усаживается за маленький стол спиной ко мне, а я устраиваюсь на диванчике, подогнув под себя ноги, и смотрю, как напряжение снова сковывает его спину и плечи. Он явно злится и нервничает из-за того, что читает, и пальцы его с такой скоростью и нажимом летают по клавиатуре, что есть реальная опасность пожара. Потом он откидывается назад в своем кресле и с раздражением запускает руку в волосы.

– Putain[21], – ругается он сквозь зубы.

– Ансель?

– Ммм? – Он потирает руками лицо.

– Иди сюда, ладно?

Он глубоко вздыхает и встает, а затем подходит ко мне, но стоит мне увидеть его лицо, глаза пустые, губы сжаты в тонкую, прямую линию, как я понимаю, что чары развеялись и мне предстоит отправиться в постель в одиночестве. Мы вернулись в реальную жизнь, где есть эта его загадочная выматывающая работа, а я только временно.

Мы снова вернулись в ту же игру.

– У тебя накопилось много работы, да? – спрашиваю я. – Из-за того, что сегодня был выходной?

Он пожимает плечами и осторожно берет мою нижнюю губу большим и указательным пальцами.

– Ну и ладно. – Он наклоняется и целует меня в губы, потом отстраняется. – Но вообще да. Мне придется завтра очень рано уйти в офис.

Завтра понедельник, начинается новая рабочая неделя.

– Зачем ты это делаешь? – Может быть, и не стоит его об этом спрашивать. Все наши разговоры о его работе – это его извинения за то, что он проводит там слишком много времени, и мои слова, что я все понимаю. Но на самом деле я абсолютно НЕ понимаю, а в этот момент я вдруг задумываюсь, что никогда по-настоящему не спрашивала его о работе. Я знаю только, что у него дракониха-начальница и что эта его работа позволит ему занять лучшие позиции в будущем. А чем он там занимается – понятия не имею.

– Потому что я не смогу найти другую хорошую работу, если уйду с этой слишком быстро. Понимаешь, это очень престижно. И мне нужно завершить этот процесс.

Когда он приоткрывает завесу тайны над этим делом, в общих чертах описывает мне спор об интеллектуальной собственности и тактикой торговли двух крупных корпораций, я смотрю на него с удивлением.

Я ведь слышала об этом процессе. Знаю названия этих корпораций, постоянно конкурирующих между собой. Это очень большой процесс – о нем говорят в новостях и газетах. Не удивительно, что он вынужден часами работать над ним.

– Ничего себе, – говорю я. – Я и не догадывалась. Как же тебе удалось вырваться в Лас-Вегас?

Он проводит рукой по волосам и пожимает плечами.

– Было три недели, когда я не был нужен, они собирали показания, и я наконец смог получить передышку. В Европе гораздо чаще получается устроить себе длинные каникулы, чем в Штатах.

Я сажаю его на диван, рядом с собой, и он покорно садится, но вся его поза говорит о том, что он присел только на минутку. Сейчас он встанет и вернется к своему ноуту, вместо того чтобы отправиться со мной в постель.

Я провожу рукой по его рубашке и вспоминаю, как он одевался утром, и тут же чувствую, как сжимается у меня желудок от чувства вины.

– А ты надеваешь костюм и галстук, когда идешь в суд? – спрашиваю я.

Смеясь, он утыкается мне лицом в шею:

– Я не хожу в суд. Но вообще нет, в суде носят традиционные мантии. А я же просто что-то типа младшего ассистента. Корпоративное право во Франции довольно сильно отличается от американского, и оба отличаются от уголовного права. Здесь у нас большая часть работы проходит незаметно, за столом, с бумажками.

– Если здесь не так, как в Америке, а у тебя есть лицензия для работы в Америке… тогда почему ты вернулся сюда после учебы?

Он хмыкает, качает головой и легко касается губами моего подбородка. И первый раз не отвечает на мой вопрос. И я не могу определить, разочаровывает это меня или очаровывает еще сильнее.

– Я надеюсь, ты скоро закончишь, – говорю я, проводя рукой по его лицу, и, не в силах устоять, касаюсь большим пальцем его нижней губы, как обычно делает он. – Надеюсь, так будет не всегда. Мне нравится, когда ты рядом со мной.

Он закрывает глаза и медленно вздыхает, улыбаясь:

– Ты говоришь прямо как настоящая жена.

Глава 15

Я ПОЧТИ ВЗДЫХАЮ С ОБЛЕГЧЕНИЕМ, когда Ансель в понедельник утром уходит на работу, так я спешу в тот крохотный магазинчик в переулке, затаив дыхание в надежде, что он уже открыт. Я думаю, что ролевая игра понравится Анселю, по крайней мере, я надеюсь, что он будет доволен так же, как и я. Так мы узнаем друг друга ближе, учимся распознавать, когда другой притворяется, а когда нет.

И сегодня я хочу заставить его говорить.

Магазинчик открыт, и продавщица та же самая, она встречает меня теплой улыбкой и знакомым ароматом ирисов. Взяв меня за руку, она ведет меня внутрь, к белью и игрушкам.

– Кто вы сегодня? – спрашивает она.

Мне требуется несколько секунд, чтобы подобрать слова, да и подобрав их, я на самом деле не отвечаю на ее вопрос:

– Мне нужно найти способ его спасти.

Она изучает меня некоторое время, а потом выбирает сексуальную солдатскую форму, но это не то, что я имею в виду. И я не отрываю глаз от белья такого красного цвета, что, кажется, обжигает мне руки.

Ее смех грудной и громкий.

– О да, сегодня в этом ты его спасешь. В этот раз, когда он войдет, твой подбородок будет высоко поднят, а в глазах будет плескаться чертовщинка, я уверена.

Подойдя к витрине, она берет оттуда один аксессуар и протягивает мне. И когда я рассматриваю то, что она мне дала, оно как будто начинает вибрировать у меня в руках. Я бы никогда не сообразила взять это сама, но это великолепно.

– Повеселитесь, chérie.

* * *

Я СТОЛЬКО РАЗ делала макияж для сцены, что могу сделать его с закрытыми глазами: мне не стоит труда сделать смоуки-айз, чтобы глаза казались темнее и глубже, а губы сделать еще более полными и ярко-красными. Румян я тоже положила достаточно, ровно столько, чтобы подчеркнуть скулы.

Отступив немножко от зеркала на двери спальни, я оцениваю свое отражение. Волосы, черные и блестящие, спадают прямыми прядями мне на лицо. Ми ореховые глаза сейчас кажутся скорее желтыми, их зелени почти не видно. А вот челку надо бы уже подрезать, она уже достает до ресниц, когда я моргаю. Но женщине, которая смотрит на меня из зеркала, нравится тень, которую она отбрасывает на лицо. Эта женщина знает, как надо смотреть из-под этих ресниц и флиртовать, она знает, как соблазнительно выглядят маленькие красные рожки, которые крепятся к тоненькому черному ободку, надетому на ее голову.

Пеньюар сделан из кружевной ткани и прозрачного, легкого тюля. Этот тюль создает иллюзию одежды, но даже в неярком свете свечей, которые я расставила по всей квартире, мои соски просвечивают сквозь ткань и видны вполне отчетливо. Единственное, что на мне надето еще, – это маленькие красные стринги.

В этот раз я не нервничаю, когда слышу, как в холле открываются двери лифта и как Ансель идет тяжелыми шагами к входной двери.

Он входит, бросает ключи в миску и кладет шлем под стол, а потом поворачивается и видит меня, сидящую на одном из стульев из столовой в десяти футах от двери.

– Господи, Сериз. – Он медленно спускает свою рабочую сумку с плеча и аккуратно ставит ее на пол. В уголке его губ зарождается хитрая улыбка, которая становится шире, когда он замечает рожки. – У меня неприятности?

Я качаю головой, от его акцента меня бросает в сладкую дрожь, теперь «неприятности» – это мое новое любимое слово. Поднявшись, я подхожу к нему и встаю, чтобы он мог оценить весь мой образ.

– Нет, – отвечаю я. – Но я слышала, ты попал в ситуацию, которую хотел бы изменить.

Он застывает, брови его медленно поднимаются.

– Ситуацию?

– Да, – подтверждаю я. – На работе.

В его глазах появляются озорные искорки.

– А, понимаю.

– Я могу помочь. – Я делаю шаг к нему ближе и пробегаю рукой по его груди к галстуку. Ослабив узел, я говорю: – Меня прислали сюда, чтобы предложить тебе сделку.

– Кто прислал?

– Мой босс, – отвечаю я и слегка подмигиваю.

Он оглядывает меня с ног до головы еще раз и протягивает руку, чтобы провести большим пальцем по моей нижней губе. Это знакомый мне жест, но вместо того чтобы открыть рот и лизнуть его, как всегда, я кусаюсь.

Он с легким вскриком отдергивает палец, а затем смеется:

– А ты опасна.

– Я могущественна, – поправляю я. – Если сегодня вечером все пойдет как надо, одним взмахом руки я смогу закончить твой ужасный, отнимающий все время процесс.

Я снимаю с него галстук и подмигиваю, видя, как на его лице появляется выражение растерянности, смешанной с возбуждением.

– Ты можешь?

– Ты отдашь мне свою душу, а я решу все твои проблемы.

Его улыбка возвращается, а руки тянутся ко мне и обнимают мои бедра.

– Что ж, когда ты смотришь на меня вот так, я начинаю думать, что душа мне не очень-то и нужна. – Он наклоняется, трется носом о мою шею и вздыхает: – Она твоя. И как мы совершим нашу сделку?

Убрав его руки, я надеваю галстук себе на шею:

– Я рада, что ты спросил. – Расстегивая его рубашку, я объясняю: – Я задам тебе несколько вопросов, чтобы определить цену твоей души. И если она чиста и невинна, то я заканчиваю этот вечер и делаю тебя героем, который со всем справился и уже на другой стороне. Если же ты грешен… – я пожимаю плечами, – это будет сложнее, но твой процесс все равно будет закончен. А потом я заберу свой гонорар.

Его ямочка становится глубже:

– И какого же рода вопросы ты мне задашь?

– Мне нужно выяснить, насколько ты плохой. – Понизив голос, я добавляю: – А я надеюсь, что ты был очень плохим. Мой босс не любит платить много, а делать из тебя героя – это довольно дорогое удовольствие.

Он выглядит по-настоящему смущенным.

– Неужели моя душа тем дороже для тебя, чем более я грешен?

Качаю головой:

– Я просто хочу забрать тебя у ангелов. Я дам тебе лучшую цену, да и вряд ли они заинтересуются тобой, на самом-то деле.

– Это точно, – кивает он со смущенной улыбкой.

Между нами повисает молчание, и призрак неловкости и напряжения уже маячит у нас за спинами. На этот раз правила мои, это моя игра, и я чувствую в себе силы в нее играть. Мои дрожащие пальцы рисуют у него на груди круг – я его повелительница на сегодня. Его жена, которая хочет его спасти.

– Полагаю, я в твоей власти, – говорит он тихо. – Если ты действительно можешь сделать то, что обещаешь, то я в игре.

Склонив голову, я приказываю:

– Раздевайся.

– Догола? – На его лице снова появляется выражение смущения.

– Догола.

Он стягивает с плеч свою клетчатую голубую рубашку, а я не спускаю глаз с его лица, стараясь не смотреть на медленно обнажающееся тело – то, что я больше всего люблю во Франции.

– Как ты попала на эту работу? – спрашивает он, начиная расстегивать ремень.

– Мой босс нашел меня, когда я одна бродила по улицам, – я, не в силах сопротивляться соблазну, провожу рукой по его груди. Мне нравится, как прерывается его дыхание под моей рукой, как кожа покрывается мурашками. – Он решил, что я могу стать хорошим переговорщиком. А поскольку мне предстояло работать с такими красавчиками, как ты, разве я могла отказаться?

Он тянет за ремень слишком сильно, пытаясь освободиться от него, и тонкая кожа даже трещит от напряжения, затем пояс падает на пол, а вслед за ним там же оказываются и брюки.

Когда он берется большими пальцами за пояс боксеров, я вижу, что он дразнит меня: он замирает и ждет, чтобы я посмотрела ему в лицо.

Но я не смотрю.

– Снимай, – командую я. – Мне нужно видеть, с чем я буду работать.

Он спускает трусы по ногам и медленно, очень медленно переступает через них.

Я, наверно, никогда не привыкну к тому, насколько обнаженный Ансель красив. Кожа бронзовая от загара, сильное тело выглядит так, что его хочется съесть. И господи, я ведь знаю, каков он на вкус.

С трудом я удерживаюсь от того, чтобы опуститься немедленно перед ним на колени и лизнуть влажную линию, идущую от его яичек к маленькой коронке на члене.

Мне удается каким-то чудом устоять даже тогда, когда он обхватывает корень своего члена большим и средним пальцами и вытягивает его, как будто предлагая мне. Я снимаю его галстук со своей шеи и довольно туго связываю его руки за спиной, но не так туго, чтобы он не смог освободиться, если захочет.

Снова повернув его к себе лицом, я легко толкаю его в грудь.

– Садись на диван. Пришло время вопросов.

– Я немного нервничаю, – признается он с легким смешком, но послушно идет к дивану и осторожно садится, держа связанные руки за спиной.

– Мужчины всегда нервничают на этом моменте, – говорю я, подходя к нему и садясь верхом на его бедра. Чуть подавшись вперед, обвожу указательным пальцем головку его члена. – Никто не любит признаваться в тех ужасных грехах, которые совершил.

– И со сколькими же мужчинами ты все это проделывала? – На этот раз в его голосе звучит что-то вроде ревности. Наверно, он представляет себе, как я делаю это с кем-то другим, и не может спокойно об этом думать.

Вот это мне тоже нужно узнать о человеке, за которого я вышла замуж.

– Тысячи, – шепчу я, глядя, как взгляд его становится тяжелым. Да, ревность как она есть. – Я лучший переговорщик. Если ты хочешь, чтобы я запомнила сегодняшнюю ночь, тебе нужно меня впечатлить.

Я опускаю ягодицы на его бедра и скольжу вперед, позволяя его члену мимолетно войти в меня, и тут же выскальзываю обратно. Его плечи под моими ладонями напрягаются, когда он пытается высвободить связанные запястья рук.

– Ты возбуждаешься от того, что власть у тебя, Сериз? Ты уже мокрая? – шепчет он страстно. Он сейчас выходит из роли, но, видимо, не может ничего с собой поделать. – Если бы я мог рассказать тебе, что ты делаешь со мной!

Ему не надо это рассказывать мне, я и так вижу.

Но я прекрасно понимаю, о чем он просит. Как и в ту ночь, когда мы играли в хозяина и горничную: «Дай мне попробовать на вкус».

Просто сейчас он просит иначе.

Я сую руку себе между ног, пальцами залезаю в шелковые трусики и решаю устроить ему маленькое шоу: закрываю глаза, издаю тихий стон и ласкаю себя, вращая бедрами. А вытащив руку, не кладу пальцы ему в рот, а, взяв свободной рукой его за подбородок, рисую влажную линию над его верхней губой, прямо у него под носом.

Он стонет, и мне хочется навсегда запомнить этот волшебный, тяжелый, мучительный стон. Я спускаюсь ниже и снова сажусь на него верхом. Он так возбужден, член у него поднимается до пупка, почти прижимаясь к животу. Тонкая кожица на головке натянута до предела, а на самом кончике видна крошечная капелька влаги.

Мой рот наполняется слюной, соски встают торчком. Я и не думала, что моя игра возымеет такой быстрый эффект. Не знаю, так ли это, но его член выглядит таким твердым, что это даже может быть больно.

– Не хочешь, чтобы я взяла его в рот перед тем, как начну задавать вопросы? – шепчу я, на мгновение выходя из роли. Вздувшиеся жилы на его шее и выражение муки на лице вызывают у меня желание позаботиться о нем и разрядить его напряжение.

– Нет, – быстро отвечает он. Намного быстрее, чем я ожидала. Глаза у него широко раскрыты, губы влажные, он их облизывает, пытаясь слизать мой сок со своей кожи. – Мучай меня.

Я слезаю с его колен и встаю, произношу коротко: «Что ж, очень хорошо» – и иду к кофейному столику за блокнотом и ручкой. Я даю ему возможность как следует полюбоваться тем, как я выгляжу сзади, моими бедрами и красным шелком трусиков. И слышу за спиной его тяжелое, прерывистое дыхание.

Я возвращаюсь к нему, смотрю в свой короткий список: я записала кое-что, чтобы не забыть, то, о чем я хочу его спросить, потому что сейчас, в самый разгар игры, сидя на нем, обнаженном, видя его взгляд и то, как он едва сдерживается, чтобы не разорвать галстук, которым связаны его руки, и не наброситься на меня, я наверняка могу все забыть.

Сев на свое место, я провожу ручкой по гладкой коже его груди, чувствуя ягодицами, как напряжены мышцы его бедер.

– Мы можем начать с вопросов полегче.

Он кивает, не сводя глаз с моей груди:

– D’accord.

Что означает – хорошо.

– Если ты кого-то убил, нам не нужно будет уже сильно заморачиваться, потому что в конце концов ты и так попадешь к нам, в любом случае.

Он улыбается, чуть расслабляясь, когда игра возобновляется.

– Нет, я никого не убивал.

– Может быть, пытал?

Он смеется.

– Боюсь, в данный момент я как раз был бы очень не против, но нет.

Глядя в свой список, я говорю:

– Мы пробежимся по смертным грехам побыстрее. – Перевожу взгляд на него и облизываю губы. – На них мужчины обычно сыплются.

Он кивает, глядя на меня с таким серьезным выражением, как будто и впрямь сейчас решается его судьба.

– Алчность? – вопрошаю я.

Ансель издает короткий смешок:

– Я же адвокат.

Кивнув, я делаю вид, что записываю:

– Ты работаешь на фирму, которую ненавидишь, за смешные деньги, и представляешь огромные корпорации, которые подают в суд друг на друга. Полагаю, это означает, что тебя вряд ли можно назвать таким уж алчным, не правда ли?

Его ямочка становится глубже, когда он смеется:

– Думаю, ты права.

– Гордыня?

– У меня? – удивляется он. – Да я само смирение.

– Верно. – Стараясь не выдать улыбку, я снова утыкаюсь в свой список. – Похоть?

Он приподнимает бедра, его член покачивается между нами, а я смотрю ему в лицо и жду ответа, но он так ничего и не произносит.

У меня под кожей разгорается огонь, а его взгляд так проницателен, что мне приходится отвести глаза от его лица.

– Зависть?

На этот раз ему требуется время, чтобы ответить, и я снова смотрю на него, пытаясь понять выражение его лица. Он выглядит очень сосредоточенным, как будто все это всерьез. И я вдруг впервые думаю: а может быть, и всерьез. Я бы никогда не задала ему этих вопросов, если бы была собой и сидела напротив него за обеденным столом, как бы мне этого ни хотелось. Невозможно быть таким совершенным, каким он кажется, и где-то в глубине души я понимаю, что и он не совершенен, что наверняка и на этом солнце есть темные пятна. И чтобы их обнаружить, иногда легче притвориться прислужницей сатаны.

– Я завидую, да, – говорит он тихо.

– Мне нужно, чтобы ты рассказал об этом побольше. – Я наклоняюсь вперед и целую его подбородок. – Зависть к чему?

– Я никогда не задумывался. На самом деле я всегда стараюсь видеть во всем плюсы. Финн и Оливер… они иногда очень злятся на меня, говорят, что я слишком импульсивен, слишком непостоянен. – Он отрывает от меня взгляд и смотрит мне за спину, в пустую комнату. – Но теперь… теперь я смотрю на своих лучших друзей и вижу, что у них есть свобода… и тоже хочу так. Думаю, это и есть зависть.

А вот это больно. У меня как будто ком встает в горле, не давая мне дышать. Я вынуждена сглотнуть несколько раз, прежде чем выдавливаю из себя:

– Понятно.

Ансель в ту же секунду понимает, как звучит то, что он сказал, и так сильно мотает головой, что я вынуждена посмотреть на него.

– Разумеется, речь не о том, что я женат, а они нет! – поспешно уточняет он. Его глаза отчаянно ищут мой взгляд, чтобы убедиться, что я понимаю. – Это не из-за аннулирования брака, я все равно этого не хотел, не потому, что я пообещал тебе.

– Ладно.

– Я завидую им совсем по другому поводу, чем ты думаешь. – Он делает паузу и ждет моей реакции, а потом негромко признается:

– Я ведь не хотел возвращаться в Париж. Не ради этой работы.

Мои глаза сощуриваются.

– Не хотел?

– Я люблю этот город, он всегда в моем сердце… но я не хотел возвращаться сюда так, как мне пришлось. Финн любит свой родной город и никогда не хотел уехать, Оливер открывает магазин в Сан-Диего. И я завидую им потому, что они счастливы быть там, где хотят быть.

Слишком много вопросов готовы сорваться с моего языка. Наконец я я задаю тот, который уже задавала накануне:

– Тогда почему ты вернулся сюда?

Он смотрит на меня оценивающим взглядом, затем говорит только:

– Полагаю, я… чувствовал себя обязанным.

Я думаю, что он говорит о том, что отказаться от такого места было бы полным безумием, потому что даже при всей его ненависти к этой работе это действительно шанс, который дается один раз в жизни.

– А где бы ты хотел быть?

Он облизывает губы кончиком языка:

– Я хотел бы как минимум иметь возможность последовать за своей женой, когда она уедет.

Сердце у меня замирает. Я решаю оставить тему зависти и обсудить эту, куда более интересную и животрепещущую тему.

– Ты женат?

Он кивает, но выражение его лица очень серьезное. Совершенно серьезное.

– Да, я женат.

– И где же твоя жена сейчас, когда я сижу на твоих голых коленях, одетая в эти крохотные лоскутки прозрачной ткани?

– Ее здесь нет, – шепчет он заговорщически.

– И часто ты так делаешь? – спрашиваю я с ехидной улыбкой. Мне хочется немного разрядить вдруг ставшую слишком серьезной обстановку. – Забавляешься с другими женщинами, пока жены нет? Очень хорошо, что речь зашла о ней, потому что неверность – это следующий пункт моего списка.

Его лицо вытягивается и… о черт. Я задела его за живое. Я закрываю глаза, вспоминая, как он рассказывал мне о своем отце, о том, как тот изменял его матери, как из-за этих женщин, которых он водил к себе домой, в конце концов мать была вынуждена уехать в Штаты, когда Ансель был еще подростком. Открываю рот, чтобы начать извиняться, но Ансель опережает меня:

– Я бывал неверен.

У меня внутри образуется огромная черная дыра, в которую со страшной болью падают все мои внутренние органы: легкие, затем сердце, а потом, когда я уверена, что вот-вот задохнусь, и желудок отправляется туда же.

– Но своей жене не изменял ни разу, – медленно уточняет Ансель после долгой паузы, очевидно не замечая моего состояния. Я закрываю глаза, у меня голова кружится от облегчения. Сердце возвращается на свое место и начинает биться с нормальной скоростью, но слегка сжимается от мысли, что в этом смысле он, видимо, больше похож на отца, чем на мать.

Через несколько долгих секунд я снова могу говорить, но слова выходят из меня с трудом, словно мне все еще сложно дышать:

– Что ж, это, несомненно, сулит мне определенную выгоду в нашей сделке.

– Уверен, что сулит, – шепчет он.

Мой голос слегка прерывается:

– Мне, разумеется, нужны детали.

Наконец слабая улыбка поднимает кверху уголки его губ.

– Разумеется. – Он откидывается головой на спинку дивана и смотрит на меня настороженно:

– Я встретил женщину, она отсюда, – начинает он и уточняет: – Вернее, почти отсюда, из Орлеана. – Он делает небольшую паузу, прикрывает глаза. Я вижу, как на горле у него пульсирует жилка. Несмотря на несколько отстраненную манеру изложения, он явно взволнован.

Это потому, что я одета, а он совершенно обнажен? Или он беспокоится, как я отреагирую?

Я кладу руку ему на грудь.

– Расскажи мне, – шепчу я, чувствуя, как кровь бешено несется по моим венам. – Я хочу знать все.

Он слегка расслабляется под моей ладонью:

– Я учился в юридической школе, и у нас были отношения на расстоянии, она тоже была студенткой, изучала дизайн. – Он чуть отклоняется назад и смотрит на меня. – Я иногда бываю очень импульсивен и эмоционален, я знаю. Через пару месяцев… я понял, что мы скорее друзья, чем любовники. Но я думал, что страсть вернется, когда я снова перееду сюда. Я думал, что все это из-за расстояния, которое нас разделяет… – Он тщательно подбирает слова. – Мне было одиноко и… Дважды я изменил ей. Минюи до сих пор ничего не знает.

Минюи…

Я роюсь в своем довольно ограниченном словаре французских слов и вспоминаю, что это означает «полночь».

Я представляю себе длинноволосую красотку, ее руки гладят его грудь, как сейчас делаю это я, ее задница прижимается к его бедрам, как моя сейчас. Представляю себе, как его напряженный член покачивается между ними, и невольно думаю: а ведь я только временно могу рассчитывать на эту роскошь – владеть им единолично. И мне хочется задушить свою ревность собственными руками.

– Я чувствовал себя обязанным, – повторяет он и наконец снова взглядывает на меня. – Она ждала меня, и я вернулся. Вышел на работу, которую ненавижу. Но я ошибся. Мы не были счастливы вместе, даже когда я переехал сюда.

– Как долго вы были вместе?

Он вздыхает:

– Слишком долго.

Он вернулся сюда почти год назад, а учиться закончил незадолго до того, как вернулся. «Слишком долго» мне не дает ничего.

Но сейчас, пожалуй, время заняться чем-то более приятным. Эта тема слишком тяжелая, она давит на меня, делает нашу игру мрачной и трагичной. А это ведь совсем не про нас.

Мы женаты на лето. Супруги на лето не должны быть отягощены какими-то проблемами из прошлого или из будущего. К тому же я одета сейчас в костюм дьявола, а он голый – к чему нам слезы? Разве мы можем сейчас воспринимать что-нибудь всерьез?

Я притворяюсь, что делаю пометки в своем блокноте, и перевожу взгляд на Анселя:

– Думаю, у меня есть вся информация, которая мне нужна.

Он расслабляется по частям: сначала обмякают его ноги подо мной, потом живот, плечи и, наконец, лицо. Я чувствую, как во мне развязывается какой-то узел, когда он, глядя на меня, улыбается:

– Так теперь что, все будет в порядке?

Я щелкаю пальцами и киваю:

– Я не могу обещать тебе повышение, но не думаю, что ты его хочешь.

– Нет, если это означает, что я должен оставаться там, – соглашается он со смехом.

– Завтра «Капито» отзовет иск и все будут знать, что это потому, что ТЫ нашел некий документ, который подтверждает невиновность «Регал Биологикс».

Он драматически вздыхает, подняв брови:

– Ты спасла меня!

– Ну, а теперь моя очередь, – напоминаю я ему. – Пришло время и мне получить мою плату. – Я наклоняюсь и присасываюсь к его шее. – Хмм, что ты выбираешь: мою руку или…

– Твой рот, – перебивает он меня.

С дьявольской улыбкой я отстраняюсь и качаю головой:

– А вот этого варианта не предусмотрено.

Его дыхание становится прерывистым от сдерживаемой страсти, все мускулы снова напрягаются и твердеют под моими руками, а я дополнительно дразню его, проводя короткими ногтями вдоль его груди сверху вниз.

– Тогда скажи мне, какой у меня выбор, – рычит он.

– Моя рука или твоя рука, – говорю я и прижимаю пальцы к его губам, чтобы не дать ему ответить слишком быстро. – НО! Если ты выберешь мою руку – это все, что ты получишь. И твои руки останутся связанными. Если же ты выберешь свою руку, я тебя, конечно, развяжу. И в придачу ты сможешь смотреть, как я использую свою. Для себя.

Его глаза расширяются, как будто он не может поверить, что это действительно я. Если честно, я и сама не очень верю. Я никогда не делала этого раньше перед кем-то, но слова слетают с моих губ помимо моей воли.

И я совершенно не сомневаюсь, что он выберет.

Он подается вперед, нежно целует меня и отвечает:

– Я выбираю свою руку. А ты используй свою.

Не знаю, что я испытываю – облегчение или нервозность, когда тянусь за его спину и освобождаю его руки от галстука, которым были связаны его запястья. Он быстрее, чем я ожидала, хватает меня за бедра и тащит вперед, к себе, скользя влажной тканью моих трусиков по своему члену, прижимаясь ко мне с глухим стоном. Я без раздумий начинаю двигаться в такт, чувствуя, как его головка восхитительно давит на мой клитор. Даже не знаю, как так получилось, но, видимо, даже просто находясь так долго рядом с ним и слушая его, играя с ним, я вся истекаю, я абсолютно мокрая.

И я хочу его. Хочу, чтобы его большой член проник в меня, наполнил мое тело, потому что это единственное ощущение, которого оно сейчас жаждет. Я хочу слушать его голос, страстный и задыхающийся, у своего уха, путающий английские и французские слова, и, наконец, его хриплые, невнятные, тонущие в стонах выкрики во время оргазма.

Но хорошо это или плохо, а я сейчас играю роль, и никогда прислужница сатаны не позволит мужчине сорвать ее планы, неважно, насколько теплая у него кожа и насколько восхитительно он звучит, когда произносит:

– Я чувствую, как ты хочешь меня, даже через шелк твоих трусиков.

Поднявшись с его колен, я стягиваю трусики и бросаю их ему на колени. Он прижимает их к лицу и смотрит прищуренными глазами, как я сажусь на кофейный столик. Я вижу, как он обхватывает рукой свой член и медленно открывает. Это так развратно, но меня поражает, что это совсем не выглядит неловко или отталкивающе. Я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем то, как Ансель трогает сам себя. Я представляю себе, что он один и думает сейчас обо мне. И что я одна думаю о нем. Мои пальцы скользят по коже, и он двигает рукой быстрее и сильнее, его дыхание учащается, он тихонечко постанывает.

– Покажи мне, – шепчет он. – Покажи, как ты трахаешь себя, когда я на работе думаю о тебе?

Я ложусь на спину, поворачиваю голову так, чтобы видеть его, и обе мои руки идут в дело. Он хочет увидеть меня такой, какая я есть. И это на самом деле очень естественно, после всех этих костюмов, игр, притворства. Мы позволяем друг другу делать то, что хотим. Я засовываю два пальца одной руки внутрь, а другая рука описывает круги вокруг… пульс ускоряется, а Ансель стонет и хрипло говорит, что хочет видеть, как я кончаю.

Конечно, мои пальцы – всего лишь слабая замена его пальцев и еще более слабая – его члена, но все же под его взглядом и от того, как двигается его рука, я чувствую, как кровь приливает к моим половым губам, как набухает и наливается тяжестью плоть у меня между ног, и в конце концов выгибаюсь на столе и кончаю с резким криком. Со стоном облегчения он кончает вслед за мной. Я приподнимаюсь на локте и смотрю, как он изливается себе на руку и на живот.

Словно в тумане, Ансель поднимается на ноги и опускает меня на пол, ложится сверху, член его еще достаточно твердый для того, чтобы войти в меня с резким толчком. Он поднимается выше, заслоняя мне даже слабый свет нескольких оставшихся свечей, и тянет вниз веревочку моего пеньюара, высвобождая одну из моих грудей.

– Ты только что кончила? – шепчет он.

Я киваю. Мой пульс только-только восстановился, но ощущение, как он твердеет внутри меня, снова вызывает у меня головокружение. Я чувствую влагу его оргазма на его животе, на руке, которой он поглаживает мое бедро. Но он твердеет, и это рождает во мне головокружительное ощущение собственной власти.

– Если бы сегодня вечером я был сатаной… – начинает он и останавливается, его дыхание щекочет мое ухо.

Воздух между нами, кажется, совершенно неподвижен.

– Что, Ансель?

Его губы касаются моего уха, шеи, нежно посасывают мою кожу, а потом он спрашивает:

– А ты когда-нибудь была неверна?

– Нет, – шепчу я, поглаживая руками его спину. – Но я однажды застрелила одного мужчину в «Рено», чтобы просто посмотреть, как он умирает.

Он смеется, и я чувствую, как моя вагина сжимается вокруг него, когда его эрекция слегка ослабевает.

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть на него.

– Мысль о том, что ты женат на убийце, тебе нравится? С тобой что-то не так.

– Мне нравится, что ты меня смешишь, – признает он. – А еще мне нравится твое тело и то, что ты делала сегодня.

Он обхватывает ладонью мою вторую грудь прямо через пеньюар, водя большим пальцем вокруг соска. Он достаточно сильный для того, чтобы сломать меня пополам, но при этом ласкает мою кожу так, словно это самая хрупкая и ценная вещь на земле.

Мне казалось, что только я замечаю некоторые изменения, которые происходят с моими бедрами, с грудью – они округлились, потяжелели. Но, оказывается, не только я. Ансель задерживается на моей груди, играет с ней, ласкает ее. Французская кухня идет на пользу моему телу, хотя, пожалуй, я позволяю себе чуть больше, чем следовало бы. Но не важно, мне нравятся мои изгибы. Вот только теперь нужно разгадать секрет французских женщин, как они умудряются ни в чем себе не отказывать и при этом выглядеть так, словно питаются святым духом.

– Ты хорошо заботишься о своем теле, – мычит он мне в грудь, проводя языком по моей ключице. – Ты знаешь, что твоему мужу нравится, когда у тебя много плоти. Мне нравятся твои полные бедра. Мне нравится, что я могу чувствовать твою задницу в руках, чувствовать, как твои груди бьют меня по лицу, когда ты трахаешь меня.

Как он это делает? Волосы упали ему на один глаз, и он выглядит почти мальчишкой, но от его слов кожа у меня начинает гореть. Его дыхание, его пальцы – все это ласкает мои набухающие груди, мои соски.

Он начинает медленно вращать бедрами, губами касаясь моих шеи и уха. Мое тело отвечает, возбуждаясь и дрожа в предвкушении наслаждения, от которого, я знаю, я взорвусь и разлечусь на мелкие кусочки. Как будто я сделана из тысячи крошечных трепещущих крылышек.

– Сегодня, Сериз… спасибо, что решила меня спасти, – он выделяет последнее слово.

Мой мозг автоматически отмечает это, но затем адреналин затапливает меня, заставляя мои пальцы гореть, а пульс зашкаливать.

Приезжай во Францию на лето.

Он понимал, что в его жизни нет места для этого, но это не имело никакого значения. Он пытался спасти меня первым.

Глава 16

ГДЕ-ТО НА КРАЮ ПОДСОЗНАНИЯ я замечаю, как Ансель наклоняется надо мной и укрывает теплым одеялом. Я просыпаюсь от его пристального взгляда.

Потягиваясь, я хмурюсь при виде его тщательно отглаженной, белой, с мелким геометрическим фиолетовым рисунком офисной рубашки.

– Ты уходишь на работу? – спрашиваю я хрипловатым со сна голосом. – Подожди, – добавляю я, когда сознание полностью возвращается ко мне. – Сегодня же вторник. Конечно, ты идешь на работу.

Он целует меня в нос, пробегает теплой ладонью по плечу, потом по груди, к талии.

– Мне осталось всего пара недель такого безумия, – говорит он.

– Мне тоже, – смеюсь я. А потом моя улыбка пропадает без следа, и я надуваюсь: – Ну вот. Зачем я это сказала? Теперь я хочу заесть свое горе гигантским шоколадным круассаном.

– Круассан, – повторяет он, целуя меня, а потом шепчет: – На этот раз лучше, Сериз. Но мы называем это pain au chocolat.

Он касается моей губы указательным пальцем. Я улыбаюсь и кусаю его. Не хочу, чтобы он грустил из-за моего неминуемого отъезда. Мы оба гораздо счастливее, когда притворяемся, что этого не будет.

Он убирает руку и снова проводит ею по моей груди.

– Я абсолютно уверен, что «Капито» в конце концов отзовет иск.

– Мне так хочется, чтобы ты остался.

– Мне тоже. – Он целует меня так нежно, так искренне, что в груди у меня что-то болезненно сжимается. Это не может быть только сердце, потому что весь воздух выходит из моего тела. И это не могут быть только легкие, потому что мой пульс бьется как сумасшедший. Это как будто Ансель пробрался в мою грудную клетку, поселился там и переворачивает все вверх дном.

– У тебя есть какие-то очень важные планы на сегодня? – спрашивает он. Я качаю головой, и он подытоживает: – Тогда, значит, сегодня ты попрактикуешься в французском.

– С кем?

– С мадам Олард, соседкой снизу. Ты ей нравишься, и она считает, что у нас скоро будет ребенок.

Я выпучиваю глаза и прижимаю обе руки к животу.

– Но я не столько набрала! – восклицаю я и перевожу взгляд на свои руки. – Или… столько?

Он смеется и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Ты выглядишь точно так же, как когда приехала. Лучше скажи мне, как будет «я не беременна» по-французски. Ты можешь спуститься вниз и сообщить ей об этом самостоятельно.

Я закрываю глаза и думаю.

– Je ne… suis pas…[22] – Я запинаюсь и смотрю на него растерянно. – Беременна?

– Enceinte, – произносит он. Его глаза скользят по моему телу, и я вытягиваюсь под его взглядом, невольно думая, есть ли у меня шанс, что он сейчас сбросит одежду и займется со мной любовью, прежде чем уйти на эту свою работу.

Он поднимается, и я вижу внушительную выпуклость у него на брюках, спереди, там, где молния от ширинки.

Я хватаю его, выгнувшись:

– Десять минут!

Вообще-то я хотела, чтобы это прозвучало игриво, но в его глазах мелькает настоящая тоска:

– Я не могу.

– Я знаю.

– Мне так жаль, Миа. – Его взгляд ищет мой. – Я ведь знал, что буду очень занят, о чем я только думал? Но ты здесь, и я без ума от тебя. Разве могу я об этом жалеть?

– Перестань. – Я обнимаю его за талию. – Это было мое лучшее решение за очень долгое время.

Его глаза вспыхивают, когда я говорю это, и он утыкается лицом в мою ладонь, а потом ложится сверху на мое обнаженное тело.

– Это так странно, правда? – спрашивает он тихонько, прижимаясь лицом к моей шее. – Но это все настоящее. И никогда не было ненастоящим.

У меня перед глазами пестрой лентой проносятся последние несколько недель – сколько же там воспоминаний, сколько эмоций! Первые две недели здесь, с ним, не все я помню отчетливо из-за болезни. Неловкость, когда мы впервые занимались любовью после моего приезда. Вернувшаяся страсть, когда я нарядилась его служанкой… А ведь я больше не смогу прислуживать Анселю после развода, когда через пару недель отправлюсь домой.

– Что же мы будем делать? – спрашиваю я, и мой голос прерывается на последнем слове.

Солнечное настроение снова возвращается к Анселю, он снова сияет улыбкой, ведь он понимает, что только один из нас может пребывать в расстроенных чувствах, а второй должен излучать радость и позитив. Ведь это же приключение, внезапное и потрясающее.

– Мы? Мы займемся сексом, когда я вернусь с работы. У нас будет много секса. – На этот раз, поднимаясь, он уже точно собирается уходить. – И покажи мне снова свою темную сторону.

В меня летит одеяло, и когда я из него выпутываюсь, Анселя уже нет, я только слышу, как за ним с тяжелым стуком захлопывается дверь.

* * *

МАДАМ АЛЛАРД довольно долго подбирается к вопросу о том, скоро ли у нас будет ребенок – она очень взволнованна появлением в нашем доме нового щенка и очень хочет поделиться впечатлениями о свежем винограде в магазинчике на углу. А потом мне требуется еще больше времени, чтобы убедить ее, что нет, мы пока не ждем ребенка. Она так искренне радуется, когда я отвечаю по-французски: «Madame, je ne suis pas enceinte»[23], что это вдохновляет меня на то, чтобы попытаться заказать обед на французском языке. Но грозный и куда менее доброжелательный официант с ужасными бровями в ресторанчике на углу лишает меня уверенности в себе, и вместо этого я заказываю свое любимое блюдо, soupe à l’oignon[24], на стандартном виноватом английском.

Интересно, сколько людей в окружении Анселя считают, что я приехала сюда потому, что беременна? Ну и что, что он уезжал всего на три недели, кто знает, что думают эти люди? А затем я начинаю думать: а сказал ли он обо мне своей матери? А отцу?

Почему мысль о беременности вызывает у меня улыбку, а потом какое-то странное покалывание внутри? Enceinte… такое роскошное слово. А еще более роскошна мысль о полноте, о том, что внутри меня может поселиться частичка его, частичка нашего будущего, нашего ОБЩЕГО будущего. И хотя ребенка внутри меня нет, сама мысль о нем вызывает у меня бурю эмоций.

И проблеск надежды.

И тут же желудок у меня сжимается. Под влиянием импульса я хватаю телефон и пишу Анселю: «А твои родители знают, что мы женаты?»

Как же мне раньше в голову не пришло спросить его об этом?

Он не отвечает, пока я ем, и проходит почти час, и я уже ухожу на несколько километров от квартиры, бродя бесцельно по переулочкам, когда телефон в сумке вдруг начинает вибрировать.

«Мать знает, отец нет». И затем: «Тебя это обижает?»

Я понимаю, что у него много работы и я могу рассчитывать всего на несколько минут его внимания, я быстро печатаю: «Нет. Мои родители не знают. Я просто вдруг поняла, как мало мы об этом говорим».

«Мы поговорим об этом позже, но не сегодня».

Я смотрю на экран телефона с недоумением. Это определенно загадочно.

«Почему не сегодня?»

«Потому что сегодня ты непослушная девочка, а не хорошая».

Я отправляю свое сообщение: «Черт, да, и приходи домой поскорее». И в этот момент телефон снова вибрирует: пришло новое сообщение, но уже не от Анселя. От Харлоу: «Я в Канаде».

Я выпучиваю глаза и пытаюсь найти хоть какое-то объяснение этому, и мой мозг тут же услужливо подбрасывает мне единственную возможную версию. У Харлоу нет родственников в Канаде, нет никаких дел в Канаде. И я печатаю свой вопрос с такой скоростью, что приходится исправлять аж семь ошибок в пяти словах: «Ты что там, трахаешь Финна???»

Она отвечает не сразу, и я, не раздумывая, решаю написать Анселю, чтобы он подтвердил мои подозрения.

«Нет, Лолу».

На самом деле это так естественно – сразу написать Анселю. Святые угодники, да у нас уже образовалось некое сообщество, даже есть общие друзья. Трясущимися пальцами я пишу: «Харлоу прилетела в Канаду навестить Финна на выходные???»

Ансель отвечает через пару минут: «Они, видимо, написали нам одновременно. Судя по всему, она прибыла к нему в плаще на голое тело».

Я киваю и пишу ответ: «Это похоже на Харлоу. Но как ей удалось пройти в таком виде через контроль???»

«Понятия не имею. Но им лучше даже не пытаться повторять наши костюмированные игры».

Моя кровь вскипает в предвкушении.

«Ты когда будешь дома?»

«Я пробуду здесь с драконом примерно до 21.00»

До девяти???

Я сразу падаю духом, набираю короткое «Ок» в ответ и сую телефон обратно в сумку. Но потом меня вдруг озаряет: он хотел, чтобы я была непослушной? Плохой? Я покажу ему, что значит «непослушная».

* * *

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ Ансель обычно писал мне ближе к ужину, часов около семи, когда он еще на работе, а я уже дома. Вот уже дня четыре, как это расписание стало постоянным, поэтому я уже знаю, когда примерно ждать от него сообщения, в это время у него бывает вечерний перерыв.

Я готова, я в спальне, когда мой телефон начинает вибрировать на одеяле рядом со мной: «Не забудь, чего я хочу сегодня вечером. Ужинай сама. Я буду держать тебя в курсе».

Дрожащими руками я нажимаю на кнопку вызова и жду. Один гудок, два…

– Алло? – отвечает он и переходит на английский: – Миа? Все в порядке?

– Профессор Гийом? – спрашиваю я нерешительно нарочито высоким голосом. – Вам сейчас удобно разговаривать? Я знаю, что вы в это время уже не в офисе…

На той стороне провода повисает молчание, а потом он откашливается и тихо говорит:

– На самом деле, Миа, – голос не его, строгий и недовольный, – я был очень занят и ты оторвала меня от очень важных дел. В чем дело?

Я провожу рукой по животу, вдоль пупка и ниже, между разведенных ног.

– Я хотела задать несколько вопросов по поводу вашего предмета, но я могу перезвонить в другое время, если вам неудобно.

Мне нужно слышать его голос, чтобы набраться храбрости и сделать то, чего он от меня не ожидает. Ведь он, возможно, сейчас не один и сидит за столом напротив кого-нибудь.

Я почти вижу, как он наклоняется, прижимает трубку к уху и прислушивается к каждому звуку, доносящемуся из динамика:

– Нет, раз уж позвонили, давайте закончим с этим. Говорите.

Моя рука скользит вверх и вниз, пальцы прижаты к половым губам. Я представляю себе, что это его рука, что он нависает надо мной и пристально наблюдает, как меняется выражение моего лица.

– Сегодня в классе, – начинаю я, и мое дыхание учащается, когда я слышу, как он тяжело дышит в трубку. Судорожно роясь в памяти, я ищу какой-нибудь элементарный юридический термин из своего короткого курса юриспруденции два года назад. – Когда мы говорили о презумпции невиновности…

– Да? – шепчет он, и теперь я понимаю, что он в офисе один. Его голос стал более хриплым, угрюмым, недовольным и резким, и я могу представить, как улыбка уходит из его глаза и он притворяется очень суровым и строгим.

– Не думаю, что когда-либо с таким вниманием слушала лекцию раньше. – Я прижимаю трубку плечом к уху и второй рукой ласкаю грудь. Моя грудь… Ансель любит ее ласкать как никто другой раньше. Мне всегда нравилось трогать ее, но только под его прикосновениями и ласками я поняла, как она чувствительна, как отзывчива. – Мне никогда раньше не нравились занятия так, как ваши.

– Нет?

– И я не могу перестать думать… – говорю я и делаю паузу для усиления впечатления, но еще и потому, что я слышу, как он тяжело дышит, и хочу его помучить. Я чувствую, как внутри меня рождается желание. – Я все время думаю, что было бы, если мы встретились с вами за пределами школы.

Он отвечает спустя несколько секунд:

– Вы же знаете, мисс Холланд, я не могу сделать этого.

– Почему? Из-за правил? Или потому что вы не хотите? – Мои пальцы двигаются быстрее, легко скользя по плоти, которая становится влажной от звуков его голоса, его дыхания на том конце провода. Я представляю, как он сидит за столом, опустив руку на замок своей ширинки. И одна только эта картинка заставляет меня задыхаться.

– Из-за правил. – Его голос опускается до шепота. – И из-за того, что я не могу хотеть этого. Вы моя студентка.

Сама не замечая, я издаю тихий стон, потому что на самом деле он ХОЧЕТ. Он хочет меня, даже когда завален работой на расстоянии нескольких километров.

Каково это – быть его студенткой в реальности? Или одной из тех девиц из метро, которые смотрели на него и хотели его? Что, если бы он действительно был моим преподавателем и каждый день мне приходилось бы сидеть и слушать его тихий, низкий голос, не имея возможности подойти, заглянуть в его глаза, провести рукой по груди и по густым волосам?

– Миа, вы же не делаете сейчас ничего… неуместного, правда? – спрашивает он. Его голос снова стал строгим. Впервые я не вижу его лицо во время подобной игры, но я уже достаточно его изучила, чтобы понимать, что он притворяется. Его голос никогда не бывает таким со мной, даже когда он расстроен. Он всегда очень, очень сдержан.

Я выгибаюсь на матрасе, приподнимая ягодицы, наслаждение растет, я чувствую, как тепло растекается по моим бедрам, низу живота.

– Вы хотите услышать меня? – спрашиваю я. – Хотите представить себе, что я делаю сейчас здесь, в вашей постели?

– Вы в моей постели? – шипит он в бешенстве. – Миа! Вы что, трогаете себя?!!

Эта игра заводит меня так сильно, что даже голова начинает кружиться, я почти взлетаю. Вспоминаю, как он смотрел на меня утром, как сопротивлялся желанию взять меня немедленно, перед тем как уйти на работу. Вспоминаю, как его губы скользили по моей шее, когда он залезал в постель ночью, как он прижимал меня к груди, свернув калачиком. А потом, когда я еле слышно шепчу: «О боже, о боже, о…» – я слышу его отчаянный рык на другом конце провода и практически разлетаюсь на части под своей собственной рукой, воображая, что это его рука, и зная, насколько лучше мне будет потом, позже, когда он окажется рядом со мной и это будет действительно ЕГО рука.

А он может хорошо представить себе меня сейчас, потому что он уже видел, как я это делаю.

Ноги у меня дрожат, и я кричу в трубку от затопляющей меня волны наслаждения, горячего, скользкого наслаждения, разливающегося под моей кожей. Я произношу его имя, бормочу какие-то бессвязности, зная, что он их слышит. Это единственное, что он может делать – слушать, он не может увидеть, коснуться, почувствовать, и осознание этого продлевает и усиливает мой оргазм, пока наконец я не ослабеваю и вытягиваюсь в бессилии на матрасе, уронив руку рядом с собой.

Я улыбаюсь в телефон, сонная и удовлетворенная. Пока.

– Миа!

Моргая, я сглатываю и шепчу:

– О господи, не могу поверить, что я это сделала, пожалуйста, простите…

– Никуда не уходи! – ревет он. – Я скоро приеду и разберусь с этим… безобразием.

Я задремала, пока ждала его, и просыпаюсь от того, что дверь распахивается, отлетая аж к противоположной стене. Подпрыгнув, я сажусь в постели, выпучив глаза на Анселя, врывающегося в спальню.

– Какого черта? Ты вообще думаешь, что делаешь? – рычит он.

Я съеживаюсь у изголовья кровати, не совсем понимая, что происходит, и от бешеного сердцебиения адреналин наполняет мои вены.

– Я… вы… ты сказал мне никуда не уходить.

Он бросается ко мне, останавливается у кровати и рывком стягивает с себя галстук.

– Ты ворвалась в мой дом…

– Дверь была открыта…

– Залезла в мою постель…

– Я… – Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Он выглядит по-настоящему разозленным, но, видя страх в моих глазах, подается вперед и нежно проводит большим пальцем по моей нижней губе.

– Миа… сегодня ты нарушила около сотни университетских правил и несколько законов. Я мог бы тебя арестовать.

Я опускаюсь на колени, проводя руками по его груди.

– Я не знала, как по-другому привлечь ваше внимание.

Он закрывает глаза, пробегает пальцами по моему подбородку, вниз по шее, к моим обнаженным плечам. На мне нет ничего, кроме короткой юбочки и трусиков, и его ладони обхватывают мои груди, затем он одергивает руки и сжимает кулаки.

– Ты думаешь, я тебя не замечаю в классе? – ревет он. – Когда ты сидишь передо мной, не сводя с меня глаз, и твои губы такие красные и пухлые, и все, о чем я могу думать, это только о том, каково это – чувствовать эти губы языком, шеей, членом?

Я облизываю свои губы, прикусив нижнюю.

– Я могу вам это показать.

Он колеблется, сузив глаза.

– Меня уволят.

– Я никому не скажу, обещаю.

Его колебания выглядят так натурально: он закрывает глаза, сжимает зубы, а потом снова открывает глаза, наклоняется вперед и говорит:

– Если ты думаешь, что заслуживаешь награды за то, что проникла в мой дом…

– Нет…

Но он видит по моему лицу, что я лгу. Я делаю что хочу, и моя дьявольская улыбка заставляет его зарычать и снова грубо обхватить мою грудь руками.

Мое тело устремляется навстречу его прикосновению, а внутри мышцы и жизненные органы скручиваются, вспыхивают, посылая огонь вниз по груди, по животу и ниже, между ног. Я хочу его так сильно, так страстно и мучительно, что в горле у меня застревает крик. Я вцепляюсь руками в его волосы, притягиваю его и вжимаю в себя, практически не давая ему дышать.

Но ведь это все против правил. Он легко высвобождается из моих объятий и отстраняется, чтобы посмотреть на меня гневным взглядом.

– У меня было очень много работы, Миа, когда ты позвонила со своим маленьким шоу.

– Простите, – шепчу я. От того, что он рядом, я уже вся мокрая, внутри меня уже влажно и скользко.

Его глаза сужаются, ноздри трепещут.

– Как ты думаешь, мог ли я сконцентрироваться на работе, зная, что ты тут фантазируешь обо мне, трогаешь то, что мог бы трогать я? – Его глаза осматривают меня, и в доказательство он сует руку мне в трусики, двумя пальцами раздвигает мне губы и проникает вглубь, обнаруживая, что я вся истекаю. – Кто тебя так возбудил?

Я не отвечаю. Закрыв глаза, я насаживаюсь на его руку как можно глубже, пока не упираюсь в его запястье, и начинаю трахать его пальцы, которыми он не двигает. Я вся горю, огонь везде и особенно там, где его пальцы, я дрожу от нестерпимого желания кончить, сейчас, я хочу, чтобы он заставил меня кончить.

Резким рывком он вытаскивает пальцы из меня и сует их мне в рот, прижимая к языку, чтобы я почувствовала свой собственный вкус. Рукой берет меня за подбородок и надавливает на щеки, так что мне приходится открыть рот.

– Кто. Тебя. Так. Возбудил.

– Вы. – Я описываю круги вокруг его пальцев, и он вытаскивает их, захватывая мою нижнюю губу большим и указательным пальцами. – Я думала о вас весь день. Не только тогда, когда звонила.

Я смотрю ему прямо в глаза, в них столько ярости и похоти, что у меня дыхание захватывает. Его взгляд становится мягче, когда он смотрит на меня, и я чувствую, как мы оба вживаемся в свои роли. Я хочу раствориться в нем, хочу чувствовать его теплую тяжесть на себе.

– Я думала о вас целый день.

На этот раз он видит по моему лицу, что это правда, и его глаза опускаются на мои губы, а руки начинают нежно гладить мое тело.

– Правда?

– И я мне наплевать на правила, – говорю я. – И на то, что у вас много работы. И я хочу, чтобы вы тоже не думали об этом.

Он сжимает зубы.

– Миа…

Я перебиваю:

– Я хочу вас. Семестр скоро закончится.

– Миа…

Я вижу сомнение в его глазах, неужели он чувствует то же, что и я? Это желание настолько велико, что все остальное уходит на второй план. Наше время, когда мы вместе, почти закончилось. Как я смогу жить вдалеке от него всего через пару недель?

Что же нам делать?

Мое сердце стучит так сильно, что мне даже больно. Это как гром барабанов, как тяжелая дрожь басов. Оно стучит так, будто готово выпрыгнуть из грудной клетки. И я знаю, как называется это чувство.

Но, может быть, еще слишком рано? Я здесь всего около месяца.

– Ансель… я…

Он накрывает мои губы своими, языком раскрывает их, касается моего языка, зубов. Я отвечаю ему, желая ощутить его вкус, вкус мужчины, океана и страсти.

– Не говори, – шепчет он мне прямо в рот, откуда-то зная, что я собираюсь сделать что-то очень важное и искреннее. Отстранившись, он смотрит мне в глаза умоляюще, с отчаянием. – Если ты скажешь это сейчас, я не смогу изображать грубость. D’accord?

Я поспешно киваю, и его зрачки расширяются, капелька чернил в зелени, и я почти вижу, как его пульс учащается.

Он мой. Мой.

Но надолго ли? Этот вопрос приводит меня в отчаяние, я тянусь к нему, он мне нужен, каждая клеточка моего тела нуждается в нем.

Он подходит ближе, я бросаюсь на него и начинаю вытягивать его рубашку из штанов, несмотря на то, что он за волосы пытается меня оттянуть. Дрожащими пальцами я расстегиваю пуговицы и когда вижу его гладкий, мускулистый торс, слышу свой собственный сдавленный стон и мои руки начинают шарить по его телу. Я пытаюсь представить, каково это, – хотеть его так сильно, как хочу я, и не иметь возможности получить? А если бы эта ночь была единственной, когда мне было бы можно дотронуться до него, почувствовать его, трахнуть его? Какой бы я была?

Я была бы дикой. Ненасытной.

Он рычит, когда я слишком долго вожу руками по его груди, кончиками пальцев слегка царапая его маленькие, плоские соски, дразню, проводя рукой по линии волос, идущей по животу вниз. Невольно он вцепляется мне в волосы, подается вперед бедрами и одобрительно хмыкает, когда я расстегиваю его ремень, молнию и стягиваю с него брюки, выпуская на волю его член.

О.

Он покачивается передо мной, большой и теплый. Когда я беру его в руку, он как сталь. Я использую обе руки, хочу, чтобы Ансель отпустил мои волосы, тогда я смогу наклониться и сосать его с той страстью, которую я испытываю.

Он постанывает, пока я ласкаю его ладонью, а потом накрывает мои губы грубым, требовательным поцелуем. Его рот присасывается к моему, он раздвигает мне губы языком, вцепившись пальцами мне в волосы. Его язык проникает глубоко и трахает меня в четком, безошибочном ритме.

«Я не хочу быть нежным, – как бы говорит он. – Даже не буду пытаться».

Меня охватывает дрожь, я высвобождаюсь из его захвата и намереваюсь лизать его, пока он не кончит, но с яростным рыком он опрокидывает меня на постель, опутывает мне запястья своим галстуком и привязывает меня к изголовью кровати.

– Твое тело в моем распоряжении, – говорит он мне, взгляд у него тяжелый. – Ты в моем доме, крошка. И я возьму все, что хочу.

Он сбрасывает брюки и забирается на меня, срывает с меня трусики и задирает мне юбку. Схватив меня за бедра, он разводит мои ноги в стороны, подается вперед и грубо входит в меня.

Ощущение настолько сильное, что я кричу. Никогда еще я не была так полна им. Я удовлетворена и сыта и хочу только, чтобы он оставался там всегда. Но он не остается внутри долго, он выходит, берется руками за изголовье кровати и берет меня так грубо, что от каждого его толчка у меня щелкают зубы, а из легких вылетает весь воздух.

Это дикий секс, страсть в чистом виде, его тело поверх моего, мои ноги обвились вокруг его талии так крепко, что я невольно думаю, не больно ли ему. Я хочу причинить ему боль, я хочу, чтобы все его чувства обострились, чтобы он чувствовал все одновременно: похоть, боль, облегчение и да – любовь, такую, как чувствую я.

– Я хотел сегодня доделать кое-какие дела, – шипит он, вцепившись руками в мои ягодицы. Он трахает меня сильно и быстро, так грубо, пот капает с его лба на мою грудь. Его гнев ужасен, пугающе прекрасен. – И вместо этого мне приходится вернуться домой и разбираться с непослушной студенткой-шлюшкой. – Его бедра бьются и бьются об меня, и он стонет, его глаза темнеют, веки тяжелеют. Его большие грубые руки тянутся к моей груди, он водит большим пальцем вокруг моего соска.

– Пожалуйста… пожалуйста, дай мне кончить, – шепчу я искренне.

Я хочу закончить игру.

Я хочу играть в нее вечно.

Я хочу его одобрения, я хочу его гнева. Я хочу этого острого ощущения от его руки на моей груди – он угадал мое желание в тот миг, когда оно появилось. Он знал.

– Пожалуйста, – молю я. – Я буду хорошей…

– Плохие девочки не заслуживают удовольствия. Я буду брать и брать, а ты будешь только смотреть, как я кончаю.

Он двигается так быстро, что кровать трясется, ходит под нами ходуном. Соседи наверняка слышат, и я закрываю глаза, наслаждаясь знанием, что мой муж так хорош в постели. Я дам ему все, что он захочет.

– Смотри, как я кончаю, – шепчет он, выскальзывая из меня и хватая свой член. Его рука ходит вверх и вниз по всей длине, и он смотрит мне в глаза.

Первая порция спермы попадает мне на щеку, следующие – на шею, на грудь. Я и подумать не могла, что звук, который он издает при оргазме, настолько сексуален, что так сексуально то, как он хрипит мое имя, как смотрит на меня при этом. Он наклоняется, потный и обессилевший, обводит глазами мое лицо и спускается ниже, оценивая, как он меня разукрасил. Подтянув меня к себе таким образом, что его бедра оказываются на уровне моего лица, он прижимает свой член к моим губам и тихо приказывает:

– Вылижи его дочиста.

Я открываю рот и лижу вокруг головки, а затем начинаю сосать дальше, там, где кожа становится бархатно-нежной.

– Ансель, – шепчу я, отстраняясь. Теперь я хочу, чтобы снова были мы. Я хочу его.

В его глазах я вижу облегчение, когда он проводит пальцем по моей нижней губе.

– Тебе нравится это, – бормочет он. – Нравится доставлять мне удовольствие.

– Да.

Он наклоняется, чтобы, поцеловав меня в лоб, осторожно отвязать меня.

– Attends, – шепчет он. – Подожди.

Ансель возвращается с салфеткой, вытирает мои щеку, шею, грудь. Затем бросает салфетку в корзину в углу, а потом нежно меня целует.

– Это было хорошо, Сериз? – спрашивает он шепотом, посасывая мою нижнюю губу, языком нежно исследуя мой рот. Тихонечко стонет, когда его пальцы танцуют вокруг моего соска. – Ты была потрясающей. Я очень люблю, когда ты такая. – Его губы касаются моей щеки и двигаются к уху, он шепотом спрашивает: – Но сейчас можно я буду нежным?

Я киваю, беря в ладони его лицо. Он нарушает правила игры, и я выхожу из роли, с наслаждением подчиняясь его просьбе. Закрывая глаза, я запускаю руки в его волосы, а он целует мою шею, посасывает мою грудь, пупок, раздвигая мне ноги руками.

Всего несколько минут назад мне было больно от его грубости, но сейчас он нежен, ласково дует на мою кожу, шепчет:

– Дай мне посмотреть на тебя.

Склонившись, он целует мой клитор, медленно лижет вокруг.

– Мне нравится твой вкус, ты заметила?

Я вцепляюсь пальцами в подушку.

– Мне кажется, вся эта сладость только для меня. Я хочу, чтобы ты ни с кем не была такой. – Он вводит палец внутрь и потом кладет его на мои губы. – Ни для кого больше чтобы не была такой нежной и сладкой. Скажи мне, что это правда.

Я позволяю ему сунуть палец мне в рот и сосу, желая, чтобы эта ночь длилась несколько дней. Я схожу по нему с ума, надеюсь, он останется здесь, со мной, надеюсь, он забудет про свой офис и про работу хотя бы до рассвета.

– Разве это не прекрасно? – спрашивает он, глядя, как я сосу. – Я никогда не любил вкус женщин так, как люблю твой. – Он ложится на меня сверху, сосет мои губы, мой язык. Он снова возбужден, хотя, возможно, все еще и упирается членом в мое бедро.

– Я хочу тебя. Я так хочу тебя. Я слишком дикий для тебя, я хочу тебя слишком сильно, наверно.

Я качаю головой, собираясь сказать, что он может хотеть меня еще сильнее и еще более страстно, но слова застревают у меня в горле, потому что его губы снова возвращаются к моей киске, он лижет и сосет так умело, что я выгибаюсь на кровати и кричу.

– Тебе нравится? – мурлычет он.

– Да! – Мои бедра поднимаются, тоже отчаянно желая его пальцев.

– Я готов быть твоим рабом, – шепчет он, вставляя в меня два пальца. – Если ты не дашь мне ничего, кроме вот этого и твоего рта и твоих тихих слов, я все равно готов быть твоим рабом, Сериз.

Не знаю, как это получилось и когда он успел, но он знает про мое тело все, он читает его как книгу, знает все его желания. Он дразнит меня, делая каждое ощущение более долгим и сильным, заставляя меня предвкушать оргазм невероятной мощи и продолжительности. Своим языком, губами, пальцами и словами он приводит меня на вершину возбуждения, и я извиваюсь под ним, истекая соком и потом и умоляя его дать мне кончить.

И как раз в тот момент, когда мне кажется, что он позволит мне сделать это, он вдруг отстраняется, вытирает рот плечом и встает.

Я приподнимаюсь на локте, взгляд у меня дикий.

– Ансель…

– Тссс, я должен быть внутри, когда ты кончишь.

Быстрым движением он переворачивает меня на живот, разводит мне ноги и входит в меня так глубоко, что я задыхаюсь, комкая простыню руками. Его стон вибрирует во мне, отдается в моих костях, коже, и я чувствую его эхо, когда он начинает двигаться во мне, прижавшись грудью к моей спине, горячим дыханием обдавая мне ухо.

– Я с ума от тебя схожу.

Я задыхаюсь, страстно кивая:

– И я тоже!

Его рука скользит ниже и ложится на мой клитор, описывая вокруг него круги. Я сейчас…

сейчас…

сейчас…

И вот я взрываюсь как бомба в ту секунду, когда он прижимает губы к моему уху и щепчет:

– Что ты чувствуешь, Сериз? Я чувствую это тоже. Черт, Миа, я чувствую то же самое, что и ты.

Глава 17

Нельзя сказать, что я не думала об Анселе раньше почти все время, но после последней ночи я вообще не могу перестать думать о нем. Сидя за столиком кафе с Симон, я все время гадаю, позволит ли он мне поиграть с ним сегодня или, может быть, оставить ему проявить инициативу. Быть вечным туристом довольно утомительно, но это лучше, чем сидеть в четырех стенах наедине со своими мыслями целый день и слушать, как с тиканьем часов уходит наше общее время.

– День сегодня чертовски долгий, – стонет Симон, бросая ключи в сумку и копаясь в ней. Наверно, ищет свою неизменную электронную сигарету. Находиться с Сосимон парадоксальным образом доставляет мне удовольствие: сама по себе она очень неприятная, но она заставляет меня еще больше любить Харлоу и Лолу и воспринимать их как одну из причин, по которой мне хочется вернуться домой.

Симон делает паузу, глаза ее вспыхивают, когда она видит в одном из отделений сумки то, что искала – маленький черный цилиндрик.

– Наконец-то, – говорит она и подносит его ко рту, а потом хмурится: – Черт. Разряжена. Да твою же мать, где мои «Мальборо»?

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой бездельницей, но меня это совершенно не беспокоит. Каждый раз, когда я думаю о возвращении домой, мой мозг отчаянно сопротивляется и цепляется за картинки прекрасной, сверкающей жизни, разворачивающейся прямо передо мной: жизни, гораздо более прекрасной, в которой деньги никогда не заканчиваются, не нужно уезжать на учебу, где легко не замечать этот гнусавый внутренний голосок, постоянно нашептывающий мне, что я должна быть полезным членом общества. Всего несколько дней, говорю я себе. Я подумаю обо всем этом через несколько дней.

Сосимон достает из сумки мятую пачку сигарет и серебряную зажигалку. Она закуривает, стонет, затягиваясь, как будто сигаретный дым доставляет ей такое же удовольствие, как шоколадный торт и оргазм вместе. И на какое-то мгновение я всерьез думаю попробовать закурить.

Она делает еще одну длинную затяжку, в сумерках дым кажется оранжевым.

– Так когда ты уезжаешь? Недели через три? Клянусь богом, хотела бы я жить, как ты. Провести вот так в Париже все лето, просто гуляя и хихикая.

Я улыбаюсь и, откинувшись назад, смотрю сквозь нее. Ее лицо едва можно разглядеть в клубах едкого дыма. Пытаюсь подобрать слова и прислушиваюсь, не слышна ли в них моя внутренняя паника:

– Осенью начинается моя учеба в бизнес-школе.

Прикрыв глаза на секунду, глубоко вздыхаю: слышна.

Фонарные столбы вдоль улицы оживают, отбрасывая ореолы света на тротуар внизу. За плечом Симон я вижу знакомый силуэт: высокий и подтянутый, узкие бедра и сильные широкие плечи. На секунду я окунаюсь в воспоминания о прошлой ночи: как мои руки обнимали его тонкую талию, как он двигался внутри меня, какое милое у него было выражение, когда он просил разрешения быть нежным. Я даже вцепляюсь пальцами в стол, чтобы прийти в себя.

Ансель оглядывается на углу и, заметив меня, ускоряет шаг.

– Привет, – говорит он и, наклонившись, целует меня в обе щеки. Черт, я люблю Францию. Не обращая никакого внимания на Симон, глаза которой расширяются, а рот открывается, он слегка отстраняется, а потом снова целует меня, на этот раз в губы.

– Ты сегодня рано, – мурлычу я между поцелуями.

– Я вдруг понял, что мне трудно сосредоточиться на работе вечерами в последнее время, – говорит он с легкой улыбкой. – Интересно, почему?

С улыбкой я пожимаю плечами.

– Могу я угостить тебя ужином? – спрашивает он, поднимая меня со стула и сплетая свои пальцы с моими.

– Привет, – здоровается Симон, переступая с ноги на ногу, и он наконец удостаивает ее взглядом.

– Я Ансель. – Он приветственно целует ее в щеку, и я испытываю маленькое злорадное удовольствие при виде ее разочарованного лица, когда он отворачивается от нее ко мне.

– Ансель мой муж, – добавляю я, и на лице Анселя расцветает такая широкая и довольная улыбка, что, кажется, она ярче, чем все фонари на улице Сент-Оноре вместе взятые. – А это Симон.

– Муууж, – тянет Симон и быстро моргает, как будто видит меня впервые. Ее глаза перебегают с меня на Анселя, и она почти раздевает его взглядом. Она явно впечатлена. Дрожащей рукой она закидывает сумку на плечо, а потом говорит что-то о вечеринке, на которую опаздывает, и бросает в мою сторону: «Неплохо сработано!»

– Она приятная, – замечает Ансель, глядя ей вслед. – Очень любезная.

– На самом деле нет, – возражаю я со смехом. – Но что-то подсказывает мне, что теперь будет.

* * *

МЫ ПРОХОДИМ пару кварталов и оказываемся на улочке, узкой даже по парижским стандартам. Как и большинство ресторанов поблизости, наш ресторанчик очень маленький и тесный, в нем едва хватает места для четырех столиков снаружи. Над входом красуется коричневый с оранжевым тент и вывеска Ripaille. Отделан он кремовыми панелями, на черных графитовых досках написаны специальные предложения из меню, а длинные узкие окна светятся желтым, немного таинственным светом, отбрасывая длинные тени на тротуар снаружи.

Ансель открывает дверь и входит, я иду за ним, нас встречает высокий, тощий как жердь мужчина с доброжелательной улыбкой. Ресторанчик маленький, но очень уютный, внутри пахнет мятой и чесноком и еще чем-то острым и вкусным, что я не могу сразу определить. В единственном зале стоит несколько столиков.

– Bonsoir. Une table pour deux?[25] – спрашивает мужчина, протягивая нам меню.

Я киваю и говорю:

– Oui[26], – и вижу довольную и гордую улыбку с чудесной ямочкой на лице Анселя. Мы идем к столику у стены, и Ансель пододвигает мне стул и ждет, пока я сяду, а потом садится сам.

– Мерси.

Видимо, то, что я понимаю эти несколько слов, вводит официанта в заблуждение, ибо он начинает пространно рассказывать мне о специальных предложениях меню. Ансель ловит мой растерянный взгляд, и я едва уловимым кивком даю понять, что лучше ему послушать и потом рассказать все мне. Ансель задает официанту несколько вопросов, а я смотрю на него и молчу, думая, что просто смотреть на него, слушать, как он говорит, видеть, как он жестикулирует, да просто смотреть на него, что бы он ни делал, – это самое сексуальное, что можно себе представить.

Господи, я совершенно увязла.

Когда официант отходит, Ансель перегибается через стол и своими длинными, изящными пальцами показывает мне в меню несколько наименований. Мне приходится моргнуть несколько раз, чтобы вернуться в реальность и сосредоточиться.

Меню всегда для меня самое трудное. Есть, конечно, несколько спасительных подсказок: boeuf – мясо, poulet – курица, veau – говядина, canard – утка, poisson – это рыба (мне совершенно не стыдно признаваться, что то я узнала после бесчисленных просмотров «Русалочки»). Но как это все приготовлено и с какими соусами подается, с какими гарнирами сервируется – во всем этом я пока не ориентируюсь, и мне требуется помощь в большинстве ресторанов.

– У них сегодня есть langoustine bisque, это… – Он делает паузу, хмурится и смотрит в потолок. – Хм… это… моллюск?

Я улыбаюсь. Одному Богу известно, почему мне так нравится его смущенное выражение лица.

– Лобстер.

– Да. Лобстер, – кивает он удовлетворенно. – Лобстер с мятой, подается с маленькой пиццей. Очень хрустящей, с лобстером и вялеными томатами. Еще есть le boeuf…

– Лобстер, – решаю я.

– Ты даже не хочешь услышать другие предложения?

– А ты считаешь, что можно придумать что-то лучше, чем лобстер с пиццей? – Я вдруг замираю, озаренная догадкой. – Если, конечно, ты не имеешь в виду, что потом не сможешь меня поцеловать.

– Хорошо, – говорит он, махнув рукой. – Целовать я тебя могу всегда, при любых обстоятельствах.

– Тогда лобстер. Bisque.

– Отлично. А я, наверно, возьму рыбу, – говорит он.

Официант возвращается, и они с Анселем терпеливо слушают, как я пытаюсь заказать выбранное блюдо и большую тарелку зелени с заправкой. С улыбкой, которую он не может скрыть, Ансель делает свой заказ, добавив в него по бокалу вина для каждого из нас, и кладет руку на спинку пустого стула рядом с собой.

– Смотри-ка, я тебе даже не нужен, – замечает он.

– Ну, не совсем. Как иначе я могла бы узнать, как попросить фаллоимитатор нужного мне размера? Я имею в виду – это ведь действительно очень важное знание, – возражаю я.

Ансель заливается смехом, глаза его изумленно сужаются, а руками он смущенно прикрывает рот в притворном ужасе. Несколько других посетителей оборачиваются на нас, но, кажется, ни у кого его громкий смех не вызывает отрицательных эмоций.

– Ты дурно на меня влияешь, – говорит он, успокоившись, и берет свой бокал.

– Я?! Вообще-то это не я внесла в список слов для изучения фаллоимитатор, так что… нечего на зеркало пенять.

– Но зато ты нашла магазин костюмов, – возражает он, глядя на меня через стекло. – И должен сказать, я бесконечно благодарен тебе за это.

Я чувствую, как мое лицо вспыхивает от его взгляда и от смысла сказанного.

– Это правда, – признаю я шепотом.

Приносят нашу еду, и она оказывается выше всяких похвал. Мы едим в молчании, если не считать моих стонов и пожеланий родить от шеф-повара детей.

Официант уносит опустевшие тарелки, и Ансель заказывает десерт для нас обоих: fondant au chocolat[27], который выглядит очень увеличенной версией шоколадного лава-кейка, который мы едим дома, и подается с перечно-ванильным мороженым. Ансель закрывает глаза и стонет над каждой ложкой.

– Мне даже как-то неловко смотреть, как ты это ешь, – говорю я, глядя, как он облизывает ложку.

– Это мое любимое, – признается он. – Хотя, конечно, тут его делают не так вкусно, как готовит моя мама, когда я приезжаю к ней в гости.

– Я все время забываю, что ты упоминал, что она окончила кулинарную школу. А я вот не могу вспомнить ни одного десерта, который моя мама не купила бы в магазине. Она, так сказать, домохозяйка без фанатизма.

– Как-нибудь, когда я приеду к тебе в Бостон, мы поедем в мамину кондитерскую в Бриджпорте и она приготовит для тебя все, что ты захочешь.

Я почти слышу оглушительный звон, с которым эти слова разбиваются в головах у нас обоих. Огромный предупредительный знак загорается у нас перед глазами, он ощутим, реален, он как будто сидит сейчас вместе с нами за этим столом, и уже невозможно делать вид, что его не существует.

– Сколько у тебя осталось времени? – спрашивает он. – Две недели? Три?

Мысль «ты мог бы попросить меня остаться» мелькает в моей голове, но я гоню ее прочь, потому что я не могу остаться, потому что нет, нет, правда не могу, и это на самом деле ужасная, ужасная мысль.

Я опускаю голову и разглядываю тарелку, стоящую на столе между нами, наблюдая, как шоколадный соус смешивается с тающим мороженым.

– Думаю, мне лучше уехать через две недели. Мне нужно найти квартиру, записаться на занятия…

Позвонить отцу, думаю я. Найти работу. Заново построить свою жизнь. Завести друзей. Решить, чем я хочу заниматься, когда закончу учебу. Постараться найти способ быть счастливой, приняв это решение. И считать секунды до того, как ты приедешь ко мне.

– Даже несмотря на то, что ты не хочешь.

– Не хочу, – мрачно говорю я. – Я не хочу провести следующие два года своей жизни в школе, чтобы потом получить возможность найти работу, которую я буду ненавидеть, с людьми, которые будут мне чужими и неприятными, и оказаться однажды запертой в четырех стенах ненавистного офиса.

– Это очень исчерпывающее описание, – замечает он. – Но я думаю, твое представление о бизнес-школе, возможно, слегка… возможно, не совсем верное. Ты вовсе не должна посвящать свою жизнь тому, что не хочешь, если это не твой выбор.

Я кладу ложку на стол и откидываюсь на спинку стула.

– Я всю жизнь прожила с очень успешным и увлеченным бизнесменом, я знакома с его коллегами и партнерами, и большинство из них такие же, как он. А я ужасно боюсь стать на них похожей.

Приносят счет, и Ансель тянется к нему, шлепнув меня по руке, когда я тоже пытаюсь его взять. Я хмурюсь в его сторону, вообще-то я в состоянии заплатить за своего… мужа. Но он игнорирует мой сердитый взгляд и просто продолжает делать то, что делает.

– Не все бизнесмены или деловые женщины такие, как твой отец. Просто подумай, возможно, ты сможешь… найти другое применение своему диплому. Ты вовсе не обязана повторять его путь.

* * *

ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ мы молчим, и я понимаю, что это потому, что я не ответила на его слова и он не хочет давить на меня. Вообще-то он прав: люди по-разному используют диплом о высшем экономическом образовании и занимаются разными интересными вещами. Проблема в том, что до сих пор не знаю, что же на самом деле интересно мне самой.

– Можно тебя кое о чем спросить? – обращаюсь я к нему.

Он кивает, глядя на меня сверху вниз.

– Ты ходишь на работу в фирму, хотя на самом деле это совсем не то, чем ты хотел бы заниматься.

Кивнув, он ждет, что я скажу дальше.

– Ты не любишь свою работу.

– Нет.

– А чем ты мечтаешь заниматься?

– Преподавать, – отвечает он, пожимая плечами. – Я считаю корпоративное право очень увлекательным. Мне кажется, право вообще очень интересная наука. Как мораль и этические нормы складываются в свод правил, особенно как это все работает в условиях новых высоких технологий, которые становятся реалиями нашей жизни. Но я не могу стать хорошим преподавателем, если у меня не будет практических знаний, а после этой работы я смогу найти работу преподавателя на кафедре где угодно.

Мы с Анселем за руку проходим несколько кварталов, и он отпускает мою руку только один или два раза, чтобы поднести ее к губам и поцеловать. Свет фар проезжающего скутера отражается в его обручальном кольце, и я чувствую, как мой желудок завязывается в узел. Я не могу сказать, что не хотела бы остаться в Париже – очень хотела бы. Но я не могу отрицать, что и по дому я тоже очень скучаю, скучаю по возможности поговорить на родном языке, чтобы меня понимали, скучаю по друзьям, по океану. Единственное, что я точно не могу и не хочу оставлять – это его.

Он настаивает, чтобы мы зашли в маленькое бистро на углу и выпили кофе. Я уже привыкла к крошечным чашечкам того, что европейцы называют кофе, очень крепкий и насыщенный эспрессо, и помимо Анселя это еще одна вещь в этом городе, по которой я буду очень скучать.

Мы сидим за маленьким столиком снаружи, под звездами. Ансель придвинул свой стул так близко к моему, что его руке больше некуда деваться, кроме как обвиться вокруг моих плеч.

– Ты не хочешь на этой неделе познакомиться кое с кем из моих друзей? – спрашивает он.

Я смотрю на него с удивлением.

– С кем?

– Кристоф и Мари, двое моих старых друзей, устраивают вечеринку, чтобы отпраздновать ее повышение. Она работает в одной из крупных компаний в том же здании, что и я, и я подумал, что ты, возможно, захочешь пойти. А они точно будут рады познакомиться с моей женой.

– Звучит заманчиво, – киваю я с улыбкой. – Я вообще-то надеялась, что ты меня познакомишь со своими друзьями.

– Понимаю, что надо было сделать это раньше, но… признаю, это было очень эгоистично с моей стороны. У нас так мало времени с тобой, и я не хотел делить тебя ни с кем.

– Ты же все время работал, – я вздыхаю, вспоминая в деталях наш разговор с Харлоу.

Он берет меня за руку, целует ее тыльную часть, мое кольцо, а потом сплетает свои пальцы с моими.

– Я хочу показать тебя им.

Окей. Познакомиться с друзьями. Быть представленной им как жена. Это все реально. Именно так и делают настоящие супружеские пары.

– Ладно, – говорю я неуверенно. – Звучит весело.

Он ухмыляется и наклоняется ко мне, целуя меня в губы.

– Спасибо, миссис Гийом.

И вау, ямочка тут как тут. А я таю.

Около нашего стола останавливается официантка, и я устраиваюсь поудобнее на своем стуле, пока Ансель заказывает нам кофе. Группка девочек лет восьми-девяти танцует рядом с мужчиной, который играет на улице на гитаре. Их смех отражается от стен домов и смешивается с шумом машин и плеском фонтана напротив.

Одна из них кружится и падает, приземляясь около маленького столика, за которым мы сидим.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я, вскакивая, чтобы помочь ей встать.

– Oui[28], — отвечает она, отряхивая грязный подол платья. Ее подружки окружают ее и, хотя я не понимаю, что они говорят, но судя по тому, как они растягивают ей руки в стороны, и по их строгому тону, они объясняют ей, что она просто неправильно кружилась.

– Ты хотела сделать пируэт? – спрашиваю я, но она не отвечает, почти не глядя на меня от смущения. – Pirouette?[29]

И тут она сияет:

– Oui, – кивает она взволнованно. – Pirouette. Tourner.

– Вращение, – переводит Ансель.

Она раскидывает руки в стороны, поднимается на носочки и кружится так быстро, что снова чуть не падает.

– Ух ты, – говорю я, и мы обе смеемся, когда я подхватываю ее. – Может быть, если ты… хм… – Выпрямляясь, хлопаю себя по животу: – Подтянуть.

Поворачиваюсь к Анселю, который переводит:

– Contracte tes abdominaux[30].

У девочки становится очень сосредоточенное лицо, по которому я понимаю, что она изо всех старается подтянуть мышцы живота.

Остальные девочки тоже подбежали, чтобы послушать, поэтому я расставляю их так, чтобы каждой было достаточно места.

– Четвертая позиция, – я показываю четыре пальца, выставляя левую ногу вперед, а правую отвожу назад. Руки вверх, одна в сторону, другая перед собой. – Хорошо. Теперь plié? Присесть.

Они сгибают колени, и я киваю, слегка поправляя каждой спину.

– Да! Отлично! – я показываю на свои глаза, а затем на точку на расстоянии, надеясь, что Ансель переведет то, что я сейчас скажу. – Вам нужна точка. Найдите какую-нибудь точку и не отводите от нее взгляда. Тогда во время вращения, – я встаю в позицию, сгибаю колени и отталкиваюсь стопой, совершая пируэт и приземляясь снова в плие, – вы вернетесь туда, откуда начинали.

Это настолько знакомое мне движение, одно из тех, которое мое тело делает автоматически после стольких лет занятий, что я почти не обращаю внимания на аплодисменты и крики восторга моих зрителей, а громче всех хлопает и кричит Ансель. Девочки полны энтузиазма, они делают пируэты, подбадривая друг друга и обращаясь ко мне за помощью.

Но вот уже совсем поздно, и девочкам пора по домам.

Ансель берет меня за руку, улыбается, а я оглядываюсь через плечо, когда мы уходим. Мне кажется, я всю ночь могла бы смотреть, как эти девочки пытаются танцевать.

– Это было здорово, – говорит он.

Я взглядываю на него, все еще улыбаясь.

– Что именно?

– Смотреть, как ты танцуешь вот так.

– Это было всего одно вращение, Ансель.

– Но это была самая сексуальная вещь, которую я видел в жизни. Вот чем ты должна заниматься.

Я вздыхаю.

– Ансель…

– Некоторые люди заканчивают бизнес-школу и занимаются кино или ресторанным бизнесом. А некоторые открывают собственные кондитерские или танцевальные студии.

– Ну вот и ты туда же. – Я уже слышала это раньше – от Лорелеи и от всей семьи Харлоу. – У меня нет главного, что для этого нужно.

Он бросает взгляд через плечо, туда, откуда мы только что ушли.

– Я решительно не согласен с этим утверждением.

– Такие вещи требуют денег. А я ненавижу брать деньги у отца.

– Тогда зачем ты их берешь у него, если ненавидишь? – спрашивает он.

Я возвращаю ему его же вопрос:

– А ты не брал деньги у отца?

– Брал, – соглашается он. – Но я давным-давно решил, что это единственное, для чего он годится. А несколько лет назад, когда я был в твоем возрасте, я не хотел, чтобы мама думала, что должна мне помогать.

– У меня… недостаточно денег, чтобы прожить в Бостоне без его помощи, – признаюсь я. – И я в каком-то смысле… чувствую себя обязанной ему, чувствую, что это будет нечестно, если я не сделаю так, как он хочет.

– Но ведь это не то, чего хочешь ты.

– Это не то, чего я хочу.

Он резко останавливается и поднимает руку, чтобы сделать акцент на том, что собирается сказать:

– Я понимаю. И я содрогаюсь при одной мысли о том, что ты скоро уедешь. Но если посмотреть объективно, если ты поедешь в эту школу, закончишь ее и потом начнешь заниматься тем, чем хочешь ты, – это уже будет ТВОЕ решение, а не его.

Я вздыхаю, глядя на улицу впереди.

– То, что ты не можешь танцевать на большой сцене, не означает, что ты должна перестать танцевать вообще. Найти точку на расстоянии и не отводить от нее взгляда – разве не это ты говорила девочкам? А где твоя «точка»? Найти способ сохранить танцы в своей жизни?

Я оглядываюсь назад, туда, где девочки все еще танцуют и смеются. Его точка – преподавать право. И он не отводит глаз от этой точки с самого начала.

– Ладно. – Он принимает мое молчание за пассивное согласие. – Ты не думала о том, чтобы стать преподавателем? Или о том, чтобы поучиться и открыть собственный бизнес? Это ведь два разных пути.

Мысль о том, чтобы открыть собственную танцевальную студию, вызывает удивительную реакцию у меня в животе: смесь восторга и ужаса. Я с трудом могу придумать что-либо более заманчивое, и в то же время ничто не способно испортить мои отношения с семьей сильнее.

– Ансель, – качаю я головой, – даже если бы я хотела собственную студию, ведь для этого нужны средства. Отец был готов оплачивать мою квартиру в течение двух лет, пока я не получу диплом. Теперь он со мной не разговаривает, и нет никаких шансов, что он хотя бы рассмотрит этот вариант. В танцах для него есть нечто такое… он как будто не любит их на подсознательном уровне. Так что я понимаю: что бы я ни делала, мне нужно, чтобы это могло работать без него, без его помощи.

Я закрываю глаза и тяжело сглатываю. Я так далеко мысленно отошла от реальности за время своих потрясающих каникул, так далеко забросила мысли о будущем, что сейчас этот короткий разговор лишает меня сил.

– Я очень рада, что приехала сюда. В каком-то смысле это было лучшее и самое правильное решение, которое я принимала когда-либо в жизни. Но, к сожалению, кое-что это сильно усложнило.

Он склоняется и изучает мое лицо. Я обожаю веселого и озорного Анселя, который подмигивает мне через всю комнату без повода или шутливо разговаривает с моими бедрами и грудью. Но сейчас мне кажется, что я могу еще больше полюбить Анселя вот такого, который действительно хочет понять, что нужно именно мне, и который достаточно смел, чтобы его смелости хватило нам обоим.

– Но ты же замужем, не так ли? – спрашивает он. – У тебя же есть муж?

– Да.

– Муж, который вполне неплохо зарабатывает.

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд – разговоры о деньгах всегда ужасно неловкие.

Так же легко и непринужденно, как всегда, он спрашивает, и в голосе его нет ничего, кроме искреннего недоумения:

– Тогда почему же ты должна зависеть от твоего отца и не можешь делать то, что ТЫ хочешь?

* * *

НАВЕРХУ, В НАШЕЙ квартире я иду за ним на кухню и облокачиваюсь о стол, пока он достает из ящика бутылку вина. Повернувшись, он кладет мне в руку две таблетки ибупрофена и наливает мне стакан воды. Я смотрю на свою ладонь, а затем на него.

– Ну ты же всегда так делаешь, – объясняет он, едва заметно пожав плечами. – После двух бокалов вина ты всегда принимаешь две таблетки ибупрофена и запиваешь их большим стаканом воды. Ты же худенькая.

Я снова поражаюсь, насколько он наблюдателен, как он способен замечать мелочи, на которые, как мне думалось, и внимания не обращал. Он стоит, смотрит, как я глотаю таблетки и ставлю пустой стакан на столешницу около своего бедра.

Проходят секунды, а мы стоим, не касаясь друг друга, не целуясь, и у меня возникает ужасная мысль, что вечер сейчас закончится и он пойдет за свой рабочий стол, а я отправлюсь в постель одна.

Но чем дольше мы стоим вот так напротив друг друга в неярком свете одинокой лампочки над плитой, тем сильнее становится между нами притяжение. Оно ощущается физически. Ансель поглаживает подбородок, а потом поворачивается ко мне:

– Ты самая красивая женщина, какую я видел в своей жизни.

Желудок у меня кувыркается.

– Не знаю, не уверена, что я…

– Останься, – перебивает он еле слышным шепотом. – Я с ужасом жду дня, когда ты уедешь. С ума схожу при одной мысли об этом.

Я закрываю глаза. Это то, что я так хотела и одновременно так боялась услышать от него. Закусив губу, я стараюсь скрыть улыбку, глядя на него:

– А я думала, ты только что советовал мне поехать в школу, чтобы когда-нибудь открыть свой бизнес.

– Я думаю, может быть, ты сможешь подождать, пока я закончу с этим процессом, и тогда мы можем поехать вместе. Будем жить вместе. Я буду работать, ты учиться.

– Но как я могу остаться здесь до весны? Что я буду делать? – Это, конечно, прекрасно, но представить себе, что девять месяцев я буду праздно шататься по городу, как турист, я не могу.

– Ты можешь найти работу или пока просто изучить, что нужно для того, чтобы открыть студию. Мы будем жить вместе, а школу можно отложить на год.

Если такое возможно – это звучит даже еще более безумно, чем мое приезд сюда. Остаться – значит, что МЫ не кончимся, что не будет аннулирования брака, что это замужество не фиктивное. И это совершенно новый, иной поворот событий.

– Не думаю, что я могу остаться здесь и проводить столько времени в одиночестве так долго…

Он вздрагивает, проводит рукой по волосам:

– Если ты хочешь начать учиться сейчас, поезжай, а я приеду весной. Я просто… Ты действительно этого хочешь?

Я качаю головой, но по глазам его вижу, что он правильно понял этот мой жест: я не знаю.

Первые несколько недель здесь я чувствовала себя совершенно свободной, но в то же время и слегка иждивенкой. Но Ансель пригласил меня сюда не только из вежливости или чтобы спасти от скучного лета дома. И даже не для того, чтобы я смогла восстановить душевное равновесие и набраться сил перед учебой. Он сделал это потому, что хотел меня.

– Миа?

– Мммм?

– Ты мне нравишься, – говорит он шепотом, и по тому, как дрожит его голос, я понимаю, что знаю, что он на самом деле имеет в виду. Эти слова теплой волной касаются моей шеи, но он не делает попыток подойти ближе. Он даже не трогает меня, стоит, облокотившись руками на столешницу позади себя. И эта наша отдельность сейчас каким-то странным образом даже более интимна, чем любые поцелуи и прикосновения.

– Я не хочу, чтобы мы жили отдельно. Жена принадлежит своему мужу, а муж принадлежит жене. Я поступаю эгоистично по отношению к тебе, когда прошу тебя подождать в интересах моей карьеры, но все же прошу.

Все же он просит.

Я отвожу взгляд и смотрю вниз, на свои босые ноги на полу, а сердце мое бешено стучит. Я испытываю облегчение, ужас… но больше всего – эйфорию. Он сказал в одну из ночей, что не сможет играть свою роль, если я скажу то, что собиралась, вслух, и возможно, сейчас все тот же страх мешает нам произнести то, что оба знаем вот уже несколько недель – сказать о любви.

– Как ты думаешь, когда-нибудь… – начинает он после мучительной паузы, и губы его искривляются в улыбке, – ты… я… смогу понравиться тебе?

Сердце у меня сжимается при виде его искреннего волнения. Я киваю, проглатывая ком в горле размером с мяч для боулинга, а потом говорю:

– Я уже влюблена в тебя по уши.

Его глаз вспыхивают облегчением, и слова начинают литься потоком:

– Я куплю тебе новое кольцо. Мы сделаем все заново, как положено. Мы можем найти другую квартиру, чтобы она была только наша, чтобы в ней были только наши воспоминания…

Я смеюсь сквозь внезапные рыдания.

– Мне нравится эта квартира. И мне нравится мое кольцо. И нравятся мои обрывочные воспоминания о нашей свадьбе. Мне не нужно ничего нового.

Он склоняет голову и улыбается мне, ямочка бесстыдно кокетничает, и это уже выше моих сил. Я подцепляю пальцем пряжку ремня на его брюках и подтягиваю его к себе:

– Иди сюда.

Ансель делает два шага навстречу, прижимается своим телом ко мне так плотно, что мне приходится поднять подбородок, чтобы посмотреть на него.

– Договорились? – спрашивает он, обвивая руками мою талию и прижимая меня к себе.

– Да.

– Что ты чувствуешь сейчас? – В его глазах одновременно читаются смущение и страсть.

Я опускаю руку между нами и кладу на выпуклость на его джинсах – хочу почувствовать, как под моими прикосновениями он начнет возбуждаться.

Но он уже возбужден и, когда я касаюсь его, хрипло стонет, закрывая глаза. Его руки пробегают по моему телу вверх, по грудной клетке, по плечам и еще выше, ладонями он обнимает мою шею.

Ощущение его большого пальца на моей нижней губе работает как пусковой механизм: я чувствую, как внутри разливается тепло, и желание мгновенно становится нестерпимым, таким горячим, что ноги подкашиваются. Я открываю рот, облизываю кончик его большого пальца, потом он сует его мне в рот и потемневшими от страсти глазами смотрит, как я сосу. Под моей ладонью его член становится еще тверже и набухает, начинает шевелиться.

Он разворачивает меня вправо, выводит из кухни, но вдруг останавливается на полпути, снова берет мое лицо в ладони и целует:

– Скажи это еще раз.

Я не сразу понимаю, чего он хочет, но потом догадываюсь по глазам:

– Что я влюблена в тебя?

Он кивает и улыбается, прикрывая глаза и наклоняясь, чтобы кончиком языка коснуться моих губ.

– Что ты влюблена в меня.

Ансель смотрит на меня через тяжелую челку, упавшую ему на лоб, чуть склонив мою голову в сторону своими ладонями.

– Покажи мне свою шейку. Покажи мне свою роскошную кожу.

Я выгибаю шею, и его пальцы гладят мои ключицы, сильно, но нежно.

Не торопясь, он раздевает сначала меня. Но когда прохладный воздух касается моей кожи, разгоряченной от его ласк, я вцепляюсь в его рубашку и начинаю вытаскивать ее из штанов. Я хочу ощутить под пальцами каждый дюйм его обнаженного тела, все сразу, но они как будто примагничиваются к гладкой коже его груди. Меня заводит все: гладкая, теплая кожа, тяжелое биение его сердца, резкие спазмы мышц живота, когда я впиваюсь своими короткими ноготками в его ребра, линия мягких волос, уводящая мою руку ниже.

Даже несмотря на скромные размеры квартиры, спальня оказывается слишком далеко. Его пальцы скользят по моему телу, минуя грудь, как будто не собираясь там задерживаться, по животу и ниже, и я уже очень жду, что сейчас его два пальца проникнут в меня и начнут игру с моей самой чувствительной частью моего тела. Но вместо этого его рука гладит мое бедро. И глядя мне в глаза, он кончиками пальцев начинает ласкать мой шрам, тот участок кожи, который почти ничего не чувствует, хотя и не совсем мертв.

– Может быть, это странно, что я так люблю твой шрам.

Мне приходится напомнить себе, как дышать.

– Ты думала, что я его сразу заметил, но на самом деле нет. Я вообще не обращал на него внимания, пока ты не оказалась у меня в постели и я не начал целовать тебя всю, от макушки до пяток. Может быть, ты его ненавидишь, а я нет. Потому что он часть тебя. А я от тебя с ума схожу.

Он слегка отстраняется от меня, чтобы встать на колени, и вместо пальцев я чувствую теперь его губы и язык, горячие и влажные. Я приоткрываю рот и прикрываю глаза. Если бы не этот шрам, меня бы здесь не было. Может быть, я даже никогда не встретила бы Анселя.

Целуя мое бедро, он произносит хриплым от желания голосом:

– Для меня ты совершенна.

Притянув меня на пол, он разворачивает меня спиной к себе и сажает сверху. Я вижу наши отражения в темном окне гостиной, вижу, как я выгляжу, сидя, расставив ноги, на его бедрах.

Он ласкает меня, пальцы его скользят вверх-вниз по моим половым губам, дразня и распаляя меня. Губами они присосался к моей шее, двигаясь сверху-вниз, к подбородку, и я поворачиваю голову, чтобы он мог поцеловать меня в губы, его язык проникает внутрь и описывает круги вокруг моего. Ансель вставляет средний палец в меня, и я вскрикиваю, а он продолжает медленно поглаживать меня изнутри, как будто хочет почувствовать каждую клеточку моего тела. Зажав мою губу зубами, он спрашивает:

– Est-ce bon?[31]

Хорошо? Это слишком плоское слово, оно не может выразить то, что я испытываю. Слова выглядят такими пустыми, такими примитивными, как выцветшие цвета на старой фотографии.

Я не успеваю придумать ответ, как по комнате разносится мой голос:

– Еще. Пожалуйста.

Он проводит свободной рукой по моему телу, вверх, вставляет два пальца мне в рот и затем вынимает их, мокрые. Он начинает водить ими вокруг моего соска в том же ритме, что двигается вторая рука у меня между ног. Мир для меня сужается, сосредотачивается на этих двух ощущениях – его пальцы на моем соске и на клиторе, а потом сжимается еще больше, и я уже больше ничего не знаю и не понимаю, кроме этих кругов, и влаги, и тепла, и вибраций от его слов на моей коже:

– О Миа…

Я раньше уже чувствовала себя беспомощной, когда лежала, обездвиженная, под машиной, когда инструктор отдавал резкие приказы, когда отец обдавал меня своим горячим презрением. Но это совсем другое. Та беспомощность, которую я испытываю сейчас, совершенно другого рода: как будто каждый нерв напряжен до предела и дрожит от наслаждения. Значит, вот как оно бывает, когда тебя ласкает тот, кому ты доверяешь свое тело и душу.

Но я хочу ощущать его внутри себя, когда начну распадаться на кусочки, а оргазм уже очень близок. Я приподнимаю бедра, упираюсь в него и опускаюсь прямо на его член. И мы оба замираем с протяжным стоном. Несколько секунд мы не двигаемся, пока мое тело принимает его, привыкает к нему.

Потом я скольжу вперед и вверх, потом снова вниз. Еще, и еще, и еще… с закрытыми глазами слушая его прерывающийся голос:

– О… да… пожалуйста… быстрее… быстрее, Миа…

Я подаюсь слегка назад, и он гладит руками мое тело, шею. Его большой палец рисует нежные узоры на моей шее спереди. Кажется, возбудиться сильнее я уже не могу, но когда Ансель кладет одну руку мне на бедро и она скользит мне между ног, когда его пальцы начинают ласкать мой клитор, а его тихий, хриплый голос повторяет, как ему хорошо, о, как хорошо… я просто не могу остановить свое тело, которое двигается уже помимо моей воли.

C’est ça, c’est ça…

Мне не нужен перевод, я знаю, он говорит: это оно. Он ласкает меня так, как нужно моему телу, и оно реагирует так, как нужно ему.

Я уже не знаю, на каком ощущении сосредоточиться, а испытывать все одновременно невозможно. Его пальцы впиваются в мои бедра, тяжелый возбужденный член двигается внутри меня, рот на моей шее сосет, сосет, сосет, и я вздрагиваю от наслаждения той легкой болью, которая возникает, когда на моей коже остаются следы его поцелуев. Он как будто в каждой клеточке моего тела: я как будто вижу его глазами, что он делает со мной, он как будто забрался ко мне внутрь и заставляет мое сердце биться так быстро и сильно, что это пугает и приводит в восторг одновременно.

Он приподнимается подо мной и переворачивает меня так, что я опускаюсь на руки и колени, и мы оба стонем от нового ощущения глубины, и я вижу, как меняется наше отражение в окне. Его руки теперь крепко держат меня за бедра, голова откинута, а глаза закрыты, и он медленно двигается внутри меня. Его вид – воплощение блаженства и облегчения. Каждый мускул его тела напряжен и покрыт бисеринками пота, но в то же время удивительным образом он выглядит сейчас таким лениво-расслабленным, каким я никогда не видела его раньше.

– Сильнее, – прошу я, мой голос низкий и хриплый от желания.

Открыв глаза, с хищной улыбкой, исказившей его лицо, он впивается еще сильнее пальцами в мои бедра и делает внутри меня грубый толчок, останавливается и потом начинается с ритмичные толчки, которые сводят меня с ума, от которых у меня вскипает кровь.

– Сильнее!

Он сжимает мои ягодицы и рычит, стараясь проникнуть как можно глубже, доставая до той точки, о существовании которой я даже не подозревала, и заставляя меня кричать и корчиться в сладостных муках оргазма, такого сильного и неожиданного, что я, кажется, теряю сознание и падаю на ослабевшие руки, которые уже не могут меня удержать. Ансель приподнимает мои ягодицы, ритмично двигается и резко стонет, содрогаясь от мощного оргазма.

– Миа… – хрипит он, стоя позади меня и изнемогая от наслаждения.

Я совершенно без сил, не могу пошевелиться, и он баюкает меня, положив мою голову себе на грудь. Ухом, прижатым к его груди, я слышу, как тяжело и часто стучит его сердце.

Ансель переворачивает меня на спину, осторожно входит в меня, как всегда бывает, когда мы оба кончаем, и смотрит мне в лицо прямым, серьезным взглядом.

– Тебе было хорошо? – спрашивает он тихо.

Я киваю.

– Я тебе нравлюсь?

– Да.

Наши бедра покачиваются в такт друг другу, пытаясь стать единым целым.

Глава 18

– ТАК ВО СКОЛЬКО эта вечеринка? – бормочу я в подушку.

Ансель ложится на меня сверху, животом к моей спине, ткань его костюма касается моей обнаженной кожи, а волосы щекочут мне шею и лицо. Я смеюсь, пытаюсь выползти, но это только раззадоривает его.

– Мммпф. Ты такой тяжелый! У тебя что, кирпичи в сумке? А ну-ка слезай с меня!

– Но ты такая теплая, – мурлычет он. – И мягкая. И так хорошо пахнешь. Пахнешь женщиной… и сексом… и мной. – Его пальцы находят мои бока и начинают меня щекотать, я визжу и выворачиваюсь, наконец он переворачивает меня на спину и прижимает меня своим весом, проводя большим пальцем по моим губам. – Вечеринка в семь, – говорит он, глаза у него такие зеленые, как трава, и выражение у них такое, что я понимаю: он сейчас с гораздо большим удовольствием снял бы свой костюм и залез ко мне в постель. – Я зайду за тобой, и мы пойдем туда вместе. Обещаю не опаздывать.

Он наклоняется и целует меня со звуком, который означает нечто среднее между удовольствием и разочарованием, и я понимаю, что это он так убеждает себя не беспокоиться, уговаривает, что все хорошо так, как есть, что у нас еще будет время потом. После работы.

Я залезаю ему под пиджак и вытаскиваю его рубашку из штанов, чтобы коснуться его обнаженной кожи.

– Я слышу, как ты думаешь, – говорю я, повторяя его слова, которые слышала неоднократно. – Как ты думаешь, сколько у тебя есть времени?

Он стонет и утыкается головой мне в шею.

– Не могу поверить, что было такое время, когда я вскакивал с постели и выбегал за дверь еще до того, как успевал сработать мой будильник. А теперь я не хочу уходить.

Я запускаю руки в его волосы, слегка почесывая ногтями кожу его головы. Он старается не давить на меня своим весом, но я чувствую, как с каждой секундой он расслабляется все сильнее.

– Je ne veux pas partir[32], – повторяет он слегка охрипшим голосом. – Et je ne veux pas que tu partes.

Я не хочу, чтобы ты уходила.

Я смотрю в потолок, стараясь запомнить каждую, самую крошечную деталь этого мгновения.

– Не могу дождаться вечера, так хочется тебя со всеми познакомить, – говорит он уже не так хрипло, приподнимаясь на локте и глядя на меня. – Хочу рассказать всем, как заманил тебя сюда хитростью. Мы только опустим ненужные детали, типа той, что ты скоро уедешь от меня.

– Просто спрячь мой паспорт, и я к твоим услугам.

– Думаешь, эта мысль не пришла мне в голову? Не удивляйся, если ты однажды начнешь его искать, а его нет. – Он потягивается и целует меня. – Ладно, это нехорошо. Он в верхнем ящике комода, где ему и место.

Я смеюсь и сталкиваю его с себя:

– Иди на работу!

Он стонет и скатывается с меня, ложится на спину на постели.

– Если бы не встреча с клиентом, с которым я пытался договориться несколько месяцев, я позвонил бы и сказался больным.

Я кладу подбородок ему на грудь, глядя снизу ему в лицо:

– Важный клиент?

– Очень важный. То, что произойдет сегодня, может все изменить, и процесс может закончиться в ближайшие шесть недель, а может тянуться долгие-долгие месяцы.

– Тогда тебе нужно поторопиться.

– Я знаю, – говорит он со вздохом.

– А я буду здесь и жду тебя в семь. – Я еще не закончила предложение, а он уже снова улыбается. – И не опаздывай!

Он садится, берет мое лицо в ладони и целует меня глубоко, с языком и зубами, а пальцами гладит мое тело и ласкает мой сосок.

Затем, резко поднявшись, он исполняет самый дурацкий на свете танец робота у кровати. И говорит механическим голосом:

– Я не опоздаю.

– Ты это делаешь, чтобы я думала, что ты очаровашка, даже если ты опоздаешь вечером?

– Я не опоздаю! – но он снова робот, песочного цвета волосы упали ему на лоб, и он лунной походкой идет к выходу из комнаты.

– Ты ужасный танцор! Худший в мире! – кричу я ему вслед. Но это абсолютная ложь. У него есть чувство ритма и врожденная пластика, которой нельзя научить. На настоящего танцора интересно смотреть не только тогда, когда он танцует, а я готова смотреть на Анселя часами.

Он смеется, кричит:

– Веди себя хорошо, Жена!

И дверь со щелчком захлопывается за ним.

* * *

РАЗУМЕЕТСЯ, он опаздывает.

В семь тридцать Ансель врывается в квартиру и развивает бешеную деятельность: быстро скидывает рабочую одежду, впрыгивает в джинсы и рубашку-кэжуал без пуговиц. Он торопливо целует меня и несется на кухню, где хватает две бутылки вина, а затем берет меня за руку и тащит из квартиры в лифт.

– Привет, – выдыхает он, прижимая меня к стене, и тянется к кнопке нижнего этажа.

– Привет. – Я едва успеваю выговорить это, потому что он накидывается на меня с поцелуями, его губы страстные и ищущие, он засасывает мою нижнюю губу, подбородок, шею.

– Скажи мне, что ты действительно очень, очень хочешь познакомиться с моими друзьями, пока я не затащил тебя обратно домой, чтобы раздеть и трахать тебя до потери сознания.

Я смеюсь, легонько отталкиваю его и целую его в губы, а потом говорю:

– Я хочу познакомиться с твоими друзьями, а раздеть меня ты сможешь попозже.

– Тогда быстренько расскажи мне что-нибудь о мадам Олард, потому что это единственный способ для меня быстро справиться с эрекцией.

* * *

МАРИ И КРИСТОФ живут всего в нескольких кварталах от метро, и когда мы подходим к их дому, я останавливаюсь как вкопанная, уставившись на открывшийся мне вид. Квартира Анселя умудряется быть одновременно маленькой и просторной. В ней нет ничего лишнего или претенциозного, она находится в старом доме и такая же легкая и уютная, как и сам он. А это место… нет.

Фасад здания облицован камнем, здание старое, но недавно отремонтированное, и судя по тому, как оно выглядит, на это ушло немало средств. К квартирам на первом этаже ведут крутые лестницы, заканчивающиеся красными дверями с блестящими медными молоточками. На втором и третьем этажах арочные окна и балконы с коваными решетками, изобилующими украшениями в виде листочков и виноградных лоз.

Оживленная улица засажена деревьями, и в их блаженной тени я на секундочку останавливаюсь и пытаюсь собраться и приготовиться к тому, что меня ждет: полная комната незнакомцев и разговоры, которые я, скорее всего, даже не пойму. Ансель кладет ладонь на мою талию и шепчет:

– Готова?

Всего несколько недель назад одна мысль о том, чтобы пойти туда без Лолы или Харлоу, которые могут помочь мне в разговоре, если вдруг Ансель затеряется в толпе и я застопорюсь, привел бы меня в состояние неконтролируемой паники. Я не представляю себе, что будет там, наверху, но до меня доносится из окна громкий смех, а это означает, что вечеринка уже в самом разгаре, несмотря на то, что вечер только начался. Я просто надеюсь, что эти люди действительно окажутся такими хорошими и милыми, как говорит Ансель. Бросив беглый взгляд на свое отражение в окне, я вдруг замираю. Я выгляжу вроде бы точно так же, как и раньше, но все-таки как-то иначе. И с трудом узнаю себя. Волосы отросли, челка теперь зачесана набок, а не лежит ровной линией на лбу. Я слегка прибавила в весе и теперь больше похожа на женщину, чем на мальчишку. Моя юбка из магазинчика около Монмартра, лицо практически не тронуто косметикой, но светится. Ничего удивительного, что я выгляжу иначе – я ЧУВСТВУЮ себя иначе. А за спиной у меня высится Ансель, его рука бережно держит меня за талию, и я вижу в отражении, как он склоняется, чтобы привлечь мое внимание.

– Эй.

– Я загляделась на вот эту симпатичную пару, – я киваю на окно. Изучив нас очень внимательным, пристальным взглядом, он целует меня в губы:

– Пошли, Сериз.

Мари открывает дверь с приветственным восклицанием и заключает нас в объятия, целуя меня в обе щеки, а потом передавая меня в гостеприимные объятия Кристофа.

– Это Ансель и Миа! – кричит он на английском всем собравшимся, и все в комнате поворачиваются и смотрят на меня широко раскрытыми, любопытными глазами, пока Ансель отдает бутылки с вином Мари.

– Привет, – я поднимаю руку и слабо помахиваю ею, прижимаясь к Анселю, который снова обнимает меня за талию.

– Мы так рады наконец познакомиться с тобой! – говорит Мари, снова целуя меня в обе щеки. – Ты даже еще более красивая, чем на фото.

Я выпучиваю глаза, и Мари смеется, обнимает меня и тащит дальше, в квартиру, уводит меня от моего мужа, которого немедленно окружает толпа друзей. Он вытягивает шею и смотрит, как Мари уводит меня по коридору.

– Все хорошо! – кричу я ему через плечо, хотя на самом деле это не совсем правда. Я, если честно, не ожидала, что нас разлучат спустя всего несколько секунд после того, как мы переступим порог этого дома.

Внутри все очень шикарно, как я и думала, еще стоя на улице. Стены оклеены тускло-золотыми обоями, и с того места, где я стою, видно два мраморных камина, каждый из которых украшен декоративной кованой решеткой. Книжные полки заполнены книгами, а на одной из полок – маленькие, красивые вазочки. Противоположная стена представляет собой огромное окно, из которого открывается потрясающий вид на внутренний ухоженный двор. Несмотря на обилие мебели и украшений, квартира тем не менее очень уютная и достаточно просторная, чтобы вместить большое количество гостей и чтобы при этом сохранились укромные уголочки, где можно уединиться.

Мы проходим через небольшую библиотеку, выходим в холл, в котором полно выпивающих и болтающих гостей, они, кажется, замолкают, когда я прохожу мимо, хотя, возможно, я просто параноик, но мне действительно так кажется. И вот мы попадаем в огромную, ослепительно белую кухню.

– Я потом отведу тебя обратно, но они просто как волки. Они очень рады видеть его и очень взволнованы знакомством с тобой. Дадим им немного времени, пусть сначала потерзают его. – Мари протягивает мне бокал с вином, а потом берет меня за руку и смеется:

– Как это по-английски… «выпить храбрости»?

– Выпьем для храбрости, – поправляю я.

– Да! – Она хлопает в ладоши и снова целует меня в щеку. – Здесь сегодня собралось множество чудесных людей, и они все любят твоего мужа, так что и тебя полюбят. Осмотрись пока, я представлю тебя всем буквально через минуту!

Она убегает, потому что в дверь снова звонят, а я поворачиваюсь посмотреть, кто это входит в кухню, уж не Ансель ли. Это не Ансель, и я подхожу к высокому, узкому окну, чтобы полюбоваться прекрасным видом на Монмартр.

– Готова поспорить, этот вид никогда не устареет.

Я поворачиваюсь к красивой, рыжеволосой женщине, которая стоит у французских дверей на кухню. Она, наверно, всего на несколько лет старше меня, и ее акцент очень заметен, он такой сильный, что я не сразу понимаю, что она говорит.

– Он великолепен, – соглашаюсь я.

– Вы американка? – спрашивает она и, когда я киваю, продолжает: – Живете здесь? Или в гостях?

– Я здесь живу, – отвечаю я, а потом после паузы добавляю, – Ну, пока живу. Все довольно сложно.

– И вы замужем, – говорит она, глядя на мое кольцо.

– Да. – Я невольно начинаю крутить золотой ободок кольца на пальце. Если она не слышала громогласное объявление Кристофа, когда мы вошли буквально пять минут назад, то мне кажется слегка странным, что она в первую очередь заговорила именно об этом.

– И как его зовут?

– Ансель, – отвечаю я. – Ансель Гийом.

– А я его знаю! – восклицает она, широко улыбаясь. – Я знакома с ним уже много лет! – Она заговорщически подмигивает мне и добавляет: – Очень красивый и невероятно обаятельный мужчина.

Гордость смешивается у меня в груди с беспокойством. Эта женщина кажется вполне милой, но слегка напористой. Мы как будто пропустили какую-то важную вступительную часть в нашем разговоре.

– Да, он такой.

– А вы, значит, здесь как студентка? Или работаете? – спрашивает она, делая глоток красного вина из своего бокала.

– Я… просто приехала в гости на лето, – объясняю я, немного расслабляясь. Это все моя дурацкая застенчивость, говорю я себе. Может быть, просто ее активность воспринимается с моей стороны как агрессия. – Я осенью начинаю учебу.

– Значит, вы скоро уедете отсюда, – говорит она, хмурясь. – А как же ваш муж? Его работа ведь очень важна, не так ли? Он не может же просто взять и уехать с вами из Парижа? – На ее лице написан только вежливый интерес, но этот поток вопросом снова вызывает у меня тревогу. Поскольку я мешкаю с ответом, она продолжает с напором: – Вы что, не говорили об этом?

– Хм… – начинаю я, но я понятия не имею, что ей ответить.

Ее голубые глаза смотрят проницательно и требовательно, и в их глубине я замечаю кое-что большее. Боль. Сдерживаемый гнев. Оглянувшись, я вижу, что в кухне, кроме нас, стоят еще несколько человек, и все они смотрят на нас с любопытством и легким волнением, как смотрят на автомобильную аварию в замедленной съемке.

Я снова поворачиваюсь к женщине, во мне растет и крепнет некое подозрение.

– Прошу прощения… кажется, я не расслышала вашего имени.

– А я его не называла, – говорит она, слегка наклонив голову. – Возможно, я ввела тебя в заблуждение, притворяясь, что не знакома с вашей ситуацией. Я, знаешь, знакома с Анселем очень, очень хорошо.

У меня в голове как будто щелкает выключатель, до меня доходит.

– Вы Минюи?

Ее улыбка становится просто пугающе широкой.

– Минюи. Да, точно, я Минюи.

– Почему-то я думала, что у вас темные волосы. Не знаю, почему, – бормочу я больше самой себе, чем кому-либо еще.

Я как будто балансирую на канате, у меня совсем нет уверенности, что я могу устоять на ногах в этом разговоре. Я борюсь с желанием броситься на поиски Анселя или Мари, но Минюи смотрит на меня, словно паук на жертву, явно наслаждаясь моей растерянностью. Где-то вдалеке, у себя за спиной, я слышу низкий смех Анселя, доносящийся к нам через коридор, слышу, как он поет строчки из какой-то дурацкой французской песенки, которую напевает вот уже пару недель, бреясь по утрам.

– Мне н-н-н-надо уйти, – говорю я, ставя свой бокал на стол. Я хочу найти Анселя. Хочу отвести его в сторону и рассказать об этом странном разговоре. Хочу, чтобы он забрал меня домой и стер ее ненавидящее выражение лица из моей памяти.

Минюи хватает меня за руку, не давая мне уйти.

– Нет, лучше расскажи-ка мне, как тебе нравится моя квартира, Миа? Моя постель? Мой жених?

Сердце у меня на мгновение останавливается, в глазах темнеет.

– Ваш… жених?

– Мы собирались пожениться, пока не появилась ты. Представь себе мое изумление, когда он вернулся из этой дурацкой Америки женатым!

– Но я не… – шепчу я, оглядывая комнату в поисках поддержки. Некоторые из присутствующих смотрят на меня с сочувствием, но, кажется, ни у кого не хватает смелости вмешаться.

– Это только он называл меня Минюи, знаешь ли, – объясняет она, ее рыжие волосы падают ей на плечи, когда она наклоняется ко мне: – Потому что я очень плохо сплю. Мы купили новую кровать для нашей красивой квартиры. И что мы только ни делали, чтобы меня усыпить. – Склонив голову набок, она спрашивает: – Как тебе спится в нашей сказочной новой кроватке в нашей красивой квартирке?

Я открываю рот, а затем закрываю его, качая головой. Пульс у меня зашкаливает, кожа горит огнем.

Я куплю новое кольцо. Мы все сделаем снова, как положено. Мы можем найти новую квартиру, где воспоминания будут только нашими…

Мне нужно убираться отсюда. Как можно скорее.

– Мы были вместе шесть лет. Ты вообще хотя бы представляешь себе, как это долго? Шесть лет назад ты была еще ребенком!

У нее такой сильный акцент, что я почти не понимаю и только по отдельным словам угадываю, что она говорит. Но понимаю про шесть лет. Ансель сказал «слишком долго», но я никогда, ни за что не могла вообразить, что речь идет о таком значительном периоде их жизней. Как и того, что они собирались пожениться. Я даже не знаю, когда они расстались, я думала, что примерно тогда, когда он вернулся в Париж после учебы, то есть около года назад, но по темным кругам у нее под глазами, по тому, как дрожит ее рука с бокалом, я понимаю, что ошибалась.

Мое сердце как будто разбивается на мелкие кусочки.

Я слышу, как Ансель входит в кухню с криком «J’ai acheté du vin!»[33], неся в руках две открытые бутылки вина, и все взгляды присутствующих обращаются на него.

Его лицо вытягивается, когда он ловит мой взгляд и затем переводит свой на женщину, которая стоит напротив меня.

Она придвигается ближе и шепчет мне прямо в ухо:

– Шесть лет назад ты еще даже не попала под грузовик, да?

Я отшатываюсь, резко мотнув головой, и смотрю в эти голубые глаза, в которых столько злобы, что у меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Он рассказывает мне все. Ты же всего-навсего крошечный эпизод в его жизни, – шипит она, сжимая кулаки. – Ты хоть представляешь, сколько раз он совершал безумные поступки? Ты – его очередной каприз, импульс, и он теперь не знает, как исправить эту ошибку. Мой вкус еще не выветрился с его губ, когда он увидел тебя в том грязном ублюдочном отеле.

Меня сейчас вырвет. Единственное, что я понимаю – это что мне срочно надо уйти, но не успеваю я сделать и шага, как около меня появляется Ансель и крепко хватает меня за руку.

– Перри, – шипит он женщине. – Arrête. C’est ma femme. C’est Mia. Qu’est-ce que tu fous là?[34]

Перри?

Подождите… ПЕРРИ???

Я моргаю, уставившись в пол, как будто это поможет мне понять. Его лучшие друзья, их четверка. Ансель, Оливер, Финн и Перри. Перри не мужчина. Она женщина.

Женщина, с которой он был шесть лет.

«Мы вчетвером были все время вместе… Не думаю, что кто-нибудь будет для меня ближе, чем эти трое… Эти отношения стали самыми лучшими и… самыми сложными в моей жизни… Мы вместе скучали по дому и семьям, мы поддерживали друг друга, мы вместе отмечали самые значимые события в нашей жизни».

Я чувствую, как мое лицо начинает гореть, а губы приоткрываются в попытке вздохнуть. Сколько раз Ансель давал мне понять, что Перри – это мужчина, друг? Я рассказала ему о себе все – всю свою жизнь, обо всех страхах и отношениях, а он просто обмолвился как-то вскользь о Минюи и их «слишком долгих» отношениях.

Она выглядит так, словно готовится к прыжку, как львица, которая охотится на газель. Она скрещивает руки на груди, но тут же снова тянет одну руку ко мне.

– Миа…

Я отшатываюсь от нее.

– Думаю, мне лучше уйти.

Существует миллион слов, которые я могла бы сейчас сказать, миллион убийственных слов, какие наверняка нашлись бы у Харлоу или Лолы в этой ситуации, но на этот раз я даже рада, что не смогу произнести вслух ни одного из них.

Ансель зовет меня, но я уже бегу вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступенек. Я слышу, как он с топотом несется вслед за мной по деревянным ступеням, мое имя эхом отражается от стен.

– Миа!!!

Мой мозг буквально взрывается от осознания того, что сейчас произошло на этой вечеринке. Все детали пазла наконец встали на место.

Мостовая, по которой я бегу, пустая, потрескавшаяся и неровная, по ней я выскакиваю на Сент-Жорж. Даже забавно, что я точно знаю, куда бежать, и могу оторваться от него.

Между двумя зданиями, в арке, я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Думаю, он побежал в другую сторону, я больше не слышу его шагов у себя за спиной.

Мне нужно обдумать слишком много всего: как быстро я смогу собраться, когда могу улететь и почему Ансель оставил меня с глазу на глаз с женщиной, на которой собирался жениться до моего появления. Понять не могу, почему он скрыл это от меня, но чувствую, как волна паники затапливает меня изнутри, заливает легкие, мешая мне дышать.

Какой же это старый город – табличка на одном из домов, рядом с которым я стою, сообщает, что он был построен в 1742 году. Наш, наверно, помоложе, хотя и он наверняка помнит много историй про любовь и разбитые сердца и судьбы.

Теперь я точно знаю, что люблю его. Все, что у нас есть, – реально, я, наверно, полюбила его в ту самую первую секунду, когда увидела через весь зал, и была безмерно счастлива с ним. Что бы ни говорили Лола и Харлоу, я абсолютно в этом уверена.

И как же быстро все рухнуло.

Глава 19

ПРИМЕРНО ЗА ДВА КВАРТАЛА до нашей квартиры я понимаю, что Ансель снова идет за мной, слишком далеко, чтобы меня догнать, но достаточно близко, чтобы видеть меня. Поднявшись на лифте, я стою в узком коридорчике и вожусь с ключами, когда он вбегает через дверь лестничной клетки, тяжело дыша. Ну, по крайней мере у него хватило ума и такта дать мне возможность подняться на лифте одной.

В квартире темно, солнца на небе уже нет, а я не собираюсь включать свет. Вместо этого я встаю около двери в спальню, уставившись в пол. Он замирает напротив кухни, прямо напротив меня, но нас разделяет четыре фута. Постепенно его дыхание восстанавливается. Я даже не смотрю в его сторону, но и так знаю, что он выглядит несчастным. Боковым зрением я вижу его сгорбленную фигуру и то, что он не сводит с меня глаз.

– Поговори со мной, – просит он шепотом наконец. – Это ужасно, Миа. Мне страшно. Наша первая ссора, и я просто не понимаю, как все исправить между нами.

Я качаю головой, глядя себе под ноги. Даже не знаю, с чего начать. Это не просто «первая ссора», нет. Первая ссора – это если бы он снова забыл опустить сиденье унитаза или постирал бы мое шелковое платье в горячей воде. А он оставил меня в неведении относительно Перри, не рассказал мне о своей бывшей невесте, за два месяца не нашел такой возможности! И я не понимаю, почему.

Я вся дрожу от унижения. И мы оба не настолько наивны, чтобы полагать, что все это просто невинная шутка. Это же такой огромный кусок его жизни! Шесть лет с этой женщиной, а потом он прыгает в брак с незнакомкой? Это почти смешно.

– Я просто хочу уехать домой. Завтра, думаю, – говорю я оцепенело. – Я же все равно собиралась скоро уезжать.

Я думала, он стоит, прислонившись к стене, но сейчас вижу, что это не так, он только сейчас в изнеможении откидывается на нее.

– Нет, – выдыхает он. – Миа, нет. Ты не можешь уехать раньше срока из-за этого. Пожалуйста, поговори со мной.

Во мне снова закипает злость из-за оттенка неверия в его голосе.

– Нет, я МОГУ уехать из-за этого! Как ты мог меня туда притащить?!! Я же оказалась совершенно не готова! Она застала меня врасплох!

– Да я не знал, что она там будет! – возражает он. – Мари и Кристоф мои старые друзья, я с ними познакомился еще до нее, она их вообще почти не знает! Я понятия не имею, почему она там оказалась!

– Может быть, потому, что вы были помолвлены? Я даже не знаю, с чего начать. Ты солгал мне, Ансель. Как долго ты еще собирался держать меня в неведении, что Перри не мужчина? Сколько раз мы с тобой говорили о нем… о ней? Почему ты просто не сказал мне с самого начала, еще в Вегасе, когда я спросила, где «он»?!!

Он делает осторожный шаг вперед, вытянув руки перед собой, как будто приближается к раненому животному.

– Когда ты первый раз назвала Перри «он», никто из нас тебя не поправил, потому что… ну мы же были в баре. И я понятия не имел, что мы с тобой напьемся и поженимся несколько часов спустя…

– Но я провела здесь несколько недель! И ты мог бы сказать мне, что твоя бывшая невеста живет неподалеку, и, о, кстати, это Перри, четвертый член нашей супер-пупер банды, и она не парень! – Я прижимаю дрожащую руку ко лбу, вдруг вспомнив ту ночь, когда кто-то ломился в дверь, пока мы спали, и как Ансель ходил открывать, а потом, очень расстроенный, вернулся в постель и он был почти голый, а я спросила, кто это был, и он ответил, что Перри, но снова не поправил меня, когда я назвала его «он». – О господи, а та ночь, когда кто-то долбился в дверь? А потом, когда я пришла домой, ты ведь с ней разговаривал по телефону, не так ли? Ты вышел из комнаты, чтобы поговорить с женщиной, на которой собирался жениться, но, уууупс, женился вместо этого на мне! Не удивительно, что она так чертовски зла!

Он пытается перебить меня, вставляя «нет», «Миа» и «подожди», и наконец ему это удается:

– На самом деле все не так! После Вегаса я просто не знал, как тебе сказать! Может быть, я вообще не считал это важным? НЕ придавал этому значения? Она же уже не была моей девушкой! Но когда она позвонила… и начала приходить…

– Невеста, – поправляю я его. – Не девушка – невеста!

– Миа, нет. Мы расстались, и…

– Ты встречался с ней? Кроме той ночи? Встречался?

В его взгляде мечется тревога.

– Мы… дважды обедали вместе.

Мне хочется его ударить. Особенно потому, что для обеда со мной он ни разу не нашел времени в своем плотном рабочем графике.

– Я понимаю, Миа. – Все, что я думаю, написано у меня на лице. – Я понимаю. Прости. Я просто надеялся, что если мы поговорим вот так, лицом к лицу, то она перестанет звонить и…

– И она перестала?

Он колеблется.

– Нет.

Ансель вытаскивает телефон из кармана.

– Вот, ты можешь прочитать все ее сообщения, если хочешь. И прослушать все ее голосовые сообщения. Сама увидишь, что я никак не поощрял ее. Пожалуйста, Миа.

Я запускаю руки в волосы, мне хочется кричать, но я не уверена, что смогу выговорить хоть слово и не расплакаться. Последнее, чего мне хотелось бы, это снова слышать ее голос.

– Я хотел рассказать тебе все в ту ночь, когда мы играли в грешника и дьявола, – продолжает он. – Но не знал, как это сделать, а потом уже было поздно. А после этого стало уже совсем невозможно.

– Неправда. Совсем не невозможно, очень даже просто. Ты просто должен был поправить меня в один из бесчисленных раз, когда я неправильно употребляла местоимение, и сказать: «Нет, Миа, Перри вообще-то девушка, и я был с ней шесть гребаных лет, и о, кстати, знаешь, я собирался на ней жениться». А вместо это ты рассказал мне о Минюи и специально ввел меня в заблуждение!

– Я просто не хотел тебя волновать! Я же не думал, что вы когда-нибудь встретитесь!

Я смотрю на него в упор, желудок у меня сжимается. Ну вот, наконец-то правда. Он просто надеялся, что ему никогда не придется ничего объяснять.

– Ты считаешь, что это все объясняет? И извиняет? То, что ты врал о ней специально? И если бы я не встретила ее случайно, то все было бы в порядке?

Он отчаянно трясет головой.

– Нет, я совсем не это имел в виду. Нам нужно было больше корней… – говорит он, прикрывая глаза в мучительном поиске нужных слов. Даже сейчас сердце у меня екает при виде того, каким потерянным он выглядит, не в силах подобрать нужные английские слова. Открыв глаза, он снова начинает говорить, голос его звучит чуть увереннее:

– Ты и я – мы были в подвешенном состоянии, когда ты приехала. Для нас обоих это было неожиданно, оба поступили импульсивно и необдуманно. Работа для меня сейчас стала сущим кошмаром, но я все время хотел проводить с тобой. А потом… потом все стало чем-то большим, чем просто развлечение и летнее приключение. Стало… – он замолкает, а потом продолжает, понизив голос, – настоящим. Нам просто нужно было время для нас. Я не хотел, чтобы кто-то еще появлялся в нашей жизни и в этой квартире, а особенно она.

Как только он говорит это, слова, кажется, эхом возвращаются к нему и его лицо вытягивается.

– Она здесь ЖИЛА, – напоминаю я ему. – Даже когда ты рассказывал мне о Минюи, ты не сказал, что вы жили вместе, что вы были помолвлены, что вы были вместе так много лет. Что вы занимались сексом в этой самой постели. Если бы ты рассказал мне о ней сразу, как только я приехала, всю правду, это вообще не представляло бы никакой проблемы. Но сегодня… ведь единственным человеком там, в той квартире, который не понимал, что происходит, была я. Твоя жена!

Я разворачиваюсь и иду в спальню, намереваясь упасть на кровать и зарыться в подушки, но тут вспоминаю, что это ИХ кровать, что они ее покупали вместе, чтобы Перри на ней лучше спалось! Со стоном я снова разворачиваюсь и утыкаюсь прямо в грудь Анселя.

Когда я пытаюсь его обойти, он останавливает меня, берет за плечи дрожащими руками:

– Пожалуйста, не уходи.

Я чувствую, как у меня внутри начинает бушевать торнадо, но как обычно, даже несмотря на то, что я готова кричать от бессильной злости, его близость и тепло его рук, поглаживающих мои плечи, так действуют на меня, что в этом хаосе появляется островок покоя. Его взгляд смягчается, он переводит его на мои губы.

– Нам нужно поговорить об этом. Нужно поговорить.

Но когда я пытаюсь что-то сказать, слова не идут, и я могу только судорожно выдавить из себя:

– Т-т-т-т-т… – Закрыв глаза, пытаюсь снова: – Тт-т-т-т-т-т-ты…

Черт!

Я открываю глаза, не зная, какую реакцию ожидаю увидеть на его лице, потому что он ведь никогда не слышал, как я заикаюсь, в последнее время этого не было совсем.

Его глаза расширяются, а лицо искажает гримаса страдания, как будто он сломал меня.

– Господи, Миа…

– Н-н-н-н-н-ет.

– Миа… – Он стонет, утыкаясь лицом мне в шею.

Я отталкиваю его, мне сейчас совершенно не нужны его сочувствие и жалость. От злости мои слова становятся острыми, как нож, и с каждым новым словом заикание все меньше:

– Т-т-т-т-ты б-б-б-б-был с-с ней так долго. Я п-п-росто… Вчера я почувствовала себя другой, понимаешь? Впервые п-п-почувствовала себя твоей женой. Но потом… потом я чувствовала себя воровкой. Как будто я украла тебя у нее.

– Нет! – восклицает он, и на лице его появляется выражение облегчения, он убирает волосы с моей щеки и покрывает мое лицо поцелуями. – Нет. Мы же расстались до того, как я встретил тебя.

Черт. Я вынуждена спросить:

– И сколько времени прошло, с тех пор как вы расстались? – Его лицо снова вытягивается, и я как будто слышу, как тикают убегающие секунды, пока он медлит с ответом. – Ансель.

– Несколько дней.

Сердце у меня падает, я закрываю глаза, не в силах смотреть на него.

– Она съехала, пока тебя не было, не так ли?

Он снова отвечает не сразу.

– Да.

– Ты расстался с женщиной, с которой прожил шесть лет, всего за несколько дней до того, как женился на мне.

– Ну, технически мы расстались на три недели раньше, я же пересек на велосипеде Штаты до Вегаса, – напоминает он. – Но на самом деле все закончилось гораздо раньше. Мы оба знали, что все кончилось. Она просто цепляется за то, чего давно нет, если даже и было когда-то. – Он берет мое лицо в ладони и ждет, когда я взгляну на него. – Я ничего не искал, Миа, но именно поэтому я верю в то, что чувствую к тебе. Я никогда не хотел ничего и никого больше, чем тебя. Это ни на что не похоже. Ни на что, что я испытывал раньше.

Я не говорю ни слова в ответ, и он спрашивает:

– Можно, я расскажу тебе все сейчас? Все?

Я снова ничего не отвечаю ему. С одной стороны, вроде бы немного поздновато для полной откровенности. А с другой, в глубине души я очень хочу знать все.

– Программа «Садись на велосипед и Строй» стартовала в мае и закончилась в сентябре, – начинает он. – Финн, Олли, Перри и я очень сблизились за эти дни. Это был своего рода эксперимент, опыт, в ходе которого некоторые команды стали единым целым и возникли дружеские связи, а в других этого не произошло. В нашей команде – получилось.

Он делает паузу, проводя рукой по моим волосам.

– Но что касается Перри и меня… это не была любовь, между нами не было сексуального притяжения. Она хотела. По крайней мере Оливер и Финн утверждают, что она хотела этого с самого начала, с самых первых дней. Я начал замечать это только, может быть, в июле. И к августу я уже испытывал к ним ко всем такие теплые чувства, такую тесную связь, что… дал ей все, что она хотела. – Чуть отстранившись, так, чтобы видеть меня в слабом свете луны, он продолжает: – Даже секс. Во время поездки мы занимались любовью всего два раза. Первая ночь случилась в августе, когда мы сильно напились. А потом, спустя несколько недель, была еще одна ночь, перед окончанием марафона.

Мой желудок сжимается от странного сочетания облегчения и боли, и я закрываю глаза, стараясь избавиться от мучительной картинки, где его руки ласкают ее тело, а его губы целуют ее.

– А потом Перри вернулась сюда, а я отправился в Нешвилл, учиться. Мы были вместе почему-то, хотя даже не обсуждали это. Она решила, что мы пара, а я решил ей это дать. Мы виделись всего пару раз за год, и все остальное, что я тебе рассказывал, – все это правда. Она меня хорошо изучила за время поездки, не спорю. Но мне тогда было всего двадцать два. И я был совсем не тот человек, что сейчас. И мы выросли друг из друга очень быстро. – Он понижает голос, в котором звучит боль: – Это не была любовь, Миа. Это было… – Он проводит рукой по лицу в поисках подходящего слова. – Как… как у вас это называется? – Он смотрит на меня, и я отворачиваюсь, не в силах смотреть на эти губы, которыми он пробует слова на вкус. – Cendrillon? Сказка с мачехой?

– Золушка? – догадываюсь я.

Он хлопает в ладоши, кивает и продолжает:

– Как в «Золушке». Я думаю, мы оба хотели примерить хрустальную туфельку. Ты понимаешь, о чем я?

– Да.

– Именно ей я изменил, дважды. И это моя самая большая вина, Миа. Я вдруг понял тогда, что больше не могу так, что я делаю ровно то же самое, что делал мой отец, понимаешь? Я позвонил ей, чтобы сделать единственно правильную в тех обстоятельствах вещь, порвать с ней. – Он делает паузу и набирает побольше воздуха. – Но Перри не дала мне даже начать, она сообщила, что отказалась от престижной работы в Ницце и теперь мы наконец можем быть вместе в Париже.

Я опускаю глаза, представляя, как ему было плохо.

– А я… – Он снова застопоривается в поисках подходящего слова, и на этот раз я с величайшим удовольствием помогаю ему его найти:

– Ты был сыт по горло.

Он кивает.

– Да, именно. И это было действительно нечестно по отношению к ней. Мне надо было закончить все тогда.

– Мы оба знаем, что я приехала сюда, сбежав от своих проблем. Но все это время ты вел себя как покровитель и благодетель, а ведь ты бежал так же, как и я. Ты использовал меня, чтобы порвать с ней. Ты импульсивен и делаешь многое, не подумав. И, слушай, ты женился на мне. Ты убедил себя, что поступал ответственно и правильно, когда звал меня сюда, но на самом деле ты таким образом просто пытался закрыть страницу с Перри. Я твое средство это сделать. И твое доказательство, что ты не твой отец.

– Нет, – возражает он резко. – Я действительно спасался бегством, да. И действительно спасся тобой. Но не потому, что я использовал тебя, чтобы кому-то что-то доказать или прикрыть какие-то ошибки. В этом случае мне не надо было покупать тебе билет, не надо было искать тебя по всему зоопарку… Я знаю, что я не мой отец, именно поэтому я так переживал свои измены и обман. Но… с тобой все иначе. Я вцепился в тебя потому, что влюбился.

Я позволяю его словам эхом отдаваться в комнате, пока они не потонули в шуме автомобильных гудков и мотоциклов, доносящихся с улицы. Я не знаю, что думать. Сердце подсказывает мне, что ему нужно верить, что он не специально использовал меня в своих некрасивых целях, что на разработку такого дьявольского плана у него не было ни времени, ни возможности.

А разум говорит, что это все дерьмо и что если он действительно хотел бы, чтобы между нами было доверие, то не стал бы называть ее прозвище, а просто рассказал бы мне, что они были вместе и что теперь одна из его лучших друзей – его бывшая невеста. Мне хочется поколотить его за то, что он не поделился этой информацией со мной в самый что ни на есть наш интимный момент: во время игры, когда честность подразумевалась сама собой.

И дело не в том, что меня беспокоит что-то в его прошлом. Меня беспокоит то, что он оставил меня в неведении, держал меня как бы на расстоянии от всей своей остальной жизни, лгал в ожидании того момента, когда мы перейдем некий воображаемый «рубеж», за которым уже можно быть честными. И не важно, делал он это специально или нет. Может быть, он вообще не думал, что у нас будет какое-то общее будущее после лета.

– Ты ведь испытывала ко мне настоящую страсть? – спрашивает он тихо. – Я вдруг очень испугался, что все разрушил.

Едва дыша, я киваю, но этим кивком, боюсь, я отвечаю сразу на оба вопроса: и на тот, что задан, и на тот, что подразумевается. Страсть, которую я чувствую к нему, такая сильная, что меня и сейчас неудержимо тянет в его объятия, даже несмотря на злость, которая меня обуревает. Моя кожа начинает гореть огнем, когда я нахожусь рядом с ним, а от его запаха кружится голова. Но я тоже очень боюсь, что он все разрушил.

– Со мной никогда такого не было, – он зарывается мне в волосы лицом. – Я никогда не любил так.

Но я мысленно все время возвращаюсь к одному и тому же вопросу – к ужасному предательству.

– Ансель.

– Хммм? – Его губы касаются моего виска.

– Как ты мог рассказать ей об аварии? Что заставило тебя думать, что это правильно – поделиться с ней этим?

Ансель застывает:

– Я не рассказывал.

– Но она знала, – говорю я, снова наливаясь бешенством. – Ансель, она знала, что меня сбил грузовик. И она знала про мою ногу.

– Но не от меня, – возражает он. – Миа, я клянусь. Если она знает что-то о тебе, кроме твоего имени и того, что ты моя жена, то это, видимо, от Оливера или Финна. Они по-прежнему дружат. Все это было очень странно и непонятно для всех. – Он ищет глазами мой взгляд и понижает голос: – Я не знаю, зачем она заговорила с тобой. Не знаю, зачем она пришла туда сегодня, зачем прицепилась к тебе, она прекрасно знает, что я точно этого не одобрю.

– Ты говорил с ней по телефону, – напоминаю я ему. – Она приходила сюда среди ночи. Ты встречался с ней за обедом, в то время как был слишком занят всегда, чтобы позавтракать со мной. Может быть, она просто не считает, что между вами все кончено.

Он отвечает не сразу, но его рука ласково гладит мою грудь, большой палец ласкает шею.

– Она знает, что между нами все кончено. Но я не буду делать вид, что это был легкий разрыв. Он дался ей нелегко. И ей нелегко смириться с тем, что ты со мной.

В его голосе слышатся неожиданная мягкость, какое-то сочувствие к ней и понимание, и это совершенно сводит меня с ума. В глубине души я очень рада, что ему не наплевать на нее – это означает, что он все-таки не совершенная задница. Он хороший парень. Но он настолько сильно облажался, что пока у меня не хватает великодушия, чтобы восхититься им или простить, пока я все-таки слишком злюсь.

– Что ж, я бы не волновалась за нее так сильно, я совершенно уверена, что она примет тебя с распростертыми объятиями хоть сейчас. – Я отталкиваю его, когда он пытается меня обнять.

– Миа, не…

– Просто хватит.

Он хватает меня за руку, когда я пытаюсь уйти, и поворачивает лицом к себе, прижав меня спиной к стене, и смотрит на меня с такой страстью, что у меня мурашки бегут по коже.

– Я не хочу, чтобы кому-то из нас было плохо, – говорит он подчеркнуто спокойно. – И я знаю, что все сделал неправильно.

Я закрываю глаза, сжимаю губы, чтобы скрыть дрожь, которая охватывает меня от одного его прикосновения. Я хочу сейчас прижать его к себе, зарыться в его волосы, почувствовать его тяжесть на себе…

– Я выбежал за тобой из той квартиры, – напоминает он мне, склоняясь, чтобы поцеловать мой подбородок. – Я знаю, что не мое дело, как она там, что с ней. Но… если то, что она чувствует ко мне, хотя бы наполовину похоже на то, что я чувствую к тебе, я хочу быть бережнее к ее чувствам, потому что не могу даже представить, что бы со мной было, если бы ты оставила меня.

Просто невозможно, как обычные вроде бы слова заставляют сердце в моей груди замирать и проваливаться куда-то в пропасть.

Он целует мочку моего уха, мурлыча:

– Это просто убило бы меня. Мне нужно убедиться, что с тобой все хорошо, прямо сейчас.

Его руки беспорядочно шарят по моему телу. Возможно, это попытка успокоить меня, а может быть себя. Он гладит мои руки, бедра, зажимает подол юбки в кулаке и тащит ее вверх.

– Ансель… – предупреждаю я, но даже отворачиваясь от его поцелуев, я невольно двигаю бедрами навстречу его прикосновениям. Руки мои сжимаются в кулаки, я хочу больше, хочу жестче. Мне нужна разрядка.

– Ты в порядке? – спрашивает он, целуя меня в ухо.

Я не отворачиваюсь, когда он снова целует мой подбородок, и не сопротивляюсь, когда он двигается ниже, стою, широко раскрыв глаза, пока он целует мои губы. Но когда его рука скользит мне между ног и он шепчет: «Я сделаю тебя такой мокрой…», когда его пальцы касаются моих трусиков, я решительно отталкиваю его руку.

– Ты не сможешь исправить все сексом.

Он застывает в недоумении и смущении.

– Что?

Я неумолима.

– Ты думаешь, что можешь меня успокоить, просто заставив меня кончить?

Он впервые выглядит сбитым с толку, почти рассерженным.

– Если это успокаивает тебя, если это заставляет тебя чувствовать себя лучше, тогда кого, черт возьми, волнует, что мы делаем? – Его щеки вспыхивают сердитым румянцем. – Разве не это мы делали все это время? Искали способы быть супругами, быть близкими, даже когда все остальное пугает, или слишком новое, или кажется слишком нереальным и сложным?!!

Я хмурюсь, потому что он прав. Именно это мы все время и делаем, и я хочу вырваться из этого круга. Недоразумение, путаница, бред – что бы это ни было, сейчас я не хочу думать об этом. Я хочу, чтобы он избавил меня от этих сомнений, которые не дают мне покоя, и показал мне ту свою сторону, которую я сейчас хочу видеть. Только ее.

– Хорошо. Тогда отвлеки меня, – говорю я ему сквозь зубы. – Давай посмотрим, сможешь ли заставить меня забыть, как я зла.

Ему требуется несколько секунд, чтобы понять то, что я сказала, и он придвигается ко мне ближе, зубами вцепляясь в мой подбородок. Я выдыхаю через нос и откидываю голову назад, на стену – я сдаюсь. Его руки возвращаются на мою талию, стягивают с меня блузку через голову, а юбку тянут вниз по бедрам, и она падает в лужу лунного света на полу.

Но даже когда он обнимает меня, покрывает поцелуями мое лицо, тяжело дыша и шепча «Tu es parfaite»[35], я не могу заставить себя коснуться его в ответ с нежностью или страстью. Я чувствую себя опустошенной, эгоистичной и все еще злюсь. Во власти этих эмоций я издаю тихий стон, когда его рука освобождает меня от нижнего белья.

– Будь злой, – хрипит он. – Покажи мне, что такое злость.

Слова закипают во мне и булькают у меня в горле, а когда вырываются наружу, их как будто произношу не я:

– Твой рот.

Я выпускаю на волю девушку, которая позволяет себе злиться, которая может наказывать. Я сильно толкаю его в грудь, упираясь в нее двумя руками, и он отступает назад, открыв рот и распахнув глаза. Я снова толкаю его, и он делает шаг назад, опрокидывается на кровать и ползет по ней к изголовью, а там замирает, глядя, как я запрыгиваю на него, ползу по нему, пока мои бедра не оказываются на уровне его лица. И тогда я наклоняюсь и вцепляюсь пальцами в его волосы.

– Я НЕ в порядке, – говорю я, удерживая его за волосы, пока он пытается достать до меня, поцеловать, лизнуть, а может быть даже укусить.

– Я знаю, – произносит он, глаза у него темнеют и горят от страсти. – Я знаю.

Я опускаю бедра, и из моего горла вырывается животный крик, когда его открытый рот дотрагивается до моего клитора, и он сосет, обхватив руками мои ягодицы. Он голодный и страстный, он рычит и стонет, когда я начинаю двигаться на нем, по-прежнему держа его за волосы.

Рот его одновременно мягкий и сильный, но он позволяет мне контролировать все – скорость, давление, силу, и это так приятно, но я так хочу, чтобы ты был во мне, так глубоко, я хочу чувствовать тебя в своей глотке…

Я чувствую кожей его улыбку и понимаю, что сказала это вслух. Стыд горячей волной обдает мое лицо и тело, и я пытаюсь отстраниться, но Ансель шепчет:

– Нет. Нет-нет. Viens par ici[36].

Иди сюда.

Я заставляю его поработать, он пускает в ход пальцы и мягкие уговоры, пока его руки не добираются до моей самой чувствительной плоти. Играя с ней, он возбуждает меня снова до такой степени, что наконец добивается того, что ему нужно: я снова сажусь ему на лицо.

Я вся горю, я вся – желание и возбуждение, от шеи и до кончиков пальцев. Но наслаждение становится почти невыносимым там, где он вылизывает меня, потому что это слишком приятно, и это же просто невозможно, что я так близка, что так быстро… быстро… так чертовски быстро… я кончаю.

Верхняя часть моего тела подается вперед, я вцепляюсь руками в изголовье кровати и кончаю, кончаю, крича и извиваясь, так крепко прижавшись к его рту, что не знаю, как он может дышать, а он безумствует внутри меня, держа меня за ягодицы, и не позволяет мне отстраниться до тех пор, пока не чувствует мой оргазм на своих губах.

Я чувствую себя совершенно опустошенной и удовлетворенной, когда падаю без сил на кровать. Я чувствую его страх, его любовь, его панику. И наконец я даю выход тем рыданиям, которые стояли у меня в горле несколько часов. В наступившей полной тишине я понимаю, что мы оба знаем: я ухожу.

Он придвигается к моему уху, и голос его такой тихий, что я едва разбираю, когда он спрашивает:

– Ты когда-нибудь чувствовала, как будто твое сердце сжимается у тебя в груди, как будто кто-то держит его в кулаке и крепко сжимает?

– Да, – шепчу я в ответ, закрывая глаза. Я не могу видеть его сейчас, я уверена, что на лице его лежит глубокая печаль.

– Миа. Миа, мне так жаль…

– Я знаю.

– Скажи мне, что ты все еще… влюблена в меня.

Но я не могу. Моя злость все еще не прошла. И тогда, не ожидая моего ответа, он склоняется, чтобы целовать мои глаза, плечи, чтобы шептать мне в шею какие-то слова, которых я не понимаю. Мы постепенно восстанавливаем дыхание, и его губы находят дорогу к моим. Он целует меня как в последний раз, и я позволяю ему делать это, потому что это единственный способ сказать ему, что я люблю его, на прощание.

* * *

ЭТО КАЖЕТСЯ таким неестественным, что я встаю с постели первая и одеваюсь в полной темноте, пока он спит. Как можно тише я вынимаю одежду из шкафа и складываю ее в чемодан. Мой паспорт там, где Ансель и сказал, в верхнем ящике комода, и я с трудом сдерживаю слезы, готовые хлынуть из моих глаз. Большую часть моих туалетных принадлежностей я оставляю, собирать и упаковывать их слишком долго и шумно, а я не хочу, чтобы он проснулся. Конечно, мне будет очень недоставать моего нового дорогущего крема, но не думаю, что смогу уйти, если он проснется и будет молча смотреть на меня, и тем более если Ансель попытается заговорить со мной и уговорит меня остаться.

Я не совсем уверена в том, что поступаю правильно, какая-то часть меня сильно сомневается, что это хорошая идея. Я бросаю на него беглый взгляд – он спит одетый и прямо поверх покрывала. И продолжаю собираться, одеваться и обыскивать стол в гостиной в поисках ручки и бумаги.

Но когда я возвращаюсь в спальню и вижу его снова, я уже не могу отвести глаз. Только сейчас я понимаю, что вчера даже не смогла толком оценить, как потрясающе он выглядит. Темно-синяя зауженная рубашка подчеркивает его мускулистые плечи и тонкую талию, расстегнута до самого воротника, и мой язык набухает от желания склониться над ним и провести по самому любимому моему месту на его теле: от шеи до груди, от груди до плеча… Джинсы на нем сидят идеально, обтягивают ровно те места, которые надо, – бедра, там, где ширинка. Он даже не снял свой любимый коричневый ремень перед сном, только расстегнул. И внезапно мои пальцы тянутся к нему, мне так хочется стянуть с него штаны и увидеть, потрогать, ощутить еще один раз, последний, вкус его нежной кожи.

Наверно, это мне только кажется, но я как будто вижу, как бьется жилка у него на шее, и представляю, как веду по его шее языком. Я вижу, как его сонные руки запутываются в моих волосах, когда я стягиваю с него боксеры. Я даже могу себе представить отчаянное облегчение, которое увижу в его глазах, если разбужу его сейчас не для того, чтобы попрощаться, а чтобы заняться с ним любовью еще один, прощальный раз. Чтобы простить его и сказать об этом. Без сомнений, настоящий секс с Анселем был бы так хорош, что я забыла бы обо всем, что нас разделяет, в ту же секунду, как он коснулся бы меня. Но я изо всех сил стараюсь быть как можно тише и уйти, не разбудив его, и это означает, что я не могу дотронуться до него. Судорожно сглатываю плотный комок, который стоит у меня в горле, наверно, невыплаканные слезы, я резко выдыхаю, как чайник, из-под крышки которого вырывается пар. Внутри все сжимается, словно кто-то держит мой желудок в кулаке, скручивается, болит так, что трудно вздохнуть.

Я идиотка.

Но черт возьми. Он тоже.

Несколько долгих, мучительных секунд я не могу оторвать взгляд от Анселя, лежащего на кровати, и перевести его на ручку и бумагу в моей руке.

Какого черта я вообще собралась ему писать? Что я собралась писать?

Точно не прощальные слова. Если я его хоть чуточку знаю, а я знаю его, какие бы откровения меня ни поджидали сегодня ночью, он не остановится на этапе телефонных звонков и писем. Я обязательно увижу его снова. Но я ухожу, пока он спит, и учитывая особенности его работы, скорее всего, я не увижу его несколько месяцев. Так что это не самый подходящий момент и для записки типа «скоро увидимся».

Поэтому я выбираю самое простое и самое честное, пусть даже мое сердце завязывается в болезненный узел, когда я пишу эти слова:

«Это не навсегда. Это только сейчас.

С любовью,

Миа».

Мне и правда нужно разобраться со своей собственной жизнью, прежде чем обвинять его в том, что он засунул свои проблемы в пресловутую коробку, а коробку – под пресловутую кровать.

Но черт возьми. На самом деле я хотела бы, чтобы было иначе: «сейчас, да, навсегда».

Глава 20

На улице еще темно, когда я выхожу на тротуар и дверь подъезда захлопывается за мной. Такси ждет у обочины, приглушив свет фар, его силуэт кажется черным в желтом свете уличного фонаря. Водитель смотрит на меня поверх своего журнала, выражение лица у него кислое, лицо изборождено морщинами, которые появляются от постоянной усталости и недовольства.

Я вдруг понимаю, как выгляжу: волосы взлохмачены, вечерний макияж, который я делала накануне, не смыт, вокруг глаз темные круги от туши, темные джинсы, темный свитер… как какая-то преступница, пытающаяся раствориться в темноте. Фраза «Побег с места преступления» вертится у меня на языке, и я бешусь от того, насколько она подходит к моей ситуации.

Шофер выходит из машины и встречает меня у багажника, который уже открыт. Не вынимая сигареты из искривленного презрительной гримасой рта, он спрашивает:

– Американка?

У него такой сильный акцент, что облачко дыма вылетает из его рта с каждым гласным звуком.

Я чувствую, как во мне растет раздражение, но только киваю в ответ, не решаясь спросить, как он догадался и почему так решил. Потому что знаю: чуть что – и я взорвусь, как нарыв на большом пальце.

Он не замечает моей неразговорчивости, а может быть, ему просто наплевать, потому что он берет мой багаж и забрасывает его в багажник без всякого усилия.

Это та же самая сумка, с которой я приехала, я спрятала ее через несколько дней после приезда, потому что она выглядела слишком новой и неуместной в обстановке теплой и уютной квартиры Анселя. По крайней мере я себе тогда так сказала и засунула ее поглубже в шкаф около двери спальни, где она не отсвечивала постоянным напоминанием о том, что я здесь только на время, о том, что мое место в его жизни непостоянно и все закончится вместе с летом.

Открыв пассажирскую дверь, я залезаю в машину и стараюсь не хлопать слишком сильно. Я знаю, как разносятся звуки по ночной улице и как они слышны из окон, а мне совсем не хочется, чтобы он проснулся, вскочил в пустой квартире на постели и услышал, как отъезжает такси от его дома.

Шофер тяжело опускается на водительское сиденье и встречает мой взгляд в зеркале заднего вида.

Я даже не могу сформулировать, что именно чувствую, когда машина трогается с места и медленно едет вдоль улицы. Печаль? Да. Тревогу, злость, панику, разочарование, вину? Да, все это. Не совершаю ли я ошибку? Не станет ли этот побег самым моим неправильным выбором в жизни? Но я все равно должна была уехать, говорю я себе, просто это небольшое отступление от ранее намеченного графика. И даже если бы я не уехала, все равно нужно было бы сделать перерыв, подумать о перспективах, внести ясность… верно ведь?

Я чуть не начинаю смеяться. Да уж, вот чего-чего, а ясности у меня точно нет.

Я так отчаянно пыталась сделать выбор этой ночью, мне нужно было решить, что произошло: ничего особенного или фатальный сбой, нужно было выбрать, уйти или остаться – и при этом чтобы потом не оглядываться назад и не думать: «О боже, ты совершила самую большую ошибку в своей жизни!» Я столько раз меняла решение и столько раз сомневалась, что сейчас не уверена ни в чем. И предстоящие тринадцать часов полета наедине со своими мыслями и сомнениями представляются мне просто пыткой.

По пустым ночным улицам такси едет слишком быстро, и мой желудок начинает сжиматься точно так же, как и в мой первый день здесь, но только на этот раз причины совсем другие. В глубине души я бы, возможно, даже обрадовалась, если бы у меня снова началась рвота, она могла бы заглушить ту боль, которая поселилась у меня внутри с прошлого вечера. Со рвотой все проще – про нее я, по крайней мере, точно знаю, что она пройдет и я смогу закрыть глаза и притвориться, что мир вокруг вовсе не крутится вокруг меня с бешеной скоростью, что у меня в груди вовсе нет огромной дыры с рваными, кровоточащими краями.

Мимо пролетает город с его каменными и бетонными домами, их могучие силуэты высятся на горизонте точно так же, как и сотни лет назад. Я прижимаюсь лбом к стеклу и пытаюсь стереть из памяти наше первое утро с Анселем: каким он был милым и внимательным, и как я волновалась, что все испортила, и что все закончится, даже не начавшись…

Солнце еще не встало, но я уже могу различить деревья и лужайки, которые зеленым ковром окаймляют шоссе, и понимаю, что мы выехали за пределы города. Меня не покидает отвратительное ощущение, что время как будто движется назад, стирая по пути все.

Достав телефон, я нахожу расписание рейсов, захожу на сайт и просматриваю расписание в поисках подходящего рейса. Мое решение уехать выглядит слишком внезапным в чересчур резком свете экрана телефона, прорезающем темноту и отражающемся в моем окне.

Я задерживаю руку над графой «город прибытия» и почти смеюсь над своей воображаемой дилеммой – ведь я знаю, что уже решила, куда мне надо лететь.

Ближайший рейс вылетает примерно через час, и я даже слегка удивляюсь, как легко у меня получается все быстренько оформить и в мгновение ока забронировать билет.

Закончив, я выключаю и убираю телефон и смотрю в окно на убегающий город, который начинает просыпаться.

Из того, что от Анселя пока нет никаких сообщений и звонков, я делаю вывод, что он еще спит. Закрыв глаза, я вижу его, как он спит на покрывале в расстегнутых джинсах. Я помню, как выглядит его кожа в мутном свете уличных фонарей, при котором я собиралась: темные тени подчеркивают черты лица, как будто их обрисовали углем. Я гоню от себя мысль о том, как он проснется и обнаружит, что меня нет.

Такси останавливается, я смотрю на цену на таксометре. Мои пальцы трясутся, когда я достаю кошелек и начинаю отсчитывать деньги: эти нарядные, цветные бумажки все еще выглядят для меня такими чужими, что я инстинктивно прикрываю их ладонью, отдавая таксисту.

В самолете нет ни телефонов, ни почты. Я не оплачиваю Интернет, поэтому ничто не отвлекает меня от бесконечных мыслей об одном и том же. В голове крутится одна и та же драматическая и сводящая с ума картинка: выражение лица Перри, которое превращается из любезного в изучающее, а потом в ненавидящее и пышущее злобой. Ее голос эхом отдается у меня в ушах: она спрашивает, как мне нравится ЕЕ кровать, ЕЕ жених. Я снова как будто слышу торопливые шаги Анселя у себя за спиной, наши резкие слова, и в висках у меня снова начинает бешено стучать кровь.

Не считая нескольких часов сна, которые я все-таки умудряюсь урвать, этот саундтрек сопровождает весь мой полет, и, хотя это кажется невозможным, я чувствую себя еще хуже, когда мы наконец приземляемся.

Словно в тумане, я прохожу паспортный контроль и иду на багажную стойку, где крутится в ожидании меня на ленте моя одинокая огромная сумка. Она уже не выглядит новой, в некоторых местах покорябана, как будто ее кидали и валяли по земле, и это куда больше соответствует моему внутреннему состоянию.

В ближайшем кафе я открываю ноутбук и ищу файл, к которому не прикасалась все лето, под названием «Бостон». Внутри него информация, нужная мне для школы, письма с правилами и расписаниями, которые пришли за последние несколько недель, которые я игнорировала, но аккуратно складывала в папку, обещая себе, что обязательно прочту попозже.

Что ж, судя по всему, попозже – это сегодня.

Чашка кофе придает мне сил, и, чувствуя нарастающее возбуждение от того, что наконец решение принято окончательно, я регистрируюсь на студенческом портале Бостонского университета МВА.

И…

Я отказываюсь от стипендии.

Я отказываюсь от участия в программе.

Я наконец приняла решение, которое должна была принять давным-давно.

Потом я звоню своему бывшему академическому куратору и готовлюсь унижаться.

* * *

Я ПРОСМАТРИВАЮ КОЛОНКУ «СДАЕТСЯ» в местной газете.

Частью нашего соглашения о моей учебе было то, что отец оплачивает мне квартиру. Но после того, что я сделала, не думаю, что он станет поддерживать меня, даже если с этого момента я во всем буду идти на компромиссы. Я знаю, что он лучше задушит меня голыми руками, чем даст хоть пенни. И я не могу больше жить, повинуясь его указующему персту. Конечно, пребывание в Париже сильно облегчило мой кошелек, но после беглого обзора объявлений в газете я убеждаюсь, что все-таки несколько вариантов я могу себе позволить… особенно если быстро найду работу.

Я все еще не готова включить телефон и столкнуться с горой сообщения от Анселя (а я уверена, что они меня ожидают, хотя еще хуже, если нет). Поэтому я пользуюсь таксофоном напротив «7-Eleven» прямо рядом с кафе, на улице.

Первой я звоню Харлоу.

– Алло? – отвечает она, явно настороженная незнакомым номером. Я так по ней соскучилась, что у меня слезы вскипают в глазах при звуках ее голоса.

– Эй… – произношу я, и звук получается хриплый и как будто болезненный.

– О боже, Миа! Где ты, черт тебя дери?!! – Следует пауза, и я представляю себе, как она убирает телефон от уха и смотрит на экран, на номер. – Ослиная ты задница, где ты?!!

Я проглатываю слезы.

– Я… приземлилась пару часов назад.

– Ты дома? – восклицает она.

– Я в Сан-Диего, да.

– Так почему ты до сих пор не у меня?!!

– Мне нужно закончить кое-какие организационные моменты.

Например, организовать собственную жизнь. Во Франции я нашла свой путь, а теперь мне нужно не спускать глаз с моей «точки».

– Организационные? Миа, а что случилось с Бостоном?

– Слушай, я все объясню позже, но сейчас… ты не можешь поговорить со своим отцом? – Я всхлипываю. – О моем… об аннулировании брака.

Ну вот и все, вот оно, то слово, которое не давало мне покоя. Произнесенное вслух, оно звучит совсем отстойно.

– О. Значит, все-таки все пошло прахом.

– Все сложно. Так что, ты поговоришь с отцом? Мне нужно сейчас закончить кое-какие дела, а потом я позвоню тебе.

– Пожалуйста, приходи ко мне.

Прижав руку к виску, я изо всех сил стараюсь не плакать.

– Я приду завтра. Сегодня мне нужно привести в порядок мысли.

После долгой паузы она произносит:

– Ладно. Я поговорю с отцом, чтобы он позвонил своему адвокату вечером. И передам тебе, что он скажет.

– Спасибо.

– Тебе что-нибудь еще нужно?

Я снова сдерживаю слезы:

– Не думаю. Я собираюсь найти себе жилье. После того, как сначала заеду в мотель и немного посплю.

– Жилье? Мотель? Миа, так приезжай и оставайся у меня. У меня полно места, а моя сексуальная жизнь явно станет куда более разнообразной и насыщенной, если ты будешь мой соседкой.

Ее квартира была бы идеальным вариантом, в Ла Хойя, между пляжем и кампусом, очень удобно, но, к сожалению, в мой новый план это не вписывается.

– Я понимаю, что говорю как сумасшедшая, Харлоу, но… я все объясню потом. Объясню, почему я поступаю именно так.

После долгой паузы я слышу, как она сдается, и, надо сказать, для Харлоу это удивительно быстро. Видимо, моя уверенность и решимость звучат в моем голосе достаточно отчетливо.

– Ладно. Люблю тебя, Сахарок.

– И я тебя.

Харлоу присылает мне короткий список квартир, которые нужно посмотреть, со своими комментариями по поводу каждой. Я понимаю, что она звонила риелтору своих родителей и просила его подобрать для меня варианты, которые максимально отвечали бы требованиям безопасности, в хороших местах и по хорошей цене. И даже несмотря на то что она не знает, где я хочу жить, я так благодарна ей за эту искреннюю заботу, что готова расплакаться.

Первая квартира, которую я смотрю, хорошая и вполне мне по деньгам, но она слишком далеко от университета. Вторая достаточно близко, можно дойти пешком, но она находится прямо над китайским рестораном. Я целый час сомневаюсь и спорю сама с собой, но в конечном итоге решаю, что все-таки нельзя пахнуть кунг-пао двадцать четыре часа в сутки.

Третья квартира – то, что называется «уютная», меблированная, расположена над гаражом в тихом жилом комплексе и в двух шагах от остановки автобуса до колледжа. И слава богу, потому что после оплаты долгосрочной стоянки в аэропорту я уже не в состоянии заплатить за парковочное место в кампусе. К моему облегчению, квартира выставлена только сегодня утром, потому что в противном случае, я нисколько не сомневаюсь, ее бы уже сняли.

Харлоу просто богиня.

По обеим сторонам улицы растут деревья, и я останавливаюсь около дома, выкрашенного в ярко-желтый цвет. Каменная дорожка пересекает зеленую лужайку, делит ее на две части, а входная дверь темно-зеленого цвета. Тот, кто живет здесь, явно много занимается растениями, потому что двор очень ухоженный, повсюду клумбы и цветники. Это вызывает в моей памяти воспоминания о Ботаническом саде и о том дне, который мы провели там с Анселем, как я учила и тут же забывала французские названия всех растений, как мы гуляли несколько часов за руку, как я предвкушала вечер, когда смогу делать с ним что захочу…

Хозяйка дома, Джулианна, ведет меня внутрь, и там все оказывается почти идеально, все, как я себе представляла. Квартира крошечная, но теплая и красивая, с темными стенами и чистыми белыми потолками. Сливочного цвета диван стоит в центре единого пространства, с одной стороны которого маленькая кухонька с окном, выходящим в общий дворик. Открытая планировка так сильно напоминает мне квартиру Анселя, что сердце больно сжимается и мне приходится прикрыть глаза и сделать несколько глубоких вздохов.

– Одна спальня, – говорит Джулианна и проходит через гостиную, чтобы показать ее мне.

Я иду за ней и заглядываю в спальню. Королевских размеров кровать занимает почти все пространство, если не считать встроенных белых шкафов.

– Вот ванная. Я обычно уезжаю еще до рассвета, так что ты вполне можешь парковаться здесь.

– Спасибо, – благодарю я.

– Туалет маленький, и напор воды ужасный, и я гарантирую, что подростки, которые занимаются газоном, будут абсолютными поросятами, когда увидят тебя, но здесь мило и тихо, а еще есть стиральная машина и сушилка в гараже, и ты можешь пользоваться ими в любое время, – произносит она.

– Прекрасно, – отвечаю я, оглядываясь. – Стиральная машинка и сушилка – это просто волшебно, а поросят-подростков я точно как-нибудь переживу.

– Круто! – Она широко улыбается, а я с отчаянным сердцебиением представляю себе, что уже живу здесь, езжу на автобусе в школу, начинаю строить и понимать свою жизнь в этой маленькой студии над ее гаражом. Мне хочется сказать ей: «Пожалуйста, позвольте мне переехать прямо сейчас!» – но, разумеется, она рациональна и с извиняющейся улыбкой просит меня подождать до результатов проверки моей благонадежности.

– Хотя я уверена, что все будет в порядке, – подмигивает она мне.

* * *

МЕНЯ НЕ БЫЛО ВСЕГО НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ, но, регистрируясь в мотеле в своем родном городе, я вдруг ощущаю, что вернулась в город, который сильно изменился с момента моего отсутствия. По дороге я вижу те уголки Сан-Диего, где никогда раньше не бывала, и хотя город кажется мне странно чужим, мысль о том, что теперь у меня есть другое будущее, совсем не такое, которое я себе представляла, меня сильно воодушевляет.

Мама, конечно, убила бы меня за то, что я не поехала домой. И Харлоу хочет меня убить за то, что я не остановилась у нее. Но даже в сумерках и какофонии оживленного шоссе прямо под моим окном я понимаю: это именно то, что мне нужно. Я проверяю свой банковский счет, уже в пятнадцатый раз после прилета. Если я буду экономна, то мне хватит средств до начала занятий в школе, а потом, спасибо моему куратору и человеку, который обеспечил мне доступ к программе МВА, у меня будет маленькая стипендия, которая поможет мне свести концы с концами. Но даже несмотря на то, что плата за студию вполне приемлемая, все равно мне будет очень нелегко, и желудок у меня сжимается при одной мысли, что придется идти к отцу за деньгами. Я ведь не разговаривала с ним больше месяца.

«Ты же замужем? У тебя ведь есть муж, не так ли?» – говорил Ансель, и, господи, этот вечер кажется мне бесконечным. Свернувшись калачиком на простыне, которая пахнет отбеливателем и табачным дымом вместо запаха свежескошенной травы и специй, я изо всех сил стараюсь дышать и не сходить с ума в восемь часов вечера в темном номере мотеля.

Мой телефон становится вдруг очень тяжелым и оттягивает мне карман, и я включаю его, позволяя пальцу нажать наконец на кнопку, которую до этого запрещала трогать.

Он грузится пару секунд, а потом я вижу двенадцать пропущенных звонков от Анселя, шесть голосовых сообщений и еще больше сообщений письменных.

Где ты? – гласит первое.

Ты ушла, да? Твоя сумка пропала.

Ты взяла не все.

Я представляю, как он просыпается, обнаруживает, что меня нет, а потом бродит по квартире, из комнаты в комнату, находя то тут, то там вещи, которые я должна была бы взять с собой и не взяла.

Твоего кольца нет, ты взяла его с собой? Пожалуйста, позвони мне.

Я удаляю сообщения, а голосовые оставляю, в глубине души я хочу их слушать потом, когда мне будет одиноко и я буду скучать по нему. Ну, когда я буду скучать по нему еще больше.

Я пока не знаю, что ему ответить.

Теперь я точно понимаю, что Ансель не может решить все мои проблемы. Он, конечно, облажался, когда не сказал мне правды о Перри и об их прошлом, но я абсолютно уверена, что это было сделано потому, что он просто дурачок, а не потому, что он намеренно собирался скрывать от меня правду. Вот почему нужно как следует узнать человека, прежде чем выходить за него замуж. А если говорить откровенно, то его ложь ведь была выгодна и мне. Я пряталась в Париже, я использовала его и тысячи миль расстояния между Францией и Штатами для того, чтобы не думать о том, что в моей жизни не так: об отце, о ноге, о моей неспособности создать для себя новое будущее вместо того, которое я потеряла. Перри, конечно, самая настоящая сучка, но она была права в одном: единственным, кто двигался вперед в этих отношениях, был Ансель. А я предпочитала сидеть на месте и ждать, пока он придет и покорит мир.

Я перекатываюсь на спину и вместо ответа Анселю пишу сообщение своим девочкам:

«Кажется, я нашла себе жилье. Спасибо за то, что прислала список квартир, Х. Я очень стараюсь сохранять спокойствие».

«Давай мы приедем к тебе в мотель, – отвечает Харлоу. – Мы тут с ума сходим, не понимая, что происходит».

«Завтра», – обещаю я.

«Держись там, – пишет Лола. – Жизнь состоит из таких вот маленьких ужасных моментов, а общая картинка тем не менее получается восхитительная».

«Люблю вас», – отвечаю я.

Потому что она права. Это лето было самым потрясающим из всего, что со мной когда-либо случалось.

Глава 21

Джулианна просто ангел, потому что она звонит мне, когда на часах нет и восьми утра. Из-за джетлага я просыпаюсь раньше пяти и брожу по крошечному номеру мотеля как помешанная, молясь, чтобы все сработало как надо и мне не пришлось тратить еще один день на поиски подходящего жилья.

– Алло? – говорю я в трубку, которую держу дрожащей рукой.

Я слышу улыбку в ее голосе:

– Готова переехать?

Я рассыпаюсь в благодарностях и с восторгом отвечаю, что да, готова, а потом отключаюсь, оглядываю неуютный номер и смеюсь. Я готова переехать в квартиру, которая находится в десяти минутах от дома моих родителей, и у меня с собой почти ничего нет.

Но до того, как ехать, мне нужно сделать еще один звонок.

Так же сильно, как мой отец отказывался принимать мою любовь к танцам, даже не пытался делать вид, что ему это интересно, другой человек меня в этой любви поддерживал. Она была на всех моих концертах, возила меня на все просмотры и выступления, шила для меня костюмы. Она делала мне макияж, когда я была маленькая, и смотрела, как я делаю его сама, когда я выросла и стала такой независимой. Она плакала во время моих соло и вскакивала с места, аплодируя и крича от восторга. Я с горечью понимаю только сейчас, что мама прикрывала меня от отцовского недовольства все эти годы, пока я занималась танцами, и прикрывала потому, что я хотела этим заниматься. Она была со мной рядом в больнице и везла меня, подавленную и почти мертвую, в общежитие университета…

Я была не единственной, кто потерял мечту в этой аварии.

Как никто в моей жизни, моя мама должна понять тот выбор, который я сейчас делаю.

Я слышу шок в ее голосе, когда она отвечает на мой звонок.

– Миа?!!

– Привет, мам. – Я зажмуриваюсь, меня так переполняют эмоции, что я не уверена, что мне удастся внятно говорить. В нашей семье не принято обсуждать чувства, Харлоу единственная, кто может меня заставить делать это под угрозой пыток. Но я только сейчас осознаю, как много мама сделала для меня и как она помогала мне осуществить мою мечту, хотя и вряд ли смогу сказать ей об этом. – Я дома. – И после паузы я добавляю: – Я не еду в Бостон.

Мама тихо вскрикивает, она вообще все делает тихо. Но я знаю цену этому тихому вскрику, я изучила шкалу ее тихих вскриков и знаю их очень хорошо, как и запах ее духов.

Я даю ей адрес своей квартиры, говорю, что переезжаю сегодня и что я расскажу ей все, если она придет меня навестить. Вещи мне не нужны, денег тоже не надо. Мне просто нужна моя мама.

* * *

СКАЗАТЬ, что я похожа на маму, – это не сказать ничего. Когда мы рядом, я всегда чувствую, как люди думают, что я копия Марти МакФлай, которую перенесли из восьмидесятых в сегодняшний день. У нас одинаковые фигуры, одинаковые ореховые глаза, оливковая кожа и прямые темные волосы. Но когда она выходит из своего огромного «Лексуса», и я вижу ее впервые за месяц, у меня рождается ощущение, что я смотрю на свое отражение в своего рода кривом зеркале. Она выглядит так же, как и всегда, то есть не слишком счастливой. Вся ее жизнь, все ее устремления, все надежды были связаны со мной. Отец никогда не хотел, чтобы она работала, никогда не проявлял интереса к ее увлечениям: садоводству, керамике, озеленению. Она любит отца, но смирилась с тем, что эти отношения – игра в одни ворота и что она ничего не получает взамен своей любви.

Она кажется такой маленькой, когда я обнимаю ее, но когда я отстраняюсь, ожидая увидеть на ее лице беспокойство или сомнение, ведь она же не должна принимать мою сторону – Дэвид будет в ярости, вижу только широкую, ослепительную улыбку.

– Ты потрясающе выглядишь! – говорит она, поворачивая меня в разные стороны, чтобы получше разглядеть.

Это… ладно, это меня слегка удивляет. Я приняла душ в жуткой душевой мотеля, не накрашена, и меня, скорей всего, ожидает много похабных замечаний по пути к стиральной машине. Сама я свою сегодняшнюю внешность оцениваю куда скромнее: что-то между бомжом и зомби.

– Спасибо.

– Слава богу, что ты не едешь в Бостон.

С этими словами она поворачивается, открывает багажник своего джипа и извлекает оттуда с удивительной легкостью огромную коробку.

– Я привезла тебе книги и кое-какую твою одежду. Когда твой отец немного успокоится, ты сможешь сама приехать и забрать то, что я упустила. – Она смотрит на мое изумленное лицо, а потом кивает на машину: – Бери коробку, и пойдем, покажешь мне свое жилище.

С каждой новой ступенькой, ведущей в мою маленькую квартирку, моя догадка все крепнет.

Моей маме так же сильно нужна цель, как мне.

И этой целью была в ее жизни я.

А Ансель так же сильно боялся встретиться лицом к лицу со своим прошлым, как я боялась встретиться со своим будущим.

Я толкаю входную дверь, огромная коробка чуть не вываливается из рук, и я чудом умудряюсь поставить ее на стол в гостиной. Мама ставит коробку с моей одеждой на диван и оглядывается:

– Маленькая, но очень милая квартирка, Конфетка.

Кажется, она меня так не называла лет с пятнадцати.

– Мне она очень нравится.

– Я могу принести тебе фотографии из студии Ланы, если хочешь.

Кровь вскипает у меня в венах. Вот почему я вернулась домой – здесь моя семья, мои друзья, жизнь, которой я хочу жить.

– Давай.

Без особых преамбул она садится и смотрит прямо на меня.

– Итак.

– Итак.

Ее взгляд падает на мою левую руку, и только тут я вдруг обнаруживаю, что так и не сняла обручальное кольцо. Однако мама даже взглядом не показывает, что удивлена.

– Как Париж?

С глубоким вздохом я сажусь рядом с ней на диван и рассказываю ей все. Я рассказываю о шикарном люксе в Вегасе и о том, как я думала, что это в некотором роде мое прощание с самой собой, как считала, что это последняя радость, а дальше меня ждет только минное поле, по которому мне придется идти, а если даже я дойду, то в качестве приза меня ожидает перспектива стать такой же, как мой отец. Рассказываю о знакомстве с Анселем, об исходящем от него солнечном свете и о том, как я буквально исповедалась ему той ночью. Облегчила душу. Выговорилась.

Я рассказываю ей о женитьбе, пропуская, естественно, все подробности сексуального характера.

Рассказываю о моем бегстве в Париж, о том, как прекрасен этот город и как он заставил меня однажды проснуться и понять, что я замужем за совершенно незнакомым мне человеком. Но как потом прошло время и на смену этому пониманию пришло чувство, от которого я, кажется, не хочу отказываться.

И снова я пропускаю все, что касается секса.

Довольно сложно объяснить момент с Перри, потому что стоит мне начать, и мама подумает, что в этом и есть причина моего отъезда. Потому что сейчас, оглядываясь назад, я чувствую себя полной идиоткой: как можно было позволить Чудовищу загнать себя в угол и не заметить его приближения, когда земля тряслась под ногами за многие километры до того, как оно появилось в поле зрения?

Но мама не думает так. Она только вздыхает, и эта ее реакция вызывает у меня поток слез, потому что я понимаю, какой дурой была все это время. Неужели я такая идиотка, что, только расставшись с самым необыкновенным человеком на свете, понимаю это? Или я клиническая идиотка, потому что предпочитала не замечать бревна в собственном глазу?

Когда находишься в самом центре урагана, трудно оценить его масштаб.

– Милая, – говорит мама. И больше ничего. Все остальное неважно. Одно слово заменяет миллион других, оно передает ее сочувствие и ее заботу. И то, что она на моей стороне. А еще оно имеет отношение к Анселю, которого я описала ей довольно подробно, как мне кажется. Он хороший, и он любит меня. И он похож на меня.

– Милая… – повторяет она тихо.

И снова меня осеняет догадка: я такая не потому, что я подкидыш. Я такая потому, что похожа на свою маму.

– Ладно. – Я подтягиваю коленки к груди. – Есть еще кое-что. И именно поэтому я здесь, а не в Бостоне.

Я рассказываю ей о нашей прогулке с Анселем, о разговоре про школу и мою жизнь и о том, чем я хочу заниматься. Рассказываю ей, что он единственный, кто подал мне идею, пусть даже и не специально, поехать домой и вернуться в мою старую танцевальную студию, чтобы преподавать там по вечерам, а днем посещать бизнес-школу здесь, чтобы подготовиться к открытию собственной студии в будущем. Учить детей двигаться и танцевать так, как могут и хотят их тела. Я рассказываю, что профессор Четтерей согласился принять меня на программу МВА в Университете Сан-Диего.

Выслушав все это, она откидывается назад и внимательно изучает меня взглядом:

– Когда ты успела вырасти, Конфетка?

– Когда познакомилась с ним. – Ага. Удар под дых. И мама это видит, конечно. Она кладет ладонь на мою руку, лежащую на колене.

– Он, кажется… хороший.

– Он хороший, – шепчу я. – Если не считать истории с Чудовищем, он потрясающий. – Я замолкаю, а потом добавляю: – Папа вычеркнул меня из своей жизни навсегда?

– Твой папа сложный человек, я признаю, но он все-таки при этом человек умный. Он хотел, чтобы ты закончила МВА и использовала образование так, как сочтешь нужным, а не становилась бы копией его. Дело ведь в том, детка, что ты никогда в прошлом не делала того, что он хотел. Даже он понимает это, и не важно, насколько сильно он на тебя давил, чтобы заставить тебя следовать намеченному им пути.

Поднявшись, мама идет к двери и останавливается на мгновение, пока я вдруг понимаю, что в общем-то не слишком хорошо знаю собственного отца.

– Помоги мне притащить оставшиеся коробки, а потом я поеду домой. Приходи на следующей неделе обедать. Сейчас не зову, сейчас у тебя есть более важные дела.

* * *

Я ОБЕЩАЛА ЛОЛЕ И ХАРЛОУ, что позову их к себе, как только перееду, но закончив разбирать вещи, я чувствую себя такой уставшей, что не хочу ничего и никого, только спать.

Уже в постели я беру в руки телефон. Он такой тяжелый, что пальцы мои скользят и с трудом его удерживают, и я усилием воли заставляю себя НЕ читать в сотый раз сообщение Анселя. То, которое пришло, пока я распаковывала вещи:

«Если я приеду, ты встретишься со мной?»

Я смеюсь, потому что, несмотря ни на что, очень непохоже, что я смогу его разлюбить. Я не могу даже отказаться от встречи с ним. Да что там, я же даже не сняла обручальное кольцо…

Я открываю окошко для сообщений и отвечаю ему впервые с тех пор, как оставила его, спящего, в его квартире:

«Я в Сан-Диего, со мной все в порядке. Конечно, я встречусь с тобой, но не приезжай, пока не закончишь работу над процессом. Ты слишком много работал».

Перечитав написанное, я добавляю:

«Я никуда не денусь».

Ну да, только убегу обратно в Штаты, пока ты спишь, думаю я.

Он отвечает немедленно:

«Наконец-то! Миа, почему ты ушла, не разбудив меня? Я же тут с ума схожу!»

Потом приходит следующее сообщение:

«Я не могу спать. Очень скучаю по тебе».

Я закрываю глаза. Ведь вплоть до этого самого момента я и не представляла, как мне нужно было это услышать. В груди у меня все сжимается, мне не хватает воздуха, как будто веревка обвивает мои легкие и тянет их навстречу друг другу. Мой осторожный разум подсказывает, что надо написать просто «спасибо» в ответ, но вместо этого я быстро печатаю: «Я тоже!» – и отбрасываю телефон в сторону, на постель, чтобы не сказать лишнего.

Я скучаю по нему так сильно, что меня как будто заковали в железный корсет, сдавив все мои внутренние органы и лишив меня возможности нормально дышать.

Под утро снова пикает телефон, и у меня три пропущенных сообщения от Анселя:

«Я люблю тебя».

Потом: «Пожалуйста, скажи мне, что я не все разрушил».

И третье: «Пожалуйста, Миа. Скажи что-нибудь».

И тут я ломаюсь снова, уже во второй раз, потому что вижу по времени отправки, что это он написал в офисе, на работе. Я представляю себе, как он смотрит в телефон, не в силах сконцентрироваться ни на чем, пока я не отвечу ему. Но я не отвечаю. Я сворачиваюсь клубочком и проваливаюсь в сон, такой крепкий, что пушкой не разбудишь.

Проснувшись, я снова берусь за телефон. И хотя сейчас всего семь часов утра, Лола отвечает мне после первого звонка.

* * *

ВСЕГО ЧЕРЕЗ ЧАС я открываю дверь и оказываюсь в ее объятиях.

– Хватит ее тискать! – слышу я голос Харлоу и оказываюсь уже в ее руках.

Как будто и не было этих двух месяцев, я рыдаю на плече у Лолы, вцепившись в обеих такой мертвой хваткой, словно боюсь, что они могут уплыть или раствориться в воздухе.

– Я так по вам скучала, – плачу я. – Пожалуйста, не уходите никогда! Квартирка маленькая, но жить здесь можно. Я же была в Европе, я уже знаю, как с этим можно справиться.

Мы стоим посреди моей крошечной гостиной, смеясь и захлебываясь слезами, и я захлопываю за ними дверь.

Я поворачиваюсь и вижу, что Харлоу внимательно разглядывает меня.

– Что? – спрашиваю я, бросая беглый взгляд на свои капри для йоги и футболку. Конечно, я одета отнюдь не для красной дорожки, но все-таки ее пристальное внимание меня несколько смущает. – Да ладно, Клинтон Келли, полегче. Я же только разобрала вещи, а потом завалилась спать.

– Ты изменилась. Выглядишь… иначе.

– Изменилась?

– Ага. Стала более женственной и сексуальной. Замужество тебе на пользу.

Я закатываю глаза:

– О, думаю, ты намекаешь на мои округлости. У меня были нездоровые отношения с pain au chocolat[37].

– Да нет, – говорит она, подходя поближе и изучая мое лицо. – Ты выглядишь… мягче? Но в хорошем смысле. Женственнее. И мне нравится, что волосы отросли.

– И загар, – добавляет Лола, опускаясь на диван. – Ты действительно отлично выглядишь. И задница отменная.

Я смеюсь, втискиваясь на сиденье рядом с ней:

– Вот что значит Франция без работы и с кондитерскими на каждом углу.

Мы все замолкаем, и после долгой, как вечность, паузы, я понимаю, что именно мне надо помнить о том, что я была во Франции, но теперь-то я здесь.

– Я… чувствую себя ужасной из-за того, как ушла.

Лола пригвождает меня взглядом:

– Ты не ужасная.

– Вы скорей всего измените точку зрения, когда я объясню.

Харлоу останавливает меня взмахом руки:

– Не надо. Мы и так знаем, что случилось, хоть и не от тебя, наглая ты задница.

Ну конечно, они уже все знают. Точнее, Лола знает всю историю от Оливера, которому рассказал Финн, который удачно позвонил Анселю через час после того, как тот проснулся и обнаружил, что его жена и все ее вещи исчезли. Надо сказать, для компании парней они ужасные сплетники.

Мы обсуждаем все и обмениваемся мнениями, как делали это последние двадцать лет, и мне гораздо проще формулировать все сейчас, после разговора с мамой, когда я говорю об всем уже второй раз.

– Он облажался, – настаивает Харлоу, когда я перехожу к той части, где мы вместе отправляемся на вечеринку. – Все все знали! Финн и Оливер все время говорили ему, все это время, что надо тебе обо всем рассказать. Перри названивала ему постоянно, она звонила Финну и Оливеру без конца и все время говорила о вас. Их разрыв не удивил никого, кроме нее самой, и даже это, кажется, она готова была обсасывать без конца. Я думаю, Ансель беспокоился, что это может тебя напугать, а теперь считает дни, когда сможет к тебе приехать. По тому, что я слышала, он влюблен в тебя по уши.

– Но мы все считаем, что ему следовало тебе все рассказать, – добавляет Лола. – Потому что так ты оказалась застигнута врасплох.

– О да, – говорю я. – Он в первый раз привел меня на вечеринку, и тут милая девушка начинает разговаривать со мной, и вдруг ее лицо меняется, и она превращается в пышущего злобой демона… – Я кладу голову на плечо Лоле. – Я ведь знала, что у него долгое время была девушка, поэтому я совершенно не понимаю, в чем была трудность рассказать мне о Перри и о том, что они жили вместе и даже были помолвлены. Возможно, это и вызвало бы некоторую неловкость, но уж точно меньшую, чем получилась в результате этого большого секрета. К тому же шесть лет быть с кем-то, кого ты не любишь? Это кажется безумием.

Лола молчит, затем хмыкает:

– Я понимаю.

Мне ужасно не нравится ощущение легкого предательства, когда я критикую его вот так. Ансель был в плену у своего печального опыта взросления, когда на его глазах рушились отношения родителей из-за постоянных измен отца. Я уверена, что преданность и верность значат для него даже больше, чем романтическая любовь, по крайней мере, он так думает. И я невольно задумываюсь, сколько же времени он оставался с Перри только потому, что не хотел идти по стопам своего отца?

Уверена, он и со мной в браке оставался отчасти поэтому. И не имеет значения, как сильно я сама поначалу на этом настаивала. Мне нужно решить, устраивает ли меня то, что он пытается доказать что-то самому себе своей любовью ко мне.

– Как он? – спрашивает Харлоу.

Я пожимаю плечами и делаю вид, что очень увлечена игрой с кончиками волос Лолы.

– Хорошо, – говорю я. – Очень много работает.

– Я не о том спрашиваю.

– Ну, благодаря всем этим вашим телефонным игрищам вы, ребята, похоже, знаете больше, чем я. – Чтобы сменить тему, я спрашиваю: – А как Финн?

Харлоу дергает плечом:

– Понятия не имею. Хорошо, я полагаю.

– Что значит – ты не имеешь понятия? Разве ты не встречалась с ним?

Она смеется и показывает мне воздушные кавычки, повторяя мое «встречалась с ним» одними губами:

– Могу тебя заверить, что летала в Канаду совсем не за искрометным чувством юмора или блистательным красноречием Финна.

– Значит, ты поехала туда ради секса.

– Ага.

– И как? Достаточно ли он хорош для того, чтобы туда вернуться?

– Не знаю. Если честно, не могу сказать, что Финн так уж мне нравится. Он решительно симпатичнее, когда не говорит.

– Ты просто настоящий тролль.

– Мне нравится, что ты притворяешься, будто это тебя удивляет. Финн и я? Да ну, вряд ли.

– Ладно, Миа, хватит уводить разговор в сторону, – тихо произносит Лола. – Что теперь? Что будет дальше?

Вздохнув, я честно отвечаю:

– Я не знаю. Ты же спрашиваешь о том, что я собираюсь делать? Про школу? Понимаю ли я, чего хочу от жизни? На самом деле эта поездка во Францию была, конечно, верхом безответственности и безумия, а возвращение домой – взвешенным и взрослым поступком. Но почему-то я чувствую себя так, словно все наоборот.

– Даже не знаю, почему бы это, – хмыкает Харлоу. – Может быть, потому, что вы, ребята, там придумали какой-то новый план?

Я киваю. Так и есть.

– Я чувствовала себя с ним в безопасности. Ну, то есть… может быть, мое сознание и не понимало этого, но мое тело – да. Я не знала, какой у него любимый цвет или кем он хотел стать, когда ему было десять… но это и не имело никакого значения. И все эти глупости, которые я знала о Люке, весь этот гигантский список никому не нужных сведений, из-за которых, скорее всего, мы и расстались… все это так смешно, когда я сравниваю это с моими чувствами к Анселю.

– Если бы ты могла стереть этот один его косяк из своей памяти, ты бы осталась с ним?

Мне не нужно даже думать.

– Конечно.

– Послушай. Я видела, как ты потеряла то, на чем держалась твоя жизнь, и никто, ни я, ни кто-то другой, не мог ничего с этим поделать. Мы не могли вернуться во времени назад и остановить этот грузовик. Мы не могли вернуть тебе здоровую ногу. Мы не могли сделать так, чтобы ты снова могла танцевать… – Голос Харлоу непривычно для нее мягкий и слегка дрожит. – Но я могу сказать тебе одно: не будь идиоткой. Любовь чертовски трудно найти, Миа. И не вздумай ее потерять из-за каких дурацких параллелей и меридианов.

– Пожалуйста, перестань нагнетать, – прошу я. – Моя жизнь и без того сейчас достаточно запутана и без твоих усилий.

– Насколько я тебя знаю, могу поспорить, ты уже сама пришла к тому же самому мнению. Тебе нужно только, чтобы кто-то более умный озвучил его первым. Так вот я не оправдываю того, что он сделал, он, конечно, задница. Я просто сейчас исполняю роль адвоката дьявола.

Закрыв глаза, я пожимаю плечами.

– Так что, мы обе имеем в виду слово с большой буквы Л, не так ли?

– Лесбиянки? – поддразниваю я.

Она испепеляет меня взглядом. Харлоу, которая-намерена-говорить-о-чувствах-всерьез, не так-то легко сбить с толку.

– Я хочу сказать, – продолжает она, игнорируя меня, – что все это с самого начала было не просто о том, как трахнуть симпатичного, сладкого французского мальчика.

– Это никогда не было о том, как трахнуть французского мальчика, – соглашаюсь я. – Именно это вас так и напугало, я думаю.

– Потому что это нечто гораздо больше, – говорит она и затем дает мне пять с торжествующим выкриком: – А, вот она и призналась! Но потом выражение ее лица снова становится серьезным. – Даже когда Люк тебя бросил, я знала, что все будет хорошо, понимаешь? Я говорила Лоле: «Да, сейчас ей очень тяжело, но это продлится максимум несколько недель, а потом она плюнет и забудет». А тут… тут другое.

– Почти смешно, насколько другое.

– Так ты… что? – Поскольку я понятия не имею, о чем она спрашивает, она уточняет: – Ты просила меня поговорить с отцом относительно вашего развода, но… ты действительно этого хочешь? Вы вообще разговариваете с Анселем? И ради бога, не пожимай плечами, а то я наброшусь и поколочу тебя!

Я подмигиваю и пожимаю плечами.

– Мы… переписываемся.

– Ты что, школьница? – всплескивает руками Харлоу. – Почему ты не позвонишь ему?

Смеясь, я объясняю:

– Потому что я не готова пока услышать его голос. Я пока только обживаюсь. И боюсь, что сяду в ближайший самолет и улечу в Париж, как только услышу, как он произносит мое имя. – Поворачиваясь так, чтобы видеть из обеих, я добавляю: – И потом Ансель все это время шел вперед, а я крутилась на месте, как белка в колесе. Мне нужно устроить свою жизнь так, чтобы даже если он приедет сюда, ему не нужно было брать все заботы обо мне на себя. – Я замолкаю, они обе смотрят на меня, лица у обеих сейчас настороженные. – Мне нужно было повзрослеть. И Ансель своим идиотизмом парадоксальным образом выкинул меня из гнезда. Именно он подал мне мысль вернуться сюда, чтобы учиться. Я только надеюсь, что не окончательно спятила.

– Не будь так строга к себе, – вступает Лола. – Я вот, например, просто счастлива, что ты здесь.

– Господи, да я тоже! – восклицает Харлоу. – У меня были уже серьезные проблемы со сном из-за твоих звонков по ночам.

Я бросаю в нее подушку:

– Ха-ха.

– А что насчет работы? Ты же знаешь, мой отец с радостью возьмет тебя, чтобы ты сидела и украшала один из его офисов. Не хочешь соблазнить кого-нибудь из продюсеров средних лет?

– На самом деле у меня уже есть работа.

– Это здорово! – Лола хватает меня за руку.

Всегда куда более скептически настроенная, Харлоу продолжает смотреть на меня испытующе:

– Где?

– В моей старой студии, – говорю я. И это все, что я успеваю сказать, потому что в следующую секунду они обе, и Лола и Харлоу, накидываются на меня с объятиями.

– Я так горжусь тобой! – шепчет Лола, гладя меня по плечу.

– Мы так скучали по твоим танцам. Черт, похоже, я сейчас расплачусь, – добавляет Харлоу.

Я смеюсь, тщетно пытаясь спихнуть их обеих с себя.

– Девочки, это совсем не то же самое. Я буду…

– Для нас то же, – возражает Лола, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Ладно, ладно. – Харлоу встает и смотрит на нас. – Хватит уже этих сопливых сентиментальных штучек. Сейчас мы пойдем что-нибудь поедим, а потом – шопинг!

– Нет, вы идите. А мне надо поехать в студию и обговорить кое-какие детали с Тиной. И еще мне надо в душ.

Лола и Харлоу переглядываются.

– Хорошо, но когда ты закончишь, ты наша. И мы идем куда-нибудь вместе. Напитки за мой счет, – говорит Лола. – Нам же нужно отметить возвращение нашего Сахарка.

Мой телефон вибрирует на столе, и Харлоу хватает его, отпихивая меня своими длинными, сильными руками.

– Ох и Миа!

– Что? – Я пытаюсь обойти ее сбоку.

– Возьми ты этот долбаный телефон, когда он звонит! Или набери ему сама. У тебя десять голосовых сообщений, не говоря уже о письменных. Пусть не сегодня, пусть даже не завтра, но не будь ты такой слабачкой! Ты можешь пойти учиться, работать и притворяться, что ты не замужем, но ты не можешь обмануть нас и заставить думать, что не влюблена по уши в этого парня.

* * *

ЕХАТЬ НА МАШИНЕ в студию для меня немного странно. Я ожидала, что буду нервничать или ностальгировать, но на самом деле стоит мне выехать на дорогу, по которой я ездила сотни и сотни раз, как я вдруг понимаю – во всех этих поездках рядом со мной была мама, именно она была за рулем.

И внутри меня рождается ощущение, что теперь наконец я САМА двигаюсь по тому пути, по которому меня так долго вели. Неброский торговый центр виднеется сразу за перекрестком Линда Виста и Морена, и припарковавшись, я несколько минут оглядываюсь по сторонам, привыкая к тому, как тут все изменилось. Открылось новое кафе с замороженным йогуртом, «Сабвей»; в большом помещении, где когда-то находился китайский ресторан, теперь студия карате. Но студия Тины по-прежнему на старом месте, прямо в центре здания, только вывеска другая и новая кирпичная отделка внутри. Я судорожно сглатываю вставший в горле ком, волнение скручивает мой желудок словно жгутом. Я так счастлива снова увидеть это место! Неважно, что оно выглядит сейчас иначе! А еще у меня все-таки немного щемит сердце от понимания, что для меня здесь уже все будет по-другому.

Голова идет кругом от эмоций – здесь и облегчение, и печаль, и много еще всего, но я не хочу делиться этим сейчас ни с мамой, ни с Харлоу, ни с Лолой. Сейчас мне нужен Ансель.

Я лезу в сумку за телефоном. Горячий воздух давит на меня, но я не обращаю на это ни малейшего внимания, трясущимися руками набирая пароль и выискивая фотографию Анселя в списке контактов.

Задыхаясь так, что я начинаю всерьез опасаться, не приступ ли у меня астмы, я выстукиваю слова, которые, я знаю это, он надеялся услышать, слова, которые я должна была бы сказать в тот день, когда уходила: «Я люблю тебя…» и нажимаю «отправить». «Прости, что ушла так, как ушла, – добавляю я вдогонку. – Я знаю, что сейчас поздно, но можно тебе позвонить?»

«Я звоню».

Боже, сердце стучит так сильно, что я, кажется, слышу, как кровь несется по венам. Руки дрожат, и мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя – я опираюсь на машину и пытаюсь привести себя в чувство. Когда наконец я чувствую, что готова, я открываю снова список контактов и выбираю его номер. Соединение занимает секунду, и я слышу гудки.

Гудки, гудки… и наконец включается автоответчик. Я кладу трубку, не оставляя сообщения. Я знаю, что сейчас ночь, но если его телефон включен, а он, разумеется, включен, и он действительно хотел бы со мной поговорить, он бы ответил.

Я стараюсь справиться с разочарованием и закрываю глаза. Утешает меня мысль о том, как же прекрасно даже просто признаться себе и ему, что я не готова, чтобы все это заканчивалось.

Открыв дверь в студию, я вижу внутри Тину. И по выражению ее лица – зубы сжаты, в глубоких глазах стоят слезы, понимаю, что она наблюдала за мной все время, пока я стояла у машины.

Она, конечно, выглядит старше, но по-прежнему такая же стройная и изящная, как и раньше, седые волосы аккуратно зачесаны в пучок, а на лице ни грамма косметики, кроме ее знаменитой вишнево-красной помады. И униформа у нее все та же: обтягивающий черный купальник, черные свободные брюки для йоги, балетки. Миллион воспоминаний связано у меня с этой женщиной. Тина заключает меня в объятия и крепко прижимает к себе.

– Как ты? – спрашивает она. – Все хорошо?

– Иду к этому.

Отстранившись, она оглядывает меня с ног до головы, ее голубые глаза широко распахнуты.

– Ну расскажи же мне все!

Я не видела Тину четыре года, поэтому я догадываюсь, что она имеет в виду под «расскажи мне ВСЕ». Поначалу, когда меня только выписали из больницы, она приходила к нам домой минимум раз в неделю. Но я сразу извинялась и придумывала кучу отговорок, почему мне срочно надо уйти из дома, или пряталась у себя наверху за закрытой дверью. И в конце концов она перестала приходить.

Я знаю, что мне не нужно извиняться за это. Вместо извинений я выкладываю ей сокращенную версию событий за последние четыре года, заканчивая Вегасом, и Анселем, и своим новым планом. Клянусь, с каждым разом рассказывать становится все проще.

Я так хочу эту работу! Надо, чтобы она поняла, что я в порядке, а я действительно в порядке, поэтому я стараюсь говорить спокойно и рассудительно. И горжусь тем, что мой голос даже совсем не дрожит. Она улыбается, когда я заканчиваю, и признается:

– Работать с тобой вместе – это просто мечта.

– И для меня.

– Давай проведем небольшой просмотр, прежде чем заключим договор. Я хочу убедиться, что ты помнишь наш подход, а твои ноги помнят, что делать.

Она упоминала о неформальном собеседовании по телефону, но, разумеется, ни о каком просмотре речи не было, поэтому сердце у меня немедленно начинает выпрыгивать из грудной клетки. Ты сможешь это сделать, Миа. Ты много лет этим жила и дышала.

Мы идем по небольшому коридорчику, проходим мимо самого большого зала, который зарезервирован для старшего класса, и направляемся к малому залу, в котором проходят индивидуальные уроки и занятия для начинающих. Я улыбаюсь сама себе, ожидая увидеть ряд маленьких девочек в черных купальниках, розовых трико и крошечных балетках.

Все головы поворачиваются к нам, когда дверь открывается, и я на миг забываю, как дышать.

Шесть девочек стоят в зале у станка, по три с каждой стороны от высокого мужчины с ослепительно зелеными глазами, загорающимися надеждой и лукавством при встрече с моим взглядом.

Ансель.

Ансель?!!

Что за…???

Если он здесь, то он был в здании и полчаса назад, когда я звонила. Он видел, что я звонила? Читал мои сообщения?

На нем спортивная черная майка, туго облегающая мускулистый торс, и темно-серые классические брюки. Он босиком, стоит, расправив плечи и вытянув шею, как и девочки рядом с ним, которые украдкой бросают на него взгляды и с трудом удерживаются, чтобы не хихикать.

Это Лола и Харлоу его сюда прислали, я уверена!

Я открываю было рот, чтобы заговорить, но меня сразу же перебивает Тина, которая с понимающей улыбкой выходит из-за меня, высоко подняв подбородок, и сообщает классу:

– Класс, это мадемуазель Холланд и…

– Вообще-то мадам Гийом, – поправляю я тихо и строго поворачиваюсь к Анселю, когда он от удивления невольно охает.

Тина широко улыбается.

– Прошу прощения, мадам Гийом наш новый хореограф, и она будет заниматься с вами растяжкой и станком. Класс, поприветствуйте своего нового преподавателя!

Шесть девичьих голосков и один низкий мужской голос в унисон произносят:

– Здравствуйте, мадам Гийом!

Я закусываю губу, с трудом сдерживая смех. Снова встречаю его взгляд и понимаю, что он читал мои сообщения и что он тоже с трудом сдерживает волнение от того, что находится здесь, особенно после того, как я назвалась его женой. Он выглядит утомленным, но в глазах его я читаю облегчение. Мы обо всем говорим друг другу только глазами. И одному Богу известно, чего стоит мне не подбежать к нему и не броситься в объятия его сильных, мощных рук.

Словно прочитав мои мысли, Тина чуть слышно кашляет, и я моргаю, выпрямляюсь и отвечаю:

– Здравствуйте, девочки. И мсье Гийом.

По классу разносятся смешки, но тут же стихают под грозным взглядом Тины.

– У нас сегодня также гость, как вы, очевидно, заметили. Господин Гийом хочет проверить, стоит ли ему поступать в академию. Пожалуйста, ведите себя как можно более достойно и покажите ему все, на что вы способны.

К моему абсолютному удовольствию, Ансель, кажется, собирается полностью соответствовать названию «маленькая балерина». Тина отходит к стене, и я достаточно хорошо ее изучила, чтобы понимать: никакой это не тест и не просмотр – это просто сюрприз для меня. Я могла бы сейчас посмеяться и начать занятие с растяжки, а сама в это время разговаривать с Анселем. Но он, кажется, готов заниматься вместе с ними, и я хочу, чтобы Тина увидела, что я все могу, даже в присутствии самого большого, самого потрясающего отвлекающего фактора на свете.

– Давайте начнем с растяжки. – Я включаю тихую музыку и наблюдаю, как девочки повторяют за мной движения: сидя на полу, вытягивают ноги перед собой. Согнувшись, я тянусь кончиками пальцев к носкам и говорю:

– Если вам больно, можете немножко согнуть ноги. Кто посчитает до пятнадцати?

Все стесняются. Все, кроме, разумеется, Анселя. И, конечно, он тихо считает до пятнадцати по-французски: «Un… deux…trois…», а девочки не сводят с него глаз.

Мы продолжаем растяжку: кладем ногу на нижнюю перекладину станка и едем по ней, от чего девочки пищат и морщатся. Потом делаем несколько пируэтов, и даже если мне суждено дожить до ста одного года, я и тогда не забуду вида Анселя, пытающегося сделать пируэт! И буду так же смеяться над этим. Потом я показываю им экстремальную растяжку, когда одна моя нога прижата к стене (возможно, это я показываю скорее Анселю, но я никогда не признаюсь в этом!). Девочки пытаются это повторить, хихикают еще сильнее, и некоторые из них набираются храбрости и начинают показывать Анселю, что надо делать: как держать руки, как стоять, а потом и то, что они уже умеют: какие-то вращения и прыжки.

Когда в классе становится слишком шумно и оживленно, Тина отрывается от стены, хлопает в ладоши и обнимает меня:

– Что ж, дальше занятие поведу я. Думаю, у тебя сейчас другие заботы. Встретимся в понедельник вечером, в пять.

– Я так вас люблю, – говорю я, крепко обнимая ее.

– Я тоже люблю тебя, солнышко, – улыбается она. – А теперь иди и скажи это ему.

* * *

АНСЕЛЬ И Я выскальзываем из зала и молча идем по коридору. Мое сердце стучит так сильно, что, кажется, при каждом ударе норовит выскочить из грудной клетки. Я физически ощущаю его тепло за спиной, но мы оба молчим. Из-за того, что я снова в студии, и из-за этого внезапного сюрприза в виде его присутствия я так ошеломлена и растеряна, что просто не знаю, с чего начать разговор.

Горячий ветер набрасывается на нас, как только мы открываем дверь на улицу, и Ансель смотрит на меня осторожно, искоса, не в силах предугадать мою реакцию.

– Сериз… – начинает он и судорожно вздыхает. Он смотрит мне в глаза, и каждая следующая секунда нашего молчания становится тяжелее предыдущей. Зубы у него плотно сжаты, но когда он сглатывает, на щеке появляется знакомая ямочка.

– Привет, – говорю я почти неслышно.

Он делает шаг вперед, но, кажется, все еще не уверен в том, что я ему это позволю.

– Ты… звонила мне перед своим приходом.

– Я звонила с парковки. Меня переполняли эмоции, когда я снова приехала сюда… Ты не ответил.

– В студии нельзя пользоваться телефоном, – отвечает он с лукавой улыбкой. – Но я видел твой номер на экране.

– Ты что, приехал прямо с работы? – спрашиваю я, кивая на его классические брюки.

Он кивает. На его подбородке – щетина минимум однодневная. Когда я представляю себе, как он уходит с работы и едет прямо в аэропорт, ко мне, едва успев покидать в небольшую сумку какие-то вещи, у меня слабеют колени.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – говорит он. – Лола позвонила мне и сказала, что ты здесь. Я как раз собирался пригласить вас троих на обед. И Харлоу сказала что-то в том смысле, что выломает мне ноги и оторвет все остальное, если я не буду обращаться с тобой так, как ты этого заслуживаешь.

– Я не злюсь. – Я качаю головой в подтверждение своих слов. – Я просто… я просто поверить не могу, что ты правда здесь!

– А ты думала, я буду просто сидеть и ждать, пока все само собой как-то уладится в будущем? Нет уж, я не мог быть так далеко от тебя…

– Ну… я рада.

Я знаю, что он хочет спросить: «Почему ты ушла так? Почему даже не попрощалась со мной?» – но он не спрашивает. И этим зарабатывает сразу много очков. Потому что хотя и мой приезд во Францию, и мое бегство оттуда были импульсивными, причиной в обоих случаях был он: первый раз я летела на крыльях любви, второй – с разбитым сердцем. И хорошо, что он это понимает. Он оглядывает меня с ног до головы и задерживается взглядом на моих ногах, выглядывающих из-под короткой танцевальной юбочки.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорит он. – Правда. Ты выглядишь так сногсшибательно, что у меня просто нет слов.

Я больше не могу сопротивляться и бросаюсь ему на шею. Он обнимает меня и утыкается лицом мне в щеку. У него такие длинные руки, что он мог бы обвить ими мою талию несколько раз. Я чувствую его дыхание на своей коже и то, как он дрожит от моей близости, и когда я произношу: «Так хорошо!» – он только кивает, и наше объятие, кажется, может длиться вечно.

Его губы находят мою шею, подбородок, он посасывает и прикусывает мою кожу. Дыхание у него теплое и свежее, он шепчет что-то по-французски, какие-то слова, которые я не могу перевести, но это и не нужно. Я слышу слова «любовь», «жизнь», «прости», и вот он берет в ладони мое лицо и накрывает своими губами мои, глаза у него открыты, пальцы дрожат. Это единственный, целомудренный поцелуй, без языка, неглубокий… но то, как я трепещу в ответ, кажется, обещает ему нечто гораздо большее, потому что он отстраняется и смотрит на меня торжествующе.

– Пойдем же, – говорит он, и ямочка его становится глубже. – Нужно поблагодарить твоих девочек.

Я так изголодалась по нему, по нам, но еще больше мне хочется увидеть его сейчас вот так, вместе с моими друзьями, поэтому, взяв его за руку, я веду его в машину.

* * *

АНСЕЛЬ НАДЕВАЕТ РУБАШКУ и рассказывает о своем полете, о том, как ему пришла в голову мысль, что надо улететь сразу после работы, и как он прилетел, и как потом ему пришлось ждать целый день, чтобы увидеть меня… все эти милые детали призваны замаскировать один вопрос, который дрожит у каждого из нас на кончике языка: и что теперь?

Я веду машину и посматриваю на него искоса. На фоне темнеющего у него за спиной неба он выглядит невероятно шикарно и элегантно в своем костюме цвета графита и лавандовой рубашке на пуговицах. Я, хоть и вышла только что из танцевального класса, переодеваться не собираюсь. Если мы заедем сначала ко мне домой, нет сомнений, что мы там и останемся, а мне нужно увидеть девочек, нужно сказать им спасибо. И, что еще важнее, дать ему возможность сказать им спасибо.

Я только переобуваюсь в более удобные туфли на плоском каблуке и везу Анселя в бар «Динамит», где тащу его за руку прямо к Лоле и Харлоу, которые широко улыбаются при виде меня и моего мужа, моего Анселя. Они сидят в отдельной кабинке, потягивая коктейли, и Лола видит меня раньше, чем Харлоу. И разрази меня гром, если ее глаза не наполняются слезами при виде нас.

– Нет! – Я грожу ей пальцем, смеясь. При всей ее внешней жесткости она такая чувствительная! – Нет-нет, мы так не делаем!

Она смеется в ответ, качает головой и смахивает слезы, и я наблюдаю со смешанными чувствами удивления и радости, как мои самые близкие люди и мой муж обнимаются, словно они лучшие друзья и просто ненадолго разлучались.

Но ведь на самом деле так и есть. Я люблю его, а значит, и они тоже. Я люблю их, а значит, и он любит их тоже. Он вынимает из внутреннего кармана пиджака две шоколадки и протягивает одну Лоле, а другую Харлоу.

– Это за помощь. Я купил их в аэропорту, так что не смотрите с таким уж восторгом.

Они обе берут подарки, и Харлоу смотрит на свою шоколадку, а потом переводит взгляд на Анселя:

– Если она тебя не прикончит сегодня вечером, это сделаю я.

Он вспыхивает румянцем, его ямочка, тихий смех, то, как он закусывает губу, – все, я готова. Черт, убейте меня на месте.

– Нет проблем, – говорю я, бросаю его пиджак на стул и тащу его на танцпол. Меня совершенно не волнует, что за песня играет, я не выпущу его из рук этой ночью ни на секунду. Обняв его, я прижимаюсь к нему всем телом.

– Мы снова танцуем?

– О, нас ждет очень много танцев, – обещаю я ему.

– Ты могла заметить, что я старательно следую твоим указаниям. Я так горжусь тобой, – шепчет он и смотрит мне в глаза. – Ты только что заявила, что вечером прикончишь меня. – Его улыбка становится шире, а руки ложатся на мою талию.

– А ты разыгрывай карты правильно.

– Я забыл свои карты. – Его улыбка гаснет. – Но зато я привез свой пенис.

– Что ж, я постараюсь его не сломать на этот раз.

– На самом деле, я думаю, тебе нужно лучше стараться.

Пол у нас под ногами сотрясается от басов, и мы почти кричим во время этой игривой пикировки, но настроение почему-то уходит, между нами повисает напряжение. Нам всегда удавался флирт, и в сексе у нас все было прекрасно, но нам всегда приходилось притворяться кем-то другим, чтобы быть откровенными друг с другом.

– Поговори со мной, – просит он, шепча мне прямо в ухо. – Расскажи, что случилось тем утром, когда ты ушла.

– Я… просто поняла, что мне нужно сделать шаг назад и подумать, что делать дальше, – говорю я тихо, но он сейчас очень близко ко мне и я знаю, что он слышит меня. – С твоей стороны было ужасно дерьмово не сказать мне о Перри. Но на самом деле это дало мне тот пинок, который был очень нужен.

– Прости меня, Сериз.

Когда он произносит это мое прозвище, грудь у меня напрягается, и я провожу руками по его груди:

– Если мы хотим попытаться быть вместе, я должна быть уверена, что ты будешь рассказывать мне о таких вещах.

– Обещаю. Буду.

– Прости, что я ушла так.

Его ямочка появляется буквально на несколько секунд.

– Покажи мне кольцо. Я увижу, что оно все еще у тебя на пальце, и ты прощена.

Я поднимаю свою левую руку, и он смотрит на тонкий золотой ободок у меня на пальце, а потом целует его.

Мы медленно покачиваемся, почти не двигаясь, хотя все вокруг прыгают, дергаются и трясутся под музыку. Я кладу голову ему на грудь и закрываю глаза, вдыхая его запах:

– Ладно, с этим покончили. Теперь твоя очередь болтать.

С легкой улыбкой он наклоняется ближе, целует сначала мою правую щеку, а потом левую. И касается моих губ на несколько долгих, прекрасных секунд.

– Мой любимый цвет – зеленый, – говорит он мне прямо в рот, и я хихикаю. Его руки скользят вниз по моему телу, руки смыкаются у меня на талии, он придвигается еще ближе и целует меня в шею. – Я сломал руку, когда мне было семь лет, учился кататься на скейтборде. Я люблю весну и ненавижу зиму. В детстве моим лучшим другом был Огюст, а его старшую сестру звали Катарина. С ней у меня случился первый поцелуй, когда мне было одиннадцать, а ей двенадцать, в кладовке в доме моего отца.

Мои пальцы поглаживают его грудь, потом поднимаются вверх, к его горлу, и дальше, на заднюю поверхность шеи.

– Моя самая большая травма – когда моя мать уехала из Штатов, но при этом, несмотря на то что мой отец тиран, детство у меня было вполне счастливое. В школе мне не давалась математика. Девственность я потерял с девушкой по имени Ноэми, когда мне было четырнадцать. – Он целует меня в щеку. – Последний раз я занимался сексом со своей женой, Миа Розой Гийом. – Теперь он целует кончик моего носа. – Моя любимая еда – хлеб. Да, да, знаю, это звучит ужасно скучно. И я не люблю сухофрукты.

Я смеюсь и тянусь к нему уже для настоящего поцелуя, наконец-то. И о… мой… Бог… Губы у него теплые, уже такие знакомые мне, мягкие и в то же время властные. Я чувствую, как растет его желание прикоснуться ко мне, попробовать меня на вкус, заняться со мной любовью, его руки опускаются на мои ягодицы, бедра прижимаются к моим. Он слегка касается языком моего языка, и мы оба стонем, вжимаясь друг в друга и тяжело дыша.

– Я даже не знал, что могу довести женщину до оргазма ртом, пока не встретил тебя, – признается он. – Мне так нравится целовать тебя там. И мне нравится твоя попка, она совершенна. – В этот момент я чувствую, как его твердый член упирается в меня, он сжимает мои ягодицы руками. – Мне нравится любой секс с тобой, но больше всего я люблю быть сверху… ты превращаешь миссионерскую позу в нечто очень сексуальное тем, как извиваешься и двигаешься подо мной.

Черт. Я просто растекаюсь в его руках.

– Ансель…

– Я знаю, какие звуки ты издаешь, когда кончаешь, – тебе никогда не удастся меня обмануть. – Он улыбается и добавляет: – Снова.

– Говори мне обычные вещи, – умоляю я. – Это меня убивает.

– Я ненавижу убивать пауков, потому что мне они кажутся потрясающими, но я буду делать это ради тебя, если ты будешь их бояться. Я ненавижу сидеть в машине на пассажирском сиденье, потому что предпочитаю быть за рулем. – Оон целует теперь мое ухо и шепчет: – Мы можем жить в Сан-Диего, но я бы хотел хотя бы лето проводить во Франции. И может быть, мы перевезем сюда мою маму, когда она состарится.

Мое сердце бьется так сильно, что даже больно.

– Хорошо.

Он улыбается, и я касаюсь его ямочки кончиком пальца:

– Ты правда собираешься сюда переехать?

– Думаю, в феврале, – отвечает он, слегка пожимая плечами. Так, будто это очень просто. Как будто и говорить не о чем и все решено.

Я рада, но в то же время расстроена. Конечно, прекрасно, что все так легко устраивается, но сейчас ведь только июль. Февраль так далеко!

– Это кажется таким далеким-далеким.

– Я приеду в гости в сентябре. В октябре. В ноябре. В декабре. Я январе…

– А сейчас как надолго ты останешься? – Почему я не спросила этого раньше? Я заранее боюсь его ответа.

– Только до завтра. – Мое сердце обрывается, и я вдруг ощущаю щемящую пустоту внутри. – Я могу пропустить понедельник, – говорит он, – но во вторник должен быть на работе на первом этапе слушаний.

Значит, у нас очень мало времени.

Схватив его за руку, я поспешно пробираюсь через толпу к столику.

– Слушайте, девочки…

– Да понятно все, Сахарок, – кивает Харлоу. – У вас всего двенадцать часов. Я вообще понять не могу, что вы до сих пор тут делаете. Бегите.

Видимо, они знали не только то, что он приедет, но и то, когда он уедет. Они успели поговорить обо всем. Черт, я люблю моих друзей.

Я целую Харлоу, целую Лолу, и мы бежим к выходу.

* * *

КАК-ТО НАМ УДАЕТСЯ добраться до моей квартиры и не раздеться по пути. Я молюсь, чтобы мы не разбудили Джулианну, когда мы вываливаемся из машины на дорожку, целуясь, а потом гремим в гараже, впечатываясь в стенку, потому что Ансель залезает руками мне под юбку и в трусики, умоляя дать ему меня почувствовать. Его пальцы горячие и нетерпеливые, он резко отводит в сторону тонкое кружево и гладит меня.

– Ты нереальная, – шепчет он. – Мне нужно, чтобы ты была голая. Мне нужно увидеть тебя.

– Тогда тащи меня наверх.

Мы спотыкаемся и бьемся по пути по деревянной лестнице об стены, потом наваливаемся на дверь, он истово целует мою шею, а его жадные руки вцепляются мне в ягодицы, вжимая меня в него.

– Ансель! – смеюсь я, слабо отбиваясь от него, потому что мне нужно достать ключи из сумки.

Оказавшись внутри, я не включаю свет, не в силах оторвать руки от его тела хотя бы на то короткое мгновение, которое нужно для того, чтобы нажать на выключатель. Я слышу, как ключи падают на пол, за ними следуют сумка и его пиджак, а потом уже и мы оба спотыкаемся и падаем в темноту. Он подхватывает меня за талию, чтобы помочь мне подняться, не переставая целовать.

– Мне нравится твое жилище, – говорит Ансель, улыбаясь между поцелуями.

Я киваю, лихорадочно вытягивая рубашку из его брюк.

– Хочешь экскурсию?

Он смеется, когда я рычу от нетерпения, мои пальцы расстегивают пуговицы на его рубашке… И почему этих долбаных пуговиц так много?!!

– А эта экскурсия включает кровать, да? – спрашивает он и убирает мои руки, сам быстро расстегивая оставшиеся пуговицы и снимая наконец рубашку.

– И стол. И диван, – бормочу я, увлеченная его обнаженной кожей, такой гладкой, такой совершенной, которая вдруг оказывается у меня под руками. – А может быть, и пол. И еще душ.

Прошло всего несколько дней, как я не касалась его, но кажется, будто целый год, и мои пальцы скользят по его груди, ногти царапают твердые мышцы его живота. Когда я подаюсь вперед и целую его ключицу, он издает звук, который представляет собой нечто среднее между стоном и рычанием.

Он стягивает купальник с моих плеч, тянет его дальше, по рукам, пока наконец он не остается болтаться у меня по бокам.

– Давай начнем со спальни. А потом можем совершить круиз.

– Нам же надо как-то убить двенадцать часов времени, – говорю я.

Он захватывает мою нижнюю губу зубами, и я начинаю хныкать, мне так сильно его не хватает, что, кажется, в грудной клетке у меня что-то сломалось и я не могу дышать.

Кровать – самый большой предмет в квартире, и даже в темноте Ансель находит ее без усилий. Он ложится на спину, продолжая меня целовать, а потом садится, подтягивая меня к себе, между раздвинутыми ногами. Его руки ласкают внутреннюю поверхность моих бедер, двигаются вверх и вниз, пока наконец пальцы не касаются кромки моих трусиков. Уличный фонарь заливает тусклым светом одну из стен, и я вижу лицо Анселя, его плечи. Брюки у него расстегнуты, и его член уже очень твердый, головка выглядывает из боксеров, а ствол сильно прижат к животу.

Он тянет меня к себе, и я чувствую жар его губ на своей шее.

– Двенадцать часов недостаточно, – говорит он, и его слова обжигают мне кожу. Он облизывает линию между моих грудей, сосет мой сосок прямо через ткань бюстгальтера. Я лихорадочно высвобождаю руки, и он проявляет ко мне милосердие, помогая мне снять оставшуюся одежду, которая падает мне под ноги.

Наконец я могу двигаться и запускаю пальцы ему в волосы. И да, все так, как я помню: то, как он звучит, как он пахнет, как горит моя кожа, когда он ее посасывает под моей ключицей – как я могла думать, что проживу хоть один день без этого?

– Я хочу, чтобы ты сняла, – говорит Ансель и тянется мне за спину, чтобы расстегнуть застежку лифчика. Стянув бретельки, он быстро снимает с меня бюстгальтер, его руки скользят по моим плечам, потом по ключицам, он берет в ладони мои груди. Наклонившись вперед, он ласкает одну, целует другую. Он постанывает от удовольствия и передвигает одну руку мне на ягодицы.

– И это. Сними.

Его рот кружит вокруг моего соска, язык ласкает верхушку. Это тот момент, когда я должна была бы превратиться в кого-то другого, чтобы успокоить сознание костюмом и чужой ролью. Но сейчас, в эту минуту, я хочу быть только собой.

– И ты тоже, – бормочу я. – Брюки.

И смотрю, сгорая от неудержимого желания, как он встает и сбрасывает на пол остатки одежды.

Ансель больше не дает мне подсказок, он просто вытягивается на постели и ждет, пока я стаскиваю с себя трусики. Он молча тянется и берет свой член рукой у основания и медленно поглаживает его.

Я забираюсь на кровать, ложусь на него сверху, обхватываю своими бедрами его бедра. Он отпускает член, тот победно встает, почти касаясь его живота. Глаза у Анселя открыты и не отрываются от расстояния между нашими телами, которое становится все меньше. Он нетерпеливо хватает меня за ягодицы, подтягивая меня кверху, так, чтобы я находилась прямо над ним.

Зубы у него крепко сжаты, голова откинута назад, на подушку, и он выдыхает:

– Возьми меня.

Я провожу руками по его груди и ниже, скольжу пальцами по его члену и беру в ладонь его яички, глажу бедра. Есть что-то очень возбуждающее в том, чтобы быть вот так сверху. Я совершенно обнажена и беззащитна под его взглядом. Не могу спрятать лицо в его шею, не могу исчезнуть под весом его тела.

Это ново для нас, то, что он здесь, в моей квартире, в моей постели, его взъерошенные волосы разметались по моей подушке. Взгляд у него остановившийся, вишнево-красные губы вспухли от моих поцелуев, и это вызывает у меня такое возбуждение, какого я раньше никогда не испытывала.

– Ты такая горячая, – говорит он, лаская меня между ног. – Такая мокрая… – Его пальцы легко скользят по моей плоти, исследуя каждый укромный уголок, а потом он берет в руку свой член и проводит им по моим влажным нижним губам. Я не могу оторвать глаз от его лица, от выражения сосредоточенности, когда наши тела соприкасаются, и это как будто весь воздух выкачали из комнаты, оставив только на один вздох.

Едва заметно двигая бедрами, он приближается все ближе, ближе, и вот он уже здесь, у входа. Я медленно впускаю его в себя, дыша тяжело и часто, и не могу закрыть глаза, потому что его лицо просто нереально: глаза прикрыты, губы полуоткрыты, щеки покрыты румянцем, и он задерживает дыхание, наконец входя в меня.

Это так полно, так мощно, и я даю своему телу секунду, чтобы привыкнуть к этому ощущению. Но я не хочу неподвижности, я хочу совсем другого: я хочу чувствовать его внутри себя, хочу ощущать, как его руки на моих ягодицах становятся все требовательнее и горячее, когда я скачу на нем. Я хочу, чтобы он был внутри меня всю ночь.

Я начинаю легко покачиваться, растворяясь в его реакциях так же, как он, кажется, растворяется во мне. Он крепко держит меня за бедра, но при этом дает мне возможность двигаться, и наконец он открывает глаза, смотрит мне в лицо и улыбается, являя мне настоящего Анселя: яркие глаза, ямочка и сладкий, сексуальный рот.

– Устрой для меня маленькое шоу, Сериз. Сломай меня.

С ухмылкой я приподнимаюсь и опускаюсь, а потом немного быстрее, и еще немного быстрее, зачарованно глядя на крошечную морщинку у него между бровей, которая возникает от того, как сосредоточенно он смотрит на мое лицо. Он двигается мне навстречу и удовлетворенно улыбается, когда я вскрикиваю, и вставляет руку между нами, чтобы дотронуться до меня, ласкать меня, гладить и тихонько, шепотом просить трахать его сильнее и быстрее.

– Дай мне услышать, – рычит он, прижимая меня к себе. – Выпусти на волю мою маленькую дикарку.

Он с неотступным вниманием смотрит, как я приближаюсь к оргазму, и шепчет: «О, Миа, да, вот оно…» Мои руки лежат на его груди, глаза прикованы к его полуоткрытым губам, и я молю его: «Пожалуйста, о, пожалуйста…» Я чувствую, как моя голова запрокидывается назад, когда приближается взрыв наслаждения. «Сейчас, сейчас, я кончаю, кончаю…»

Он еле заметно кивает, улыбается и прижимает свои пальцы сильнее к моей плоти, глядя, как я растворяюсь в чистом наслаждении, содрогаюсь на нем и наконец падаю без сил на его грудь.

Мир замирает, я чувствую, как моя спина касается мягкой простыни, как он осторожно переворачивает меня, чувствую его руку у себя между ног, и вот он уже сверху, двигается внутри меня уверенными, сильными толчками, прижавшись ко мне грудью. Он горячий, его губы целуют мою шею, мой рот, он сосет и покусывает, хрипло рыча ругательства и слова вроде «мокрая», и «кончить», и «сладкая мокрая киска», и «глубже, вот так, вот так, так глубоко…»

Я скольжу ладонями вниз по его спине, ухватываюсь за его ягодицы и чувствую, как перекатываются мышцы у меня под руками, когда он вкручивается в меня сильными толчками. Я раздвигаю ноги шире, вцепляюсь ногтями ему в кожу и выгибаюсь ему навстречу, чувствуя, что очередной оргазм уже на подходе.

Часто дыша, выкрикиваю его имя, и он ускоряется, глядя на мое лицо, бормоча тихонько: «Да, черт, черт, да…»

На лбу у него выступили капли пота, он не сводит глаз с моей подпрыгивающей груди, с губ, потом немного отстраняется, достаточно, чтобы видеть, как он двигается во мне. Он влажный от меня и такой твердый везде – мускулы напряжены и, кажется, готовы взорваться, лопнуть. Эта позиция всегда была для нас лучшей, мы идеально совпадаем, входим друг в друга, как элементы пазла, и он вращает бедрами, глядя между нашими телами, а потом переводит взгляд на мое лицо, и снова вниз, и снова наверх, и с силой выдыхает, когда я шепчу: «Оооо…»

Он издает стон облегчения, когда я начинаю кататься головой по подушке, дико извиваюсь под ним и кончаю с громким криком.

– Я близко! – рычит он, откидывая голову назад и закрывая глаза. – О, господи, Миа…

Он содрогается, так сильно и страстно поворачиваясь во мне, что мы почти упираемся в изголовье, он вцепляется руками в простынь у меня за головой и комкает ее в сладостных конвульсиях. Он кричит, когда кончает, и звук эхом отражается от потолка и звуконепроницаемых стен.

Чувства возвращаются ко мне по одному: сначала я снова начинаю ощущать его внутри себя, вес его тела, горячего и скользкого от пота. Мое собственное тело трепещет, отяжелев и ослабев от наслаждения. Я слышу его частое тяжелое дыхание над моим ухом и его тихое: «Я люблю тебя».

И только потом я снова могу ощущать вкус и запах его соленой кожи, когда я целую его шею, могу разглядеть очертания его плеч, слегка подрагивающих от его легких, едва ощутимых движений.

Он убирает волосы с моего лица и смотрит на меня сверху вниз.

– Я хочу притвориться, – говорит он.

– Притвориться?

– Да.

Он прижимается ко мне крепче, и я провожу ладонями вдоль его мокрой от пота груди до того места, где он исчезает во мне. По позвоночнику пробегает сладостная дрожь, и я чувствую его страстный взгляд, почти физически ощущаю, как внимательно он рассматривает мое лицо, пытаясь разгадать его выражение.

– Притвориться как? – спрашиваю я.

– Притвориться, что шесть месяцев уже прошло. – Его пальцы расчесывают мне волосы, нежно убирая пряди со лба. – И я уже живу здесь. Я хочу притвориться, что я закончил с процессом и мы уже вместе. Все время. Навсегда.

– Хорошо. – Я прижимаю его голову к себе.

– И, может быть, у тебя есть костюм канатоходки и ты наконец научилась жонглировать. – Он целует меня, а затем снова отстраняется, нахмурив брови с выражением комической серьезности. – Ты ведь не боишься высоты, верно?

– Это такие у тебя фантазии?

Он наклоняет голову вбок, улыбка у него загадочная.

– Это одна из моих фантазий.

– А другие? – спрашиваю я.

Я надену для него что угодно, но я знаю, что могу и оставаться с ним самой собой и без всякого напряжения. Я хочу каждую ночь проводить, любя так, как я люблю сейчас.

В сотый раз я спрашиваю себя, уж не высвечиваются мои невысказанные и ненаписанные слова у меня на лбу, потому что его улыбка становится шире, освещая его глаза, от чего у меня дыхание замирает, как будто из легких выкачали весь воздух.

– Другие… Думаю, тебе придется подождать – и увидишь.

Примечания

1

Северо-западный район Сан-Диего (прим. ред.).

2

Поза, при которой женщина сверху, спиной к лицу партнера.

3

Все, что я хочу сделать с тобой (фр.).

4

Брони – фэндом поклонников сериала «Мой маленький Пони», в который входят мужчины в возрасте от 14 до 35 лет (прим. пер.).

5

Сыр. Замок. Круассан (фр.).

6

Я уже давно не хотел ни одну женщину больше, чем тебя. Возможно, этого никогда бы не случилось (фр.).

7

Это полное безумие? Мне все равно (фр.).

8

Что-нибудь? (фр.)

9

Моя красавица (фр.).

10

Около, эм, тридцати девяти? Тридцать девять с половиной? (фр.)

11

Это никак не связано? (фр.)

12

S’il vous plaît (фр.) – пожалуйста, будьте добры.

13

Merde (фр.) – дерьмо.

14

Так хорошо, я мечтал об этом столько дней (фр.).

15

Спасибо (фр.).

16

Я хочу тебя (фр.).

17

Виски с содовой, пожалуйста (фр.).

18

Пожалуйста (фр.).

19

Здесь (фр.).

20

Маки (фр.).

21

Шлюха (фр.).

22

Я не… (фр.)

23

Мадам, я не беременна (фр.).

24

Луковый суп (фр.).

25

Добрый вечер! Столик на двоих? (фр.)

26

Да (фр.).

27

Шоколадный фондан (фр.).

28

Да (фр.).

29

Пируэт (фр.).

30

Сожми пресс (фр.).

31

Так хорошо? (фр.)

32

Я не хочу уходить (фр.).

33

Я купил вина! (фр.)

34

Отпусти. Это моя жена. Это Миа. Что ты тут делаешь? (фр.)

35

Ты идеальна (фр.).

36

Иди сюда (фр.).

37

Круассаны (фр.).

Content

Кристина Лорен
Сексуальный дерзкий парень

Глава 1 Миа

Глава 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания