На этот раз обложку предложил автор

Сергей Тягунов

Парадигма

Пролог

Он встал возле двери не в силах отдать приказ.

Под ложечкой ноет, будто после удара кулаком. Сердце тяжело бухает, отзываясь слабой болью в ребрах. По спине стекают крупные капли пота, отчего рубаха противно прилипает к коже. Ренай Камень бросил мимолетный взгляд на послушника, охраняющего темницу. Заметил ли тот, как он дрожит от страха, точно испуганный кролик? Вроде нет.

Парень в медном доспехе стоит в двух шагах от запертой темницы и смотрит куда-то перед собой.

— Открывай, — приказал ему Ренай. Голос всё-таки предательски дрогнул.

Послушник, сделав вид, что ничего не произошло, достал из-за пояса связку, побрякал ею, ища нужный ключ, и подошел к массивной двери. Что же он так долго возится? Надо взять себя в руки. В конце концов, в темнице сидит обычный человек. Которому требуется гадить, жрать и спать. Отчего же тогда в груди этот колючий страх?

Наконец, послушник справился с ржавым замком. Тяжелая дверь противно скрипнула. В лицо ударила волна смрада — гремучая смесь из запахов засохшей крови, оставленной прошлыми обитателями, и застарелого пота. В темнице хоть глаз выколи. Ренай взял с металлического кольца на стене факел и вошел во тьму, стараясь не задеть плечами дверной косяк.

Пришлось пригнуться из-за низкого потолка. Пламя высветило каземат: серый песок под ногами, на котором тут и там виднеются черные пятна, небольшой наспех сколоченный стол и… узник, привязанный к стулу. Стараясь не смотреть в его сторону, Камень вставил факел в металлическое кольцо на стене темницы и принялся раскладывать на столе рабочие инструменты. Руки предательски подрагивают — достаточно сильно, чтобы начать злиться на себя. Этот ублюдок всего лишь человек!

— Назови свое имя, — приказал Ренай. Голос показался оглушительно громким.

Сверкнуло тонкое лезвие ножа. Подойдет в самый раз.

Хмурясь, он обернулся к заключенному. Тот растянул губы в ухмылке, словно это Камень сидит привязанный в каземате уже третью ночь. Его хитрые, кристально голубые глаза блеснули.

— Назовись! — рыкнул Ренай.

— Вор.

— Это не имя.

— Но так меня называют. Так себя назвал я, — спокойно ответил узник, продолжая широко улыбаться. Его бархатистый низкий голос убаюкивает — ни страха, ни агрессии, ни волнения.

Кивнув, Ренай продолжил:

— Откуда ты?

— Я приду из пустыни Пророка.

Вот опять!

— Придешь? — переспросил Камень.

— То есть пришел, конечно же, — поправил себя узник.

За бессонные ночи он растерял былое великолепие: борода скаталась, длинные волосы висят сосульками, лицо перепачкано в грязи, как у нищего, морщины стали глубже. Хотя стоит признать, этот хитрец умеет выглядеть высокомерно. Ренай понадеялся, что сегодня он-таки его сломает — не столько физически, сколько морально.

— И что же ты воруешь? — спросил Ренай.

Вор бросил на него хитрый взгляд. Его аквамариновые глаза как бы сказали ему: «ты сам всё знаешь». Ухмыльнувшись и не показав вида, Камень лишь пожал плечами. Несколько раз с ног до головы осмотрел узника. Истоптанные кожаные сандалии, которые давно уже пора выкидывать, грязные хлопчатые штаны, потерявшая цвет льняная рубаха… И никаких опознавательных знаков. Ни татуировок, ни ритуальных шрамов, ни единого кольца на бороде. Узник может оказаться как из Великого Карлага, так и с далекого Тошатханского Союза.

— Веревки не жмут? — спросил Ренай.

— Бывало и хуже.

— Это когда же?

— Тебе правда интересно?

Ренай хмыкнул, встал над узником и осмотрел его кожу на плечах и руках, где бечевка должна жать сильнее. Лишь небольшие покраснения — ничего серьезного, хотя Ворстолько времени просидел привязанным к стулу.

— У меня есть хорошие новости, — заявил Камень. — Сегодня тебя закуют в цепи.

К удивлению, узник серьезно кивнул.

— Я увижу еще архимага? — спросил он.

— Возможно.

— Мне нужно…

Ренай не дал договорить — вогнал ему нож по рукоять в плечо. Предстоит самая неприятная часть работы: надо подготовить узника к обеденному разговору с настоятелем храма. Тот должен понять — кара будет жестокой.

Вместо крови из раны вырвался ослепительный белый свет.

* * *

Такое чувство, будто его обернули холодным мокрым одеялом, а затем окунули в горный пруд, где даже в месяц Ясных Звезд вода покрывается тонкой коркой льда. И этот предательский страх. Перебирает мерзкими лапками под ребрами, норовя добраться до сердца. И никак не прогнать его. Навязчивые мысли бьются под тесным черепом: «Это Вор! Это действительно ОН!»

Даже разговор с архимагом не помог. Ренай тяжело выдохнул. Пытаясь успокоиться, оглядел, как всегда в такие трудные моменты, свои покои. Возле хлипкой двери стоит простая деревянная кровать, рядом с ней — миниатюрный столик, на котором красуется глиняный кувшин. На стене по левую руку висят крест-накрест мечи в ножнах. Собственно, больше ничего и нет.

Стул под ним скрипнул.

Прочь панику. Он по-прежнему остается Поющим, пусть и бывшим. Водя указательным пальцем по синим линиям татуировок на кисти, Ренай прикинул что к чему.

Вор вышел к каменной стене, когда солнце-око только-только лениво поднялось над верхушками кипарисового леса. Прислонился спиной к дереву в тени массивных ворот и принялся подбрасывать медную монетку. Послушники с полчаса затаив дыхание наблюдали: взгляд льдисто-голубых глаз незнакомца пронизывал до костей, а кривая ухмылка будто нож, приставленный к горлу. Наконец, старший, мямля, спросил, кто он и что здесь делает. Стражи вздрогнули от белозубой улыбки визитёра, а тот — святая простота! — заявил, что пришёл забрать магию их Храма. Украсть её. Погнать бы наглого безумца после подобных заявлений, да вот только стражей прошиб холодный пот. Месяца не прошло, как сборщики фруктов наткнулись в джунглях на обугленные руины — где сотни лет высились золочёные шпили соседнего храма. Единственный выживший, обнаруженный подоспевшим Ренаем, корчился в тени почерневшего оплавленного алтаря, качался взад-вперёд, обхватив себя за плечи, и ничто не могло унять дрожи жилистых рук. Глаза дёргались под опущенными веками, а с губ капала слюна и слетали бессвязные фразы безумца…

Сам архимаг позже в ужасе делился с Ренаем тем, что школа действительно потеряла несколько серьезных заклинаний и последствия еще дадут о себе знать. От выжившегобезумного храмовника избавились, а о случившемся на время забыли… До того момента, пока незнакомец не появился перед воротами.

Кто он? Как попал? Никто не знал. Послушники доложили мастерам-магам, а те — архимагу. Неизвестного связали и кинули в темницу.

Первым, кто поговорил с Вором, оказался Ренай. Скептически относясь к рассказам послушников, он отворил тяжелую дверь каземата и… В него словно что-то вошло, принялось копошиться в темных лабиринтах души. Ни одно потаенное воспоминание не укрылось от цепких мерзких лап. Части его естества принялись снимать, как кожицу с лука. Ренай даже не сразу понял, что обливается холодным потом и держится за грудь, пока узник, широко улыбаясь, смотрел на него.

Об это даже сейчас тяжело вспоминать.

Заинтересованный испугом своего помощника архимаг спешно спустился к незнакомцу, но Камня дальше порога не пустил. Сказал: хочет поговорить с глазу на глаз. И до глубокой ночи провел в темнице. Повезло, что в двери была небольшая круглая дырка, в которой можно было рассмотреть каземат. Вор не пытался освободиться от веревок, а архимаг всё время сидел на принесенном костяном стуле и мило улыбался.

Стоило настоятелю храма выйти из темницы, ноги его подогнулись. Ренай едва успел подхватить старца и дотащить до покоев. Глаза архимага ввалились, морщины стали глубже, кожа обтянула череп так сильно, будто вот-вот готова была порваться, точно старый пергамент. Все самые страшные опасения были верны! Узник действительно обладал невероятной мощью. И следовало как можно быстрее отправлять гонцов в Кулгер — к Пророку.

Почему Вор позволил себя связать? Западня? Но Камень обследовал все близлежащие территории и ничего и никого не нашел. Может, всё-таки ошибка? Нет, конечно же, всё по-настоящему! Но почему Вор не боится наказаний, не боится смерти, наконец?

И сегодня Ренай узнал ответ: потому что того нельзя убить. Вместо крови в его венах струится свет. Любая, даже самая серьезная рана заживает за несколько мгновений.

Погладив густую намасленную бороду, Камень тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться. Напряг мускулы на руках. Витиеватые татуировки вздулись. В конце концов, он всего лишь воин храма. Бывший Поющий. Решения принимает архимаг. Вряд ли тот недооценивает всю серьезность ситуации. Что-нибудь придумает.

Апоказамуруем Вора в стенедо приезда дознавателей из Кулгера. Не сдохнет — так хоть помучается.

Стало чуть легче.

* * *

Рука отозвалась острой болью, словно кто-то её поджег. Ренай резко открыл глаза, вскочил с кровати. Его татуировки испускают ровный синий свет, достаточно сильный, чтобы прогнать ночную тьму и придать комнате мистический вид.

С губ срывается сияющая дымка. Стянув с себя холщовую рубаху, Камень осмотрел себя. Дрожащие пальцы заскользили по старым шрамам, портящим некогда безупречную карту татуировок. Однако колючий синий свет, несмотря на безумие происходящего, продолжает исходить из тела! Мелькнула мысль: это всё Вор! Это он что-то изменил внутри него и теперь…

Нет.

Ренай одернул себя. Узник здесь ни причем. Память услужливо подкинула воспоминания годичной давности. Он, как сейчас, вскочил посреди ночи от боли в руке. Осмотрелся. Татуировка на плече — одна из немногих не перечеркнутых шрамами — едва-едва теплилась, слабо горела синим свечением. Тогда Камень никому не рассказал о чуде.

Затем каждый месяц сияние становилось лишь сильнее. Ренай хмыкнул. Он давно смирился со своей незавидной участью — стать убийцей, дознавателем и ручным покладистым псом архимага. Он больше не Поющий. Восемнадцать лет подготовки ушли псу под хвост из-за одного маленького шрама. Сила ушла, вытекла из души, как молоко — из разбитого кувшина. Хвала богам, что его вообще не выкинули на улицу, а оставили в храме.

И вот теперь он снова пылает! Великий Баамон, высший из богов, смилостивился над жалким рабом и вновь одарил своей милостью! Татуировки испускают синее свечение, несмотря на шрамы; где-то чуть ниже солнечного сплетения покалывает от переполняющей мощи, а в памяти просыпаются, казалось, давно забытые мантры.

Не обращая внимание на боль в руке, Ренай нерешительно встал в нескольких шагах от двери. Больше нет смысла скрывать его маленькую тайну от архимага. Но что делать? Сейчас ночь. Побеспокоить настоятеля в такое время — верх глупости. Решение озарило тут же: он спустится в зал для молитв служек и явит чудо тем немногим братьям, что сейчас читают священные мантры. А те уже обо всем расскажут архимагу. Больше не надо чувствовать себя изгоем и прятать глаза.

Воодушевленный, Ренай вышел из покоев. Узкий коридор встретил его абсолютной тишиной. В ноздри ударил въевшийся в стены запах пота. Расставленные через равные расстояния факелы на колоннах словно потянулись к нему. Сияние татуировок разогнало последние прячущиеся в углах тени. Знакомые места преобразились. Горельефы героев древности провожают его заинтересованными взглядами. Каменные арки словно становятся выше, когда он проходит под ними.

Забыв об узнике, забыв обо всех проблемах, Ренай идет вперед. Эхо шагов громом разносится по коридорам. Поющий, на котором давным-давно поставили крест, вернулся! Вскоре показался гигантский вход в один из священных залов. До ушей докатился тяжелый монотонный гул, от которого завибрировали кости, а сердце болезненно сжалось. Улыбаясь, Ренай встал напротив циклопической мраморной арки в форме раззявленной пасти ящера.

Сотни Поющих сидят на коленях и синхронно, как одно существо, выплевывают в воздух священные мантры. Море человеческих голов и спин, украшенных витиеватыми татуировками, вызывает невольное восхищение. Факелы в зале не горят — но они и не нужны: чистый свет, идущий из шепчущих ртов, раскрытых глаз и сложных узоров на коже, разгонит даже самую чернильную тьму.

Ренай заставил себя двинуться дальше — пока еще здесь ему не место.

Он дошел до зала молитв послушников. И разочарованно скривился — никого нет. Наплюй. Делай, что планировал. Если твое исцеление — воля богов, то утром священный свет не погаснет. Архимаг обязательно узнает. Камень рухнул на колени, мраморные плиты под ним едва дрогнули. Это просторное место подавляет: пузатые колонны не обхватить и четверым, потолок утопает во тьме, а бесчисленные факелы, расставленные по стенам, не способны прогнать сумрак. Камень бросил взгляд сначала на массивный пьедестал, украшенный древними иероглифами, а затем — на скульптуру. Огромный шар-глаз Великого Баамона испепелил жгучей ненавистью.

Ренай закрыл глаза. Боясь нарваться на божественный гнев, неумело зашептал слова молитвы. Язык, непривычный к разговорам, ворочается неохотно, а звуки приходится буквально заставлять вытягивать из себя.

Боль в правой руке усилилась, растеклась жидким огнем от пальцев до локтя. Скривившись, Камень продолжил шептать молитву, однако резь под кожей стала острее, будто кто-то закопошился ржавым лезвием по мясу и сосудам. Суставы на глазах распухли, татуировки засияли ярче.

Продолжай.

Невидимое пламя разгорелось, медленно перетекая с плеча к груди. Отчего-то пульс в кончиках больных пальцев отдался сильнее, чем в остальном теле. Бум, бум, бум — точно бьют тяжелыми палками по барабану.

Не останавливайся…

Ренай всё же замолчал. Мысли крутятся лишь вокруг правой руки. Вдруг она сейчас откажет? Может, надо было пойти к архимагу? Если Вор-таки как-то повлиял на него тогда, в каземате?

Сейчас всё пройдет…

Сияние татуировок стало ослепительным — пришлось зажмуриться.

Восстановление невозможно без боли!

В этот момент сила, прячущаяся в нём, пробудилась со всей мощью. Грудь стиснули невидимые тиски. Из глаз и рта вырвались крючковатые лучи, закрутились у ног маленькими солнечными вихрями. Ренай попытался подняться, но что-то ударило в спину и опрокинуло на плиты. Правая рука с хрустом согнулась под неестественным углом.

Трясясь от чудовищной боли, Камень начал умолять богов прекратить страдания. В виски впились мириады игл и с удовольствием мелких демонов поползли сквозь плоть — к мозгу. Перед мысленным взором закрутился калейдоскоп видений. Разрушенные города. Выжженные поля. Солнце-око, скрытое под тяжелыми черными тучами. Дождь, прожигающий кожу. Горы человеческих тел.

Вдруг всё прекратилось. Невидимая пробка в горле исчезла, в легкие вновь проник воздух. Тяжело и хрипло дыша, Ренай раскрыл глаза, поднялся. Священный свет исчез, татуировки больше не горят, правая рука висит плетью — похоже, сломана. В голове туман; мысли разлетаются испуганными попугаями, ни одну не поймать.

Что произошло?

В ответ плиты под ногами вздрогнули. За спиной раздался тяжелый грохот. Ренай решительно поплелся к выходу из зала. Потихоньку онемение в ногах исчезло, удалось перейти на бег. Коридор напоминает поле боя. На стенах змеятся трещины, с потолка сыплются камни. Тут и там на мраморных плитах можно разглядеть черные подпалины.

Под ногами что-то грохнуло, затем — еще раз и еще. Из-за угла выбежал послушник. Лицо искажает гримаса ужаса. Татуировки испускают ровное багровое свечение. Бедняга сделал шаг к Камню, когда из земли вырвалась искрящаяся белая лента и хлестнула его по животу. Он затрясся. Губы страшно исказились, глаза в одно мгновение выгорели, оставив после себя два черных провала. На пол послушник рухнул уже мертвым.

Ренай ускорил бег. Сейчас важно добежать до своих покоев, схватить меч и молнией кинуться к архимагу. Возле священного зала он всё же остановился. Холодная ящерка ужаса скользнула по спине. Показалось, вместо крови по его жилам потёк жидкий лёд. Мертвецы… десятки мертвецов. Взгляд то и дело падает на раскрытые в немых криках рты, на выжженные глаза и побелевшую кожу.

Уже у себя в покоях Ренай здоровой рукой выхватил со стены меч. От тяжести клинка напряглись мускулы, рот растянулся в волчьей улыбке. Да, с оружием спокойнее. Теперь на выход, на выход! Свернуть направо, быстро пробежать узкий коридор, нырнуть под арку…

Вход преградил мастер-маг — Шепчущий. Покачиваясь, будто пьяный, стоит на месте. Роскошный плащ, расшитый золотыми и серебряными нитями, перепачкан грязью и кровью. Алые пятна расползаются на груди. Ренай было подскочил к нему, чтобы помочь, но остановился в трех шагах от него. Что-то не так, маг не ранен или… Додумать не успел: Шепчущий, безумно хохоча, бросился на него с кинжалом, Камень отпрыгнул.

— Стой! Не делай этого! — выкрикнул он.

Кривое лезвие просвистело у самых глаз. Затем, распоров рубаху, царапнуло грудь. Ренай отскочил назад, спину кольнул холод камней. Слишком узко. Нет времени думать — архимаг в опасности! Он замахнулся мечом, клинок с легкостью отрубил голову мастеру. Тело того сделало шаг назад и рухнуло на пол.

Морщась от боли в повисшей плетью руке, Ренай продолжил путь. После первого же поворота пришлось остановиться. На стенах висят зеркала в полный человеческий рост. Каменная дорожка расширяется ближе к концу коридора и ведет к лестнице, ступени которой потрескались от времени — тут и там можно рассмотреть сколы. Мраморная арка со скульптурами крылатых демонов у её основания открывает вид на купол зала…

Ренай скривился. Он не узнал это место. Невозможно. Нет, точно какая-то ошибка. Он прожил в храме большую часть жизни, но никогда не бывал здесь.

Ноги сами понесли его вперед. Предательский звук шагов эхом разнесся по коридору. Сердце учащенно забилось в груди, отдаваясь в кончиках пальцев и в висках. Тук-тук-тук… Выставив перед собой лезвие меча, Камень бросил взгляд на одно из зеркал. Всего лишь его отражение: густая намасленная борода, лысина, изуродованная шрамами, хищный блеск глаз. Он боковым зрением уловил какое-то движение с правой стороны.

Ничего.

Но ощущение, будто кто-то следит за ним не ушло, наоборот — усилилось. Воображение дорисовало худых черных тварей, прячущихся за серебряными отражениями. Вот сейчас расслабишься, опустишь клинок, вздохнешь полной грудью и мерзкая когтистая лапа вскроет горло… На нижних ступенях лестницы показался худой маг в черной накидке. Ренай мог поклясться: еще мгновение назад здесь никого не было.

— Ты видел настоятеля? — спросил он.

Шепчущий не ответил. По-птичьи склонил голову. По его рукам затанцевали змейки миниатюрных молний. В ноздри ударил запах паленой плоти.

— Мы должны найти его! — сказал Камень.

Опыт подсказал: маг не может колдовать без Поющих. Однако сегодня всё идет наперекосяк. Кисти худого слились с искрящимися энергетическими лентами. При желании таким «кнутом» можно в два счета снести противнику голову.

Обливаясь потом, Ренай шагнул назад.

— Вор затуманил твой разум! — крикнул он.

Смеясь, маг нырнул в зеркало и исчез.

Камень подставил клинок под удар сияющей ленты именно тогда, когда худой неожиданно появился слева. Сверкнуло, в глазах потемнело, затем плечо обожгло, а плоть зашипела. Доверяя чутью, Ренай отпрыгнул от врага, пригнулся. «Кнут» просвистел над головой.

Сумасшедший маг и не подумал ослаблять хватку — принялся лупить энергетическими бичами. В узком коридоре большинство ударов угодило по колоннам и стенам, но некоторые из них все-таки достигли цели. На груди и животе Камня зачернели страшные подпалины. От боли захотелось выть, рвать одежду на себе. Она сводит с ума, не дает вздохнуть.

Наконец, Шепчущий остановился, быстро нырнул в зеркало и исчез.

Не дай себя обмануть. Не расслабляйся. Урод играется. Бьет не в полную силу, выматывает тебя. Чтобы выпрыгнуть за спиной и начать всё по новой. До тех пор, пока твое сожженное тело не распластается на полу. Будь на шаг впереди. Как только ублюдок почувствует, что ты опасен, — убьет. Права на ошибку нет. У тебя есть один удар…

Лезвие после короткой схватки почернело и чуть погнулось. Меч, служивший верой и правдой больше двух десятков лет, пришел в негодность, теперь только на переплавку. А другого оружия нет. Ренай весело хмыкнул: он чуть не сдох, едва стоит на ногах, бой еще не закончен, а думает о клинке, будто других проблем нет…

Маг вылетел из ближайшего зеркала и закрутился юлой. Сияющие ленты, ударяясь о камни, высекли искры. Ренай вместо того, чтобы отпрыгнуть от них, наоборот подскочил вперед, перекатился через плечо. Взмах — почерневшее лезвие без труда отрубило руку с энергетическим бичом. Полный оборот, удар — и меч по самую рукоять вошел в грудь сумасшедшего мага.

Тот замер, непонимающе уставился себе под ноги. Из губ, пенясь, полилась густая кровь. Через два бесконечно долгих удара сердца он обмяк и кулем повалился на пол. Сияющие ленты исчезли, оставив после себя запах горелой плоти. Ренай же двинулся к широкой лестнице — подальше от пугающих зеркал. Лишь на самой верхней ступени он позволил себе передохнуть. На теле нет места, которое бы не болит. После ударов «плетьми» на коже — большие водянистые пузыри. Обугленная на животе рубашка прилепилась к ране.

Схватившись за мокрый от пота эфес, Ренай поднялся. Сейчас войдем в зал и… Взгляд приковало тело в центре гигантского помещения. Сначала увиденное показалось игрой воображения. Ведь это невозможно. Нереально. Но подленький внутренний голосок настоял — всё по-настоящему, взаправду. Распластавшись, архимаг лежит на полу. Стеклянные глаза уставились в одну точку. Щеки ввалились, а морщины стали глубже. Рот открыт в безмолвном крике, костлявые пальцы сжаты в кулаках, кожа пугает неестественной белизной.

Хмурясь, Камень склонился над телом. Меч выпал из рук и со звоном ударился о мраморные плиты.

— Настоятель… — Голос дрогнул.

Пальцы Реная заскользили сначала по страшной обуглившейся ране на горле старика, затем — по багровым разводам на сером холщовом балахоне. Видимо, архимаг наткнулся на сумасшедшего мага. И тот убил его сияющей лентой. Смерть не была быстрой, судя по вытекшей крови. Настоятель царапал ногтями камень под собой, пытался позвать на помощь… Никто не пришел.

Камень склонил голову, заиграли рифленые желваки. Надо было не убивать так быстро худого. Отрубить сначала кисти, дабы не смог ранить. А потом… Потом хорошенько врезать кулаком в нижнюю челюсть, повалить на пол. Выдавить глаза большими пальцами. Вскрыть тупым лезвием живот и вытащить бьющееся сердце. Такой конец заслужил Шепчущий. А он, Камень, ненароком подарил ему легкую смерть.

Опустошенный и подавленный, словно из него вытащили что-то важное, светлое, Ренай осмотрелся. Стены зала покрывают присыпанные пылью барельефы давно минувших событий. Вот изображения того, как Великий Бог Баамон раскрыл циклопическую пасть, дабы пожрать мир. Звезды — блеск его зубов. Солнце — небесный глаз. Вот древние люди сражаются на стене самого первого города против чудовищ. Вот Сипуун, бог-торнадо, сметает орды нежити…

Помимо барельефов взор цепляется за гранитные колонны, за огромные металлические диски, украшающие центр зала. Витиеватая золотая резьба змеится на треножниках, в которых ярко пляшет пламя. В просторном помещении нет места теням. Даже далекий купол можно рассмотреть в деталях.

Камень покачал головой. Он до сих пор не понял, где находится. В храме нет такого зала — и не может быть.

Пол под ногами ощутимо дрогнул, до ушей донеслись приглушенные крики. Ренай тут же схватил клинок и поднялся, не собираясь так легко сдаваться. Тяжелые двустворчатые ворота на другой стороне помещения со скрипом отворились, из тьмы прохода показались первые угловатые фигуры — толпа синхронно марширующих татуированных храмовников. Ничего не выражающие лица, вместо глаз — чернильные провалы; синие, как у мертвецов, рты выплевывают слова мантр.

Чудовищная какофония звуков оглушила Камня, заставила сердце биться чаще. Холодный липкий ужас проник в сознание. Привычный, выстроенный за долгие годы железной логикой мир рухнул. Каждый шаг Поющих, каждое движение, каждый звук разрывают душу. И оставляют после себя боль и нечеловеческую тоску.

Чудовищная река тел двинулась на него…

И вдруг — яркий свет. Два ряда татуированных отступили друг от друга, давая кому-то пройти. Испуская мощное белое сияние, Вор спокойно подошел к Ренаю. Он будто соткан из другой реальности — той, где нет смерти, нет болезней и разрушительных разочарований. Соткан из света, только приглядись — и сможешь восстановить истерзанную душу. Соткан из овеществленного милосердия. Его лица с печатью тяжелой грусти хочется коснуться.

— Хватит на сегодня сражений, — сказал Вор. Его бархатистый голос приятно убаюкивает, обещает скорый покой.

НЕТ!

Усилием воли Ренай подавил все чувства и бросился с мечом на бывшего узника.

Часть первая. Души из пепла

Глава первая. Хен

Геткормея, Мореш

— Мы, значит, уединились в комнате, — сказал Хен, оглядев слушающих. — Я весь такой нетерпеливый — аж вспотел. Ну, и готовый на всё. Она целует меня, а иногда даже покусывает так приятно за нижнюю губу. Член из штанов сам выпрыгивает. Она от страсти сбросила с меня медный обруч, рубаху и принялась за штаны…

Он выжидающе замолк. Парни, лежа на деревянных койках, таращат глаза на него. Всем интересно, кроме Лысого — тот сидит возле двери и лезвие ножа точит. Ну, на то он и Лысый! Нелюдь. С нормальными дружбу не водит.

Растягивая губы в самодовольной улыбке, Хен продолжил:

— В нетерпении я как схватился за её рубашонку да как дернул — аж пуговицы посыпались. А там — богами клянусь! — картина, от которой в глазах помутилось.

— Не томи уже! — воскликнул Рыжий, нервно теребя ус. От волнения он сел на койку.

— Братцы, там ужас! У обычной девицы что? Обычная грудь! Сочная или не очень, обвисшая или упругая… А тут — три сиськи!

По казарме прокатилась волна смеха. Трое из ребят даже в карты перестали играть, весело уставились на него.

— Врешь ведь, — не поверил Рыжий.

— Да как можно? У нас в деревеньке и не такие бабы водились — и всё из-за магов! Эти Золотые Посохи чего только не вытворяли в своих опытах.

Его всегда слушают до определенного момента. Захватить их внимание он может без труда, но после кульминации многие теряют интерес. Еще бы: его истории всегда отличаются… самобытностью, как говаривала маман. Поначалу врет складно, а потом как понесет — такая чушь выходит. Отсюда и прозвище — Болтун.

— И чего дальше-то было? — спросил Рыжий.

Их кровати стоят рядом — до ноздрей долетают запахи потного, давно немытого тела и ядреного перегара, от которого слезятся глаза. Вчера отряду выдали жалованье. Многие потратили его на пиво и распутных дев. А почему бы и нет? Армия в Мореше томится больше шести месяцев — тут со скуки скоро и блох в волосах начнешь считать.

— Дальше я не растерялся! Руками обхватил груди девицы, а третью сиську принялся ртом облизывать. Настрадалась, бедняжка, намучилась! Но я-то не промах — всю ночь мы, значит, кувыркались. А на утро деваха едва-едва от меня ушла — ноги не сгибались! И подружкам своим магичкам потом рассказывала, какой я… хм, молодец.

Парни занялись своими делами. Кто в карты уткнулся, кто, жуя кровяную колбасу, продолжил хлебать из бутыли дешевое вино, кто спать лег. Лишь Рыжий внимательно слушает. Дурак!

— Здорово, когда в твоей деревне маги обитают, — пробормотал он.

— Ну… неплохо, — уклончиво ответил Хен.

— А что сам-то магом не стал?

— Из-за чрезмерно длинного члена!

Понимая, что его больше никто не слушает, Болтун встал с койки и направился к скособоченной двери казармы. Духота страшная, пот ручьем льет, да и вонища от трех десятков мужиков никуда не выветривается. Большое помещение заставлено кроватями и маленькими наспех сколоченными тумбами, постоянно приходится пробиваться через группки людей. В первые недели было совсем тяжко: не сразу и вспомнишь, где спал вчера.

Рука легла на поясной мешочек. Всё добро — звенящие монетки — с собой. Даже когда по нужде ходишь, не расстаешься с ним — иначе никак. Охочих до чужих денег полно, тем более легче легкого что-нибудь свистнуть в казарме.

Хен остановился возле выхода, разглядывая Лысого. Тот, сидя на чурбане, бойко точит чуть кривое лезвие ножа о кремень, на лбу выступили большие капли пота, кончик языка ходит из одного уголка губ в другой. Помыться бы ему, а то несет как от немытой жопы. Впрочем, и одежду бы не помешало постирать: на рубахе чернеют жирные пятна грязи и обеденной похлебки.

— Наверное, твой нож уже и сталь перерубит, — заметил Хен, улыбаясь.

Лысый хмыкнул, продолжая точить нож.

— Ты вообще в свободное время чем-нибудь занимаешься?

Молчание.

Скривив губы и удивляясь собственной настырности, Хен помахал пальцами у лица мужика. Тот вскинул голову, зло бросил:

— Что тебе надо?

— Да ничего такого…

— Так иди себе дальше — не мешай.

И снова — вжик, вжик, вжик лезвием по точильному камню.

Хен толкнул дверь и вышел. Разгоряченную кожу остудил приятный теплый ветерок, ноздри обволокли запахи полевых трав и легкой вони города — странное и жгучее сочетание. Казармы прижимаются к разваливающимся стенам города. Только здесь ощущается смрад отхожих мест и одновременно ароматы розмарина, можжевельника и пионов.

Вздохнув полной грудью, Хен побрел вдоль стены казармы. Солнце скрылось за крышами домов, вечернее небо окрасилось в алые и фиолетовые оттенки, тяжелые косматые тучи движутся в сторону далекого Изумрудного моря. Город, это ненасытное и беспокойное существо, погружается в спокойный сон. Закрываются последние ларечники, загораются свечи в окнах домов.

У стены одной из казарм, держась за руку пьяного товарища, сблевал новобранец.

— Распустил я вас, — раздался голос за спиной.

Вздрогнув, Хен обернулся. Привалившись спиной к деревянному столбу, стоит шогрий-капитан. Кожаные сапоги до колен, парусиновые черные штаны, необъятных размеров белая рубаха — за всё время обучения никто так и не видел его в доспехе. Длинные кучерявые волосы спутаны, отчего командир кажется безумным; длинные пальцы поглаживают густую бороду с редкими седыми нитями.

Хен отдал честь.

— Вольно, солдат, — сказал он. — Вольно. За вином, небось, пошел?

— Я просто гуляю.

— Охотно верю, — ехидно заметил капитан. Его глаза неестественно ярко блеснули.

Да он же пьяный!

— Ну я… — попытался было отвязаться от главного Хен.

— Постой со мной, солдат. Хочу вот поговорить. Как тебя зовут?

— Хен… то есть Хенас, господин.

— Откуда ты?

— Да я практически местный. Из одной ближайшей деревушки. Вы, наверное, даже и не слышали.

— Ага, можешь не продолжать, — сказал капитан и отхлебнул из костяной фляги. — Ненавижу Мореш — глухомань проклятая. Сам-то я из столицы, но, похоже, не любят меня боги.

Хен смущенно пожал плечами.

— Для тебя, наверное, Мореш кажется огромнейшим городом. Центром мира, хе-хе! Вот только это не так. Торчу тут вместо того, чтобы маршировать с основной армией из Кипневмеи — видите ли, надо собрать и подготовить новобранцев из мелких городов к великой войне! — Капитан зло сплюнул. — Идиотизм. Ты, парень, мне веришь: я доспех с самого прибытия в этом захолустье не надевал! Зачем? Чтобы вас, остолопов, впечатлить?

Хен ощутил, как тысячи невидимых игл стали колоть тело.

— Пусть идет всё в пекло! — воскликнул капитан. Его лицо побагровело. — Сколько тебе лет?

— Девятнадцать…

— Когда-нибудь меч в руках держал? Ну, до того, как оказался в военном лагере?

— Нет, уважаемый.

Злой смех эхом прокатился по казармам.

— Про что я и говорю, парень! Вас, увальней, ничему не научить за шесть месяцев. А великому царю подавай шогрий-пехотинцев! Фланги защищать! Боги, даруйте разум нашему правителю!

— Господин, я бы хотел пойти…

— Ты, парень, — не унимаясь, продолжает капитан, — такой думаешь: через месяц-другой в Мореш явится многотысячная армия во главе с нашим владыкой! Новобранцы вольются свежей кровью… Затем, обойдя, конечно, и другие крупные города по пути, переход через Костяную степь и пустыню… А там и Немат уже. Быстрая победоносная война — и всё, ты, парень, богатый и в сиянии славы, возвращаешься в свою деревню. Но этого не будет.

Хен поежился. Хорошее настроение как ветром сдуло. И чего ему не сиделось в казарме?

— Ладно, ты, видимо, слишком глуповат, чтобы понять, о чём я толкую, — заявил господин и махнул рукой с флягой. Красные, точно кровь, капли вина упали на песок. — Завтра днём ваша беспечная жизнь закончится, парень. Приезжает сам гушарх-капитан! Герой войны, увенчанный славой! И всё такое прочее, хе-хе… Будет смотреть, чему вы научились, бестолочи…

Капитан умолк, скептически оглядел парня, точно увидел огромную кучу дерьма, и взмахнул рукой.

Радуясь свободе, Хен быстро направился к казарме.

Чуть не вляпался!

* * *

От удушающего дневного зноя, кажется, камни на мостовой вот-вот жалобно треснут. Солнце-око жарит спины. Солдаты обливаются потом, то и дело злобно поглядывают на тех счастливчиков, что стоят в тени стены и массивных городских ворот. Доспехи скрипят, каждое движение вызывает боль в тех местах, где ремни крепятся к бронзовым пластинам. Сегодня утром новобранцам впервые за шесть месяцев выдали снаряжение, не потрудившись уточнить размер и комплекцию парней. Поэтому строй солдат представляет жалкое зрелище: у некоторых толстяков выпирают необъятные, поблескивающие от пота животы, худые вынуждены сгибаться под массивными доспехами.

Хен облегченно вздохнул. В отличие от многих ему повезло и со снаряжением, и с местом. Тень, падающая от ворот, хорошо защищает от палящего солнца — стой себе с серьезным видом, прижимай к левой руке круглый щит и наблюдай. Единственное, что омрачает его настроение — Лысый, стоящий рядом с ним в строю. Несмотря на поблескивающий бронзовый доспех, несет от того по-прежнему, как от стада диких козлов. На шее причудливыми узорами чернеют разводы грязи.

Шеренги солдат в три ряда выстроились до рынка. С того места, где стоит Хен, они пропадают из вида уже на улице ремесленников — у выстроенных трехэтажных домов с прямыми квадратными крышами. Впечатляюще. Парень никогда не видел столько солдат в одном месте. Гушарх будет доволен. Возможно, даже повысит жалованье новобранцам.

Пальцы Хена легли на мешочек с деньгами на поясе.

— Хорошее мы представление устроили, да? — спросил он у Лысого.

Тот, как всегда, даже не посмотрел в его сторону.

— Представляю лицо этой высокопоставленной шишки. Как увидит эту толпень, так обосрется от радости!

— Заткнись, парень, — процедил сквозь зубы Лысый.

Поправив постоянно скатывающийся шлем, Хен сказал:

— Знавал я одного такого же засранца как ты. У него потом отвалился член, жопа обросла мехом, а на лбу появился рог.

Глаза Лысого полыхнули огнем злости, а потому Хен решил помолчать — на некоторое время.

Тунолар-капитан, одетый в черный мундир, украшенный красными нитями, возвышается напротив ворот, держа в обеих руках полуторный меч, и ждет прибытие гушарха. Когда герой войны въедет в город, капитан согласно церемонии вручит клинок и покажет подготовленную армию новобранцев.

Лицо тунолара после вчерашнего выпитого вина опухло и раскраснелось. Руки заметно дрожат.

Наконец, на стене низко и протяжно протрубили рога. По рядам солдат прокатились взволнованные шепотки. Помощники капитана, прибывшие вместе с ним из столицы, выпрямились, окинули сердитыми взглядами стоящих за ними солдат. Им предстоит встретить у дороги начальство с развевающимися на шестах царскими штандартами. Хен всмотрелся в один из них. На черном шелке, развевающемся на знойном ветру, красуется золотое око — символ самого Великого Баамона.

Гушарх-капитан въехал на грозном черном коне вместе с пятью царскими эвпатридами, чьи лица скрывают вычурные золотые маски. Его красный плащ величественно ниспадает на круп лошади, из-за левого плеча торчит длинная рукоять меча, вложенного в простые кожаные ножны, тяжелый черный доспех маслянисто поблескивает, тут и там на плечевых и грудных пластинах видны вмятины, забрало в виде искаженного болью лица приподнято. Ну и рыло. Чуть скошенный влево нос — видимо, был когда-то сломан. Щеки изуродованы шрамами, тонкие губы, пустой, как у мертвеца, взгляд — не таким себе представлял героя войны Хен.

Знатные эвпатриды, едущие чуть позади гушарх-капитана, облачены в серебряные доспехи, украшенные таким количеством драгоценных камней, что рябит в глазах. Синие плащи едва касаются седел, низко накинутые капюшоны придают угрожающий вид, короткие мечи-гладиусы — ритуальное и бесполезное оружие — бьются о бедра.

Лошади остановились в двух шагах от капитана, протягивающего полуторный меч. Гушарх, улыбнувшись кончиками губ, вперил тяжелый взгляд в него, брать клинок он не спешит. Почему? Что-то идет не так. Словно в подтверждение мыслей тунолар нервно дернул плечами, обернулся в сторону помощников, словно ища поддержки.

Затем всё произошло очень быстро: герой войны схватился за рукоять своего меча, клинок со звоном высвободился из ножен, остро блеснул. Взмах — и лезвие снесло голову капитану.

Сердце Хена замерло.

Тело тунолара сделало шаг назад и, выронив из рук ритуальное оружие, повалилось на камни, кровь огромной густой лужей растеклась под ним. Отрубленная голова покатилась по мостовой и ударилась о стену казармы.

«Я… Что?… Почему?…»- мысли заметались во вдруг ставшем тесном черепе.

Также молча гушарх оглядел ряды новобранцев, лицо исказила презрительная гримаса.

— Отдых для вас закончился, — хрипло сказал он.

Когда взгляд его голубых глаз остановился на Хене, ноги того чуть не подогнулись.

* * *

Его так и подмывает побежать в сторону леса. Дубы покачиваются в каких-то двух тысячах шагах от стены — всего ничего. Если разбежаться и, виляя, по вычищенной равнине рвануть под спасительные кроны деревьев, то шанс спастись есть. Пока лучники и приехавший из самой бездны гушарх-капитан опомнятся, его и след простынет, атам и до родной деревеньки недалеко.

Дрожа, Хен обернулся. Новобранцы в несколько рядов торчат у самой стены. Вид у них как у побитых собак: лица в грязи, черные синяки с кровоподтеками уродуют подбородки — следы от ударов латных перчаток эвпатридов, — плечевые пластины жалобно висят на кожаных ремнях. Однако же глаза у всех горят радостью. Еще бы! Ведь это не они дрожат в меченой сотне!

Раздался тяжелый удар, Хен бросил взгляд на очерченный круг. Герой войны без труда увернулся от неумелого выпада новобранца, врезал кулаком бедняге в нижнюю челюсть и припечатал тяжелым щитом тому грудь — смачно хрустнули ребра. Еще один показательный бой. Белобрысый паренек корчится в грязи и надрывает горло от боли. К нему подскочили двое помощников эвпатридов, схватили за локти и оттащили подальше от круга.

Хен скривился, представив, что он скоро вот так же будет страдать. Уже прошло десять показательных сражений, и ни один не закончился без переломов. Как тут устоишь против ветерана нескольких войн? Тот ловко уходит от ударов и делает немыслимые выпады мечом — бывшие крестьяне и городские голодранцы не чета ему.

Хен поежился. Погода испортилась: тяжелые свинцовые тучи нависают над равниной, резкие порывы ветра бросают в лицо песок, от которого противно скрипят зубы. Очередь сокращается — скоро и он войдет в круг. Почему эвпатриды из всего пятитысячного войска выбрали именно его? Зачем на глазах всей армии устраивать этот балаган? Зачем согнали за городские ворота? И ведь не убежишь: оказалось, вместе со знатью явилась личная гвардия лучников, пехотинцев и экзекуторов героя войны.

Может, мне повезет — и обойдусь переломомруки. Ну, или ребра покрошат. Зато у лекарей отлежусь. Наверняка, как только основная армия царя явится в город, знать поставят на место. И накажут за смерть тунолара.

Легче не стало. К тому же злит мысль, что вот Лысый и Рыжий не попали в злополучную сотню. Сейчас, наверное, радуются, как он тут страдает, да еще и на глазах всей армии новобранцев. Ему здесь не место! Произошла ошибка!

Гушарх-капитан, осклабившись, тыкнул в очередного несчастного из меченой сотни. Качая головой, толстяк попытался было вжаться в толпу, но остальные вытолкнули его в круг. Один из гвардейских лучников натянул лук, тяжелый бронзовый наконечник стрелы уставился в хмурое небо. Если жирдяй только рыпнется, попытается выбежать из круга… Но тот, чуть ли не плача, стоит в двух шагах от гушарх-капитана; второй и третий подбородки дрожат от рыданий, лицо раскраснелось, островерхий шлем скатился на ухо. Пластины доспеха плохо закреплены и свободно болтаются от любого движения, прямоугольный щит опущен, клинок касается земли.

Герой войны встал в боевую стойку, толстяк в испуге зашагал назад. Словно загнанный зверь, он бросает испуганные взгляды на товарищей, глупо ожидая поддержки. Но остальные молчат, понурив головы. Наконец, гушарх сделал выпад, острие клинка едва задело живот и оставило после себя длинную царапину. В следующее мгновение жирдяй сделал то, что никто от него не ожидал, — ударил щитом в лицо ублюдка.

Чавкнуло, закованное в тяжелый черный доспех тело повело в сторону. Еще чуть-чуть — и герой войны бы распластался в грязи. Лишь чудом ему удалось устоять на ногах. На его лице вдруг отразилось безмерное удивление, быстро сменившееся яростью. Последовал шквал ударов.

Стук сердца.

Щит новобранца распался на две части.

Еще стук.

Толстяк закричал, понимая всю безвыходность положения.

Стук…

Лезвие по рукоять вошло ему в живот.

Он так и застыл — ошарашенный, бледный и дрожащий. Серая грязная рубашка окрасилась алым, кровь ручейками полилась по бедру, по ноге и ботинкам, растеклась лужей в вязкой грязи. Колени дрогнули. Плача, жирдяй распластался, рука потянулась к командиру.

— П-п-прошу… х-х-хватит…

По-волчьи скалясь, гушарх проткнул мечом грудь несчастного, с силой провернул клинок — до тех пор, пока надсадный тяжелый хрип не затих.

Кишки Хена точно обхватили ледяной рукой, стало трудно дышать. И без того бешено стучащее сердце ускорилось, перед глазами заплясали кровавые мухи. Он мысленно заставил себя не смотреть на труп, но всё равно не смог отвести взор. Глаза мертвеца остекленели, а губы приобрели синий оттенок. Кровь продолжает хлестать из ран, алая лужа подползла к ближайшему новобранцу, и тот неловко сделал шаг назад.

Имя… Какое у него было имя, великие боги?! Я же его знаю. Да, знаю. Вчера он слушал, как я рассказывал байку. Его кровать находится у самого окна…

Как звали новобранца, Хен так и не вспомнил. Между тем, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Гушарх-капитан. Таращится на него. Губы растянуты в широкой улыбке, перепачканный клинок направлен в его сторону.

— Ты. — Хриплый низкий голос прозвучал как приговор. — Иди сюда.

Гвардейцы убрали тело из круга.

— Я… я не могу, — начал Хен. — Я…

— Живо! — заорал гушарх.

Одеревеневшей рукой Хен вытащил из ножен меч, покрепче ухватился за щит и направился вперед. От тяжелого медного запаха крови живот протестующе заурчал, к горлу подкатил тяжелый ком. Обед едва не вылез наружу, в лицо ударил порыв ветра, на коже выступили мурашки.

Хен не успел понять, когда гушарх вдруг оказался перед ним. Небо и земля поменялись местами. Затем он впечатался во что-то твердое. Голова словно треснула, из глаз брызнули звезды, а затылок обожгло. Боль, расползаясь, перетекла к вискам. Ожидая смерти, Хен застонал. Треклятый меч выпал из рук.

— Уносите это отребье, — приказал гушарх своим людям. Голос донесся словно сквозь толщу воды. — Следующий!

* * *

Утром Болтун едва дотащился до кровати. Руки и ноги нестерпимо горели от бесконечных тренировок. В голове крутилась лишь одна мысль: «если так будет продолжаться дальше, то я сдохну». Спасительный сон сомкнулся, как черная вода…

* * *

Через пятнадцать дней гушарх заставил новобранцев карабкаться по старой полуразрушенной стене. Камни сыпались под пальцами, обдавая лицо серой пылью, ноги так и норовили соскользнуть с выемок. Никаких канатов, которые бы спасли от падений, не было. Тут и там постоянно раздавались крики тех, кто срывался и ломал кости. Лекари не поспевали уносить раненых. Вдобавок ко всему гушарх приказал своим людям кидать на осаждающих тяжелые валуны и лить горячее масло.

В тот злополучный день по прикидкам Болтуна две сотни новобранцев навсегда остались калеками.

* * *

Горизонт на равнине окрасился румянцем чахоточного. Тяжелое раскаленное солнце медленно опускается по небосводу, прогоняя редкие черные облака. Стая большекрылых птиц, разрывая тишину пронзительными криками, улетает как можно подальше от ока Великого Баамона, ведь скоро на землю опустятся сумерки и ночные демоны выползут из нор в надежде полакомиться свежей плотью.

Лезут мысли, точно крови сгустки, — больные и запекшиеся. Отчаянный крик так и норовит вырваться из глотки, дабы достучаться до сердец богов. Приходится сжать губы и терпеть. Новобранцы рядом с ним нервничают не меньше, несмотря на последние тяжелые дни бесконечных тренировок. Хлюпают носами, хмурятся… Кто-то нервно касается окованного бронзой деревянного щита за спиной, кто-то проверяет застежки шлема, кто-то стучит пальцами по эфесу меча. Взволнованные и настороженные, точно дикие звери.

Лучники выстроились в линию в двух сотнях шагов от плотного строя новобранцев. Ждут приказа. Гушарх-капитан, сидя на грозном черном, как смоль, коне, весело наблюдает возле своих людей. Его доспех с такого расстояния отбрасывает зловещие блики.

— Чтоб ты обосрался, выпердыш ведьмы, — прошептал Хен.

Сзади хихикнуло.

— Не разевал бы ты лучше рот, парень, — спокойно сказал Лысый, по иронии стоящий рядом с ним.

— А то что? Ты мне ночью горло перережешь? Уже пустил струю в штаны.

— Дело не во мне, — отмахнулся тот. — Кто-нибудь из наших в надежде спасти свою шкуру разболтает капитану — и висеть тебе на стене.

Перед мысленным взором тут же встала картина: десятки мертвецов болтаются в петлях на воротах. Тела вздулись, разнося по казармам и городу отвратительные миазмы, глаза выклевали вороны. Ни одному из дезертиров не удалось сбежать. Каким-то образом следопыты гушарха находят всех. И кара для них ужасна: прежде, чем накинуть веревку на шею, экзекуторы долго и с упоением издеваются над несчастными. Крики разносятся по всей округе. Горожане даже жаловались местному управляющему, но тот ничего не смог решить. Оно и понятно: чуть что — и не сносить головы. Эвпатридам лучше не перечить.

— Да всё равно сдохнем, — бросил Хен.

Лысый ухмыльнулся, повернулся в его сторону:

— Возможно, ты и прав.

Болтун покачал головой. Все пятьсот новобранцев наверняка догадались, зачем новый капитан согнал их на расчищенное поле за городом.

— Не против, если я заберу твои сапоги? — как ни в чем не бывало спросил Лысый.

— Ты о чем? — не понял Хен.

— Ну, если умрешь.

— А зачем они тебе?

— На вид сапоги кажутся крепкими. Да и размер подходящий. Мои-то разносились.

Губы Болтуна растянулись в широкой улыбке. Он с удивлением понял: ему стало легче и страх угас.

— Хорошо, забирай, — сказал он. — Но если помрешь ты, то твой нож, получается, — мой?

— По рукам, — ответил Лысый.

Гушарх выдвинулся на коне из ряда лучников, вытащил меч из-за спины, клинок зловеще блеснул в свете угасающего заката. Заметив условный знак, новобранцы, которых поставили руководить остальными, принялись отдавать приказы:

— Построиться! Живо-живо-живо!

Толпа забурлила. Многие выхватили полуторные мечи и щиты. Хена сплющили с обеих сторон, плечи сдавили доспехи других солдат — да так, что перехватило дыхание. Он едва не выронил оружие. Шлем сполз на правый глаз, мешая разглядеть происходящее. Приказы старших повторились. А затем сменились новыми:

— Закрыться щитами!

Превозмогая страх, Болтун вскинул над собой окованный бронзой кусок дерева, пальцы впились в кожаный ремешок. Остальные проделали то же самое. Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием солдат. Хен сплюнул. Он может лишь смотреть себе под ноги и красоваться спинами впереди стоящих. Возможно, и к лучшему. От вида того, как гвардейцы натягивают луки, ему бы поплохело.

Ожидание затянулось. Одни бесконечные мгновения сменяются другими бесконечными мгновениями. Взор выхватил жучка, каким-то чудом выжившего от сотен сапог. Ползет себе по своим делам и даже не знает, что ему грозит.

— Когда уже все закончится? — взмолился Хен, поправляя свободной рукой шлем.

Именно в этот миг послышался свист стрел. Несколько тут же угодили в щит, острые наконечники пробили дерево и застыли в нескольких пальцах от лица. От удара кисть онемела.

— Держать строй! — закричали старшие.

Новобранцы, точно подкошенные, принялись падать, до ушей донеслись крики.

Успокойся! Не думай ни о чем. Ты жив. И с тобой ничего не случится. Боги не дадут умереть. Главное, не паниковать. Вспомни штурм стены. Надо просто взбираться вверх. Хвататься за выемки и подтягиваться. Нет ничего проще. Только не подпускать страх. Крики ничего не значат. Ты не сдохнешь…

Убеждения помогли. Вернулось самообладание. Обливаясь холодным потом, он насколько смог осмотрел щит. По всей поверхности угрожающе змеятся трещины. Плохо дело. При очередной атаке есть шанс остаться без защиты. Демоны бы побрали оружейников! Цена их ошибки — жизни. Никчемные жизни тех, кто по своей дурости записался в армию ради, как им казалось, легких денег.

До ушей донесся легкий свист… Вторая волна стрел собрала куда большую жатву. Солдат, стоящий перед Болтуном, дернулся, щит на глазах развалился — и его шея и грудь сразу же ощетинились перьями. Раскрывая и закрывая рот, точно рыба, выброшенная на берег, новобранец опустился на колени.

Мужчины вскрикивают, замертво падают в утоптанную от сотен ног грязь. Земля надрывается в предсмертном вопле, нехотя принимая страшный дар — горячую кровь.

Болтун бросил ненужный меч под ноги, вцепился обеими руками в щит. Последовало несколько тяжелых ударов, которые расползлись онемением от кистей до локтей. В этот раз стрелы не пробили дерево и бронзу.

Строй сомкнулся: новобранцы, ступая по мертвецам, закрыли стоящих за спинами. Горячая волна благодарности растеклась в груди Хена. Он, наверное, впервые почувствовал чью-то поддержку. На миг все солдаты стали единым, закованным в прочную броню, существом. Сердца забились в едином ритме, исчезли желания и обиды.

Стрелы свистят, отскакивают от бронзовых поверхностей. Град, приносящий смерть…

Наконец, всё стихло. Ожидая подвоха, новобранцы продолжают закрываться щитами, непонимающе смотрят друг на друга. Под их ногами корчатся раненные. Хен нервно засмеялся, заставил себя успокоиться, прекратить, но не смог. К его удивлению стоящие рядом с ним широко заулыбались. Даже Лысый оскалился, хотя одна из стрел угодила ему в плечо. Усиливающийся смех прокатился по строю.

Рожки затрубили отбой.

Сняв с руки ремешки и отбросив подальше щит, Болтун сел на землю. Из него словно высосали все силы, только сейчас пришло осознание, насколько же он устал. Каждая часть тела отдается глухой болью, трясет так, что зубы стучат, судороги сводят икры. Старшие бегают по рядам, находят раненых и подзывают лекарей — уйти с поля нужно как можно быстрее: следующие пятьсот неудачников должны получить свою порцию унижений. Им придется сражаться под покровом ночи, а это еще страшнее.

На всё наплевать. Сейчас бы только добраться до кровати…

Толпа переполошилась. Многие принялись показывать пальцами на ворота. Хен сосредоточился. Сердце замерло. Черные жирные клубы дыма клубятся над стенами — там, где выстроены казармы. Танцуют гигантские языки пламени, точно разверзлись врата Сеетры. Болтун вскочил и рванул к городу, наплевав на приказы старших. Ветер засвистел в ушах.

Нет-нет-нет-нет!

Последние пять дней гушарх-капитан запрещал брать на тренировки свое жалованье. И с привычкой новобранцев таскать с собой монеты боролся жестко — отнимал заработанное и избивал до полусмерти. Приходилось прилагать неимоверные ухищрения: кто-то пришивал внутренний карманы на рубахах (всегда заканчивалось плохо), кто-то закапывал добро, кто-то отдавал местным городским банкирам под грабительские проценты, а кто-то даже прятал кошели в нужниках. Болтун же придумал, как ему показалось, самый простой, но гениальный способ сохранить деньги: в оружейной нашел на полу плохо подогнанную деревяшку, под которую ночью, пока никто не видит, то и дело прятал монеты.

Но теперь казармы горят.

Хен проскочил ворота. Лицо обдало волной жара — пришлось даже зажмуриться. Пламя полыхает так высоко, что кажется облизывает вечереющее небо, воздух рябит мерцающими струйками, деревянные стены и крыши, объятые огнем, трещат и плюются оранжевыми светляками. В ноздри ударил запах гари. Вокруг пожарища толпятся горожане, гвардейцы и новобранцы — никто не бегает с ведрами воды.

Гушарх, держа в руке горящее бревно, возвышается над людьми, наблюдает.

Хен понял всё сразу: пока он с остальными корчился под градом стрел, капитан явился в город и поджег казармы. Зачем? Почему? В этом нет смысла.

К горлу подкатил предательский комок. От слез мир расплылся яркими кляксами. Всё напрасно. Деньги за шесть месяцев пропали. Я не смог… Прости, сестренка.

Глава вторая. Хара

Миокмея, Великий Карлаг

— Еще не надоело у нас? — спросил Метин, отпив из бокала с вином. — Слышал, в Геткормее бывают месяцы, когда становится невероятно холодно. И выпадает… как его…

— Снег, — подсказала Хара, шагая чуть позади него. — Он встречается лишь в Яграте — и то не всегда. В остальном же у нас во многом похожий климат, тгон.

Торговец воскликнул:

— Вы мне льстите! — Голос его, теплый и бархатистый, обволакивал, как шерстяная накидка. — Я совсем не похож на тгона. У меня нет ни хорошей родословной, ни огромных богатств. Мои возможности, к сожалению, очень скромны, Арах!

Он назвал её имя наоборот, пытаясь тем самым запутать злых духов, как принято в Великом Карлаге. Лесть на лесть, всё как всегда.

Пригубив из костяного бокала сладкое вино, Хара сказала:

— Хочу признаться, мне нравится у вас в городе, Метин. В Миокмее нет этих бесконечных толп людей, нет умирающих нищих, нет мерзкого смрада, идущего из бедных кварталов — сказка, одним словом. Да и посмотреть у вас есть на что: вчера не смогла себе отказать в удовольствии посетить ваш зверинец. Чудесное место! Гориллы, леопарды, попугаи и… жирафы? Я верно назвала? Эти милые существа с длинными шеями?

Их шаги эхом разносятся в открытой галерее. Внимание привлекают вычурные балюстрады, увитые лианами с красными, желтыми и сиреневыми цветками; на серых мраморных плитах под ногами блестят узоры, сделанные из золота и серебра; изящные статуи героев древности провожают их высокомерными взглядами. Ноздри щекочут запахи меда и корицы, до ушей доносятся звуки накатывающих на берег волн — море всего в квартале от особняка.

— Всё верно, госпожа, — сказал Метин. — Люблю жирафов — водится за мной такая слабость.

Он, остановившись, едва склонил голову. Хара оглядела его в который раз, запоминая мельчайшие детали. Белая шелковая рубаха-юбка со сложно шнурованным воротником, черный жилет, расшитый золотыми нитями, и мешковатые серые шаровары, которые в Геткормее побрезговал бы надеть даже крестьянин; жилет расстегнут, полы болтаются; кожаные сандалии нарочито испачканы мраморной пылью — дань местной моде.

Метин в отличие от остальных торговцев неестественно худ. Спина прямая, как древко копья, пальцы длинные, тонкие, на них переливаются алмазные перстни, ладони мягкие, розоватые, никогда не державшие ничего тяжелее ручки или шелка, — и это всё выдавало в купце знатное происхождение, несмотря на его заверения… Хара мысленно хмыкнула. Перевела взор на лицо и…

Как всегда, не смогла ничего разглядеть, кроме размытого пятна.

— Чем вы так любуетесь, госпожа?

— Вами, Метин. Никогда не видела столь статного мужчину. Будь я чуть помоложе, наверняка бы потеряла сон от любви.

Торговец хохотнул, дернул головой. Черные вьющиеся волосы легли на плечи.

— А вино? — спросил он. — Вам оно тоже понравилось?

— Несомненно стоило проплыть пол мира, чтобы попробовать его! Надеюсь, расскажите о торговце, изготовляющем столь чудесный напиток…

— Это из личных запасов, госпожа. После удачной покупки я, конечно же, прикажу своим людям, дабы вам передали несколько амфор. Я польщен вашей оценкой…

Харе уже порядком надоел бесконечный обмен любезностями, но торговля в Великом Кулгере начинается всегда одинаково — приходится улыбаться и изображать учтивость. Хвала богам, что не надо торчать на солнце — в галерее прохладно и хорошо, а то с этих южан станется. Никаких манер: видите ли, обожают решать дела под палящими лучами!

Пожалуй, ты слишком вжилась в роль, милая.

— Приступим к делам? — спросила Хара.

— Конечно, госпожа! Пройдемте! Не буду томить вас.

Они вошли в просторный зал. Куполообразный потолок поражает воображение искусной мелкой росписью, от которой захватывает дух: причудливые красные птицы с длинными хвостами летают над миниатюрными человечками с копьями, гривастые львы охотятся на стада газелей, черные грифы гордо парят в лазуревых небесах. И эти чудеса освещают факелы, расставленные по всему внутреннему основанию купола, подпираемом черными гранитными колоннами и столбами. Здесь нет места тьме. На плитах под ногами змеится черная запутанная вязь, от которой, если долго всматриваться, начинает кружиться голова.

В лицо подул приятный холодный ветерок. Торговец бодро зашагал к своим слугам в белых хитонах. Те выстроили в длинную шеренгу детей-рабов и принялись ходить между ними.

— Вам удивительно повезло, госпожа! — принялся нахваливать товар Метин. — Самые сильные, самые проворные! И никем не испорченные, что очень важно в нашем деле! Сможете продать по самой большой цене. Все будут в восторге, я гарантирую!

Рассеянно кивнув, Хара остановилась в нескольких шагах от шеренги. Дети действительно выглядят ухоженными. Все коротко пострижены — и девочки, и мальчики. Умыты, на коже нет синяков или следов болезни. Штаны и простые жилетки, надетые на голые тела, выстираны — ни пятнышек крови, ни грязных разводов.

— Также хотел бы напомнить, госпожа, как в нашей стране относятся к рабству в последнее время. Цены, надо отметить, взлетели до небес. Боюсь, если я не предприму решительных мер, то мои дела… хм, могут ухудшиться. Поэтому вынужден сообщить, госпожа, что я не смогу продать этих рабов по прежней цене.

Хара скривилась.

— И сколько же я должна заплатить?

— Четыре золотых таланта с каждого.

Брови удивленно поползли вверх.

— Но это же в два раза больше, чем обычно!

Метин пожал плечами.

— Такие нынче времена, госпожа. Простите меня. Не я диктую правила.

— Похоже на грабительство, мой старый друг.

Увидеть бы сейчас твои лживые глаза!

Она подошла к ближайшей девочке-рабыне, придирчиво рассмотрела маленькие ладошки, тонкие кисти, закованные в кандалы, узкие плечи… Затем её пальцы заскользили по миниатюрному личику. Хара попыталась мысленно представить, как выглядит нос малышки, рот, глаза. Но образ в голове не сложился.

— А можно ли снять с них цепи?

— Вынужден отказать, госпожа. Меры предосторожности никогда не бывают лишними. Эти рабы еще не обучены хорошим манерам.

— Метин, я не смогу купить всех. Кого мне выбрать?

Заметив её недовольное выражение, торговец ответил:

— Простите за словоохотливость, но я бы хотел рассказать одну нашу сказку. Думаю, после неё вы сможете определиться.

— Вы уверены, что сейчас подходящее время? — спросила Хара.

— Конечно! Для хороших историй всегда есть время.

Торговец передал кубок слуге, сложил руки на груди. Хара же перешла к мальчику-рабу, вместо лица увидела размытое серое пятно. Хотя отметила его характерную черту — на локте левой руки чернеет родимое пятно в форме подковы. Хороший знак.

— Тогда рассказывайте, — разрешила она.

— Один бедный юноша был влюблен в дочь царя, — начал торговец. — Днями и ночами он мечтал о ней. И вот он обратился к камню-богу: «как мне завоевать сердце красавицы?» Камень-бог ответил: «если ты добудешь мне шкуру горного козла, то я сделаю так, что принцесса влюбится в тебя!»

Слушая, Хара останавливается напротив рабов, проверяет волосы, изучает зубы и кожу.

— Юноша нашел козла, но тот взмолил о пощаде и пообещал показать труп убитого собрата — шкуру-то надо добыть! Дал наказ: парень должен сорвать гори-траву.

Мальчишки и девчонки покорно терпят унизительную проверку.

— Юноша нашел гори-траву, — сказал торговец. — Но растение взмолило о пощаде и попросило найти холодной воды… Так бедняк и выполнял поручения козла, растения, ручья и прочих, пока принцессу не выдали замуж за сына богатого купца…

Хара остановилась перед последним рабом. Тот оказался значительно выше и крепче остальных сверстников.

— И в чем мораль? — спросила она.

— Она проста, госпожа: нельзя позволять другим управлять твоей судьбой. Иначе твоя мечта никогда не осуществится.

— Вы бы, мой друг, могли бы сразу перейти к главному вместо того, чтобы рассказывать мне сказки.

Хара по голосу поняла: торговец улыбнулся.

— Любая идея лучше всего запоминается в виде интересной истории.

Проверив лицо последнего раба, она отшатнулась.

— Вы хотите расстроить меня, Метин?! Что с этим мальчиком?

— Поверьте, госпожа: он сам виноват в своих бедах. Например, вчера ранил одного их моих слуг глиняной тарелкой и попытался сбежать. А неделю назад поджег дом. Вы представляете? — Торговец покачал головой. — Совершенно бездарный экземпляр. К тому же с опасной меткой на лбу.

Хара нахмурилась.

— В чем мальчик провинился?

— Убил двоих прошлых хозяев. В первый раз его клеймили и отрезали мизинец на правой руке. Во второй — избили до полусмерти и бросили в… хм, простите за подробности… в глубокую яму с помоями. К сожалению, у нас запрещено убивать рабов, хотя я бы давно уже лишил жизни… Хозяева дарили ему кров и еду. Он должен был благодарить их и богов за столь щедрую милость.

Повисла тяжелая тишина. Хара, обдумав услышанное, спросила:

— Зачем же вы тогда его купили? И как подобрали?

— Сегодня столько вопросов от вас, госпожа, — ответил он, смеясь. — Но будь по-вашему: мальчик держался без еды ровно четыре дня до того, как я не явился к его последнему рабовладельцу и не выкупил несчастного за половину медной монеты. Признаться, хочу совершить отличную сделку с купцами из Нокронга.

Брови Хары поползли вверх.

— Не думала, Метин, что вы готовы отдать раба этим потрошителям.

Купец пожал плечами.

— Торговля диктует свои правила. И, кстати, не рекомендовал бы вам стоять рядом с ним. Мало ли.

Она проигнорировала его совет, быстро провела пальцами по лицу илота. Успела ощутить чуть вздувшуюся кожу на лбу и длинные царапины на щеках прежде, чем мальчик отшатнулся. Остальное и так видно: на груди краснеют едва затянувшиеся шрамы от розг, на локтях — черные синяки.

— Право слово, госпожа! — воскликнул торговец. — Он не стоит вашего внимания. Ни один геткормейский господин, разбирающийся в любовных утехах, не пожелает себе столь непокорного и опасного зверька. Давайте уже выберем достойный товар, который в скорое время отплывет на роскошном корабле к могучей из могучих империй! Сегодня даже не буду торговаться — так я соскучился по вам.

Боги бы побрали твою идиотскуюкрасноречивость, выкормыш шлюхи.

Сладким голосом она сказала:

— К сожалению, я смогу взять лишь восьмерых, Метин…

* * *

Над городом выплыл золотой рог луны. В черном небе глядят, как капли на озере, звезды. Редкие посеребренные тучи бегут к городскому порту. Нет ничего приятнее после тяжелого дня, чем ощущать легкие касания ветра на лице. Внутренний жар стихает, сменяется пустотой. Быстрые, мечущиеся мысли утихают, ум вновь становится ясным. С запахами меда и вина приходит хорошее, приподнятое настроение.

Хара позволила себе еще постоять у окна и полюбоваться ночным городом. Всё-таки Великий Карлаг — удивительная страна, несмотря на свою непроходимую дремучесть. Каждая улочка, каждый район освещены так, будто от этого зависит судьба самого мира: факелы в кольцах здесь везде. Стоит одному из них хотя бы начать чадить, как тут же появляется стражник и меняет его — закон царя исполняется неукоснительно.

Дома удивляют разнообразными пиками на куполообразных крышах. Если кто-то из богов решит спуститься с небес в Карлаг, ему предстоит нелегкая задача найти клочок земли, где бы не было шансов напороться на острую верхушку. Некоторые здания знати соединены канатными лестницами. Ходить по ним — сущий страх: деревяшки под ногами раскачиваются даже от легкого ветра, так и норовишь сорваться с высоты. Однако местным богачам нравятся канатные лестницы. Лучше бы канализацию провели. Простой народ в городах Карлага ютится в трехэтажных глиняных домиках, где в одной комнатушке порой живут по две семьи. Грязь, вонь, болезни — настоящая клоака для цивилизованного человека. И от того противнее, что у Метина пришлось врать и нахваливать эту проклятую страну.

— Слава богам, я сюда больше никогда не вернусь, — сказала Хара, поправив серебряный обруч на лбу. — Ты даже представить не можешь, как сильно я устала — будто всю душу высосали. Метин — мерзкий человечишка, способный пойти на чудовищные преступления ради выгоды.

— Настоятельница, не стоило брать этого мальчика, — не стал ходить вокруг да около Дживат. — Он опасен.

— Опять ты за свое…

Она развернулась.

Неброская одежда охранника ярко контрастирует с богатым местным убранством. От пушистых ковров, на которых искусно вытканы абстрактные геометрические фигуры, на стенах и на полу рябит в глазах, а от безвкусной мебели — столы с золотыми узорами, стулья с золотыми спинками, шкафы с золотой резьбой на дверях — к горлу подкатывает тошнота. Словно хозяин гостиницы еще в недавнем прошлом был нищим. Впрочем, что еще ожидать от карлагцев, кроме варварской тупости?

И как же приятно посмотреть на Дживата! Одет просто, но со вкусом: серая тканная рубаха-юбка, доходящая до колен, геткормейский широкий пояс, подчеркивающий тонкую талию, да кожаные сандалии. Бронзовый обруч на лбу слабо поблескивает в свете десятков подожженных масляных чаш, расставленных в углублениях стен.

— Я думаю, сейчас не самое подходящее время, — сказала Хара, зевнув. — Скоро, пожалуй, лягу. Сегодня был тяжелый день.

— Настоятельница, вы знаете, как всецело я доверяю вашему чутью, но мы не можем так рисковать. — Голос у Дживата удивительно низкий, грудной. — Вы видели клеймо на лбу мальца? Мне кажется, купец нас обманул! Такие знаки выжигают отнюдь не за убийства. Точнее — не только за них…

— Ты преувеличиваешь.

Она легла на большие подушки у окна. Спина оперлась о мягкую перину, руки опустились на шелковую ткань. Подушки тут же обволокли её, приняли форму тела.

— Я нисколько не преувеличиваю угрозу, госпожа! Я просто боюсь за вашу жизнь. В любой момент мальчик может потерять контроль и…

— Прекрати, — перевела тему Хара. — Всё скоро закончится. Можешь поверить в подобное?

Охранник тяжело вздохнул, провел ладонью по размытому пятну лица.

— Считаю дни до нашего отплытия, — признался он. — В этот раз всё идет наперекосяк. Вы только вспомните, как мы едва не нарвались на триремы у берегов Зигира! Если бы не дул попутный ветер, то вряд ли бы нам удалось уйти… А этот дурацкий налог в порту Миокмеи? Видите ли, у них новые правила! — передразнил охранник. — Теперь еще и этот мальчишка… Боги испытывают нас.

— Возможно, пытаются показать, что мне не стоит больше этим заниматься, — заметила Хара. — Я сама устала, Дживат. Десять долгих лет плаваю туда-сюда к дикарям. И зачем? Ради чего? Намного было бы проще отправить сюда своих помощников и скупить столько рабов, сколько позволяют средства нашего храма… Но нет! Вместо этого я сама каждый раз плыву на другой конец мира и неубедительно играю пресытившуюся купчиху! Смех — да и только!

— Детишки хорошие, здоровые, — похвалил Дживат, улыбаясь. — Из них получатся хорошие служители. Двоих можно будет отправить на учебу к Золотых Посохам!

— К сожалению, не всех удалось купить. Метин поднял цену, будто чувствуя, что я пришла к нему в последний раз. Хитрый лис!

Хара потянулась было к графину с вином на столике, когда в парадной раздался тяжелый грохот. Через несколько мгновений показался молоденький охранник Ниай, плюхнулся на колени.

— Беда, настоятельница!

По спине скользнуло холодом.

— Что такое?

— Мальчик с клеймом сбежал!

— Говори же яснее, Ифоотра тебя дери! — воскликнул Дживат.

Паренек затараторил:

— Я вместе с Зелом отвел детей в комнату возле конюшен, настоятельница. Там темно — хоть глаз выколи! Пришлось потратить время, пока не зажег тарелки с огненным маслом. Потом Зел по одиночке принялся снимать кандалы с рук и с шеи… Всё как всегда. Работа-то монотонная! От оков освобождаешь, на стопу крепишь гирьку с цепью, чтобы не убежали…

Дживат процедил:

— Или ты перейдешь к делу, или я сниму с тебя шкуру, ослиный ты дурак!

— Я же рассказываю, командир! Последним пацан с клеймом был. Я, значит, слежу, чтобы ничего такого не случилось, рука лежит на эфесе. А Зел только цепь снял, как этот мелкий ублюдок резко вывернул ему руку — да так, что хрустнуло! Зел, крича, скатился по стене… Когда я пришел в себя, пацан на улицу выбежал и скрылся в переулке.

Командир охранников грязно выругался и едва не сплюнул под ноги.

— Ничего вам, остолопам, доверить нельзя! Ведь чувствовал же: надо собственнолично говнюка заковать! А теперь его пойди разыщи! Ты хоть понимаешь, дурак, чем это грозит настоятельнице? Деньги ты ей вернешь? Хочешь, чтобы я взыскал с твоего жалованья? Будешь до конца жизни у меня нищим ходить!

Хара хмыкнула. Будь на месте клейменного обычный раб, Дживат уже бы обежал вместе со своими людьми весь город, но вместо этого намеренно тратит драгоценное время на бесполезные препирательства. Пора взять ситуацию в свои руки.

— Хватит разговоров, — спокойно сказала она. — Нам нужно отыскать мальчика — и как можно быстрее. Вряд ли он далеко сбежал. К тому же улицы хорошо освещаются. Поэтому, Дживат, возьми всех охранников, кроме Зела, и прочеши местность. Говорю сразу: без мальчика мы в путь не отправимся. Приложи максимум сил.

Кивнув, командир направился к выходу. У порога Хара бросила:

— Я пойду с вами.

— Это может быть опасно, настоятельница, — обернувшись, сказал он.

— Как-нибудь переживу. И чтобы ни один волосок с головы мальчика не упал!

* * *

Дживат и его люди разбежались по переулкам. Она и не думала гоняться наравне с другими охранниками, поэтому, приказав Ниайю идти вместе с ней, направилась по центральной дороге, не надеясь встретиться с рабом. Остается только ждать. Хара в который раз мысленно прокляла богов за то, что не может рассказать детям-невольникам об их истинной судьбе. Они-то считают её недалекой купчихой, которая собирается подороже продать живой товар богатым купцам, охочим до сладких утех.

Придется терпеть, дорогая. Обо всем расскажешь в Геткормее - сейчас же нельзя рисковать. Ну разболтаешь ты им всё - и станешь этакой доброй мамочкой, но, во-первых, они все равно не поверят и будут обозлены — не в первый раз путешествуешь, аво-вторых, вдруг кто-то из местных узнает правду? Меня повесят на глазах у всего честного народа. Нет, я не могу, надо отыгрывать роль, аклейменный найдется.

Их шаги повторяло громкое эхо, дробило по узкой улице и возвращало странно искаженным. Дорога, вымощенная мрамором, пуста — несмотря на яркое освещение, все горожане попрятались в домах. Можно лишь заметить вдали стражника, поджигающего потухшие масляные светильники. Ни тебе ночных пьянок, ни сомнительных бродяг, проворачивающих свои темные делишки — скука! В Геткормее даже в самом захудалом городишке жизнь кипит в темное время суток.

Вдохнув влажный воздух, Хара расправила плечи. В проклятущих шароварах всё время кажется, будто ноги голые. Одежда дикарей, но иначе нельзя: в долгих путешествиях платья непрактичны и неудобны, к тому же местные женщины носят просторные штаны и длинные рубахи — пытаются походить на мужчин.

— Только не забывай про легенду, — напомнила она Ниайю.

Тот лишь быстро кивнул. Храбрится, пытается выглядеть орлом — плечи расправлены, голова гордо вскинута, брови нахмурены. Однако это всё показное, на нем ощутимо висит тяжелым ярмом вина.

— Не переживай ты так — всё будет хорошо.

— Да… госпожа, — дрогнувшим голосом сказал он.

Ладонь юного охранника легла на эфес меча, болтающегося в ножнах на поясе.

— Я не виню тебя.

В ноздри ударила волна отвратительного смрада. Из-за угла вылетела тень, набросилась на спину Ниайя. Вскрикнув и едва не распластавшись на дороге, Хара отскочила. Клейменный мальчик вцепился в шею охранника и, грозно крича, высоко вскинул руку. В его ладони что-то ярко блеснуло.

— Нет, не надо! — выкрикнула настоятельница.

Чавкнуло. Острое прямое лезвие ножа по рукоять вошло в горло Ниайя. Кровь бурным потоком полилась из раны, пачкая одежду и плиты. Раб откинулся назад и повалился вместе с молодым охранником в пыль. Скованная ужасом, Хара попыталась закричать, но легкие будто заткнули пробкой. Взгляд застыл на страшной картине: охранникдергается, хрипит, хватается побелевшими пальцами за эфес ножа, тогда как клейменный безумно хохочет.

Через несколько мгновений Ниай затих.

Перемазанный чужой кровью раб вскочил, повернулся в её сторону. Его грудь быстро поднимается и опадает. Чужая кровь вперемешку с грязью стекает с плеч, оставляя темно-бурые разводы на коже. Длинные пальцы сжимают костяную рукоять кинжала. Хара за долгое время мысленно поблагодарила богов за проклятие — нечеткое пятно лица не дает рассмотреть в деталях его выражение.

— Прекрати, — как можно спокойнее сказала она. — Опусти оружие. Не усугубляй ситуацию… Ты все равно не сбежишь.

Мальчишка не ответил.

Он шагнул к ней… И вовремя подоспевший Дживат врезал ему по макушке тяжелым эфесом меча. Клейменный кулем с мукой рухнул на дорогу — живой, но без сознания.

К Харе подскочил один из охранников, и она благодарно оперлась на его локоть.

Кажется, этот бесконечный день сулит еще очень много бед…

* * *

Геткормейский торговый корабль не причалил ни на следующий день, ни через десять. В порту ходили байки о том, что имперцы наткнулись у берегов Оранеша на морских чудовищ и потонули под ударами огромных склизких щупалец. Кое-кто болтал о зигирских триремах, способных догонять с помощью новых парусов даже самые быстроходные корабли Геткормеи. Разумеется, правду не знал никто.

Ожидание выводило из себя. Хара после инцидента с клейменным не выходила из съемной виллы, погрузившись в меланхолию. Её приглашали знатные торговцы, а один раз гонец передал ей письмо от самого Метина, в котором тот сокрушался о случившемся и в качестве жеста доброй воли предлагал заменить неугодного раба на другого, более послушного. Настоятельница отделалась лишь учтивой отпиской. С каждым днем её настроение становилось мрачнее.

По всем договоренностям корабль уже должен был оказаться в порту. Что могло произойти? В чудовищ она не верила, как и в мифические быстроходные триремы из Зигира. Значит… случилось что-то из ряда вон выходящее. Либо царь приказал на время остановить морскую торговлю, либо империя объявила войну. Иногда Хара смеялась над собой — напридумывала себе всякого! Может, корабль застрял где-нибудь у границ Оранеша, и капитану пришлось вынужденно латать посудину.

Наконец, Хара устала ждать. Она взяла с собой большую часть охраны, всех детей-рабов — как признак своего невероятного богатства! — и отправилась в порт. День выдался пригожий: в голубых небесах блистает солнце-око, такое чистое, умытое, радостное, горланят вечно голодные чайки, к ним прибавляется гомон толпы, всюду мельтешат грузчики с огромными тюками на спинах, от ярких разнообразных одежд купцов рябит в глазах. А на пирсах покачиваются на волнах тяжелые и легкие корабли — из Тошатханского Союза, из Аккарата и из Великого Нокронга.

Хара обернулась, окинула взором своих рабов. После её покупки они выглядят еще ухоженнее, чем у Метина: утонченные шелка подчеркивают дороговизну живого товара, кожа украшена пятнами золотой краски, лица зарумянены, на металлических ошейниках блестят драгоценные камни — еще один намек на её богатство. Она нахмурилась лишь тогда, когда посмотрела на клейменного. Его кисти и лодыжки в отличие от остальных сковывают тяжелые оковы — мальчик едва поспевает за остальными.

В памяти всплыла недавняя сцена: парень-охранник лежит в луже собственной крови, а над ним возвышается, точно демон из страшных сказок, сбежавший раб — угловатый и ссутуленный. С лезвия ножа срываются алые рубины-капли…

— Я с вашего позволения уже назначил встречу, — отвлек её от тяжких мыслей Дживат. — Следуйте за мной, госпожа.

— Как думаешь, я правильно сделала, что взяла с собой илотов? — с сомнением спросила Хара. — Вокруг столько жадных глаз.

— Я считаю, всё нормально, нам так быстрее удастся договориться.

Они направились к самому широкому и малолюдному пирсу, рядом с которым покачиваются на волнах два корабля — торговый и боевой. Если купеческое суденышко не представляет интереса — беспалубное, длиной в один плефр, с одной мачтой, с крутоизогнутыми штевнями и комичными решетками из прутьев для ограждения груза, — то охранная бирема внушает уважение. Кедровый корпус влажно поблескивает, таран, напоминающий изогнутый коготь медведя, грозно возвышается над водой, на балюстраде красуются отполированные щиты. У Хары брови поползли вверх, когда она насчитала около сорока весел у биремы — только богатый человек может позволить себе содержать и такую большую команду, и такую посудину размером с кита-ревуна.

— Их хозяин торгует янтарем, — ответил на её удивление Дживат. — Они крайне редки в этих краях, поэтому местные готовы отдать много золота за камушки.

У самого края пирса, прислонившись спинами к огромным деревянным ящикам, стоят пятеро крепких мужчин в одних тканных повязках, прикрывающих бедра. Их до черноты загорелая кожа выделяется на фоне белого мраморного причала. «Охрана», — тут же смекнула настоятельница. Возле них на грубо сколоченной табуретке сидит сутулый бородач. На его руках — бесчисленное число деревянных четок; от любого, даже слабого, движения они приятно звенят. Большая борода заплетена в три косички, перехваченные золотыми кольцами. Лысина блестит. Одет купец в широкие шаровары цвета отполированной кости, безразмерную рубаху с короткими рукавами по тону. На ногах — кожаные сандалии.

— Однако, вы проделали огромный путь из Союза, — вместо приветствия сказала Хара.

Со своими людьми и рабами она согласно этикету остановилась в пяти шагах от незнакомцев.

Бородач едва заметно кивнул.

— Вы тоже далековато от родины, — ответил он сиплым голосом. — Сразу хочу извиниться, что нам пришлось назначить встречу у моих кораблей. Не люблю выходить в город и нюхать этот вездесущий смрад улиц.

— Как же вы торгуете? — сдержанно спросила Хара.

— Мои люди уведомляют местную знать, что корабли с янтарем прибыли в порт, а дальше всё идет по заведенным схемам. Порой я даже не выхожу из своей палатки. И скажу вам, госпожа — оно и к лучшему, меньше проблем. К тому же не доверяю я местным: ненавижу их привычку называть мое имя наоборот.

А он умеет складно говорить.

— А как же вас зовут? — спросила Хара.

— Рашай Ветер.

Она открыла было рот, чтобы представиться, но купец поднял руку и заявил:

— Ваше имя я знаю, госпожа. Тот доходяга, которого вы по иронии судьбы называете своим стражем, рассказал мне о сложившейся ситуации.

— К сожалению, обстоятельства требуют от меня решительных действий.

— За вами не вернулись, да? — бородач хохотнул. — Как вернетесь на родину, пообещайте мне, что отрубите голову кормчему вашего корабля!

— Вы нам поможете? — не стала ходить вокруг да около Хара. К тому же от жары её начало мутить. — Как видите, моих людей и… хм, товара не так много.

— У меня есть двадцать восемь свободных мест на биреме, госпожа. А для вас мы поставим отдельный шатер у кормы.

— Очень благородно, Рашай.

— Если ваш доходяга не наврал о вашем богатстве, я в накладе не останусь.

— Грубо звучит.

Бородач пожал плечами.

— Как есть, — сказал он.

Один из его людей смачно плюнул в воду.

— Сколько вы хотите за то, чтобы перевести всех нас до Союза? — спросила Хара. — И в каком городе высадите?

Потянувшись, купец встал с ящика, наигранно принялся поглаживать бороду.

— Думаю, десяти золотых талантов хватит. Вполне приемлемая цена, госпожа. Ведь мне придется кормить-поить ваших стражников и ваш молоденький товар. И я должен что-нибудь с этого заработать… А что насчет места остановки… Хм, Икзугир вас устроит?

— Я заплачу вам тринадцать золотых талантов, — сказала Хара.

Покачав удивленно головой, Рашай заявил:

— Впервые вижу торговца, который пытается дать больше, чем надо!

— Просто хочу быть честной. К тому же вы пообещали мне отдельную палатку.

Пренебрегая правилами хорошего тона, торговец решительно направился к ней. Дживат было сделал шаг, чтобы закрыть собой хозяйку, но Хара положила ладонь ему на плечо и покачала головой. Затем, добродушно улыбаясь, вышла навстречу. Одной проблемой меньше, милая. Можно выдохнуть. Видят боги, я так устала за эти дни.

Но что-то изменилось в миг: бородатый купец резко остановился, весь напрягся, пальцы сжались в кулаки.

— Вы… да как… как посмели?

Лихорадочно думая, что же пошло не так, Хара попыталась разрядить зарождающийся конфликт:

— Рашай, я не понимаю, о чем вы. Простите меня, если как-то задела. Пожалуйста, объяснитесь. Возможно, вас оскорбило поведение моего охранника. Уверяю: больше такое не повторится!

На его побагровевшей шее выступила черная, точно сытая пиявка, вена.

— Стерва, ты в своем уме? За кого меня принимаешь? Смерти моей захотела, а? Думаешь, я бы не заметил?

— Я же сказала: успокойтесь!

— Да засунь свои «успокойтесь» куда поглубже! Наша сделка отменяется.

За его спиной оказались охранники. Неизвестно как, но в их руках появилось оружие — топоры и гладиусы.

— Я заплачу вам за оскорбление, — сказала Хара. — Пяти золотых талантов достаточно?

Дживат отвел руку, готовясь в любой момент схватить эфес висящего на поясе меча.

Только не усугубляй.

— Мне не нужны твои деньги, глупая женщина, — ответил Рашай. — Я позволю уйти тебе и твоим людям безнаказанно, но чтобы не видел вас ближе чем на сотню шагов от своих кораблей! Вы там в империи уже окончательно свихнулись, раз покупаете рабов, лишившихся души! Не боитесь проклятия богов? Великий Баамон не будет терпеть подобные унижения.

Да что такое?!

Хара нахмурилась, холодея от страшной догадки.

— Если вы боитесь клейменного мальчика, — делая большие паузы между словами, принялась говорить она, — то обещаю: во время путешествия его даже не увидите — он будет со мной, илот не представляет опасности, уверяю.

Хмыкнув, торговец махнул своим людям, развернулся и пошел по деревянному трапу на бирему.

Хара растерянно посмотрела на Дживата.

* * *

Раз за разом ситуация повторялась. Она вместе с охраной подходила к капитанам кораблей, договаривалась о цене, и всё шло хорошо до того момента, пока купцы не бросали взор на клейменного. Они менялись в лице — некоторые бледнели, точно видели демона, некоторые, как Рашай Ветер, разражались бранью и кидались с кулаками на Хару. Деньги — их главная ценность и мерило жизни! — переставали интересовать их. Торговцы бросались непонятными и пугающими словами: «лишенный души», «гнев Сеетры» и «опустошение». Хара пыталась разобраться, уточняла и спрашивала, что же их так пугает, но так ничего и не добилась.

Через некоторое время она поменяла тактику. Отправила клейменного раба вместе с тремя стражниками к себе на виллу, а сама продолжила обход капитанов кораблей. К удивлению, вести о проклятом мальчике разлетелись по порту с поразительной скоростью. И сколько бы ни врала, ни обещала золотых монет, ни просила и ни умоляла, слышала лишь одни отказы. В мгновение ока она превратилась в изгоя, точно это у неё на лбу было выжжено клеймо. Давненько Хара не чувствовала себя такой беспомощной.

Вскоре солнце, раскаленное и тяжелое, коснулось ровной глади моря. Небеса окрасились в цвет расплавленной меди. Порт умолк, толпа грузчиков, торговцев, рабов и стражников растеклась по вечерним улицам города. Легкий ветер принес с собой блаженную прохладу. Хара остановилась со своими людьми у деревянной стены склада. Надо было еще утром купить паланкин и не вылезать из него даже под предлогом смерти. Или на худой конец приобрести веер. Ноги подгибаются от усталости, а горло горит огнем. Но сильнее всего стучит в висках и в затылке. Тупая боль не дает сосредоточиться, мысли разбегаются, точно испуганные крысы.

— Госпожа, позвольте мне дать совет, — прошептал Дживат, отведя Хару чуть дальше, чтобы никто не смог из их людей подслушать разговор.

Выглядит он неважно: рубаха-юбка перепачкана в пыли, под мышками чернеют пятна пота. Даже обруч, кажется, потускнел.

— Говори.

— Сегодняшние события показали, как нам надо поступить с рабом.

— Предлагаешь его убить?

Глава стражи лишь пожал плечами.

— Сначала можно попробовать продать, госпожа. Но, думаю, он заслуживает смерти. Или вы уже забыли, как умер Ниай? Я могу собственнолично покончить с мальчиком. Перережу горло — и дело с концом. Он даже не успеет почувствовать боли.

— Нет, — решительно сказал Хара.

— Но…

На неё накатила волна злости.

— Я сказала: нет! Мне кажется, Дживат, ты слишком вжился в роль обычного наемника! Или ты забыл, кто мы на самом деле?

Стражник вздрогнул, склонил голову.

— Простите, госпожа, — виновато сказал он.

Хара тяжело вздохнула, злясь на себя за неожиданную вспышку ярости.

— Это место высосало из меня все силы, — пожаловалась она. — Послушай, Дживат, мы с тобой через многое прошли, и я никогда не сомневалась в твоих боевых способностях — ты очень важен для меня. Но мы не можем убить или продать мальчика. Пойми: боги послали его нам не просто так. Мне кажется, я должна вывести его из этих варварских мест. Он изменится, вот увидишь! Нам не дано понять волю высших! — Она понизила голос до шепота. — Я, как настоятельница храма, обязана пройти все испытания до конца. Ты не меньше меня знаешь, что именно вера наделяет нашу жизнь смыслом. И я верю: мальчик нужен нам.

— Но он убийца, госпожа. Его душа уже черна. Ниай не заслуживал такой смерти. В конце концов, если бы я не успел вовремя, клейменный убил бы и вас!

— Убив раба, ты бы очернил и свою душу.

Дживат положил ладонь на грудь.

— Я готов пойти на такой риск.

— Зато я не готова! Подумай сам: что знал мальчик в этой жизни, кроме побоев и унижений? Боги не просто так отправили его в мои руки! В конце концов, Дживат, не забывай, что ты тоже поклялся следовать священным заповедям. Я запрещаю тебе убивать клейменного! И разговор окончен. Теперь мы сделаем всё возможное, дабы доставить мальчика до храма. Мы перевоспитаем его. Сделаем хорошим человеком. Вспомни свое детство.

Пролетевшая над их головами чайка противно вскрикнула.

Помолчав несколько долгих мгновений, Дживат спросил:

— Какие у нас дальнейшие планы, госпожа?

Хара оперлась спиной о стену склада и едва не сползла на землю.

— Купим лошадей и повозки. Отправимся в Оранеш. В этой стране купцы за деньги готовы и собственную мать продать. Наймем корабль — и домой.

У нас всё получится. Боги не дадут в обиду. Я верю… Верю!

Глава третья. Найват

Храм Певцов Смыслов, Оранеш

Тяжелые темно-багровые тучи, едва не задевая брюхами длинные верхушки кипарисов, медленно ползут в сторону моря, изредка громыхают. Кажется, будто сейчас все они разразятся стеной дождя, но не простой — кровавой. Алые капли польются по серой хвое, начнут стекать по гнилым стволам, и здешняя мягкая, как плоть утопца, земля впитает их, утолит многовековую жажду. Но пока всё спокойно. Грозный солнечный шар хмуро выглядывает из-под туч, наблюдая за тем, как здешние места превращаются в пыль и прах. Воздух даже по здешним меркам чрезвычайно влажен — словно дышишь водой.

Путник уверенно шагает по узкой тропе вперед. Низко надвинутый капюшон серой хламиды скрывает его лицо, на старом изношенном хитоне расползаются пятна пота, а один из верхних ремешков на правой сандалии порвался и раскачивается из сторону в сторону в такт движению, словно маятник. На плече висит полуторный меч в простых кожаных ножнах; искусный костяной эфес портит трещина.

Тропинка пошла в гору. Взгляд то и дело цепляется за почерневшие стволы кипарисов, сочащиеся из многочисленных трещин черной вязкой жидкостью, за пожухлую траву, присыпанную пеплом. Хотя откуда здесь пепел? Еще одна загадка. Вокруг царит абсолютная тишина: ни гомона птиц, ни шороха диких зверей. И запах… Чудовищный гнилостный запах, от которого тяжелеет в желудке. Лес мертв — и вряд ли когда-нибудь восстановится.

Оказавшись на вершине небольшой горы, путник остановился, переводя дух. Храм тут же привлек его внимание. Видеть его среди моря бескрайних кипарисовых деревьев кажется неестественным, кощунственным. Каменные стены, защищавшие прежних обитателей, развалились, тут и там зияют провалы, словно здесь прошло страшноециклопическое существо. Три серых шпиля тянутся к багряным небесам, все окна на них пугают бездонной чернотой. Сам храм будто вот-вот сложится в себя, поднимая облака пыли. Давно умершее существо. Истлевшее тело. Мумия. От былого величия остались лишь воспоминания.

Задумчиво пожевав губы, путник направился к развалинам.

* * *

Перед покосившимися распахнутыми воротами скопилась большая алая лужа. Сев на корточки, Найват опустил указательный палец в жидкость, затем поднёс его ко рту — какой же едкий противный запах! — и облизал кончиком языка. Горчит и щипет одновременно. Не кровь. Конечно, же не кровь! Откуда она здесь возьмется, если с моментатехсобытий прошло не меньше года? Глупости. Но тогда что это?

Найват нерешительно посмотрел на большую входную арку. Даже при мимолетном взгляде чернильная темнота, клубящаяся в ней, заставляет сердце стучать чаще, а воображение — рисовать картины одна страшней другой: склизких худых чудовищ, жаждущих вкусить свежей плоти, ходячих мертвецов и призрачных демонов… Разумеется, в храме ничего этого нет — лишь давящая тишина и пыль.

Мне давно уже не десять лет. Глупое ребячество!

Рядом с храмом Найват кажется муравьем. Циклопичность здания поражает. Не одно поколение строителей вложили свой талант в это место. А сколько рабов отдали жизни — не счесть! И тем ненавистнее мысль, что лишь один человек смог всё уничтожить.

— Мастер, я бы не советовал заходить в храм, — раздался низкий голос из тьмы арки.

Найват нахмурился. Сердце успело стукнуть не меньше десяти раз прежде, чем на свет вышел незнакомец. Его правая рука висит плетью; она наполовину меньше левой — съежившаяся черная культя с маленькой ладошкой и миниатюрными пальчиками. Лицо и шею покрывают синие татуировки-иероглифы. Растрепанная борода с редкими седыми нитями придает его обладателю несколько бандитский вид; намасленная по монастырским традициям лысина жирно блестит; глубоко посаженные глаза неестественно тусклы.

— Кто ты? — спросил Найват.

— Ренай Камень, мастер, — без единой эмоции произнес незнакомец.

— И что же ты здесь делаешь?

Татуированный пожал плечами.

— Живу.

Глупый вопрос. Конечно, он тут живет.

— Ты ведь тот единственный спасшийся, да?

Кивок.

— Мне рассказывали о тебе, — сказал Найват.

Он ожидал хоть какой-то реакции от татуированного, но тот лишь продолжил тупо таращиться на него.

— Я из Кулгера. Меня зовут Найват, я священный исполнитель воли Пророка и Шепчущий. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы добраться до этих мест. А ты Поющий?

Мрачная улыбка исказила губы однорукого.

— Нет, мастер. Я большую часть жизни был охранником архимага. Когда-то — да, мог бы стать Поющим, но… — Он провел указательным пальцем по многочисленным шрамам на лице. — Мне рано пришлось отказаться от пустых мечтаний. Мои татуировки — всего лишь краска, застрявшая в порах кожи.

Найват тяжело вздохнул.

— Я буду жить в этом храме какое-то время. До тех пор, пока не разберусь в случившемся — и ты мне поможешь.

Не просьба — приказ. Но Камень проигнорировал его тон, мрачно оглядел с ног до головы. Несмотря на духоту, он одет в теплый кафтан-халат коричневого цвета и грязные шаровары. За спиной торчит рукоять полуторного меча.

— Как прикажете, мастер. Ваш ранг не позволяет мне препираться.

Растянув губы в широкой улыбке, Найват сказал:

— Тогда позволь войти. Я бы хотел до первых сумерек осмотреться в главном священном зале…

— Возвращайтесь обратно, пока не поздно. Вы ни с чем не сможете разобраться — эти места навсегда прокляты. Будь я на вашем месте…

— Но ты не на моем месте, — резко перебил Найват, по-прежнему любезно улыбаясь.

К его удивлению татуированный кивнул, развернулся и махнул рукой.

— Идите за мной, мастер. Я вас предупреждал, но вы не послушались.

Он скрылся во тьме. Слегка обескураженный Найват последовал за ним. Стоило ему войти в арку, как в лицо пахнуло сыростью. Поначалу он ничего не видел, но затем глаза привыкли к темноте — и удалось разглядеть высокую плечистую фигуру, идущую впереди, низкий потолок и стены, выложенные из больших обтесанных камней. Еще через некоторое время они оказались в просторном помещении. Здесь горит несколько факелов в металлических кольцах на узких колоннах. Света, конечно, маловато — над головами по-прежнему царит черная мгла, — но его достаточно, чтобы в деталях рассмотреть стены.

Найват едва не ахнул. На всех гладких поверхностях красуются сложные иероглифы, плавно переходящие один в другой. Сотни, тысячи маленьких черточек, закругленных закорючек и овалов. Изучить всё будет очень не просто. А ведь он оказался лишь в самом первом помещении! Едва сдерживая волнение, Найват подошел к колонне, пальцы заскользили по выжженным магией иероглифам.

— Это прекрасно, — прошептал он.

— Не сомневаюсь, — скептически хмыкнул татуированный.

— И это всё действительно появилось за один день?

— Да. Когда я очнулся после всего случившегося, храм… хм, преобразился.

— Вы только взгляните!

— А вы из тех, кто мало обращает внимание на людей, да? — без тени ехидства заметил однорукий. — Впрочем, иного от священного исполнителя я и не ожидал.

Хмыкнув в ответ, Найват продолжил осмотр иероглифов. Хоть бросай все вещи здесь и садись изучай, уму непостижимо сколько всего здесь! Логограммы он сразу узнал — такими уже не пользуются больше двух сотен лет, однако в храмах по-прежнему преподают умершие языки. Модели и структуры, нанесенные на стены, принадлежат скорее всего геометристам: слишком много упоминаний о симметрии и связях между фигурами. Но…

— Давайте осмотрим следующие помещения, — вырвал из мыслей Ренай.

Распахнув двустворчатые двери, окованные бронзовыми пластинами, он взял с кольца на стене горящий факел и двинулся дальше. Под ногами запружинил ковер — когда-то ярко красный, а сейчас блеклый. В абсолютной тишине собственное дыхание показалось неестественно громким.

— Кажется, я не справлюсь один, — прошептал Найват.

— Уже сдались, мастер? — спросил однорукий, держа факел высоко над головой. — Но ничего страшного. Не вы первый, не вы последний. Буквально три месяца назад из столицы приходили четверо Поющих, изучали тут всё. Быстро сдались, к сожалению.

— Не хватило знаний?

— Нет. Храм прогнал их.

Танцующее пламя выхватывает из мрака колонны и статуи героев древности. На ковре трудно не заметить небольшие куски камней, отколовшиеся с потолка. Найват покачал головой. Его шаги и шаги однорукого вздымают небольшие облачка пыли.

— В монастыре больше никто не живет?

— Только я один, мастер.

Они переходили из одного зала в другой, петляли по узким коридорам с высокими потолками, нарушали покой пустых молелен, скрипели ступенями на бесконечных лестницах. Где-то крыша обвалилась, и в зияющие провалы заглядывало багровое солнце; где-то одного факела не хватало, дабы хоть немного разогнать чернильный мрак; где-то проход был перекрыт поваленными статуями, отчего приходилось искать другие пути. Всюду на гранитных плитах и камнях выделялись логограммы. Пахло прахом, будто где-то рядом хранили в открытых гробах мертвецов. Казалось, сама реальность в храме менялась, уводила в места столь жуткие, что сознание разбивалось на десятки, сотни, тысячи осколков. Это было сложно объяснить. Оно чувствовалось легким покалыванием в кончиках пальцев, оно — в мурашках, бегающих по коже.

Наконец, обследовав наиболее важные помещения, Найват и татуированный спустились на третий этаж.

— Вот ваши покои, мастер. Ночной горшок я вам принесу чуть позже. Если проголодаетесь, постучитесь ко мне — я живу напротив вас.

Хлипкая дверь протяжно скрипнула. Найват заглянул в открывшийся проем. Комнатка мелковата, всё довольно аскетично — узкая кровать в левом углу, деревянный стул, стол на трех ножках, шкаф, собранный из досок. Два окна в форме замочных скважин открывают вид на мертвый кипарисовый лес: хотя бы днем будет светло, а то так легко перепутать себя с кротом.

— А откуда вы берете еду? — зайдя в покои, спросил Найват. — Когда я добирался до храма, то не увидел и не услышал ни одной живой души.

— Да всё просто, мастер: наши братья из Шоргира привозят раз в два месяца. Зерно, крупы, вино… Без их помощи я бы давно умер.

— Ты бы мог уехать отсюда.

Татуированный махнул здоровой рукой.

— Глупости. Мне здесь хорошо. — Он резко сменил тему. — Господин, отдыхайте. Я пока ужин приготовлю.

Найват кивнул, твердо посмотрел в стеклянные глаза однорукого.

— Завтра утром нам предстоит долгий разговор, Поющий.

— Конечно, мастер.

* * *

Проснулся резко — словно кто-то толкнул в бок. Инстинктивно выхватил нож, лежащий рядом с ним. Но никого возле его расстеленной циновки не оказалось. Тяжело вздохнув, Найват хохотнул. После трудного дня мерещится всякое. Дурость. Он поднялся, дошлепал до окна, ежась от холода. Полная луна застыла над лесом, её холодный свет серебрит кипарисовые деревья, отчего те походят на кривые острые зубы чудовища. Абсолютная тишина давит на нервы, даже собственное дыхание кажется оглушительно громким.

Не в силах больше смотреть на безрадостную картину Найват обулся, подошел к не зажженному факелу, вставленному в металлическое кольцо, щелкнул походным огнивом. Блеснула яркая искра; обработанная маслом ткань тут же загорелась. Гордо заплясали язычки пламени. Взяв факел, он распахнул хлипкую дверь и… обомлел. От его покоев и до самого конца длинного коридора на полу, борясь с пляшущими тенями, горят толстые свечи. Кто-то очень сильно постарался, чтобы устроить такое представление. Хмурясь, Найват подошел к двери, ведущей в комнату татуированного, и толкнул её. Факел осветил заправленную кровать, стол и висящие на стене ножны; однорукого нигде нет.

Очевидно, это провокация. Повестись на неё? Или же вернуться к себе и лечь спать, сделав вид, что ничего особенного не приключилось?

Он направился в конец коридора. Стены, выложенные из грубых и неотесанных камней, влажно блестят, словно их намазали маслом. Черепа, вмурованные в потолок — пережиток жестокой древности, — провожают его провалами черных глазниц. Под сандалиями хрустят камешки. Многие из свечей уже растеклись мутными лужицами, огоньки в них едва трепещут, чадят, источая приятные запахи.

У самого выхода, ведущего в просторный зал, мелькнула чья-то тень.

— Ренай! Стойте!

Найват рванул вперед. Что этот однорукий хочет сделать? Испугать? За кого он принял священного исполнителя? Всё сильнее злясь, Найват выбежал из коридора, затем резко остановился. Проклятье! Свечи и тут расставлены по полу, но их недостаточно, чтобы разогнать мрак — татуированный может прятаться в любом угле, за любой колонной!

— Прекратите это! — Многократное эхо его голоса разнеслось по залу. — Вы ведете себя как ребенок!

Может, он попытается на меня напасть? Вероятно, его рассудок повредился после всего случившегося. Я пытаюсь проанализировать ситуацию, понять логику его поведения, аеё нет.

Пальцы привычно потянулись к эфесу меча за спиной, но нащупали лишь воздух — оружие он оставил в своих покоях.

Вдруг раздались тоскливые, плачущие голоса, от которых по спине побежали мурашки. До странности заунывные и противоестественные они сковали его, стали усиливаться, растекаться по залу. Испуганный и подавленный разум завопил об угрозе, но сделать ничего не получилось — ноги превратились в гранитные колонны. Из глубины сознания поднялась холодная волна ужаса.

А затем тьма расступилась…

* * *

Сон. Всего лишь дурной сон. Но отчего тогда так бешено бьется сердце, а руки — дрожат?

* * *

После ночного кошмара он чувствовал себя неуютно, вздрагивал от любого случайного шороха. Конечно же, в коридоре не было свечей, а стены не блестели маслом. Татуированный громко храпел у себя в покоях. Всё хорошо. Пытаясь абстрагироваться от кошмара, Найват взял с собой несколько книг, уединился в ближайшем зале и принялся изучать иероглифы. За работой дурной сон поблек.

Рельефы на стенах, появившиеся после освобождения Вора, оказались ничем иным, как древней научной библиотекой заклятий, которая требовала скорейшего изучения. Вероятно, удастся раскопать что-нибудь интересное и в дальнейшем это можно будет использовать на татуировках Шепчущих. Найват обрадовался тому, что вчера оказался прав: логограммы действительно намекают на связь со школой геометристов. Категории, о которых говорится в писаниях, относятся к абстрактно-философским системам. Симметрии, сложные фракталы, теоремы, требующие сложных доказательств… Вот только есть несколько проблем. Во-первых, тексты часто противоречат друг другу, аследовательно они не породят физическое явление… Во-вторых, философские описания на стенах тут и там прерываются страшными мифами и запутанными сказками.

…Киуль'Арат… Жаатра простирает длань до края мира… Узорчатые симметрии… Вой Алого Пса, жаждущего пожрать луну и звезды… Граница плоскости является абсолютом… Последний оплот человечества… Точки — суть касательные…

Найват, скопировав иероглифы в записную книгу, тяжело вздохнул. Вопросов у него появилось больше, чем ответов. Стоит только зацепиться за одну логическую цепочку, как ту же смысл ускользает и заменяется невнятной историей о чудовищах и славных спасителях человечества.

— Как спалось, мастер? — раздался за спиной голос Реная.

Обернувшись, Найват растянул губы в широкой улыбке и ответил:

— Спасибо, хорошо.

Татуированный сел напротив него, положил на пол дымящуюся миску с какой-то бурдой.

— Я приготовил рагу, — сказал он. — Мне кажется, вам нужно хорошо питаться, а то выглядите… хм, несколько худощаво.

Закрыв записную книжку, Найват обреченно оглядел стену, испещренную иероглифами.

— Поняли что-нибудь? — спросил однорукий.

— Возможно…

— Вы вчера хотели поговорить.

— Да, о случившемся. Я, конечно, знаком с историей о том, как храм пал, но все это — от третьих лиц. Ты же был непосредственным участником событий.

Татуированный ухмыльнулся.

— Как вы витиевато выражаетесь, мастер. С трудом понимаю, о чем говорите. Да, я видел, как Вор уничтожил мой дом. Уничтожил мою веру. Собственно, это будет очень короткая история. В один из дней Вор сам появился у ворот монастыря, рассказал, кто он. И я лично связал его и запер в темнице. Помню, как было страшно всем моим братьям, ведь мы видели в какие руины превратился другой храм Певцов Смыслов — одни дымящиеся руины. Не хотелось повторить подобную судьбу. Архимаг послал гонца в Кулгер, чтобы Пророк как можно скорее отправил к нам людей.

Найват отложил записную книжку, взял миску и принялся есть. Рагу на вкус немного горчит, к тому же пресно.

— Я ведь выполнял и функции дознавателя, — после небольшой паузы продолжил однорукий. — Вот тут-то и начинается самое интересное, мастер. Я ножом проткнул руку Вору. И знаете что? Вместо крови из раны заструился свет! — Он скрипуче засмеялся. — Вор был бессмертным. Я перерезал ему горло, протыкал сердце мечом — всё напрасно. Именно тогда я понял, что мы все обречены.

— Как он выглядел? — спросил маг.

Покачав головой, татуированный ответил:

— Обычный человек, такой легко затеряется в толпе, знаете ли. Только взгляд странный, пронизывающий, будто в самую душу смотрит. А еще… у него странная манера речи.

Брови Найвата удивленно поползли вверх. Эти сведения не фигурировали в отчетах.

— Какая?

— Странная. Мне сложно сказать, мастер. Вор частенько путался во временах, будто язык оранешцев для него неродной — возможно, он это делал намеренно, не знаю. Той ночью он устроил настоящее светопреставление, я такого никогда не видел. Все мои братья в один миг будто с ума посходили: бросались на меня, пытались убить.

— Почему на тебя?

— Не знаю, мастер. Мне было не до того. Во-первых, магия Вора что-то сделала с моей рукой — она перестала слушаться. Во-вторых, я пытался спасти архимага. Но он уже был мертв. Я увидел Вора, идущего мне на встречу. Такой, знаете, источал яркий свет, будто солнце. Словно принадлежал другому миру, не нашему. Я бросился на него с клинком и потерял сознание. Когда очнулся, и Вор, и мои братья пропали. На стенах появились эти богомерзкие иероглифы, а лес в ближайшей округе иссох.

Обдумывая услышанное, Найват кивнул. Положил пустую миску на пол.

— Любопытная история.

— Мне так не кажется, мастер, — без единой эмоции сказал татуированный.

— Я видел трещины на стенах, поваленные колонны… Как это произошло?

— Прежде, чем Вор вырвался из темницы, храм знатно тряхнуло. Отсюда и обвалившаяся крыша, и прочие разрушения.

Что-то он не договаривает.

— Ренай, — впервые он назвал его по имени, — вот ты сказал, что твои братья пытались напасть на тебя? Ты ведь кого-то убил, верно? Но где тела?

— Я же сказал: как только очнулся, в монастыре никого не было. Даже тел. Только знаки на стенах.

— А почему выжил только ты? Как считаешь?

Татуированный скривился, будто укусил кислый плод.

— Сам не знаю, — признался он. — Ни проходят и дня, чтобы я ненавидел себя за это. Кое-кто из моих братьев заслуживал жизни куда больше, чем простой охранник архимага.

Найват замолчал. История, которую рассказал однорукий, даже в деталях совпадает с донесениями других священных исполнителей, что до него изучали оскверненный храм. Однако не покидает чувство, будто на самом деле всё было не так. Надо попытаться разобраться самому. С чего вдруг татуированный расскажет правду? Потому что он отдал жизньслужению Певцам. Между мной иим не должно быть тайн. Стоит ли ему доверять? Верить ли его словам? Наверняка тут есть связь с Вором.

Окинув потолок, через множество дыр которого прорываются солнечные лучи, Найват сказал:

— После… хм, инцидента никто не захотел отстраивать храм. Из страха?

Ренай хохотнул:

— Не только, мастер. Вы все время забываете, что на много стадий вокруг нет ни единой живой души. Дикие звери сбежали — лес-то скрючило. Монастырский сад сгнил. Я пробовал сажать некоторые овощи, но всё без толку. Сама земля мертва. Если бы не помощь извне, давно бы умер. Это хорошая сделка, мастер: ближайшие к нам храмовники привозят сюда еду и питье и тем самым очищают свою совесть, а я делаю вид, что они поступают правильно.

Найват поднялся.

— Ладно, хватит разговоров. Отведи меня в главный молельный зал.

* * *

Нестройный хор голосов не смолкает, но слов не разобрать — заунывная противоестественная какофония. Звуки слегка приглушает входная деревянная дверь. Мужские идетские голоса доносятся из коридора, неразборчиво умоляют, требуют, кричат, зовут, просят. Порой дверь несильно дрожит, будто кто-то смертельно раненный лежит на полу и стучит ослабевшей ладонью по бронзовой окантовке: «открой-открой-открой…»

Найват держит перед собой длинный полуторный меч, готовый в любой момент атаковать. Лунный свет, врывающийся через раскрытые окна, преобразили комнатку до неузнаваемости. Вроде всё на своих местах, но что-то не так. Будто находишься в совершенно чужом и пугающем месте. Он приказал себе успокоиться. От волнения сердце бешено заходится дробью ударов, в висках сильно стучит — перед глазами пульсируют красные точки.

Шаг.

По двери перестали колотить.

Еще шажок…

Хор голосов стал тише. Показалось? Из косяков двери полился желтый свет, отбрасывая по комнате гигантские тени.

Шаг. Осталось совсем чуть-чуть.

Градины пота скатываются со лба, жгут кислотой глаза. Клинок едва-едва подрагивает в руках.

Рука легла на металлическое кольцо, медленно потянула на себя. Дверь без шума открылась. Первым делом бросились в глаза ряды горящих свечей на полу, уходящие в правую сторону коридора. Стены блестят от прозрачной слизи, тут и там растекаются черные разводы. Сглотнув застрявший комок в горле, Найват выглянул из комнаты. Возле статуи Жаатры молится на коленях фигура в сером плаще. На голову накинут капюшон, а потому лица не разглядеть. Голые по локоть руки пугают неестественной белизной, на стопах вздуваются страшные кровавые волдыри.

— Ренай! — позвал маг.

Нет, это не татуированный. Слишком худой, слишком угловатый, слишком сутулый. Чужак. В нос шибанул сладковатый гнилостный запах, расползся в глотке, на языке появилось неприятное онемение.

— Кто вы такой? — спросил маг.

Его словно подтолкнула в спину невидимая рука, и он направился к худому. Тот повернул голову в его сторону — лицо скрывается во мраке капюшона — и застыл, стоя на коленях и опираясь ладонью о склизкую стену. Найват, чувствуя на себе оценивающий взгляд, нахмурился, пальцы крепче сжали рукоять меча.

— Кто вы такой? — повторил он вопрос.

Фигура в плаще вновь уставилась на свечи перед собой, принялась неразборчиво шептать. Голос слился с хором других, невидимых голосов. Боясь какого-нибудь подвоха и готовясь в любой момент применить клинок, Найват обошел худого, направился дальше. Все ведущие в покои двери по обеим сторонам коридора открыты, и в каждой комнатенке молятся на коленях странные незнакомцы в великанских плащах.

Мне нужно найти Реная.

Цепляясь за эту мысль, Найват оказался в просторном зале. Из каменных щелей в полу и на стенах струится красный свет; тьма прячется лишь на потолке, у основания купола; у многочисленных полукруглых арок на другом конце помещения толпятся люди. Найват вздрогнул. Их черные провалы глаз пялятся на него, синие губы кривятся от непонятных слов, эхом разносящихся по всему храму. Одежды давно превратились в бесформенные лохмотья.

С трудом, преодолевая неимоверные усилия, удалось перевести взор на резной трон, стоящий на гранитном возвышении в самом центре зала. Положив руки на массивные подлокотники, сидит на нем старик в выцветших одеяниях. Кожа на лице сморщенная, густые седые усы и борода ниспадают на грудь, копна белых волос перехвачена железным обручом. Его глаза — горящие, будто две звезды, серые, проникающие в самое нутро.

Архимаг!

Найват сделал шаг назад, когда дверь за спиной с шумом захлопнулась. Хор голосов усилился, стал оглушающе громким — даже собственных мыслей не слышно. Толпа у арок упала на колени.

По-птичьи склонив голову, старик поднялся с трона, принялся спускаться по гранитным ступеням — медленно, не отрывая взор от жалкого человечка у входных дверей. Его тело начало менять формы: руки и ноги непомерно удлинились, кожа усохла, приобрела сероватый оттенок, нос ввалился, рот раскрылся в безумном немом крике.

Обруч звонко рухнул на плиты, рассыпался ржой.

Тень существа легла на Найвата. Он же в четыре раза выше меня! — мелькнуло понимание. — Голова практически трется о потолок… Боги!

Ладони чудовища вспыхнули алым пламенем, и в воздухе из бесчисленных огоньков соткалось неправдоподобно длинное копье, оканчивающееся с двух концов широкими серповидными лезвиями. Люди с пустыми глазницами запели новую песню — протяжную, волнующую, страшную, — от которой по спине пробежал обжигающий холод, сперло горло, а в затылке запульсировала боль.

Высокая тварь кинулась в атаку.

Найват блокировал первый удар, увернулся от второго, отпрыгнул. Весь мир сжался до небольшого круглого участка, на котором он отбивался, изредка переходя в наступление. Его клинок свистел со скоростью молнии, перехватывая серповидные лезвия. Звенело железо, кожу обжигали высекающиеся искры. Тварь не знала усталости, обрушивалась на него с нечеловеческой выдержкой и силой, — и вскоре кисть, державшая меч, онемела от тупой, пульсирующей боли.

Когда кончик копья оцарапал грудь, Найват, крича, прыгнул под ноги чудовищу, вогнал тому клинок в живот. Противно чавкнуло. Из раны, будто желе, медленно потекла черная, блестящая кровь.

Всё кончилось. Получилось. В последний момент, но удалось…

Обтянутый пергаментной кожей череп повернулся в сторону Найвата, бездонные черные провалы вместо глаз уставились на него.

Так они и застыли — человек и странное существо. Оценивая друг друга. Выжидая подходящий момент. Найват практически сразу понял, что нанесенная рана не причинила вреда. Стекающая черная кровь ничего не значит. Стоит только двинуться, хотя бы шевельнуть бровью, как серп, поблескивающий алым, обрушится на его шею… Лезвиекопья едва дрогнуло, Найват тут же отпустил эфес меча и кувырнулся вправо. За его спиной раздался скрежет металла.

Тварь с застрявшим в животе клинком молчаливо выпрямилась, хрустнула плечами; одна из длинных седых прядей легла ей прямо на лицо.

Найват замялся. Ему негде спрятаться. Все входные двери заперты, к поющим безглазым не подойти, если, конечно, недорога жизнь. Как долго удастся убегать от чудовища? Кто быстрее устанет? И может ли вообще это устать?

Раскачиваясь, тварь направилась к нему…

* * *

— Мастер, вы выглядите уставшим, — сказал татуированный.

Найват проигнорировал его замечание, продолжая переписывать логограммы в записную книжку. В висках пульсирует, каждая мелочь раздражает, а злость на весь окружающий мир, клокоча в груди, разрастается все сильнее.

— Опять кошмар приснился?

Не силах больше сдерживать себя маг размахнулся и бросил карандаш в Реная. Тот ловко увернулся. Книжка выпала из рук, с глухим стуком шлепнулась на плиты.

— Это всё ты! Ты!

— О чем вы говорите, мастер?

— Подсыпаешь что-то в мою еду?! А может, в воду?! Эти галлюцинации… Я не верю тебе! — все сильнее вскипая, заорал Найват.

Татуированный вскинул здоровую руку в примирительном жесте.

— Успокойтесь, — тихо сказал он. — Я же вас предупреждал, что не стоит заходить в храм — это место проклято. И я не виноват, клянусь! Может, если бы вы рассказали о своих снах, то удалось бы…

— Иди в пекло! — бросил Найват.

Он сполз по стене, устало вздохнул. Ярость быстро стихла, накатило чувство вины. Однорукий присел рядом, положил ладонь ему на плечо и сказал:

— Сны станут лишь кошмарнее, мастер, и скоро грань между ними и реальностью сотрется. Но, скорее всего, вы умрете раньше.

Найват нахмурился, сжал кулаки.

— Это угроза?

— Нет. Вы знаете, что приключилось с теми, кто первыми пришли в храм после катастрофы? — Его голос охрип. — Их было двадцать: два Шепчущих и восемнадцать Поющих. И все они повредились рассудком, мастер.

Хищно ухмыльнувшись, Найват обвел глазами молельный зал. Массивный пьедестал в центре треснул, рядом с ним валяется отколовшийся от скульптуры глаза Великого Баамона кусок — зрачок уставился в потолок, пыль толстым слоем лежит на его гладкой поверхности. Большая часть колонн обвалилась. Багровые лучи солнца пробиваются через маленькие круглые оконца на идеально ровном горизонтальном потолке. В колпаках света кружится и оседает пыль. Умиротворение и тишина.

— Ты тоже видишь кошмары? — спросил Найват.

— Да.

— Почему же еще жив и не сошел с ума?

Татуированный положил ладонь на эфес меча, торчащий из-за спины.

— Я отличный воин, — сказал он. — И так легко не сдамся. Но рано или поздно твари победят и тогда…

— Ты умеешь обращаться с оружием. Хм… Все-таки у тебя удивительная судьба, Ренай. В детстве ты должен был стать Поющим, но случайный шрам перечеркнул всё. Затем ты стал телохранителем архимага. Кто же научил тебя сражаться?

— Я пять лет прожил в Кулгере, мастер. Там меня и натаскивали. — Он посмотрел на почерневшую руку. — Видели бы вы меня до того, как я стал калекой. Без ложной скромности скажу: я лучше всех владел двумя клинками. Однажды сам Пророк посетил зал, где проходили мои тренировки. До сих пор помню, как он, хмурый и серьезный, сложил руки на груди и наблюдал за тем, как я выделывал разные пируэты и сражался сразу с пятью учителями. О-о-о, это было потрясающе! К концу тренировки Пророк уже не хмурился — улыбался и походил на мальчишку! Я был горд.

Кивнув, Найват дотянулся до записной книжки, расправил помятые страницы. И как теперь работать без карандаша? А запасные писчие принадлежности лежат у него в покоях.

— Вы хоть немного продвинулись в работе? — спросил татуированный.

— Нет. Видимо, я переоценил силы. Исследования идут слишком медленно. Некоторые из иероглифов мне неизвестны, а на их расшифровку нужно время. Если бы не проклятые кошмары, я бы смог разобраться! И это меня выводит из равновесия. Просыпаюсь разбитым, в голове туман.

— А можно еще один вопрос? Если не хотите, можете не отвечать.

Найват махнул рукой.

— Задавай.

— Почему с вами нет Поющих? Что делает маг без своих людей? К тому же, судя по вашей выправке, вы занимаете в Кулгере высокое звание. Зачем вас отправили в такую даль? И без охраны?

Маг расхохотался. Эхо заметалось от стены до стены.

— Ты задал больше одного вопроса! Но я отвечу. Пророк крайне обеспокоен действиями Вора — за последние два года школа ослабла. Не сильно, конечно, но достаточно, чтобы забить тревогу. Некоторые наши заклинания перестали срабатывать. И я тот человек, который лишился большей части своих возможностей из-за Вора, поэтому я уговорил Пророка отправить меня сюда. Поющие мне не нужны, так как в них нет необходимости. И охрана мне не нужна — я неплохой воин.

— Мы с вами, мастер, очень похожи.

Однорукий растянул губы в широкой, искренней улыбке. В его глазах впервые появились задорные огоньки.

Неожиданно Найват резко вскочил, вслушался. Ужас горячей волной расползся под ребрами, сердце забилось испуганной птицей. Не может быть… Невозможно… Я… Мне всё снится? Он обернулся к однорукому. Тот испуганно посмотрел на него, на лбу заблестели бисеринки пота.

— Ты слышишь? — спросил Найват. Его голос показался чужим и далеким. — Скажи, что ты слышишь!

— Да, мастер…

Слабый протяжный гул доносится откуда-то сверху — приглушенный и низкий, будто в горах при близком камнепаде. От этих звуков внутреннее естество кричит, умоляет поскорее убежать, скрыться, спрятаться, зарыться в самую темную нору — и замереть там, перестать дышать. Найват попытался отогнать дурные мысли и найти логическое объяснение происходящему. Частенько от простых страхов легко избавиться: в темноте храма не прячутся чудовища, потому что их там нет. Раны, нанесенные во снах, не появляются в реальности. Призраков не существует — это противоречит всем философским трактатам. Но сейчас страх плотным липким коконом обхватил его. Иррациональный ужас не удалось прогнать.

Храбрясь, Найват на негнущихся ногах направился к выходу из зала, туда, откуда доносятся звуки, звуки из сна, звуки, которые вырываются из мертвенно-синих губ людей с чернильными безднами вместо глаз.

— Мастер, смотрите! — крикнул Ренай и махнул рукой на освещенный багряным светом кусок стены.

Из щелей каменных булыжников, испещренных иероглифами, потекли слабые струйки крови.

* * *

Всё прекратилось так же быстро, как и началось. Найват обежал верхние этажи, заглядывал в каждую дверь, словно надеясь увидеть толпу безумцев во главе с седым чудовищем. Разумеется, никого он не нашел. Устав, вернулся в молельный зал и принялся ощупывать испачканные алой жидкостью стены. Это не могло быть ничем иным как хитроумным представлением! Всё ради того, чтобы испугать его, лишить рассудка, ослабить. Не на того напали!

Найват, обмакнув пальцы в бурую лужицу в углу, поднес к носу. В ноздри шибанул странный тяжелый запах. Кровь, никаких сомнений. Но откуда? В щели между каменными булыжниками не пролезет даже острие ножа! Маг поднялся на ярус выше — в пустую залу, где жили служки. Ползал по полу, искал потайные ходы. Тщетно. Мозги лихорадочно работали, выстраивали разнообразные теории. Начиная от отравленной еды и заканчивая скрытым трубопроводом в стенах, по которому злоумышленники и пустили ранее запасенную кровь.

Опыт подсказал, что простое решение чаще всего является верным. И потому Найват спустился в подземные кладовые, принялся заглядывать в мешки с зерном и вяленым мясом. Всего лишь щепоть какой-нибудь гадости — и сон и явь перемешиваются. Таким образом можно объяснить низкий гул и кровь из стен. Но, если ему все померещилось, почему не пропали алые подтеки на камнях? Однорукий! Это он всё подстроил. Найват прокрутил в голове события сегодняшнего дня. Утром выпил стакан воды и без энтузиазма съел тарелку вчерашнего холодного рагу… который приготовил и принес Ренай. Когда всё завертелось в молельном зале, кто был рядом? Ренай! Но…

Он же был испуган, как и я. Подстроил? Сомнительно. Галлюцинация на двоих? Странно.

Найват решил, что для начала выведет заразу из организма. Поголодает два-три дня. А пить будет… Проклятье! Вода, вероятно, тоже отравлена! Как поступить? Кипятить её, конечно же: высокие температуры убивают дрянь, как написано в трактатах целителя Хезмерля Тощего. И больше не прикасаться к местной еде — только свои сухари и вяленое мясо.

Татуированного придется связать. Теперь даже испражняться будет под присмотром. Нельзя давать никаких возможностей вновь подсыпать галлюцинаторных веществ.

А насчет сна…

Найват поежился. Лишь о мысли, что кошмары повторятся, сердце сжимала невидимая ледяная рука.

Я не умру. Главное — не терять ясный рассудок.

* * *

На третий день маг все-таки уснул у себя в покоях, сев в углу и привалившись спиной к стене. Забытье сомкнулось над ним, как черная вода.

* * *

Идеально ровная дорога устремляется в бесконечность. Над ней по обе стороны смыкаются высокие, уходящие в гнойно-зеленые небеса стены ущелья. Кажется, будто с каждым пройденным шагом они все сильнее приближаются к нему, сдавливают. Вот уже плечами чувствуешь, как холодный влажный базальт царапает плечи, вот еще чуть-чуть — и придется идти боком в слабой надежде выйти из странного места. Воздух здесь спертый и сухой, как в давно не проветриваемом помещении, буквально заставляешь себя дышать. До ушей доносятся вкрадчивые шепотки, точно слабое дуновение ветра.

Найват иногда поднимает голову, чтобы разглядеть за плотными зелеными облаками солнце, но ничего не находит. Где он? В какой части мира? Неужели в священных горах Юшмадр? Или в Заветных горах? А, может, каким-то образом нелегкая занесла его на остров Эраль? Но неужели там небеса другого цвета?

Вдруг серые базальтовые стены стали прозрачными, точно стекло. И вот тогда настоящий страх охватил Найвата. Как осы, попавшие в янтарь, в породе застыли монстры. Птицеподобные твари с неестественно длинными конечностями, оканчивающимися загнутыми когтями, и длинными шеями — их лица устремлены в небо; ящеры, чьи тела покрывают страшные коросты, пасти раззявлены в молчаливом вое. Некоторые чудовища напоминают бесформенные нагромождения лап и мышц. Есть и обычные люди: многие из них сжимают в руках двуручные мечи и секиры. Тела закованы в мощные пластинчатые доспехи. Напуганные, отощавшие и… печальные. Объединяет воинов одно — у всех нет глаз.

Проглотив тяжелый ком в горле, Найват двинулся дальше, старясь смотреть на дорогу, а не на стены. Враждебность этого места давит на нервы, не отделаться от ощущения, что за каждым движением следят тысячи жадных тварей. Сколько ни старайся убедить себя — всего лишь кажется, шалит разыгравшееся воображение, — ничего не помогает. Что-то изменилось и в восприятии: реальность разделилась на части — вот-вот тонкое базальтовое стекло треснет, — и тысячи тысяч голодных чудовищ накинутся на него — порвут кожу, выпьют кровь, обглодают и сожрут кости.

Успокойся!

Взор то и дело цепляется за странные силуэты по обеим сторонам. Эти силуэты движутся вместе с ним — невообразимо странные, отталкивающие, наполненные яростью и нечеловеческой злостью…Во всем виноват Вор! Уже не верится, что он человек. Нет… Бог! Или кто еще пострашнее. С ним не удастся справиться. Никогда-никогда не удастся! Ведь он умеет менять реальность, находит противоречия в картинах мира школ и переписывает под себя. Только глупцы бросят ему вызов.

Хватит! Держи себя в руках!

Путь преградило чудовище. Седые пряди падают на лоб, длинные борода развевается на несуществующем ветру, на серой рубахе-юбке чернеют пятна то ли от черной крови, то ли еще от какой-то гадости. Длинные многосуставчатые пальцы сжимают копье. Бывший архимаг встал в боевую стойку. Лезвия-полумесяцы угрожающе сверкнули.

Найват в один миг вытащил из-за спины полуторный меч.

* * *

Десять дней его мучили кошмары. Снова и снова приходилось сражаться с длинной тварью-архимагом в странном ущелье. Голодовка не помогла. Его глаза ввалились, под ними чернели круги от недосыпа, лицо осунулось, на лбу прорезалось несколько глубоких морщин.

На одиннадцатый день Найват принял решение…

* * *

Они остановились на вершине холма и, не сговариваясь, оба посмотрели на храм — с такой дали выглядящий маленьким и неопасным. Стены, башни и пристройки в ярком свете солнце-ока отливают багровым.

— Мы еще сюда вернемся, — сказал Найват. — Но сначала обратимся за помощью к ближайшей к нам школе. Пусть выделят Поющих.

— Да, мастер, — покорно согласился однорукий.

Ренай легко согласился покинуть монастырь, но с одним условием: его руки и ноги не будут скованы путами. Он не предатель и никак не связан с кошмарами. Найват ему поверил. Впрочем, в последнее время его голова работает не так хорошо, как раньше — мысли вечно затянуты туманом.

— Нужно еще узнать, что случилось с ушедшими от тебя храмовниками. Возможно, они расскажут что-нибудь важное.

— Вряд ли, мастер. Думаю, их тела давно предали огню. — Татуированный странно посмотрел на него, словно чему-то не верил. — Будьте осторожны.

— Никакие кошмары меня не остановят. Я знаю, что за всеми этими дешевыми трюками с кровью из стен стоят всего лишь заклинания. Нужно просто воссоздать ту систему магии, которую построил Вор. Долго дурить меня у него не получится.

— Как скажете, мастер.

Найват растянул губы в широкой улыбке.

— Наконец-то кошмары закончатся, — облегченно сказал он.

Однорукий покачал головой. Его низкий безжизненный голос страшно прозвучал в тишине:

— Храм не отпустит. Теперь он будет с вами всегда. Пока рано или поздно не убьет. Убегать бесполезно, ведь ваша душа уже сожрана им. И неважно как далеко вы окажетесь от него. Кара неминуема.

Глава четвертая. Хен

Геткормея, леса близ Мореша

— И что дальше было с этим магом? — спросил Звон, подкинув в костер еще поленьев.

Ухмыляясь, Хен хитро обвел глазами команду. Сегодня удачный день: все слушают с интересом, задают всё новые и новые вопросы. Никто даже не вспоминает про Тощего, который ушел погадить в кусты да так и не вернулся.

— Ну, слушайте внимательно! В общем, этот колдун был весь из себя сурьезный, как бабка моя, когда у нее цыплят лисы крали. Худющий, под глазами такие мешки, будто и не спит совсем. Короче — настоящий Золотой Посох, а не какой-нибудь вшивый алхимик. И татуированные ученики у него такие же: кожа да кости, страшно посмотреть. Наши девчонки постоянно им жрачку носили да на сеновал звали…

Костер приятно потрескивает, язычки пламени танцуют на поленьях, а сизый дымок поднимается к верхушкам дубов. Лес готовится к предстоящей ночи и потому затих — ни тебе пения птиц, ни шуршания в кустах. За плотной листвой невидно ни звезд, ни луны.

— А татуированные молчат, на баб даже не смотрят. Это я потом узнал, что им колдун языки отрезал, дабы не выболтали чего важного.

— Ври да не завирайся! — воскликнул лежащий на боку Рыжий. — Как же тогда маг колдовать будет, если его помощники только блеять и умеют.

Хен пренебрежительно махнул рукой, откусил кусок черствой лепешки, сказал, жуя:

— Ну… это… ты ф… пут… ешь…

— Чего? — не понял Рыжий.

Проглотив, Хен ответил:

— Говорю, ты путаешь! У магов школ-то много! И не везде татуированные говорить что-то должны! Некоторым только думать надо!

— О чем?

Сидящий рядом с ним Толстяк пнул локтем его в плечо:

— Пусть дальше рассказывает! Наплевать на этих помощников.

Растянув губы до ушей, Хен продолжил:

— Этот маг, парни, особые опыты делал! — Он наставительно поднял указательный палец. — С трупами копошился, мышей мучил, жаб потрошил — и все ради того, чтобы понять, как живые существа устроены! Мол, почему у этого кузнечика кровь желтая, а у собачки какой — красная? Загадка… Днями и ночами колдовал в полях, рисовал на земле непонятные знаки… А я всё видел, сидел в кустах и следил. Впрочем, когда вы у меня гостевать будете, порасспрашивайте местных: они тоже видели.

Слушая, Звон снял с вертела прожаренную мясную тушку и принялся резать её на толстые ломтики. По левую сторону от него лежат уже освежеванные кролики.

— В общем, — продолжил Хен, смачно рыгнув, — этот маг кое-что открыл, некое таинство превращения неживого в живое, которое обещало перевернуть весь привычный уклад мира! Как только все бы узнали о его положительных результатах, то сам царь снял бы со своей божественной головы золотую корону и в слезах бы отдал её колдуну!

Парни заулыбались. Кроме Лысого — тот перебирает в ладонях ягоды, которые вчера насобирал Тощий. Брови нахмурены.

— Заперся этот маг с учениками в амбаре, что стоит рядом с домом, который арендовали у наших Золотые Посохи. И не видел их никто целых семь дней! На восьмой маг вышел…

Хен замолчал.

— Ну, — сказал Мирт, гладя козлиную бородку.

— Не томи уже! — бросил Рыжий.

— На восьмой день маг вышел… И вместо лица у него красовался зад!

Команда разразилась смехом. Бедняга Звон едва не выронил вертел с нанизанным кроликом, Толстяк, закрывая ладонью глаза, противно захрюкал, а Рыжий, трясясь, полностью лег на землю — хохочут все, кроме Лысого.

— Здоровенная такая мужская жопа! — воскликнул Хен, помахав ладонями перед собой. — Волосатая и прыщавая! Наши местные, как только увидели его, тут же принялисьржать и показывать пальцами! А бедняга мычит, ничего сказать не может. Ученики его смущались, равно как и остальные маги. Вскоре того несчастного отправили обратно в Эшкиат, откуда он и прибыл…

Довольный собой он, ухмыляясь, прислонился спиной к стволу дуба, сплюнул в траву.

Когда хохот чуть затих, Лысый хмыкнул и заявил спокойным тихим голосом:

— А наш Тощий-то сожрал срань-ягоду.

Снова взрыв смеха. Любой деревенский в курсе: маленькие гроздья красных ягод, растущие на пышных низкорослых кустах, есть нельзя — иначе у тебя расстроится желудок. А если с ними переборщить, то вообще можно стать частью Плаща Смерти Сеетры. Хен всё утро наблюдал за тем, как парнишка тайком то и дело бросал в рот красныеягодки, но никому ничего не сказал, пусть будет уроком — да и весело же!

Кусты возле Звона зашевелились, из них показался ошалелый Тощий. Глаза безумные, нижняя губа дрожит, кожа бледная как у трупа, портки спущены. Хен раскрыл рот от удивления. На несколько бесконечно долгих мгновений повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь скрипом деревьев. Вся команда уставилась на голого паренька.

Тот обиженно затараторил:

— Я-штаны-спустил-сходил-по-нужде-думаю-пора-возвращаться-лист-ближайший-сорвал-и-подтер-а-потом-как-защипало-я-закричал-но-никто-не-пришел…

Дальше его никто не стал слушать. Кто-то повалился на траву и принялся кататься от смеха по земле, бить кулаками. Кто-то, став красным, как спелый помидор, обхватил голову руками. Кто-то, смахивая слезы с глаз, согнулся над костром. Хен сам не смог удержаться и его едва не разорвало от хохота. Съеденный кролик попросился обратно.

Ошарашенный Тощий, не рассчитывавший на такую реакцию, обиженно натянул штаны и, мямля, убежал обратно.

Отсмеявшись, Мирт, их командир на время задания, бросил Рыжему:

— Верни пацана. Тот дурак, конечно, но будет обидно, если попадет в неприятную ситуацию. К тому же скоро темнеть начнет. И расскажи ему, наконец, что можно жрать в лесу и чем подтираться! Не хватало еще из-за него отстать.

Вскоре все успокоились и начали готовиться ко сну. Оставшееся мясо распихали по мешкам, проверили оружие и обувь, помолились Великому Баамону, дабы тот ночью не проглотил мир. Первым в дозор поставили Хена, но он не стал жаловаться — спать все равно не хочется, да и череп пухнет от мыслей.

Стемнело. Мрак настолько плотный, что кажется, будто его можно потрогать. Стало зябко, даже шерстяной плащ не греет. А костер как назло затих, одинокие язычки пламени облизывают последние черные головешки. Подкидывать дрова командир запретил, хотя Хен и не понял почему. Где-то рядом охнул филин.

Парни посапывают прямо на голой земле, кутаясь в плащи. На утро кости заломят так сильно, что станет трудно ходить. Но лучше уж так, чем жить в палатках. После пожара гушарх — пусть демоны сожрут его души! пусть бог-обезьяна Ифоотра нассыт на черные доспехи! пусть член отвалится! — приказал всем новобранцам поселиться за городской стеной. И дни напролет он только тем и занимался, что мучил солдат, убивал. Каждый вечер повозки, груженные мертвыми телами, катили в сторону леса…

Из темноты вышли Рыжий и Тощий. Последний молча лег у кустов, скрючившись в позе зародыша. Тело его сотрясает от дрожи. Мужчина же, кивнув Хену, накинул плащ на Тощего, что-то шепнул ободряющее и сам повалился спать. Бодрствовать остались Мирт и Лысый — оба начищают клинки до блеска.

Перед мысленным взором возникла картина горящих казарм. Вот яростное и ревущее пламя сжирает сухие деревянные стены и крыши, вот гушарх в блестящем черном доспехе молчаливо взирает на происходящее — и никто-никто не пытается потушить пожар, все лишь смотрят. Через несколько дней Хен посетил пепелище в слабой надежде отыскать припрятанные деньги. И ничего не нашел. Столько месяцев труда ушли впустую! Теперь вообще неизвестно, будут ли что-то платить!

И какие дальнейшие действия? Бежать? Еще ни одному дезертиру не удалось скрыться от следопытов капитана. Один, двое, десятеро — не важно, их всех приводили обратно и прилюдно вешали. А тела, источая мерзкие запахи и распухая, гнили на стенах днями и ночами в назидание остальным…

— Ты чего грустный? — оторвал от мыслей севший рядом с ним Мирт. — О девках мечтаешь?

— Как думаешь, почему гушарх такой? Я вот всё не могу понять одну вещь: если наш прошлый тунолар-капитан знал о суровых нравах Черного, то почему даже не попытался что-либо изменить? Он же стоял пьяным перед ним!

— Насколько я знаю, — сказал Мирт, бросив в рот сухие листья зверотравы, — характер Черного изменился недавно. Среди солдат ходят разные слухи, поэтому однозначно ответить тебе не могу: то ли у него жена умерла при родах, то ли он сошел с ума после того, как поговорил с пленником из пустыни, то ли курит наркотические травы — не знаю. Но раньше Черный таким не был.

Хрустнула ветка где-то неподалеку, Хен боязливо оглянулся.

— Завтра мы выйдем из леса и доберемся до места, — сказал Мирт, вздохнув. — Хорошо отдохнули, да? Ни тебе тяжелых тренировок, ни избиений, ни безумных испытаний. Все живы и здоровы. Кроме Тощего, конечно. — Он хохотнул. — У того зад еще долго будет гореть. Это же надо додуматься!

— Будем первыми? — спросил Хен.

— Ну, нам дали пять дней, а мы справились за три — так что… да, будем. Хотя и не стоит загадывать раньше времени. Знаешь, я вот немного тревожусь.

— Из-за чего?

Мирт сплюнул траву.

— Сам посуди: обычно нам давали сложные, я бы даже сказал, безумные задания. Всегда лилась кровь, и кто-то погибал: то нас обстреливали, то бросали на конницу, тообливали горячим маслом. Делали всё, чтобы мы поскорее сдохли. А тут такое: делят на пять команд и отправляют в лес. Мол, просто доберитесь раньше всех — да это же увеселительная прогулка какая-то! Не-е-ет, парень, нечисто что-то тут.

Командир принялся поглаживать густую черную бороду, в которой уже появилось несколько седых прядей — Мирт старше остальных новобранцев.

— Думаешь, нас ждет на месте сам Черный? — спросил Хен.

— Не. Скорее всего, встретим пехотинцев из личной гвардии гушарха.

— Зачем их вообще выставлять на границах рощь? Глупость какая-то!

Закончив точить меч и спрятав оружие в ножны, Лысый громко зевнул, пустил газы и улегся спать.

— Слишком много дезертиров в последнее время, — ответил на вопрос Мирт. — Особенно после заявления Черного, что все деньги новобранцев теперь будут у него. Люди не доверяют ему, поэтому эвпатридам пришлось изгольнуться. Но скоро всё изменится.

Брови Хена удивленно поползли вверх.

— Это почему?

— Скоро нагрянет многотысячная армия царя, парень. И мы все отправимся уничтожать пустынников. Станет полегче, уверяю.

Вновь где-то поблизости ухнул филин.

Командир хлопнул ладонями по коленям и сказал:

— Ладно, разболтались мы. Мне надо немного поспать. А завтра… завтра наша блаженная жизнь закончится — будем вновь месить дерьмо и грязь.

* * *

Утром они вышли из рощи: массивные дубы расступились, впереди, насколько хватало глаз, зазеленело травянистое поле, шапки листвы и скрюченные ветки сменились голубым небом над головой. После стольких дней, проведенных в лесу, команда неуютно ежилась и вертела головами.

Пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, Хен начал:

— А вы задумывались над тем, сколько одинаковых прозвищ у нас? Я знаю минимум троих Рыжих, шестерых Тощих, десять Лысых и, наверное, сотню Толстых! Представьте, как какой-нибудь гушарх-капитан решит разделить солдат на фаланги, в которых будут только одни Щербатые, одни Болтуны и одни Коротышки!

Никто даже не улыбнулся. Впереди, у нитки дороги, показались три черные палатки. Хен насчитал девятерых харист-пехотинцев — все при полном параде, в бронзовых кирасах, в кожаных юбках и в сапогах до колен. У каждого на поясе висят ножны с коротким прямым мечом и глухой шлем с наносником.

— Глядите, а мы не первые! — Рыжий махнул рукой в сторону пехотинцев.

И правда: у палаток сидит команда Одноглазого. Парни перепачканы в грязи, хохочут, передают по кругу флягу.

— Нашли более короткий путь! — в сердцах бросил Мирт. — Вон какие рожи черные! Видать, через болота срезали.

— По-любому смухлевали, — заметил Звон.

— Просто повезло, — сказал Толстяк, тяжело дыша.

Они направились к харистам. Те удостоили их хмурыми взглядами и ехидными улыбками. Один из них — два длинных белых шрама на лбу и щеках, массивная челюсть, нос-картошкой — двинул к ним на встречу. Его серебряный обруч на голове ярко поблескивает в солнечном свете.

— Здравствуйте, господин! — поприветствовал Мирт.

— Кто такие? — без единой эмоции спросил солдат.

— Серая команда. Думали, будем первыми, а нас уже, оказывается, опередили!

Мирт растянул губы в широкой улыбке.

Пехотинец никак не отреагировал.

— Умершие или раненые есть? — сухо спросил он.

— Нет, господин.

Пока капитан и харист разговаривают, Хен посмотрел на пришедших первыми — и нахмурился: те больше не смеются, поднялись с травы, лица вмиг посуровели, ладони легли на эфесы коротких мечей.

Что происходит?

В воздухе повеяло недобрым холодом. Некоторые из команды Одноглазого подошли к солдатам.

А затем блеснули клинки и полилась кровь. У харист-пехотинцев не было ни единого шанса спастись: они не воспринимали новобранцев как угрозу, а потому не ожидали удара в спину. Хен застыл как изваяние: вот одного из солдат схватили за плечи, острый клинок расчертил на его шее кровавый рот, вот в ухо другому вонзили остро заточенное шило…

За несколько мгновений всё закончилось — восемь бездыханных пехотинцев лежат в траве, истекая кровью.

Харист, который разговаривал с Миртом, резко обернулся, вытащил меч из ножен. Убийцы тут же окружили его.

— Бросай оружие и выживешь, — приказал широкоплечий мужчина в грязной серой тунике — Одноглазый.

Не проронив ни слова, харист бросился в атаку.

Не успел он сделать и двух шагов, как на него накинулись новобранцы, повалили и закололи — яростно, с веселыми криками, словно попавшего в капкан волка. Хен насчитал у того не меньше двадцати рваных ран на руках и ногах.

— Вот так мы поступим с каждой мразью, что мнит себя выше нас! — заявил Одноглазый и тыльной стороной ладони убрал крупные капли пота со лба.

Хен встал возле Мирта, остальные из команды оказались рядом.

— Можете расслабиться — мы вам ничего не сделаем, — сказал предводитель другой команды, однако не спешит убирать короткий меч в ножны. По клинку к гарде медленно стекает кровь.

— Зачем вы это сделали? — спросил Мирт.

— Чфах! У нас не было иного выхода, брат! Мы собираемся бросить эту проклятующую армию — пусть этот обоссанный демонами гушарх командует пустотой! Я не хочу подыхать из-за больного ублюдка, чфах! Ты же сам знаешь, как тяжело нам сейчас живется. Монеты когда в последний раз видел? Вот и я о том же, я больше не могу!

Люди Одноглазого поддержали его одобрительными криками.

— Ты не ответил на мой вопрос, — заметил Мирт.

— А ты за одно с этими плешивыми собаками, что ли? — бросил тощий паренек с редкой свалявшейся бородкой.

— Чфах, нам уходить надо, — сказал Одноглазый. — Вы с нами, доходяги?

— Вы могли бы просто связать пехотинцев, а вместо этого обрекли и себя, и нас на долгую и мучительную смерть! Вы лучше меня знаете, что еще никому не удалось сбежать от Черного!

Откинув голову, Одноглазый заливисто засмеялся:

— Мы все продумали, брат: действуя сообща, доберемся до Красной речки, перейдем её вброд, а там разойдемся. Ни один пес не учует наш след, чфах!

Мирт скривился, покачал головой:

— Не стоило убивать стражу. Теперь гушарх бросит все силы, чтобы найти вас. Ты понимаешь? Твой план не сработает — и бежать бессмысленно. Долго ли сможете прятаться в лесах? Рано или поздно вернетесь домой… И вас схватят.

Хен захотел убедить себя, что перед ним стоят враги, кровожадные убийцы, не знающие пощады, но не получилось. В грязных, оборванных людях он видел отражение своих страхов.

— Чфах, то есть ты согласен и дальше лизать зад гушарху? — спросил Одноглазый. — Будешь, точно псина, выполнять любые его приказы? — Он оглядел Лысого, Рыжего, Звона, Тощего. — У вас дряной командир, парни! Предлагаю в последний раз: идите со мной.

Повисла тяжелая тишина. Все напряжены, ладони лежат на эфесах мечей, воздух загустел и наполнился тревогой.

— А если мы откажемся? — спросил Мирт.

— Чфах! Тогда мы…

Лысый точным уверенным движением бросил кинжал в Одноглазого. Тот замер, коснулся дрожащими пальцами торчащей из шеи рукояти оружия. Кровь брызнула изо рта.

Началась резня.

* * *

Хен сел на бревно, бросил меч в траву и обхватил руками голову. Тело сотрясает нервная дрожь, в солнечном сплетении будто копошится крыса, мерзко скребется когтями, в горле засел мерзкий ком. Сейчас бы оказаться где-нибудь за много-много стадий отсюда — неважно где. Чтобы закричать во всю мощь легких, чтобы упасть на землю и расплакаться, чтобы не видеть всего этого кошмара. Но приходится быть здесь.

У нас не было другого выхода.

Он поднял голову. Мертвецы валяются у черных палаток — там, где произошла схватка. Кровь повсюду, обагряет шеи, животы, ноги, стекает на зеленую траву. Лица кривятся в беззвучных криках, в них боль и отчаяние.

Лысый и Рыжий ходят от тела к телу, ищут ценное.

В двух шагах от Хена скрючился труп Одноглазого; слабый ветерок треплет его длинные волосы, чуть ниже подбородка торчит рукоять кинжала.

Вдруг легла чья-то тень, раздался тяжелый вздох.

— Ты как? — спросил Мирт, сев рядом. Голос его донесся словно издалека. — Не ранен?

Хен пожал плечами.

— У тебя шок, это пройдет, парень, — командир взъерошил свои волосы. — Тяжелый день, да? Хорошо, что мы отделались лишь испугом…

— Зачем? — перебил Хен и посмотрел в льдистые глаза Мирта.

Увидел там целую гамму чувств — грусть, сожаление и… страх.

— Не понял тебя, парень.

— Зачем их было убивать? — Каждое слово приходится буквально вытягивать из себя. — Не было другого способа?

— Ты должен благодарить Лысого: если бы он не нанес удар первым, то… Сам понимаешь. Команда Одноглазого не оставила бы нас вживых.

Хен кивнул, сжал кулаки — до боли, до хруста, ссутулился; на плечи будто взвалили тяжелый булыжник.

— Парень, мне жаль, что тебе пришлось участвовать в этом, — сказал Мирт, нахмурившись, — но иначе нельзя было поступить. Будем надеяться, что Черный не решит нас повесить за ребра. Объясним ему суть конфликта и… Ну, не чудовище же он, должен понимать?

В небе закружилось воронье. Солнечный шар застыл в зените, отчего тени практически исчезли.

— Лысый молодец, — повторил Мирт, убеждая себя. — Сам бы я не смог первым ударить…

— Во всем виноват гушарх, — уверенно сказал Хен. — Эти бы люди не стали убегать, если бы их не приперли к стенке. И мне их жаль. Последний месяц над нами только и делают, что издеваются. Я ненавижу Черного.

— Понимаю… Нам остается только принять это всё. Ничего не изменить — мы уже на войне, парень, просто еще здесь, дома, но на самом деле — нет. Наверное, путанно говорю, да?

Хен покачал головой, отвечать не стал. Так они молча и сидели, думая каждый о своем…

Глава пятая. Хара

Великий Карлаг, джунгли

Уже на третий день путешествия затылок начал нестерпимо ломить от такого количества зелени перед глазами. Хара поймала себя на мысли, что отдала бы половину монет лишь бы сменить ненавистный вид. Все эти дурно пахнущие растения, колючие кусты и пугающие высотой деревья — лучше сразу убейте! К тому же не отделаться от ощущения, будто в листве за тобой кто-то следит. Именно поэтому она предпочитает морские путешествия: водная гладь настраивает на мудрые рассуждения, дарит свободу; соленые брызги и слабый бриз приятно остужают лицо. Здесь же, в джунглях, душно до звона в ушах, а в голове ни одной дельной мысли.

Но хоть на дороге ничего не растет, трава боится её и обходит стороной. Пусть местные и недолюбливают магов, но благодаря им по джунглям можно свободно передвигаться. Страшно представить, как бы пришлось с боем прорываться через непроходимую стену зелени, никакие кони и тележки не прошли бы…

Кобыла досталась смирная: идет куда скажут, ест что дают — никакой спеси. К тому же красавица: белая, точной снег в начале года, с густой холкой, мускулистая, хотя и с ногами-спицами. Будет жаль расставаться в Оранеше.

У её охранников лошади не такие статные, темно-буланые в яблоках. Глупые и строптивые твари. Столько головной боли от них за последние дни: то повозку-клетку не хотят тянуть, то до крови укусят кого-нибудь из её людей, то попытаются скинуть всадника.

Хара вытерла шелковым платком пот со лба. Попробуй отвлечься от ненавистной жары, милая.

— Наш мир проглотил Великий Баамон, — начала она, окинув взглядом детей в повозке-клетке. — Звезды — блеск его зубов. А солнце — небесное око.

Никто из детей даже не шелохнулся, не повернул голову в её сторону, но это нормально. Она знает, что они хотя бы слушают — уже хорошо. Конечно, страх еще не прошел, нужно гораздо больше трех дней, чтобы ребята начали доверять ей. Однако Хара постарается объяснить, кто она, куда они направляются и где будут жить. Разумеется, не сразу — детей нужно подготовить.

— Никто не знает, как выглядит верховный бог. Некоторые народы представляют его как огромную многоглазую обезьяну, некоторые — как человека, а некоторые вообще сомневаются, что у Баамона есть физическое обличье. Истина скрыта. Известно одно: некогда бог сожрал вместе с нашим миром чудовищ. Огромные мерзкие твари боролись друг с другом и охотились на людей, получая огромное удовольствие от издевательств.

Она обтерла платком лоб, щеки и подбородок. Приметила, как одна из девочек — худенькая Яла — как бы невзначай подвинулась поближе к решетке.

— У нашего верховного бога три сына и одна дочь: Виистеп, великий змей, обитающий в небесах, от дыхания которого рождаются облака, Сипуун — смерч, созданный для уничтожения чудовищ, Теетоп — многоликий бог, у него на одной голове лицо седобородого старца, морда лошади, морда слона и верблюда, и Жаатра, Бронзовая Царица, посланная людям, чтобы она управляла нами, как пастух — овцами.

Она замолчала, давая время переварить услышанное. Взгляд упал на клейменного: на руках и ногах тяжелые оковы, соединенные между собой массивными цепями, на голове — холщовый мешок. Паренек сидит в углу клетки; остальные ребята стараются его избегать, даже коснуться боятся. Его одежда уже грязная и потрепанная, хотя перед тем, как отправиться в путь, Хара лично купила всем новые рубахи-юбки.

Вспомнив зачем пришлось надеть мешок на голову клейменного, она тяжело вздохнула. Знак на лбу привлекает слишком много внимания. Чего стоит тот случай у городских ворот в Миокмее: стражники долго не хотели выпускать «лишенного души» и предлагали «собственноручно избавить хозяйку от бессмысленного груза». Половина золотого таланта их, конечно, в этом переубедила, но, чтобы избавиться от будущих неприятностей, Хара решила спрятать клеймо.

— И вот вы сейчас думаете: каким образом связаны мои слова про Великого Баамона, его божественных детей и проглоченных мерзких чудовищ? — спросила она, стараясь не думать об опасном звереныше. — Вы ничего не понимаете, всё вам кажется бессмысленным, да? Но вот что я скажу: иногда самые мало-мальски несвязанные события переплетаются самым невероятным способом и рождают потрясающие сказки и легенды. Советую послушать, сейчас пойдет речь о храбром мальчике Лурчине.

Дживат, поглаживая холку кобылы, как бы случайно приблизился к Харе, остальные охранники прислушались. Лишь дети продолжают делать вид, будто её слова их ничуть не интересуют: кто-то наблюдает, как муравьи ползут по решетке клетки, кто-то дожевывает лепешку, доставшуюся на дневном привале.

Поблизости заголосили попугаи.

— Давным-давно, в эпоху, когда люди еще не расселись по всей земле, на деревушку, где жил мальчик Лурчин, напали чудовища и перебили всех её жителей — детей, мужчин, женщин, даже стариков. Лурчина эти мерзкие твари не стали убивать, решили оставить себе. Но тем ужаснее стала его судьба: каждый день от бедняжки отрывали кусочек плоти и жадно сжирали! В первую ночь отгрызли один палец на руке, во вторую — другой, в третью содрали кожу.

Один из малышей попытался что-то спросить у девочки-рабыни, но та лишь раздраженно отмахнулась. Хара мысленно улыбнулась. Детям интересна её история.

— Не смог Верховный Баамон видеть, как страдает Лурчин, — продолжила она. — Созвал сыновей, дочь, приказал спасти Лурчина и привести в великий Миттурат — город в горах. Первым на помощь отправился Виистеп, Мудрый Змей — под покровом ночи атаковал логово чудовищ. Ох, как страшен был его рык тогда, какое сильное пламя вырывалось из его глотки! Но ни одна проклятая тварь не погибла: монстры лишь разбежались по норам! Мальчика же, раненного и изможденного, спасли! Посадил его Мудрый Змей себе на спину и полетел к горе Юшмандр — туда, где жил его брат, бесчувственный Теетоп.

Хара замолчала, повернула голову назад. Её крытую повозку тащат три лошади — да и то с трудом. На четверть скрытые в чавкающей грязи колеса тяжело скрипят.

— А что дальше случилось? — нетерпеливо спросила одна из девочек-рабынь.

Хара ответила:

— Великий Змей оставил Лурчина на самой высокой вершине гор и улетел. Затем в дело вступил Теетоп Многоликий: вернул мальчику пальцы, вылечил от ран. Однако у бога был один серьезный недостаток — он не обладал чувствами. Его не трогали чужие страдания, он не любовался закатами, не злился и не радовался. В общем, немногим отличался от валуна.

Клейменный пошевелился, повернул голову в сторону Хары. Неужели тоже слушает?

— Как только выполнил приказ Великого Баамона, он перенес мальчика подальше от своего дома и бросил, — продолжила она. — Не подумал, что чудовища, спасшиеся от гнева Виистепа, унюхают след жертвы и любой ценой решат вернуть её. В этот раз Лурчин смог несколько дней убегать от преследователей. Да, ему было страшно, колени тряслись, а сердце билось испуганной птицей, но он не хотел вновь оказаться в лапах мучителей. К тому же судьба ему благоволила.

Представив страшную картину, рабыня Яла сжалась, точно испуганный щенок. Милая малышка! Я бы отдала бы всё богатство, чтобы вновь видеть так, как видят все нормальные люди.

— Вскоре его, усталого и измученного, нагнали чудовища, — сказала Хара. — Взяли в кольцо. Казалось, шансов спастись не было, но запахло жасмином, низко запели горы и налетел сильный ветер. Откуда ни возьмись появился огромный смертоносный смерч — третий и последний сын Баамона, Сипуун. Он разорвал мерзких тварей в мгновение ока, не тронув, конечно же, Лурчина. Бог-смерч подхватил с помощью ветра мальчишку и понес к единственному на тот момент городу людей.

— Ура! — воскликнул один из рабов.

Сейчас, когда дети в одной одежде и с одинаковыми прическами, их очень сложно узнавать, но путь, похоже, предстоит долгий, еще будет время всех запомнить.

— Три дня и три ночи Сипуун летел с Лурчином к Миттурату, — перешла к заключительной части Хара. — И, наконец, когда вдали показались высокие шпили башен, бог-смерч опустил мальчишку на землю, а сам бесследно исчез в ближайшем ущелье. Лурчин, не веря своему счастью, добрался до больших городских ворот, где его и встретила Жаатра, Бронзовая Царица, первая предводительница людей. Она поселила мальчишку у себя в замке.

Когда она закончила рассказывать, наступила тишина, нарушаемая лишь гомоном птиц, чавканьем копыт по грязи и скрипом колес повозок. Рабы замерли, уже большинство смотрят в сторону Хары, ожидая услышать еще историю из глубокой древности, когда монстры кишмя кишели на материке, а боги жили среди людей и помогали им.

— Мораль этой сказки такова, дети…

Клейменный засмеялся — громко, зло, с надрывом. Он прислонил голову к решетке; тело затряслось, как у лихорадочного; оковы на руках и ногах зазвенели. Его скрипучий, режущий уши смех чуть заглушает холщовый мешок, но все равно звучит издевательски громко.

Едущий рядом с повозкой-клеткой охранник ударил кулаком по решетке:

— А ну заткни пасть!

Маленький звереныш, продолжая хохотать, даже не обратил на него внимание. Хара подняла руку, приказывая своим людям никак не реагировать на злую выходку. Она справится сама.

— И что же тебя так рассмешило?

— Ты, сука!

Услышав грязное ругательство в сторону настоятельницы, двое из охранников потянулись к мечам, висящим на поясах. Дживат рыкнул, и те тут же убрали руки с эфесов. Он повернул голову в сторону Хары, та растянула губы в широкой улыбке, пытаясь дать понять, что всё под контролем. Хотя после ответа звереныша уверенности поубавилось.

— Тебе бы стоило почистить рот, раб. Но я же понимаю: ты пытаешься меня спровоцировать. Хочешь, чтобы я начала злиться. У тебя ничего не получится.

— Да мне насрать, стерва! В твоей пустой башке гуляет ветер, это даже доказывать не надо. Поэтому не старайся выглядеть умнее, чем есть на самом деле!

— Тебя так разозлила сказка? Не понравилась? Или не веришь в богов?

— Я хочу, чтобы ты ножом отрезала себе уши и сиськи, а потом трахнулась с десятью толстыми мужиками! — Клейменный показал пальцами неприличный жест. — Такие суки, как ты, не должны долго жить! Твой удел — сдохнуть в выгребной яме!

Хара промолчала. Сейчас этот гаденыш оскорбил тебя на глазах твоих людей. Осади его.

— Я ведь могу перестать кормить тебя, раб, — заметила она. — И поить.

Звереныш хохотнул.

— Мне плевать.

— И не боишься сотни ударов плетью? Например, мой охранник Зел может поквитаться с тобой. Помнишь, как сломал ему руку, когда попытался удрать из моего дома?

— О, это тот тупой остолоп! — воскликнул мальчик. — Было за радость сделать ему больно. Но я его еще пожалел, мог бы и убить, но торопился…

Хара приказала остановиться. Скрип колес повозок прекратился, всхрапнули лошади. Охранники демонстративно делают вид, что деревья и летающие над головой попугаи им гораздо интереснее, чем конфликт настоятельницы и звереныша-раба. Только Дживат позволил себе повернуть кобылу к клетке-повозке. Он никак не выдает свое волнение — спина прямая, голова гордо поднята, ладони лежат на коленях, — но Хара уверена: сейчас у него внутри всё кипит от гнева. Стоит ей только взмахнуть рукой, и с мальчиком будет покончено.

Остальные дети-рабы прижались к прутьям решетки. Кто-то побелел от страха, кто-то принялся нервно теребить ткань рубахи-юбки.

— А может, вообще отдать тебя на растерзание моим стражникам? — продолжила вслух размышлять Хара. — Как думаешь, что они с тобой сделают? Побьют? Не-е-ет, это кажется слишком… простым. Ты ведь знаешь, насколько изобретательны могут быть воины в желании отомстить?

— Пугай дальше своими смешными угрозами, стерва!

Хара пожала плечами.

— На самом деле я ничего тебе не сделаю, раб. Можешь дальше лаять и кусаться — мне всё равно. Ты слишком мал и глуп, чтобы представлять серьезную опасность.

— А вот твои ублюдки с этим не согласны!

— Твоя жизнь изменится. Запомни мои слова.

Она хотела было уже пустить кобылу вперед, когда клейменный вдруг бросил:

— Как хорошо играть роль доброй купчихи и не вспоминать о родных.

— Что? Что ты сказал?

Она замерла, по спине пробежался холодок. Звереныш слишком хорошо говорит для двенадцатилетнего раба, всю жизнь не знавшего свободы. Тут замешан Метин?

— Ты их забыла, бросила, а они, между тем страдают… точнее — страдали, — клейменный громко захохотал. Его голос вдруг изменился. — Ара, нам нечего есть. Наши дети… Я принял решение: сегодня вечером отправлюсь в лес вместе с Наином. А потом, когда уйдем достаточно далеко, убью его. У нас будет мясо, Ара! Наш сын все равно умрет. Он хилый, с первых дней только и болел!

Хара не сразу поняла, что перестала дышать. Пальцы намертво впились в переднюю луку седла.

— Густая похлебка, стерва. Очень вкусная и жирная! — воскликнул звереныш. — О! Твои остолопы ведь не знают, да? Никто не знает! Даже там, куда ты нас везешь. Для них ты просто добрая тетушка, хе-хе-хе.

— Ты… лжешь.

Клейменный резко вскочил, подполз поближе к Харе, вцепился руками в прутья. На его костяшках пальцев чернеют разводы грязи. Звякая, на кистях качаются цепи.

— Да ну? Плохая сука… Врущая сука…

В голове, как крыса в тесной клетке, забилась мысль: «откуда он знает?»

— Госпожа, нужно угомонить раба, — сказал Дживат.

Хара отрицательно помотала головой.

— Я не знаю никого с именем Ара.

— Братья и сестрички очень переживали, когда их золотце убежало, — затараторил звереныш. — Искали в лесу, облазили каждую улицу в городишке. Ничего. Наверное, золотце пошло купаться на ближайшую речку и утонуло, хе-хе-хе. Но в глубине души они поняли: золотце убежало. Ведь тяжело жить в бедности, хе-хе. Гораздо лучше стать подстилкой и ночной усладой для торговца, отправляющегося продавать коровью кожу в крупный город.

Ложь! Ложь! Ложь! Хара едва не выпала из седла, лицо исказила кривая ухмылка. Всё происходящее в один миг стало напоминать кошмар. То, что она глубоко спрятала в себе и решительно забыла, всплыло. И кто ей об этом рассказывает? Вшивый раб! Маленький вонючий убийца! Очень давно, когда она только-только поселилась в обители, Хара каждый день боялась, что вот сейчас к ней подойдет настоятельница или близко приближенная к ней и раскроет её страшный секрет. Но летели месяцы, годы, а тайна оставалась тайной. Ровно до этого момента.

Мысли логически! Не иди на поводу эмоций! Рабу рассказали о твоей прошлом, поэтому он сейчас и лезет из кожи вон, чтобы сделать больно, уязвить. Наверняка здесь замешан Метин.

— Твои рассказы про веру никого не убедят, — сказал клейменный. — Дети сдохнут, как сдохли те, кого удалось тебе спасти. Поведать об их судьбе, стерва? Я мно-о-огое знаю!

— Давай, поведай нам, — согласилась Хара.

Звереныш на несколько мгновений замолчал, ласково провел пальцами по решетке. Хотя его лицо скрывает холщовый мешок, появилось отчетливое ощущение — раб растянул губы в широкой улыбке.

— Скоро всё закончится, — он резко переключился на другую тему. — Для всех, толстуха. Мир затопят реки крови, а из небес польется огненный дождь. Ничто не остановит надвигающуюся беду. А я буду радоваться, хохотать и плясать на ваших трупах. О, я жду не дождусь, когда наступят эти сладкие времена. Боги не спасут вас, хе-хе-хе.

Неожиданно для самой себя Хара засмеялась. Не рассчитавший на такую реакцию клейменный застыл, обнимая металлические прутья.

— Что смешного, сука?

— Твоя ограниченность, мальчик. Кажется, я поняла, кто ты такой. Метин разыскал какие-то лживые слухи про меня и накормил тебя ими. На какую реакцию он рассчитывал, а? Что я забьюсь в истерике? Или перережу себе горло ржавым кинжалом? Болван! Я ни услышала ни единого слова истины. Можешь и дальше пытаться меня задеть, мальчик. Что он тебе пообещал? Свободу? Нет, вряд ли. Быструю смерть? Это тогда ты в городе к купцу сбежал?

Хара расслабленно выдохнула, расправила плечи и отпустила верхнюю луку седла. Все-таки Метин как-то замешан в этой странной истории. На миг она поверила, что с ней разговаривал не изувеченный болью и тяжелой жизнью мальчик, а чудовище. Демон. Никому не удавалось узнать о её прошлой жизни столько сведений.

— Молчишь? — спросила Хара, не скрывая издевки в голосе. — Я же попросила поведать тебя о судьбе моих, как ты выразился, учеников. Давай! Я слушаю.

Звереныш не ответил, встал в центре повозки-клетки, прячась в тени. Кобыла Дживата испуганно всхрапнула, дернулась, едва не скинув седока. Остальные лошади тоже забеспокоились. Несмотря на жару, налетел порыв ветра, холодный, резкий как пощечина. Хара нахмурилась, в ноздри ударил запах гнили.

Джунгли смолкли — ни криков зверей, ни шелеста листьев.

— Твоя вера слаба, толстуха, — заявил клейменный. — Боги отвернулись от старой жирной суки. А Сеетра наложила проклятье, которое не дает тебе спать по ночам, мучает кошмарами. Тяжело ли жить той, кто не различает лица?

Хара остолбенела.

Дживат спрыгнул с кобылы, подскочил к клетке и снял мешок с головы звереныша. Хара была убеждена, что сейчас увидит мерзкую морду демона с клыками, слюнявой пастью и сияющими черным светом глазами, как на древних фресках. Но, конечно же, не смогла рассмотреть лицо — лишь серая клякса. Клейменный обмяк и, потеряв сознание, распластался на деревянном настиле.

Ощущение кошмара, готового вот-вот раздавить сердце, исчезло.

Глава шестая. Релин

Город-саттелит Юкнимея

Отпив терпкого вина из костяного бокала, он покачнулся, едва не потерял равновесие, но успел опереться локтями на мраморные перила балюстрады. Кажется, это не ускользнуло от взглядов не только охранников и Хжая, но и рабов внизу. Наплевать, он тут господин всего и вся! Имеет право выпить на вечер грядущий. К тому же в этой дыре все равно больше нечего делать, кроме как лакать вино.

— Тгон, может быть, вам стоит присесть, — завел привычную песню Хжай. — Выглядете…

— Паршиво? — спросил Релин, ничуть не злясь на помощника.

— Неустойчиво.

— Пожалуй, постою.

Он гордо выпрямил спину, осмотрел раскинувшийся перед ним городок. Отсюда, с господской открытой террасы второго этажа, всё выглядит презентабельно, даже богато: по обеим сторонам широкой дороги, вымощенной мраморными плитами, возвышаются двух- и трехэтажные здания, на их блестящих стенах нет ни единой трещины. Весь их вид будто говорит: здесь живут привилегированные люди, а не тупоголовая деревенщина. Домики тянутся до самых массивных городских стен, на которых от безделья маются стражники. Двустворчатые врата закрыты. Впрочем, они всегда закрыты — в эти жаркие месяцы в пустыне не стоит ждать торговцев.

Идиллия, обосранные боги!

Вот только стоит свернуть с главной дороги налево или направо, как иллюзия презентабельности и лоска исчезает в мгновение ока. От сотен скособоченных хижин, сделанных из простой глины, защемит в груди, а при виде грязных рабов, коих здесь больше горожан в четыре раза, захочется оказаться за много стадий отсюда. Впрочем, жить в Юкнимее можно, хоть и сложно.

— Тгон, вы не должны отвлекаться. Командир ждет приказа.

— Я без тебя знаю! — бросил Релин, отхлебнув вина.

— В прошлый раз вы тоже так говорили. И заснули, когда рабов стали пороть!

— Я видел это сотню раз — ничего нового. К тому же это не помогает, люди только больше злятся.

Закатив глаза, Хжай сказал:

— Еще бы они не злились, великий тгон! Будь я на вашем месте, то всенепременно бы повесил двух-трех случайных илотов в назидание остальным. А еще лучше бы на глазах всего честного народа снял с них живьем кожу и повесил бы ребрами на крюки!

Релин с ног до головы оглядел мелкого помощника. И откуда столько злости в столь ничтожном лысеющем человечке? Весь такой из себя, щеки надул от напыщенности! Хжай — лишь слуга великого дома Льва, но одевается как господин: зеленый кафтан-халат, украшенный золотыми нитями, льняной тюрбан в тон, вычурные сандалии из тонкой кожи.

Выглядит он точно получше меня. Надо, что ли, рубаху-юбку надеть посвежее? А то на этой уже слишком много пятен от винаипованивает…

— Мы не варвары, чтобы устраивать столь изощренные пытки илотам, — сказал Ренай.

От количества выпитого всё расплывается и гудит в голове.

— Но они же хотят вас убить, тгон! — повысил голос слуга. — Напомнить, сколько они устраивали покушений за последние несколько месяцев? Четыре! И в последний раз им практически удалось добраться до вас! Если бы я не поднял тревогу, то неизвестно как бы всё обернулось, тгон! Немыслимо! Вы не должны быть столь беспечны! В конце концов, на кону ваша жизнь!

— Избавь меня от подробностей.

Солнечный шар, красный от жара, лениво ползет к закату, слепя глаза. Приходится щуриться, чтобы разглядеть происходящее внизу: на широком плацу, созданном на правой стороне от главного входа в дворец-башню, выстроились личные воины знатного дома. Яркие и броские доспехи полыхают огнем в свете уходящего дня, длинные копья направлены в небо. Солдаты как на подбор — мускулистые, подтянутые.

— И к чему все это представление? — недовольно спросил Релин, почесав кончик носа. — Нельзя было это сделать… хм, менее помпезно?

— Конечно, нет, тгон!

— Мы собираемся просто высечь провинившихся рабов! Это же выглядит смешно!

— Ничуть, — пробурчал слуга, убирая руки за спину.

В центре ряда воинов, в трех шагах впереди, стоит жилистый седой мужчина — боевой капитан. В левой руке у него скрученная черная плеть.

Капитан хмурится. Впрочем, у него всегда такое выражение, будто он командует не жалкой сотней воинов, а всеми аккаратскими фалангами. Релин однажды подслушал, как его личные стражники насмехались над капитаном, говорили, что даже испражняться он ходит с хмурым лицом. Уж шуток капитан точно не понимает, да и задания выполняет грубо, в лоб. Приказано доставить на плац провинившихся рабов — значит будут избиты до полусмерти все, кто попадется на его пути, будут сожжены или разрушены несколько глиняных хибар илотов. Но другого главнокомандующего у меня нет. Хорошо хоть отец расщедрился на такого.

— Тгон, сделайте вид, что вам не противно, — посоветовал слуга.

— Эти люди, скорее всего, ни в чем не виноваты. Так почему они должны отвечать за проступки других?

— Аккаратские законы четко…

— Мы не в Аккарате, — резко перебил Релин.

Слуга бросил на него взгляд, полный укоризны.

— Посмотри на илотов, Хжай. Они истощены и замучены. День и ночь горбят спины на нас, а получают лишь крохи с барского стола. Неудивительно, что они обозлены и хотят убить меня.

В пяти шагах от капитана стоят пятеро полуголых рабов. Выглядят они как братья: жилистые, с широкими плечами, густыми спутанными бородами и с изможденными лицами. Если бы сейчас Релин спустился вниз, то уловил бы тяжелый смрадный запах, исходящий от них.

— Боги определили их судьбу, — высокопарно сказал слуга. — Не нам оспаривать их решения.

Релин ухмыльнулся, отпил из бокала и бросил:

— Давай начинать. Хочу быстрее вернуться в свои покои и спокойно напиться.

Хмыкнув, слуга вскинул над головой красный шелковый платок, тем самым давая знак, что господин полностью переключил внимание на «судебное разбирательство». Капитан тут же вытянулся в струнку, достал из-за пазухи туго скрученную плеть и начал:

— Один из вас, жалких псов, покусился на жизнь великого тгона, сына Нуаса, внука славного Мешатета, предка самого Мантаса Льва… — Голос главнокомандующего грозно гремит, каждое слово, точно тяжелый булыжник, катится по плацу, отчего рабы вздрагивают и всё более сутулятся. — Когда ваш господин отдыхал на террасе, какой-то жалкий червь бросил камень в него и попытался скрыться!

Релин вспомнил сегодняшний день. Он, как всегда в последние два года, напивался, греясь на солнышке. Лежал на больших воздушных подушках, доставленных с Тошатханского Союза, и наблюдал за облачными барашками, плывшими по синеве неба. Рядом, подливая ему вино в бокал, был только Хжай. Затем, нарушив дневной покой, что-то стремительно влетело на террасу и едва не задело голову Релина. Этим «что-то» оказался небольшой камень. С улицы послышалось ругательство, слуга подбежал к балюстрадам и, по его последующим словам, увидел, как в городские трущобы улепетывал раб. Подняли и бросили в погоню стражу…

Релин тяжело вздохнул. Скорее всего, настоящего преступника не нашли. Схватили первых попавшихся бедняг и притащили сюда. Из-за того, что Хжай не запомнил лица кидавшего камень, было принято решение наказать всех подозреваемых. Не очень-то честно.

— …Именем великого тгона я объявляю наказание: сотня ударов плетью каждому! — закончил речь главнокомандующий, раскручивая кнут.

Релин скептически хмыкнул.

— Не слишком ли много? — спросил он слугу. — Раньше мы обходились двадцатью. У илотов на спинах живого места не останется!

— Не стоит беспокоиться, тгон, — ответил Хжай. — Как я уже говорил, необходимы жесткие меры. Если из рабов кто-то умрет, это даже хорошо. Остальные в следующий раз десять раз подумают прежде, чем решатся на отчаянный поступок.

— Мы лишь настраиваем людей против себя…

— Рабы должны знать свое место.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда разъяренная толпа попытается разорвать тебя.

— До того не дойдет, тгон.

Противно свистя, плеть жалит спину раба. От каждого удара на коже бедняги остаются длинные кровоточащие раны. Капитан не жалеет сил, работает быстро и методично. Лицо красное, точно спелый помидор, но глаза горят яростью и удовольствием.

— Двадцать один… двадцать два… двадцать три… — громко считает Хжай.

Сжав зубы, илот молчит, хотя каждый удар кнутом причиняет невероятную боль. За несколько мгновений его спина превратилась в кровавое месиво. Ноги егоподогнулись, и тот распластался на плацу. Но главнокомандующий и не подумал останавливаться, наоборот — принялся бить сильнее.

— …Сто один… сто два…

Вздрогнув, Релин чуть не уронил бокал. Алая жидкость расплескалась, несколько крупных капель попали на тыльную сторону ладони. Надо прекратить, боги их дери! Он поднял руку. Кивнув, капитан перешел к следующему. К раненному илоту подошли двое воинов, схватили его за плечи и потащили к домику лекаря, оставляя за собой кровавую дорожку.

…Вскоре всё закончилось. Последнего раба унесли с плаца. По-военному отсалютовав плетью господину, главнокомандующий вместе с солдатами ушел в казарму. Откланявшись, убрался восвояси и слуга, ссылаясь на срочные дела на складе. Релин отпустил стражу и остался на открытой террасе один. Он попытался сосредоточиться на далекой линии горизонта, на алом солнце, на пустыне, властвующей за городскими стенами, но то и дело взор падает на алые следы на плацу. Кровь уже впиталась в песок — утром её засыпят слуги.

Релин скривился. Почему в этом городе постоянно воняет дерьмом? Куда ни спрячься, мерзкий запах достанет везде. Наверное, я сам уже им весь пропитался. Как и моя душа. Великие боги! Почему я еще не сдох? Почему кочевники не взяли штурмом город и не перерезали всех нас? Почему рабы не подняли бунт? Я так устал…

Релин вышел через покои в коридор и направился в погреб, надеясь сегодня упиться вусмерть. Пусть даже бог-обезьяна, этот любитель пиров и чревоугодник, обзавидуется тому, как умеет развлекаться тгон маленького города-саттелита!

— Великий господин, постойте! — раздался голос за спиной.

Релин обернулся. Перед ним возник рослый детина в легких кожаных доспехах. Массивный, широкоплечий, со сломанным носом и пустыми рыбьими глазами.

— Чего тебе?

— Уважаемый Хжай велел не отпускать вас одного.

— Я что, здесь в тюрьме? — грозно спросил Релин.

Детина удивленно расширил глаза и вскинул руки:

— Нет, конечно, великий господин! Мне просто велели сопровождать вас везде, куда бы вы не пошли. Сами знаете, что так и не удалось поймать мятежников. Поэтому уважаемый Хжай перестраховывается и приставил меня.

— А если я направляюсь в уборную, ты тоже за мной последуешь?

— Да.

Тгон ухмыльнулся. В прохладе коридора ему стало получше, мысли больше не напоминают медлительных слизней. Настроение чуть улучшилось, и потому он не прогнал детину.

— Ладно, следуй за мной. Так даже лучше — будет с кем выпить.

Они пошли в конец коридора. Обычно к вечеру дворец-башня напоминает потревоженный улей: шум, гам, слуги носятся туда-сюда, порой даже не протолкнуться. Но сегодня Релин приказал не тревожить его, и потому на втором этаже царита абсолютная тишина.

Покой и прохлада. О чем еще можно мечтать после тяжелого дня? Возьму кувшин прохладного тошатханского вина, вернусь к себе, сяду за книгу — и все переживания уйдут прочь. По крайней мере, до завтрашнего утра или обеда. Буду валяться в кровати до тех пор, пока не надоест! Хм, а какой фолиант сегодня выбрать? «Диалоги о героях» Агамерля? Или «Закаты и рассветы» Тимелина? Или вообще перечитать «Костяные гимны» Квивата Слепого?

Погруженный в собственные мысли, Релин, продолжая идти, не заметил, как положил правую руку на стену, украшенную древними горельефами. Пальцы заскользили по каменным выемкам и впадинам, улучшая настроение, — как и всегда.

— Тгон, я хотел сказать, что мне запрещено пить.

— Глупости, солдат.

— Командир с меня шкуру спустит, — заметил охранник, бряцая доспехами. — К тому же это запрещено уставом.

— Я разрешаю на один день наплевать на устав. А с командиром разберемся. В конце концов, я здесь главный. Хотя у меня в последнее время ощущение, будто на деле все обстоит иначе.

— Как скажете, великий тгон.

Релин пренебрежительно махнул рукой.

Из-за угла показался слуга. Худой, сгорбленный и низенький. На серой тоге ни единого пятнышка. В руках — незажженная масляная лампа. Больше всего бросается лицо илота — лошадиное, но с умными пронзительными глазами. Релин также подметил седеющие виски и довольно большую плешь.

— Я же приказал не беспокоить… — начал он.

Но договорить не успел.

— Да будь проклят тот день, когда вы явились в наш город! — воскликнул слуга. — Во славу Сеетры!

С этими словами он бросил масляную лампу под ноги и достал из-за пояса короткий нож. Блеснуло в сумраке коридора загнутое лезвие. И в тот же миг бок Релина обожгло. Поначалу ничего не понимая, тгон инстинктивно оттолкнулся от раба, больно ударился в стену и сполз на пол. Затем появился стражник, плечом сшиб плешивого. Выхватил короткий меч из ножен. Раздался крик, быстро сменившийся хлюпающим звуком.

Релин поднес дрожащую ладонь к лицу. Вся в крови. В чьей? Неужели это моя?

Прежде, чем провалиться в черное забытье, он услышал крик стражника:

— Лекаря! Быстрее!

* * *

— Как ваше самочувствие? — в сотый раз спросил Хжай, проверив тугую перевязку на животе тгона.

— Да хорошо всё со мной, хорошо!

— Благодарите богов, что лезвие не задело важные органы. Еще бы чуть-чуть — и вас бы ни один лекарь уже не спас.

Усаживаясь поудобнее на кровати, Релин прислонился спиной к стенке, украшенной витеиватой резьбой. В боку стрельнуло.

— Парня-стражника не наказывай, — сказал он. — Это не его вина.

— Он слишком поздно среагировал. Следует…

— Это приказ, — настоял Релин.

— Разумеется.

— И зажги побольше ламп и свечей: здесь темно, как в заднице!

Он закрыл глаза, позволяя всем мышцам расслабиться. Уловил приятный запах старых и новых книг, плотно подогнанных друг к другу на полках шкафов. Библиотека — единственное богатство, которое забрал из дома. Отец, несмотря на знатное положение, с трудом разбирается в иероглифах, поэтому ему фолианты и свитки ни к чему. А здесь, в забытом всеми, кроме редких торговцев, городишке, книги позволяют забыться. Даже «Основы» Стонтаса, в которых собраны самые известные на данный момент теоремы, интересно читать: ведь автор снабдил свитки историями из своей насыщенной жизни путешественника.

— Раб мертв? — спросил Релин.

— Да. Этот дуболом раз десять проткнул его мечом. Идиот! Козий сын! Сколько сведений мы могли вытащить из илота-предателя! Я бы сам лично начал пытки! Выдернул бы ему все ногти и снял кожу на ногах! А после того, как он бы раскололся, влил расплавленный металл в глотку.

— Жаль, конечно. Но повторяю: стражника не трогать. Собственнолично прослежу.

Хжай подал Релину бокал с вином.

— Лекарь разрешил вам пить, — сказал он. — Это притупит боль.

— Услада для моих ушей!

Сделав несколько больших глотков, он обвел взором покои. Вдоль стен стоят шкафы, забитые книгами и свитками, купленными и доставленными в Юкнимею практически со всех стран. Возле окна-бойницы простой, деревянный стол, сделанный руками самого Релина. Несколько шкафов возвышаются по левую сторону от двустворчатых массивных дверей, ведущих на единственную открытую террасу на втором этаже. Всё кажется таким незнакомым и пугающим…

Почему? Дело в покушениях? Или потому, что за все годы он так и не прижился на новом месте?

— Мы должны вернуться к нашему старому разговору, — начал Хжай, облизав губы. — Это неизбежно.

— Только не сейчас. Может, позже…

— Нельзя больше откладывать! — возразил слуга. — Давайте раз и навсегда покончим с мятежниками. И всего-то нужно отправить армию прошерстить трущобы.

— Если ты не заметил, Хжай, вся Юкнимея — трущобы. Ты предлагаешь мне проверить каждую лачугу? Хотя нет… Я задам другой вопрос: сколько солдат, их жен и детей в городе?

Хжай пожал плечами:

— Вы спрашиваете, сколько у нас всего свободных?

— Именно так.

— Сто, великий господин.

— А рабов? — поинтересовался Релин.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Четыреста.

Отпив в очередной раз из бокала, тгон хохотнул:

— Один к четырем, Хжай. Если ситуация выйдет из-под контроля, то нам придется туго. Никакие солдаты не помогут против разъяренной толпы. Единственное, что мы сможем: убежать. Но сам понимаешь, эта идея не из лучших. До ближайшего города далеко. Пустыня нас сожрет.

Из открытого окна-бойницы послышался стройный хор мужских и женских голосов. После того, как наступила глубокая ночь, рабы — в основном старики и старухи! — завели песню-молитву. Многие слова знакомы, однако смысл все равно ускользает. Релин копался в книгах, пытаясь понять, к какому народу принадлежат илоты Юкнимеи, но у него ничего не получилось. Наверное, всего понемногу: капля крови нокронговцев, капля аккаратцев и тошатханцев. Может, даже есть что-то от предков, живших в горах Юшмандр.

— Опять поют, — зло бросил Хжай. — Надо запретить. Великая Сеетра видит: жалкие рабы испытывают мое терпение!

— Пусть поют. Это не многое, что у них осталось.

— Может, они в данный момент проклинают вас? В этой белиберде же ничего не понятно!

— Видимо, песнь на местном диалекте.

Со словами молитвы в покои ворвались запахи цветов и еще чего-то сладкого. Ноздри приятно затрепетали, даже боль в боку утихла.

— Господин, нам надо найти мятежников, — вернулся к первоначальной теме слуга. — Иначе до вас доберутся. Я не смогу вернуться к вашему отцу с печальными известиями. Мне придется перерезать себе горло ржавым ножом у вашего хладного тела!

— А если мятежники — все рабы? — спросил Релин. — Вдруг они меня все ненавидят? Что тогда? Казним всех?

— Вот тогда и будем думать, великий господин. Но сейчас нужно действовать!

Тгон мучительно выдохнул:

— Ладно, твоя взяла. Завтра отправлю солдат шерстить городок. Но чтобы ни одна хижина не сгорела! Ты понял?

Слуга часто-часто закивал.

— Конечно-конечно! Вы невероятно мудры, великий господин! Вы не пожалеете о своем решении! Я лично прослежу за ходом поисков! Пусть боги проклянут меня, если с жалких рабов упадет хотя бы один волос!

— Прежде, чем уйдешь, поставь графин с вином так, чтобы я мог до него дотянуться. Я должен был напиться еще вечером, но не сложилось. Не хорошо.

Засмеявшись, Хжай выполнил приказ, легко поднялся с огромной постели и направился к двери, ведущей в коридор. В шаге от неё остановился.

— Чуть не забыл! — воскликнул он. — Два дня назад в город вернулся наш шпион, великий господин. Караван из пяти торговцев движется к нам. Верблюды их столь нагружены тюками с товарами, что едва ноги перебирают! Думаю, можно будет содрать с них большую мзду! Других оазисов в наших окрестностях нет.

— С кого с «них»? — ехидно спросил Релин. — С верблюдов?

— Ваш юмор как всегда проницателен.

— Хорошо, я понял тебя. Встретим как подобает. Я даже натяну на себя одеяния тгона, возьму в руку скипетр власти и буду сидеть, как последний напыщенный дурак, на троне, дабы произвести впечатление на вонючих и глупых торговцев. И даже не напьюсь. Наверное.

Хжай отворил дверь и уже на пороге проронил:

— Мне кажется, ваш отец никогда не мог оценить вас, господин, по достоинству. Но в последний год вы слишком сильно изменились. Пьете так часто, пренебрежительно относитесь к своим обязанностям, распустили рабов… И сами не заметили, как стали походить на того, кого отец видел в вас. Пожалуйста, я взываю к вашему разуму.

— Закрой за собой дверь, — спокойно ответил Релин. — Дует.

* * *

Когда по спине пробежала очередная капля пота, он принялся недовольно барабанить пальцами по подлокотнику трона, бросил тихое проклятие в адрес нерасторопных торговцев. Они уже давно должны были войти в город и прошествовать за тгонскими воинами в башню-дворец, чтобы преклонить колени. Но прошло не меньше четверти дня, а он сидит как болван и ждет! Весь в золотых одеждах, украшенных драгоценными камнями, с тяжеленной короной на голове, от которой сводит шею! И практически один в огромном зале за исключением двоих стражников.

Обливаясь потом, Релин со скуки в миллионный раз осмотрел помещение, хотя давно пересчитал все трещины на плитах и даже падающие из окон солнечные лучи. Высокий потолок утопает в сумраке. Чтобы осветить его, понадобится не меньше десяти тысяч свечей. Лишь в очень редких случаях — например, когда приезжает отец Релина или царский сборщик налогов из столицы — слуги взбираются по лестницам наверх, ставят свечи в специальные металлические чашки и поджигают их. Во мраке потолка доносится радостное чириканье — случайное привезенные из Аккарата воробьи давно облюбовали весь первый этаж башни. Их периодически пытаются истребить, но проще реку повернуть вспять, чем выкурить этих тварей.

Взгляд опустился на пузатые колонны. Циклопичные, необъятные — рядом с ними даже самый могучий воин кажется мелким и незначительным, как муравей. На стенах — горельефы, на которых древние герои борются с мерзкими чудовищами. Отрезают мечами когтистые лапы, протыкают копьями чешуйчатые животы и отсекают великанскими топорами кривые конечности. По началу, когда Релин только-только приехал в городок, он терпеть не мог горельефы в центральном зале, но после того, как увидел, сколь сильное впечатление они производили на приезжих купчишек, полюбил их всем сердцем: есть некоторое особое удовольствие наблюдать, как напыщенные людишки неуютно вздрагивают и стараются смотреть на мраморные плиты под ногами.

Наконец, двустворчатые врата открылись, в зал вошли пятеро мужчин в окружении воинов-стражников. Релин встрепенулся, едва не скинул корону. Сейчас еще гости будут целую вечность идти к трону.

Теперь я должен гордо сидеть, точно индюк, и бросать на всех надменные взоры, играя роль местного дурака-правителя. Почему нельзя встретить гостей в обычной одежде, в которой не обливаешься потом?

Когда гости остановились в тридцати шагах от трона, Релин заговорил:

— Приветствую вас, путники, в славной Юкнимее! Понимаю, что вы очень устали с долгой дороги…

Кретин! Ты же тгон! Почему же тогда оправдываешься перед грязными торговцами? За долгие годы он так и не научился вести себя как хозяин. И не было ни одной встречи, где он бы не ляпнул какую-нибудь глупость. Обычно рядом с ним Хжай, которому удается скрыть неловкость ситуации, но сегодня верный слуга вместе с пятьюдесятью воинами обыскивает город, чтобы найти изменников.

Повисла недолгая тишина. Релин продолжил будто ничего не случилось:

— Я Релин'тгон, сын Нуаса, внук Мешатета, предок Мантеса Льва. Согласно всем правилам дам вам кров и еду, но хотел бы узнать, с каких земель вы прибыли, какой товар везете и куда держите путь… Также необходимо обсудить сумму… хм, налога, который должны заплатить, дабы находиться в моей башне под охраной самых лучших бойцов!

Гости опустились на колени и уважительно склонили головы. Все пятеро одеты одинаково: выцветшие кафтаны-халаты, шерстяные накидки и узкие серые штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Один из них, седобородый и седовласый, поднялся, его глаза весело заискрились.

— Приветствую, о великий, — сказал купец. — Пусть в вашем доме никогда не кончится еда и вода, пусть боги не отвернутся в трудный миг, пусть годы не будут омрачены злом и болезнями. Долгие века славному роду предков Мантеса Льва! Я — Жакерас, сын Хеша Одноглазого — простого воина, что верой и правдой служил своему господину до самой славной смерти в бою. Я вместе с братьями прибыл в Юкнимею из Аккарата.

Релин кивнул. Седобородый торговец вовсе не похож на своих спутников. Несмотря на незнатное происхождение, у него тонкие черты лица, как у аристократа. У остальных же морды бандитские, грубые — чего стоит шрам на лбу у того гиганта! И носы сломаны.

— Аккарат большая страна, — заметил Релин, широко улыбаясь. — Откуда вы? С какого города? Или быть может достопочтимый Жакерас живет в собственном особняке, построенном далеко за городом?

— Если быть честным, тгон, то я с братьями много путешествую. Очень много. У нас нет дома. Обстоятельства не позволяют.

Брови Релина поползли вверх.

— Тогда я ничего не понимаю! Как же ты торгуешь, купец? Где хранишь свой товар? Или все, что продаешь, висит на верблюдах?

Седобородый растянул губы в смиренной улыбке, отчего морщины на щеках стали глубже.

— А кто сказал, что я купец, о великий? — вопросом на вопрос ответил он.

— Предупреждаю сразу: не води меня за нос, Жакерас. Если ты сейчас начнешь жаловаться на свою несправедливую жизнь, я не поверю. По нашим местным дорогам ходит лишь торговый люд, чтобы переждать в башне некоторое время и отправиться в Карадеш.

Облизав пересохшие губы, Релин нахмурился. Перед мысленным взором возник графин с вином — ледяной, с капельками конденсата на глиняной поверхности. Горло тут же свело. Похоже, выпить удастся не скоро. Этот худой старик задумал остаться в Юкнимее, не заплатив и медной монетки.

— Я не собирался никого обманывать, о великий, — промолвил Жакерас. — Ваш разведчик, коего мы видели несколько дней назад, что-то напутал. И пусть не смущают вас обвешенные тюками верблюды, ничего ценного у нас нет — ни золотой посуды, ни мечей, ни пряностей, ни заморской одежды. Лишь старое тряпье, еда для долгого путешествия да несколько разваливающихся книг.

— То есть в Юкнимее вы оказались случайно? — ехидно спросил тгон.

— Нет, о многомудрый. Мы пришли сюда, ведомые священной целью…

— И какой же?

— Мы пришли забрать вас.

Последовавшее за этими словами молчание затянулось. Командир дворцовой охраны переглянулся с Релином, его рука легла на эфес сабли, висящей в ножнах на поясе.

— Повтори, — с нескрываемым смешком сказал Релин. — Я что-то плохо расслышал.

— Мы пришли забрать вас, о великий. Вместе нам предстоит тяжелый, опасный путь через пустыню, но истинное просветление иначе не получить — только через боль и страдания.

Релин прислонился боком о подлокотник золотого трона, поинтересовался:

— Ты жрец, Жакерас? И какому богу поклоняешься?

— Только тому, что сейчас стаптывает ноги в кровь в этом мире, чтобы спасти миллионы ни в чем неповинных душ. Тгон, я и мои братья — бессмертные. И вместе мы пришли в Юкнимею, дабы убедить вас отправиться с нами. Как только пройдете все испытания, вы тоже станете жить вечно и войдете в наше братство.

Седобородый так сильно вскинул руки, что четки на его кистях щелкнули.

Подняв указательный палец вверх, тгон дал знак командиру стражи быть начеку. Тон, с которым говорит старик, не предвещает ничего хорошего.

— Ты перегрелся на солнце, Жакерас. Или сошел с ума. Впрочем, одно не мешает другому. И спешу тебя огорчить: твое безумие не избавит тебя от уплаты налога. Или ты отдашь тридцать золотых талантов, или проваливай! В пустыне сейчас как никогда жарко.

— Мы лишь гости, — сказал седобородый, поглядывая на братьев. — И не будем нарушать устоявшиеся правила. Заплатим столько, сколько надо. К тому добавим сверху еще сто золотых талантов.

Релин едва не раскрыл рот от удивления.

— Это… щедрое вознаграждение, старик. И на сколько ты с братьями хочешь у нас остаться?

Седобородый пожал плечами.

— Не знаю, мудрый тгон, — сказал он. — До тех пор, пока вы не согласитесь отправиться вместе с нами.

Релин расхохотался.

— А если я никогда не захочу?

— Боюсь, скоро начнутся события, которые или сметут вас, о великий, или заставят изменить точку зрения.

Не выдержав, командир стражи со звоном высвободил саблю из ножен, молниеносно оказался возле старика и приставил клинок тому к горлу.

— Ты посмел угрожать самому тгону? — спросил он.

Седобородый, продолжая смотреть на Релина и делая вид, что ничего не произошло, сказал:

— В моих словах нет угрозы, о великий. Скоро вы всё сами поймете. Пусть боги испепелят меня сейчас, если я вру! — Он закрыл глаза, устало выдохнул. — Позвольте остаться мне с братьями. Мы многого не попросим: простая еда, крыша над головой. А поселить нас можно в рабских покоях, если места в башне нет совсем.

Релин поерзал, подпер подбородок кулаком. Нужно потянуть время, изобразить, будто размышляет, хотя он все уже решил, когда озвучили сумму налога. Сто тридцать золотых талантов! На эти деньги можно жить безбедно полгода. Никакой сборщик налогов из столицы не страшен! Подумаешь, старик сошел с ума и возомнил себя бессмертным — да пусть хоть Баамона изображает.

— Я принял решение, — начал тгон. — Ты, Жакерас, вместе со своими людьми остаешься в городе. Но с некоторыми условиями. Во-первых, все ваши вещи осмотрят мои стражники: вдруг ты не столь безумен и везешь товары нашим заклятым врагам? Во-вторых, я выделю три комнаты, но все они будут находиться рядом с комнатами моих воинов. Я всё сказал, можете идти.

Еще раз низко поклонившись, седобородый и его «братья» покинули зал. Следом ушли и стражники. Командующий хотел что-то сказать, но, видя сколь хмур тгон, последовал за остальными.

В абсолютной тишине и одиночестве Релин откинулся на спинку трона. Последние слова старика ни на шутку испугали его. Сердце до сих пор гулко стучит, а кишки сжимает невидимая рука. О каких событиях шла речь? Неужели псевдокупец как-то причастен к мятежным илотам? Нет, глупости. Он только прибыл. А если я ошибаюсь? Надо переговорить с Хжаем. Ох, чую, устроит он горячую встречу седобородому! Любо-дорого будет посмотреть!

В конце зала послышался шум, из приоткрытых врат вылетел юноша в легких кожаных доспехах.

— Господин, беда! — закричал он, не жалея глотки. — Беда!

— Говори уже.

— Управляющий Хжай вместе с пятидесятью воинами осматривали рабские лачуги, — затараторил долговязый, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, — когда на них напали. Бунт, господин! Все илоты в городе восстали.

На миг Релин забыл как дышать.

— Что? Я… С Хжаем всё в порядке?

— Никак не знаю, господин. Именно сейчас управляющий с солдатами пытается добраться до нашей башни. Я…

— Отведи меня на открытую террасу.

— Но это небезопасно…

— Живо! И передай командиру: надо начать оборону дворца. Все врата закрыть, кроме центральных, дождаться возвращения Хжая и остальных, но на помощь никого не отправлять. Ты меня понял?

Юноша часто закивал. Я же ему только что приказал сопроводить меня до второго этажа! Болван.

— Отправляйся к командиру и передай ему мои слова. Для охраны я найду другого. Иди уже!

…Стоило выйти из главного зала, как его оглушили тысячи звуков. Солдаты с луками и мечами бегут на второй этаж, чтобы занять позиции у узких окон-бойниц. Громыхают панцирными доспехами, отчего дрожит пол. Пока центральные врата распахнуты, илоты, служившие верой и правдой еще до того, как Релина отправили в ссылку в Юкнимею, пытаются перенести весь ценный скарб с открытой площадки в башню. И выглядят даже спокойнее стражников, словно бунты у них случаются каждый день. Двое главнокомандующих кричат и бранятся на солдат, изредка обрушивая плеть на самых нерадивых.

Расталкивая плечами толпу, Релин поднялся по лестнице на второй этаж, посмотрел в окно. Угол обзора здесь ограниченный, видна лишь маленькая часть улицы.

Илоты, точно бурная и беспокойная река, обрушиваются на армию солдат, отправившихся сегодня в город. Булыжники летят на щиты, отскакивают от них. Хвала богам, что Хжай приказал всем надеть тяжелые доспехи и вооружиться до зубов, иначе бы грязные выродки быстро смели их. Шум и гвалт, на некоторых рабах красуются доспехи — то ли взяли с убитых, то ли украли со складов, — практически у всех есть оружие — сабли, копья, топоры, кинжалы.

В центре боевого построения, Релин разглядел Хжая. Слуга выделяется ярким тюрбаном и шелковым платком. Он что-то кричит, при малейшей опасности прячется под большими прямоугольными щитами.

— Господин, здесь не безопасно! — воскликнул один из воинов.

Проигнорировав его слова, тгон вбежал в свои покои, отворил двери и оказался на открытой террасе. В лицо ударил сухой ветер с крупицами песка, пришлось зажмуриться.

Между тем, солдаты во главе с Хжаем выбрались каким-то чудом из лабиринта глиняных лачуг, застряли на центральной дороге — у элитных двухэтажных особняков. В их сторону полетели камни и стрелы. Один из булыжников угодил в голову воина, тот покачнулся, выронил шлем и упал на колени. Ему помогли подняться, увели в центр построения.

Из окон самого близкого к стене дома повалил густой черный дым, показались языки пламени. Ликуя, грязные оборванцы режут, поджигают и убивают. Если восстание не подавить, к вечеру весь и без того небольшой квартал знати будет разграблен.

— Величайший, вы должны уйти отсюда, — послышался грубый низкий голос.

Рядом с Релином появился командир стражи. На бороде блестят капли пота, лицо злое, не предвещающее ничего хорошего, глаза горят яростью. На черных доспехах видны вмятины, левая рука сжимает костяную рукоять сабли, с кончика клинка на плиты срываются алые капли.

— Величайший, некоторые из слуг залезли во внутренний двор и попытались открыть задние ворота.

— Они мертвы?

— Да.

— Там достаточно людей, чтобы держать оборону?

— Более чем. Врагу не удастся наскоком взять башню.

Релин кивнул.

— Вы здесь легкая мишень, — сказал капитан. — Рано или поздно вас попытаются убить.

— Думаешь, у Хжая и главнокомандующего есть шансы отбиться? — спросил Релин, проигнорировав опасения воина. — Не хотелось бы закрыть центральные ворота раньше времени…

— Всё упирается лишь в то, готовы ли вы рискнуть жизнью.

— Время у нас еще есть.

Рабы, подгоняемые ненавистью, ринулись бурным потоком на стражников. Те мгновенно сомкнули щиты и ощетинились копьями. Первые ряды илотов, видя, что движутся прямиком на убой, попытались остановиться, но поздно — людское течение понесло их на смерть. Послышались вопли. Грязные голодранцы, подстегиваемые запахами крови и криками, бросились на острия копий, неистово замахали ржавыми мечами и топорами по щитам. На какой-то миг показалось: толпа одолеет бывалых вояк, затопчет их, перемелет. Его люди падают, истекая кровью от страшных ран, на их места тут же встают следующие.

На открытой террасе появились стражники, заняли позиции у балюстрады, вскинули луки, готовые по приказу стрелять.

— Где прибывшие торговцы? — спросил Релин. — Не вижу их на улице.

— Я исполнил ваш приказ и поместил их в покоях рядом с нашими. На время боя запер «бессмертных». — На последнем слове командующий саркастически растянул губы в улыбке. — Самостоятельно выбраться они не смогут, даже если попытаются выломать дверь.

В едином порыве воинам на улице удалось откинуть илотов, боевое построение, воспользовавшись моментом, двинулось в сторону распахнутых центральных ворот. У ног солдат корчатся раненые рабы, умоляющее поднимают руки, цепляясь окровавленными пальцами за щиты и доспехи тех, кого несколько мгновений так ненавидели. Точно не они бросались с оружием, желая разорвать, заколоть, исполосовать…

— Приготовиться, — приказал командующий.

Его люди натянули тетивы, вены на их шеях и руках страшно вздулись. Кончики стрел уставились на взбесившихся рабов. Воздух зазвенел от напряжения. Релин ощутил, как нервная дрожь охватила руки.

Капитан и Хжай вырвутся… Еще немного… Еще чуть-чуть. Ну, давайте же! Противник слаб и не обучен.

Как только бойцы под предводительством Хжая приблизились к вратам башни, командующий вскинул окровавленную саблю, заорал во всю мощь глотки:

— Огонь!

Град стрел, пронзительно звеня, устремился вверх и на мгновение тучей закрыл солнце. Два быстрых удара сердца — и воздух разорвали вопли. Десятки рабов, точно подкошенные, рухнули в пыль. Те, кто понял, что бесполезно сейчас штурмовать башню, тут же растворились в переулках. Но многие побежали к вратам.

Предчувствуя скорое спасение в тени массивных двустворчатых врат и подгоняемые проклятиями Хжая, которые без труда можно услышать и на открытой террасе, воины ускорились.

— Огонь!!

И вновь на врага обрушился смертоносный ливень. Стрелы бьют в головы, в лица, с легкостью пронзают кожу, мясо и кости. Раненые инстинктивно прикрываются ладонями, но им это мало помогает. Падают, бьются в конвульсиях, бегущие за ними спотыкаются. Над городом стоит многоголосый крик боли.

Наконец, спасающимся воинам удалось войти в башню. Тяжелые центральные врата мигом за ними закрылись. Релин облегченно перевел дух, будто сам был в страшной заварушке, и направился вниз, поговорить с Хжаем. Слуга, наверное, будет несказанно рад увидеть его — небось, уже с жизнью попрощался.

* * *

— Дела у нас, величайший, идут очень хорошо, уж поверьте старому слуге! Оазис обнесен такой стеной — ни одному жалкому рабу не пробраться. А еды на складе так много, что можем держать осаду хоть несколько лет! У илотов же всё гораздо хуже: источников воды у них вообще нет! Дней семь — и приползут на коленях, умоляя пощадить их. И на вашем месте я бы с ними не стал сюсюкаться! Половину бы извел, на крюки повесил, чтобы остальным неповадно было.

Хжай идет чуть впереди, высокомерно вздернув подбородок. За несколько дней, проведенных в башне-дворце, он похудел еще сильнее, под глазами появились черные круги. Но ничего больше в нем не выдает усталости. Удивительно, как быстро он восстановился после случившегося кровопролития в городе, даже закалился, стал жестче и увереннее.

— Острая нужда рано или поздно припрет людей, Хжай, — сказал Релин. — И они попытаются взять дворец штурмом. Справимся ли мы?

— Конечно! Другого варианта и быть не может! Ваша власть — священна и одобрена богами. Высшие силы никогда не позволят случиться страшному. Грязные оборванцы обречены, просто пока не понимают этого, но мы их убедим!

Тгон пожал плечами. Узкий мрачный коридор петляет; в висках стучит и нечем дышать от спертого воздуха.

— А ты знаешь, почему рабы ненавидят меня? — спросил Релин, мельком глянув на догорающую свечу в специальном углублении в стене. — Истинную причину.

— Они не ненавидят вас, — ответил Хжай, понял, что сказал глупость, и сконфузился. — То есть… Я имею ввиду… Ну…

— Илоты просто желают посадить меня на пику на глазах всего честного народа.

Смешок слуги прозвучал неестественно громко, прокатился эхом по коридору.

— Грязные оборванцы глупы, величайший. Им отчего-то взбрело в голову, будто вы не сын своего отца и что вас надо убить, тем самым освободив место для истинного правителя города-сателлита. Боги! Какой вздор! Они не понимают: если отец узнает про вашу смерть, то в Юкнимею пришлют не нового тгона, а отряд карателей. И снимутживьем кожу со всех — с детей, женщин, стариков и мужчин.

— Ты не договариваешь, Хжай. Рабы считают меня приносящим беды. Две мои жены умерли здесь, так и не родив мне наследника. Однажды город чуть не сгорел. Помнишь, как два месяца мы остались фактически без еды?

— Страшный был голод, — согласился слуга. — Но ведь это не ваша вина. Как нет вины и в набегах орд нокронговцев.

Они свернули направо, принялись спускаться по узкой крутой лестнице. Щербатые ступени встретили их черными жирными пятнами и тяжелым гнилостным запахом, от которого защипало в носу. На стенах поблескивает белая плесень.

— Я устал что-то доказывать, — сказал Релин. — Люди не видят моей доброты, а для строгости я не создан — слишком мягок и добросердечен. Ты сам обо всем знаешь! Даже на порках стараюсь поменьше глазеть на плац. Отец послал меня на верную смерть, знал: я погибну здесь, среди песков и жалящего солнца. Правда, не рассчитывал, что протяну так долго.

— Сейчас не время думать об этом, господин. Нуас'тгон находится слишком далеко. И не представляет угрозы. А вот рабы… рабы проблема, с которой необходиморазобраться.

— А ты разговаривал с нашими гостями? — решил сменить тему Релин.

Слуга поправил тюрбан на голове:

— Очень уж подозрительно они явились в тот момент, когда началось восстание. Но пока нет никаких доказательств, можно строить любые догадки. В остальном: всего лишь подозрительные купцы. И странные.

Держась рукой за булыжники на стене и стараясь ступать по лестнице осторожно, Релин сказал:

— Они не купцы.

Хжай махнул рукой.

— Я в это слабо верю, величайший. Иначе бы откуда у них появилось столько золотых талантов? Не-е-ет, наверняка чем-нибудь приторговывают. Возможно, драгоценностями. Или наркотиками. Слышал Малый Коат опять наводнил весь мир какой-то дрянью.

— Верблюдов и тюки обыскивали — и ничего не нашли. Впрочем, меня смущает не их профессия, а то, о чем они говорят, Хжай. Их речи пугают до дрожи.

— Жреческие бредни, господин. Нахватались всяких историй про древнее зло и грядущий конец света от какого-нибудь бродячего проповедника. Тот за несколько золотых монет сказал, что сделал их бессмертными, и отправил исполнять несуществующую волю несуществующего бога — вот и вся история.

Спустившись на первый этаж, они направились в центральный зал. Воины, завидев их, склоняют головы, в обычной ситуации они должны припадать на одно колено, но Релин отказался от ненужных формальностей. Слуги, приехавшие из Аккарата, провожают тгона испуганными взглядами — мало ли казнят за проступки городских рабов. Пытаются всячески угодить: то падают на пол и начинают восхвалять величие владыки башни, то пытаются поцеловать его руку, то и вовсе делают неглубокий разрез на руке, тем самым исполняя древний священный обряд — я хороший, господин, видите, я показываю вам свою кровь и дарю душу!

Избавившись от навязчивого внимания черни, Релин и Хжай вошли в зал. Сегодня здесь мрачно, тьма по углам помещения плотная, вязкая, но центральный путь к трону освещен свечами, вставленными в треножники.

— Совсем обленились бестолочи, — пробурчал Хжай. — Я с них три шкуру спущу. Это же надо: тгонский зал превратили в такое… такое состояние! Ни в какие рамки не лезет. Живи они во дворце вашего отца, им бы уже живьем скормили псам или утопили в коровьем навозе!

— Не вини их, — сказал Релин. — Сейчас и без того хватает забот.

— Позволю не согласиться, величайший. А вдруг враги подошлют к вам убийц? Зал для этого идеальное место. Нет, я определенно зол. В конце концов, я тоже виноват! Недостаточно слежу за этими ленивыми собаками, чей удел слушаться своего господина!

Хохотнув, тгон пошел к трону.

— Постой-ка… — сказал он удивленно. — Неужели глаза меня не обманывают?

Возле дальних колонн и треножника со свечами стоит Жакерас-псевдокупец. Руки сложены в молитве, голова чуть склонена, тюрбан высоко приподнят — из него вывалились несколько белых прядей. Позади седобородого, распевая несложный речитатив, возвышается его «брат». Заинтригованный, Релин переглянулся с управляющим. Все-таки странный этот Жакерас. Неужели не нашел более подходящего места для молитвы? Уединился бы в покоях… За дни осады старик вместе со своими людьми показывался редко, лишь вечерами, по словам Хжая, заходил в общую кухню, брал у слуг миски с самой простой едой и возвращался к себе.

Тем удивительнее его сейчас видеть в зале.

— Уж не пытаешься ли ты, псевдокупец, вызвать злого духа, который убьет меня в ночи? — как можно громче спросил Релин и, пригладив тунику, уселся на трон.

Жакерас перестал молиться, по-отечески улыбнулся. В его глазах ни тени злобы, пальцы спокойно перебирают шарики четок. В дрожащем свете он, кажется, словно принадлежит другой реальности — той, в которой нет места боли, нет жестокости, осад и разгневанных рабов.

— Я, как и все, мудрейший, — начал старик, — пытаюсь возвать к милости великого Баамона, проглотившего наш несовершенный мир. Надеюсь, когда-нибудь я достучусь до сердца верховного бога, и он одарит меня ответами. Пока же ощущаю лишь его незримое присутствие.

Его голос мягок, тягуч, без какой-либо примеси снисходительности или высокомерия. По крайней мере, седобородый не пытается задеть, напомнить о цели своего приезда.

— Ты так говоришь, старик, будто это ты тут тгон, — заметил управляющий. — Предупреждаю: следи за языком, жалкий пёс!

— Хжай, не надо оскорблять нашего гостя, — спокойно сказал Релин.

Старик аккуратно снял с кистей четки, бережно, точно держит только вылупившегося птенца, положил их в широкий карман халата.

— Вы так добры, — вымолвил он. — Вижу, вы сегодня в простой одежде. Добрый знак.

— Почему? — спросил тгон. — Есть какие-то скрытые смыслы в складках моей туники? Или предсказываете будущее по пятнам от вина?

— Вовсе нет. Обыкновенная житейская наблюдательность: вам, о мудрейший, гораздо комфортнее ходить в обычном балахоне, чем щеголять в золотых украшениях.

— Не забывайся, собака! — воскликнул управляющий.

Релин бросил хмурый взор на него, махнул рукой, призывая успокоиться. Затем повернул голову в сторону седобородого.

— Как устроились? — спросил он.

— Хорошо, господин, — ответил Жакерас, продолжая тепло улыбаться. — Жаль лишь наших верблюдов — бедные животные служили нам верой и правдой долгие месяцы. И так бесславно закончили…

— Как только в ближайшие дни бунт подавят, я возмещу потери, — сказал тгон.

— Это очень благородно с вашей стороны, о величайший.

Одна из свечей на ближайшем треножнике погасла, оставила после себя космы седого дыма. Тьма тут же воспользовалась случаем и пожрала часть колонны. В груди Релина разлился холод, схватил ледяными скрюченными пальцами сердце. Чувство ирреальности происходящего усилилось. Будто, кроме главного зала, теперь больше ничего не существует. Стоит только войти во мрак — и всё, навсегда затеряешься. Не нащупаешь двери, не наткнешься на стены, не услышишь шум толпы.

Озноб прокатился по телу.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил седобородый.

— Да… Я… вспомнил кое-что, — соврал тгон. — Из далекого прошлого.

— Я не буду ходить вокруг да около, о величайший: мы с братом не просто так ждали вас здесь. Дело неукоснительной важности. Об этом стоило поговорить еще раньше, но, к сожалению, обстоятельства выше нас.

Хжай сложил руки на груди:

— О чем вы?

— В первую нашу встречу, уважаемый, я сделал довольно громкое заявление, — сказал старик. Серые глаза блеснули, как звезды. — И не подкрепил их доказательствами. Мне кажется, стоит исправить это.

Релин не успел и слово вставить: Жакерас вытащил из-за пазухи длинный кривой кинжал и скользнул острием лезвия по шее «брата». Кровь из широкой раны брызнула тугой мощной струей, испачкала мраморные плиты пола. Великан даже не вздрогнул, вызывающе смотрит на него, губы искривлены в подобие улыбки. Релин вжался в трон, едва удержался от звериного желания убежать как можно подальше от сумасшедших.

— Надеюсь, таких доказательств, о величайший, будет достаточно, — сказал седобородый, вытирая лезвие кинжала платком.

— Что… вы… сделали?… — спросил управляющий, тяжело дыша.

— Вам не о чем беспокоиться, господа.

Гигант рухнул на колени в лужу крови, лицо стало неестественно бледным, как лист тошатханской бумаги. Но вдруг вырезанный на шее алый рот с хлюпающим звуком начал затягиваться. Релин не поверил глазам, посчитал за игру воображения. Прошло еще немного времени — и рана исчезла, не осталось даже шрама.

— Этого просто не может быть… — прошептал пораженный Хжай.

— Какой-то сложный фокус? — спросил Релин, разлепив сухие губы.

— Нет, величайший. Если вы хотите, можете повторить подобное со мной. Я даже соглашусь на более изощренные, скажем так, пытки. Попробуйте отрубить мне голову или руку — сделайте всё, на что способна ваша безграничная фантазия. И вы поймете: в моих словах нет ни капли безумия. Я и братья — бессмертные.

Натекшая на плиты кровь свернулась. Брызнула яркой белой вспышкой, от которой пришлось зажмуриться. Как только зрение вернулось, Релин хмыкнул: пол и одежда гиганта чисты, ни следа алых пятен.

— Довольно неожиданное… хм… представление, — сказал тгон.

Дальние врата открылись, и в ярком свете коридора показалась фигура капитана.

— Рабы штурмуют башню, повелитель! — пророкотал он густым басом.

Началось…

Интерлюдия. Вор и ускользающая реальность

Встав в шаге от обрыва, я сложил руки за спиной. Ветер, как любовница, нежно проводит теплыми невидимыми пальцами по лицу. Ноздри щекочут запахи леса, манящие, сладостные, успокаивающие. На языке горечь сосновой смолы, едва ощутимая сладость кипарисового масла… Отсюда, с огромной высоты гор, открывается отличный вид на равнину.

Я буду единственным зрителем на предстоящем представлении.

Ждать осталось недолго: внизу уже выстроились воины, готовые напоить кровью мечи, топоры и копья. Фаланги против фаланг, пехотинцы против пехотинцев, конница против конницы. Блестят надраенные бронзовые доспехи, прокатываются по равнине ревы сигнальных рогов. Если прислушаться, можно услышать даже грозные крики капитанов, подгоняющие солдат.

Две армии вот-вот сойдутся в бою.

Я скинул капюшон — все равно меня никто не увидит. Внутри борются два желания: одно просит поскорее убраться подальше от этого места, ведь еще предстоит многое сделать, а другое, глубинное, животное, просит остаться, запечатлеть в памяти мельчайшие детали.

Низкий раскатистый смех вырвался из моей глотки.

Боги, какое сегодня чистое голубое небо — ни облачка! Прекрасный день, чтобы жить. Я сосредоточился на своих ощущениях, пытаясь найти нечто новое внутри себя, неизведанное. Порой сочетания разных чувств вместе с яркими событиями оставляют в памяти неизгладимый след. Я немного голоден, побаливает спина от тяжелойзаплечной сумки, гудят ноги от долгого пути. Все мысли об одном: необходимо как можно скорее добраться до монастыря Серых Троп.

Достаточно ли этих ощущений, чтобы сделать сегодняшний день особенным?

Одна из армий, та, в которой воины носят черные панцирные доспехи и черные шлемы, выдвинулась в атаку. В первых рядах, как единое существо, идут закованные в тяжелую броню харист-пехотинцы — большие прямоугольные щиты вскинуты, блестят на ярком солнце огромные, способные рассечь даже конного воина клинки.

Лучники противоборствующей стороны натянули луки, наконечники стрел уставились в небо. И через двадцать ударов сердца смертоносный дождь полился на неприятеля. Я поморщился: капитан слишком рано приказал начать стрельбу. Никто из черных пехотинцев не погиб, лишь у части щиты превратились в ощетинившихся ежей. Впрочем, такие щиты станут тяжелее и ими будет неудобно сражаться. Все равно глупо.

Лучники скрылись за спинами тяжеловооруженных товарищей. Те, издав победный клич, выставили перед собой массивные щиты и приготовились хорошенько встретить врага. Две армии, черная и золотая, сшиблись в бою. С моей высоты все люди кажутся жалкими букашками, а потому подробностей не разглядеть, но представляю, какое месиво там.

Не силах больше смотреть на поле битвы повернулся к горной тропе. Дела не ждут…

* * *

Неужели я опять запутался?…

Вспышка на миг ослепила. Но руки знают свое дело: меч крутится смертоносным вихрем, разит врагов налево и направо. Барабанные перепонки разрывают миллионызвуков: крики боли, хруст костей, звон железа, ржанье коней и грохот магический заклятий, от которых дрожит земля под ногами. Я захохотал — и лицо окропила чужая теплая кровь. Фаланги своих и чужих смешались, поле битвы представляет собой единую бурлящую человеческую реку. Ты сам по себе — спину никто не прикроет.

Как только вернулось зрение, огляделся, давая себе небольшую передышку. Передо мной лежат груды тел. Перерубленные руки, разорванные шеи, глубокие колотые раны… По левую сторону от меня устало отбивается от вражеских копий мальчишка лет семнадцати. Шлем чуть повернут на бок, левое ухо превратилось в кровавое месиво, кожа приобрела мертвенный оттенок, на плече висит на одном ремешке оторвавшаяся пластина доспеха. Бедняга едва стоит на ногах, одна ошибка — и ему конец. Свои на него совершенно не обращают внимание.

Я побежал на помощь. И не заметил, как на меня набросился шогрий-пехотинец. Его тяжелый меч обрушился на мое плечо, разрезал, точно горячий нож масло, доспех и вошел в тело, перерубая плоть и кости. Через миг пришла боль — настолько сильная, ревущая, опустошающая, что я, забыв обо всём, заорал. Ослепляющий свет брызнул из моей раны. Бросив ненужное оружие, я голыми руками обхватил вражеский клинок и вытащил его из себя. Затем пригнулся, левой рукой достал из-за пазухи припрятанный кинжал. Два быстрых вздоха — и острое лезвие впилось в яремную вену пехотинца. Тот, продолжая тупо смотреть на меня, сначала повалился на колени, а затем рухнул в грязь, где и издох, как собака.

Я мельком осмотрел рану — уже затянулась. Кто-нибудь видел мое маленькое представление? Вроде нет, все заняты выживанием. Развернулся к пареньку — и остолбенел. Его изуродованное, искореженное тело лежит вдавленное в землю. Яркие зеленые глаза невидяще смотрят в затянутое серыми тучами небо, из живота торчит древко копья, по пластинам бронзового доспеха стекают струйки крови.

Подняв валяющийся меч и легкий квадратный щит, оставленный кем-то из «наших», я мысленно прошептал слова молитвы великому Баамону, хотя знаю, что никакой бог не отзовется.

Воздух загудел, кончики пальцев закололи сотни невидимых иголочек. Я встрепенулся. Сражение продолжается: ржанье коней, звон клинков, дикий смех победителей, кому посчастливилось сохранить жизнь в схватке… Но что-то не так. В животе разлился холод, по спине словно пробежали острыми коготками. Взгляд зацепился за ближайшую кровавую лужу. В алой воде сначала появился один пузырь, затем — еще и еще один. Лопаясь, они выбрасывают в воздух миниатюрные фиолетовые звезды.

От страшной догадки я рванул что было сил в обратную сторону от лужи.

— Тай-Арун! Тай-Арун! — заорал во всю глотку.

Замелькали лица, доспехи, кони. Ноги разъезжаются на мокрой грязи, легкие разрывает от боли, а сердце, кажется, ушло к горлу. Быстрее-быстрее! Если сейчас не отбежать, если потерять хотя бы один ценный миг, то… Я врезался плечом в тунолар-пехотинца из нашей армии, потерял равновесие и шлепнулся на землю, подняв целую тучу брызг. С ужасом повернул голову в сторону кипящей лужи. Чудовищно грохнуло — пришлось зажать уши ладонями.

А затем сотни людей и коней медленно взмыли в воздух.

Те, кто не прислушался к моим крикам, неуклюже дрыгают ногами, руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Я увидел на их лицах ужас и страшное понимание того, что же с ними случится. Кто-то попытался выбросить меч и снять доспехи, но те зависли рядом с ним; кто-то заорал, призывая на помощь всех богов; кто-то молчаливо взираетна то, как его все дальше и дальше уносит от земли.

Битва на некоторое время затихла. И свои, и чужие вскидывают головы. Далекий раскатистый гул, точно биение гигантского сердца, отдается в напоенной кровью земле. Из-за прорехи в тучах показался кривящийся в жадной улыбке диск солнца. Люди, поднятые заклинанием, всё выше и выше летят к самим небесам…

Всё произошло в мгновение ока: магическая сила иссякла, ушла в землю, откуда и появилась.

И несчастные рухнули вниз.

Я закрыл глаза. Так нельзя. Неправильно. Враг ввел магов, — и те, пока кипело сражение, сплели запрещенные заклинания. Тай-Арун лишь начало, дальше в ход пойдут вещи страшнее.

До ушей докатился громкий лязг сминаемых доспехов, хруст человеческий костей и предсмертные крики. Я вздрогнул всем телом, как можно сильнее сжал рукоять меча, поднялся и тяжело поплелся вперед, стараясь не смотреть на то, что осталось от упавших с небес воинов.

— Нам надо бежать! — закричал гушарх-капитан со шрамом на щеке. — С Золотыми Посохами не справиться!

— Лучше я глотку себе перережу, чем кинусь на магов! — отозвался другой по левую сторону от меня. — Уходим!

Мне наплевать. Продолжаю идти вперед — по трупам людей и лошадей, лужам крови, брошенным клинкам и копьям. Послышался гул рогов, низкий, протяжный, от которого съежились и завибрировали внутренности. Враги победно заорали и нестройными рядами кинулись на убегающих. Сопротивление им почти не оказывают — застивший глаза страх перед магами сильнее инстинкта выживания. Многие из моей армии просто стоят и ждут, когда их порубят на куски.

Я прикинул, где скрываются отряды колдунов. На холме? Или за фалангой лучников, готовящейся вот-вот обрушить град стрел? Или за разномастной толпой пехотинцев в тяжелых черных доспехах? Ухмыльнувшись, доверился чутью и направился к холму — магам нужен хороший обзор.

Пятеро вражеских мезитаст-пехотинцев встали в двадцати шагах от меня, один из них метнул копье. Я лишь немного повернулся корпусом, и оружие просвистело мимо, легкий ветерок коснулся моего разгоряченного лица. Растягивая губы в улыбке безумца, атаковал пехотинцев. Еще никогда раньше клинок не рассекал с такой легкостью плоть. Всего за сто ударов сердца всё закончилось: у моих ног лежат пять тел.

Холм! Вот куда нужно добраться! Вперед-вперед!

Под правым ребром кольнуло, желудок будто сжала невидимая рука, а в горле запершило. Весь мир расплылся в неясных кляксах, я даже замотал головой, пытаясь прогнать морок. Хотя всё понял в первый миг: маги опять колдуют, и в этот раз Тай-Арун покажется смешным и неопасным заклинанием.

Боги, неужели они хотят выпустить Охотников Боли?

Комки земли под ногами зашевелились, в носу защипало от тяжелого запаха, точно кто-то выкопал из могилы свежего мертвеца. Воздух над головой задрожал, подернулся разноцветной рябью. Раз. Лужи вновь забурлили, по равнине прокатился тяжелый гул. Два. Заметил, как враги тоже озадаченно стали переглядываться. Три. Я ускорил бег — до холма осталось совсем ничего, нужно только поднажать, собрать силы и… Началось!

Из земли вырвались мириады фиолетовых огоньков и, жужжа точно потревоженные злые осы, устремились ко мне. Сознание едва не померкло от невероятной боли. Магические искры насквозь пронзили доспехи, вгрызлись в плоть, я хотел было заорать, но в глотку влетел огонек. Из множества мелких ран тут же вырвались лучи белого света.

Преодолевая нечеловеческую боль, я продолжил подъем на холм.

Плюю на то, что внутри меня ломаются кости.

Беззвучно смеюсь обожженными губами над тем, с каким остервенением фиолетовые огоньки пытаются спалить мою плоть.

Доберусь…

Дойду…

На холме появились четыре фигуры в длинных черных плащах. Низко надвинутые капюшоны скрывают их лица. Каждый держит в руке по длинному, неестественно сверкающему, золотому посоху, на груди и на поясах висят серебряные бляшки с изображениями тогеров — священных полулюдей-полуслонов.

Я поднял меч высоко над головой.

* * *

Неужели я опять запутался? Потерял путь?…

От карканья гудит голова. Крылатые бестии черным облаком повисли над полем прошедшей битвы. Вороны садятся на мертвецов, пытаются выклевать такие сочные, вкусные глаза; ребятня пытается их отогнать, но — тщетно. Взрослые — в основном священники — ходят среди трупов и ищут чем поживиться. Я пытаюсь казаться одним из своих: вчера украл у какого-то бедняка дырявый плащ-накидку юродивого, брожу среди тел, сутулясь и опираясь на деревянный посох.

— Это я нашел! — донесся до меня мальчишеский голос. — Мой золотой зуб!

Чумазый пацан одет в одну дырявую тунику.

— А вот и неправда! — закричал в ответ другой ребенок — конопатый и с огромной копной рыжих волос.

— Я здесь раньше стоял!

— Отдай!

— Не отдам!

— Я сейчас тебе глаз выбью, а зуб все равно отберу!

Я скривился. Оба мальчишки тощие, замученные, кожа да кости. А глаза у них старческие, пустые, блеклые. Таков удел всех служек. В храмах, в которых они живут, их практически не кормят. Пропитание, согласно всем правилам, они должны найти сами, потому нередко можно увидеть на рынках Геткормеи попрошайничающих мальчиков и девочек с клеймами их священнослужителей. Порой беднягам приходится идти на крайности ради медяка — продавать свое тело, грабить и даже убивать.

Чумазый бросил взгляд на меня, умоляюще сказал:

— Хромой, подтверди, что я первым нашел золотой зуб!

Пожав плечами, я развернулся и побрел как можно подальше от маленьких спорщиков, намеренно тяжело ступая на правую ногу. В мою сгорбленную спину полетелипроклятия.

Сражение закончилось огромным поражением вторгшейся армии Зигира еще вчера утром, но любителей поживы пустили только сегодня. Будь воля генералов они бы вообще закрыли вход для всех, кроме царя, однако заветы отцов и дедов не пристало нарушать — священники, их служки и юродивые должны проверить, что все души храбрых воинов стали частью плаща Сеетры. На деле же, помимо храмовников, на поле битвы попали бедняки, бандиты и прочая шваль.

Я иду аккуратно, стараясь не наступить на мертвых. Лица-маски провожают меня пустыми стеклянными взорами. Из их раскрытых ртов не доносится ни звука. Смерть никогда не выглядит красиво, как бы ни убеждали в сказках или на площадях. Боль, омерзение, ненависть, страх — вот, что чувствуешь, когда идешь по полю трупов. Сотни жизней сгинули в пустоте. Ради чего? Отечества? Ха-ха, знали бы эти блажные, как к ним относятся цари и их свита, может быть, тогда поменяли точку зрения.

Слева от меня раздался стон. Вздрогнув, я осмотрелся. Один из мертвецов пошевелился, поднял дрожащую скрюченную руку. Да никакой это не мертвец — живой! Беднягездорово досталось: панцирный доспех во многих местах погнулся от ударов, тут и там на бронзовой поверхности зияют дыры.

— Помогите… — зашептал солдат. — Пожалуйста, помогите… Я… я жить хочу… Помогите…

— Тише-тише, — успокоил я, склонился над ним. — Сейчас разберемся.

— Я ничего не вижу… Кругом чернота! Я ослеп!

На лице воина запеклась толстым слоем корочка крови, отчего сразу же стало понятно, почему несчастного приняли за мертвеца и оставили умирать.

Хмыкнув, я сказал:

— Сейчас тебе станет лучше.

Достал с пояса костяную флягу, быстро открутил крышку, налил воды на лицо солдата и принялся смывать кровь. Через несколько мгновений тот вдруг счастливоулыбнулся.

— Я вижу!

— Конечно, — отозвался я. — Ничего страшного не произошло. Что-нибудь болит?

Воин попробовал пошевелиться, скривился:

— Ноги…

— Похоже, кости сломаны, — сказал я, осмотрев его. — И с ребрами что-то не так… Но в целом ни одного колотого ранения, насколько могу судить. Ты легко отделался, парень, — жить будешь, по крайней мере. Наложат тебе гипс, поваляешься в кровати месяц — и будешь лучше прежнего. Девки не перестанут любить.

Я поправил кожаные перчатки на руках.

— Где все? — спросил парень.

Я помог снять ему тяжелый шлем с наносником, ответил:

— Недалеко от поля битвы. Сейчас здесь только священники да грабители. Что на помощь-то не звал вчера? Давно бы уже валялся у лекаря.

— Не знаю… не помню… Помогите мне! Мне нужно к своим.

Поднявшись, я тяжело вздохнул. И что теперь делать? К лекарям в лагерь мне нельзя — сразу же раскусят. А вблизи на юродивого не тяну.

— Боюсь, парень, тебе придется выкручиваться самому, — сказал я.

— Вы не можете меня оставить! Сами же сказали: тут грабители ходят! Меня убьют!

— А ты предложи им взамен что-нибудь ценное.

— Нет у меня ничего ценного! — чуть ли не плача воскликнул солдат.

— Ладно-ладно, разберемся, — сказал я, обдумывая, как поступить. — Сможешь без меня тут поваляться некоторое время?

— Вы… вы куда?

— До ближайшего священнослужителя. Он поможет дотащить тебя до лагеря.

— Не уходите… Пожалуйста…

— Как же я тогда смогу тебе помочь?

Поерзав, парень попытался кивнуть, но получилось плохо. От страха он еще сильнее побледнел, дрожащими руками коснулся нагрудного доспеха. Я развернулся и направился в ту сторону, где, как мне показалось, видел храмовника.

Вскоре наткнулся на худощавого старика в черной рубахе-юбке и того же цвета хламиде с вышитым золотыми нитями глазом Баамона. На лбу переливается драгоценными камнями серебряный обруч, на шее — большой медальон.

— Пусть вечным будет сияние солнца!

Несколько раз оглядев меня с ног до головы, старик наконец ответил:

— …И озаряет путь заблудшим. Что привело тебя ко мне, калека? Если ты ждешь подачек, то спешу огорчить — в правилах четко указано…

— Вы можете пойти за мной, старче? — перебил я без излишнего пиетета.

Слева от нас загалдели вороны, некоторые из них, испуганные нашими голосами, поднялись в воздух.

— Зачем? — подозрительно спросил священнослужитель и нахмурился, отчего его морщины на лице показались еще более глубокими.

— Я наткнулся на раненного.

— Неужели?

— Да, старче, — сказал я, сутулясь как можно сильнее. — И ему срочно нужна ваша помощь. У меня не получится дотащить его до лагеря в одиночку. У вас же есть маленькие помощники, которые без труда доволокут выжившего.

— Ну, веди, калека. Если же солгал, то пеняй на себя.

— Как можно, господин?!

Нам пришлось немного поплутать прежде, чем я нашел раненного парня. Он умудрился как-то развязать ремни и снять с себя панцирный нагрудник. Его щеки слегка покраснели, в глазах исчез испуг.

— Вот, старче, полюбуйтесь, — сказал я, махнув рукой в сторону воина.

Храмовник потер пальцами щетину на подбородке, пожевал нижнюю губу.

— Интересно… — вымолвил он после недолгих раздумий.

Сел на корточки возле парня. Тот попытался было приподняться, но поморщился от боли в груди и откинулся назад.

— Парень родился под счастливой звездой, — принялся тараторить я, изображая дурачка. — Не встретил бы меня, так и провалялся бы до завтрашнего утра здесь — может быть, и издох. Но сам Баамон направил меня к нему! Я брожу, значит, среди мертвяков, мелочь всякую собираю, а тут слышу — у-у-у! Я поначалу испугался, чуть в штаны не навалил, а потом — глядь! — и вижу: паренек кричит, руку тянет ко мне. Ну, и подошел к нему. Я бы его и сам до лагеря дотащил, да только спина у меня искорёженная да нога правая совсем не сгибается…

Храмовник вытащил из-за пазухи кривой нож и всадил по рукоять клинок в шею воину. Тот вздрогнул, дернулся всем телом в тщетной надежде вырваться. Из его рта хлынула густая кровь, потекла по подбородку. Расширенные от ужаса глаза уставились на меня. «Зачем?» — безмолвно спросил парень, слабея. Через несколько мгновений всё кончилось.

Пронзенный ужасом я застыл не в силах произнести и слово.

— Это был не человек, калека, — спокойно сказал храмовник. — Демон вселился в него, попытался ворваться в мир живых, но мы ему не позволили.

Вранье

— Ты поступил правильно, калека, что позвал меня. Но теперь можешь идти. Дальше я сам: необходимо провести обряд и направить душу бедняги к Сеетре. Тебе воздастся в храме…

Закипая от гнева, я снял перчатки и коснулся шеи старика.

Неужели я опять запутался? Потерял путь? Я в прошлом, в настоящем или в будущем?

— И сколько золотых талантов вы, господин, хотите дать жалким слугам, чей удел — служение своему народу? — подобострастно спросил помощник настоятеля.

— Пока еще точно не решил, — ответил я. — Может, десять тысяч, а может, двадцать. Война пришла в наши края неожиданно, — и нельзя оставаться в стороне, когда многих постигло неописуемое горе.

— Да-да, вы правы, господин. Никто не ожидал от проклятых кочевников столь дерзкого нападения! Я слышал, на границах с Великой Стеной погибло уже больше ста тысяч наших доблестных воинов!

Мы неспешно идем по узким мрачным коридорам обители, заглядывая то в один зал, то в другой. Везде одно и то же: бесчисленные ряды коек, стонущие раненные, не выспавшиеся лекари и… дети. Они крикливыми стайками носятся от одной кровати до другой, играют в авву, ловя с помощью самодельной деревянной кружки большой шерстяной шарик на ниточке. Их гоняют маги и служки, но всё без толку — шум и гам не смолкает.

— Детей в обители много? — спросил я, поправив на лбу серебряный обруч. Жуть какая неудобная и непривычная штука, но необходимо достоверно играть роль богатого купца.

— Их никто не считал, господин, — ответил помощник настоятеля, нервно поглаживая жидкую бороденку.

— Скажите хотя бы приблизительно.

— Я честно не знаю. Наверное, больше тысячи. У большинства родители погибли на войне и только мы да священники можем приютить их.

— Все из них станут магами?

Старик тяжело вздохнул:

— Конечно нет, господин. Многие, к сожалению, годны лишь быть конюхами и уборщиками. Я надеюсь, консисторий и совет старейшин распределят их по нужным местам — кого отправят нам служить, кого запишут в солдаты, а кого отпустят на все четыре стороны.

Даже в коридорах ноздри щиплет от едких запахов лекарств, крови и отходов человека. Из-за влажного сырого воздуха, естественного для здешнего климата, слегка кружится голова, отчего постоянно кажется, будто двигаешься под водой. Одежда липнет к коже, каждый шаг сопровождается противным покалыванием в спине и в ногах. Уже десять раз пожалел, что не оделся полегче. Сандалии, шелковая туника спасли бы положение.

Помощник настоятеля выглядит куда лучше меня: шагает бодро и легко, на лице ни капли пота, глаза радостно блестят, даже его мерзкий бронзовый обруч на голове горит точно золотой.

— Будьте уверены, господин: ваши деньги пойдут на благое дело! На них мы купим бинты и необходимые лекарства. Вы спасете много жизней, солдаты будут боготворить вас.

— Не сомневаюсь.

По коридору прокатился душераздирающий крик боли — то ли женский, то ли детский. Помощник настоятеля вздрогнул, словно ему дали под дых, скривился и остановился.

— С вами всё хорошо? — спросил я.

— Да-да, господин… Просто я… просто до сих пор не привык к таким крикам. Лекари и мы день и ночь пытаемся спасти жизни, вы бы только видели, кто к нам попадает. Избитые, изломанные, потерявшие из-за постоянной боли разум… Хотел бы я всё это забыть. К сожалению, не получается. Да и долг…

Он замолчал.

— Кочевники ответят за свои зверства, — не очень убедительно сказал я. Положил ладонь на плечо старика. В свете горящих масляных ламп кольца с алмазами на моих пальцах ярко переливаются.

— Может быть, и ответят, господин. Но месть не излечит раненных солдат, не вернет мужей и честь изнасилованных жен, не подарит детям ласку убитых матерей. Я уже шестой десяток топчу эту землю, многое повидал, но так и не привык к войне.

Я впервые за вечер нахмурился. Мой четко выстроенный план дал первую трещину. Спокойно. Ты еще не принял решение.

— Я ведь понимаю, что вы не по доброте душевной пришли расставаться с деньгами, — сказал старик, уставившись мне прямо в глаза. — Указ царя однозначен: все купцы, эвпатриды и эпаты обязаны отдать десятую часть своего имущества магам. Я вижу в этом некоторую несправедливость, но будьте уверены, господин: деньги пойдут на благое дело.

Я напустил на себя оскорбленный вид. Знал бы ты, старик, зачем действительно стою перед тобой, наверняка бы ужеобделался.

Мы в полном молчании дошли до центрального зала. Я в очередной раз застыл, любуясь работой архитекторов прошлого. Круглое помещение — даже без намека на углы! — потрясает размерами, будто его создавали для великанов. С высокого потолка свисают сотни мешков: по преданию в них покоятся тела первых старейшин магической школы. Горельефы на стенах изображают сцены из давно минувших эпох — появление Великого Ясновидца, рождение Неживого младенца, строительство Золотого собора…

— Вы определились с суммой пожертвования? — нарушил молчание старик. Эхо его голоса разлетелось по залу.

— Пока еще нет, — запрокинув голову, ответил я не в силах оторвать взор от скульптур.

— Все-таки, господин, вы отличаетесь от других купцов.

Внутри всё сжалось, я посмотрел на помощника настоятеля.

— В каком смысле?

— Ну… Мне сложно сформулировать, но я попробую. Вы словно и не торговый человек: озвучивайте конкретные суммы, не юлите и не ведете себя так, будто делаете огромное одолжение обители. Слишком внимательны, подмечаете здешнюю суровую красоту. А дети… я видел, как смотрите на них. Вам искренне жаль сирот. Все купцы, что побывали здесь, оставляли… гадостное чувство. Им абсолютно наплевать на всё и вся, кроме своего кармана.

Из дальнего коридора вышла троица магов — все в черных плащах и с золотыми посохами за спинами. Заметив меня и старика, направились к нам. Я мысленно выругался, но не показал вида.

— Уж не знаю, комплимент ли это, — сказал я, растянув губы в широкой улыбке.

— Наверное, в молодости вы были разбойником, господин. Впрочем, винить вас за проступки горячей юности не могу и не буду — просто отметил, что это оставило отпечаток на характере.

— Вы недалеки от истины.

— Тогда прошу прощения, господин. Мне не стоило совать нос не в свои дела.

Маги остановились в шаге от нас. Один из них, бородатый мускулистый гигант, увидев меня, едва склонил голову в знак приветствия, а затем обратился к помощнику настоятеля:

— Сиятельный, к нам поступили еще пятеро мальчишек. Все в очень плохом состоянии: переломаны кости, задеты внутренние органы, в сознание так и не приходили.

Старик хмыкнул, погладил бороденку, спросил:

— Их привезли с линии боев? Обычно такие до нас не добираются.

— Нет, дети местные. Играли в заброшенном доме, когда пол под ними провалился. Все упали с большой высоты. Их крики услышал местный пастушок, именно он позвал на помощь крестьян. А те, недолго думая, притащили ребятишек к нам. Так как время поджимало, сиятельный, я перевел их сразу же в целительский зал к остальным. Сейчас там Звенья начнут сеанс излечения, я подумал, вы захотите на это посмотреть.

Кивнув, помощник настоятеля перевел взор на меня:

— Желаете увидеть настоящее чудо, господин? Правила, конечно, запрещают посторонним присутствовать в целительских залах, но ради вас я готов пойти на небольшое преступление. Так как?

— Для меня это будет честью, — сказал я, поправляя полы шелкового халата.

— Тогда пройдемте. — Старик повернулся к гиганту-магу. — Веди нас, Каерчин!

Изрядно поплутав по узким коридорам, где порой от тяжелого смрада и жары желудок болезненно крутило, мы оказались в просторном зале, заставленном кроватями. На грубо сколоченных койках лежат дети — тощие и изломанные. Похоже, здесь положили всех тяжело раненых мальчишек и девчонок. Некоторые ребятишки в болезненной агонии дрожат и бормочут околесицу, кто-то держится за окровавленные повязки и плачет, а кто-то просто лежит без сознания.

— Бедные, бедные дети, — сказал помощник настоятеля, прислонившись спиной к массивной каменной стене. — Враг и болезни не знают пощады. Столько боли в одном месте. Я еще могу стерпеть, как страдают взрослые, но малыши… Многим, насколько знаю, даже не исполнилось пяти. Можете в это поверить, господин?

Проглотив тяжелый ком в горле, я пожал плечами. Приметил, что в дальнем конце зала на специально расчищенном полу, сидя на коленях и раскачиваясь из стороны в сторону, шепчут заклинания татуированные, на жаргоне Золотых Посохов — Вторые Звенья. Из их ртов вместе с непонятными и загадочными словами вырываются сияющие голубые облачка энергии, воздух вокруг их фигур дрожит и едва заметно искривляется, витиеватые татуировки, покрывающие всё свободные участки тела, испускают ровный желтый свет.

— Вторые Звенья так сидят уже четвертый день без еды и воды, — сообщил помощник настоятеля, заметив, куда я смотрю. — Скоро они достигнут первого просветления. И тогда в дело вступят уже настоящие маги. Впрочем, вы, господин, всё увидите сами, я не буду вдаваться в ненужные подробности. Просто посмотрите, на что пойдут ваши золотые таланты.

— Все дети излечатся? — спросил я.

— Когда как. Мы до сих пор не понимаем до конца, как работают наши заклинания. Надеюсь, исцелятся все, но нельзя быть до конца уверенным.

— Я…

— Давайте оставим слова на потом, — резко перебил старик. — После чуда.

Верзила вместе со своими напарниками двинулся к татуированным, старательно обходя кровати с малышами.

Я тяжело вздохнул, пытаясь не показывать волнения. Весь план полетел к демонам бездны! Кто бы мог подумать, что в обычной обители магов столь много раненных? Этого я совершенно не учел.

— Начинается! — воскликнул помощник настоятеля, показывая пальцем в дальний конец зала.

Спиной к татуированным в один длинный ряд встали маги. Каждый держит в обеих руках длинный, сверкающий золотой посох. На груди испускают слабый алый свет серебряные бляшки с изображениями полулюдей-полуслонов. Верзила, стоящий в центре ряда, принялся что-то шептать на грубом, изобилующим согласными языке, остальные колдуны подхватили его речитатив.

Мое сердце тяжело ухнуло, на миг остановилось, а затем учащенно забилось, эхом ударов отдаваясь в грудной клетке. В животе разлился холод, принялся медленно растекаться по всему телу, словно вместо крови у меня потек жидкий лёд. Тело показалось чужим и непослушным. Я поднес к лицу левую ладонь, не понимая, откуда возникло покалывание в кончиках пальцев.

Надеюсь, я не раскрою себя. Не хватало еще перерезать всю обитель.

Дети, словно управляемые невидимым кукловодом, как один страшно изогнулись в кроватях и завизжали. Их маленькие тщедушные тельца крутит, конечности изгибаются под невообразимыми углами. Желтый свет — свет мертвецов! — вырвался из распахнутых глаз магов, начал растекаться по залу. Яркая вспышка — и всё потонуло в ослепительном сиянии. Лишь многоголосый речитатив божественным гласом врывается в уши, рвет барабанные перепонки, сносит барьер мыслей и оголяет дикий животный страх.

Я едва не закричал от ужаса.

Свет исчез. Всё кончилось быстро, в один миг. Пока глаза привыкали к сумраку зала, я понял — сижу на полу, прижимаясь спиной к холодной стене. Не без труда поднялся, хотя икры сводит судорога.

Старик одарил меня снисходительной улыбкой. Сам он крепко стоит на ногах.

— Сейчас усталость пройдет, господин, — сказал помощник настоятеля. — Поздравляю: вы хорошо держались. Многие на вашем месте кричат и даже гадят в штаны.

— Вы же говорили, что правила запрещают посторонним находиться в целительском зале?

Тот лишь шире растянул губы в ухмылке. Ублюдок. Все вы одинаковые.

Дети на кроватях неуверенно переглядываются, многие из них касаются перевязок, непонимающе трут больные места. Но никто не кричит, не стонет, не трясется от боли. Когда вошел в зал, я приметил малыша со страшно изрезанным лицом. Сейчас же он здоровый: на милой мордашке даже шрамов не осталось. Его яркие голубые глазюхи с интересом осматривают помещение, а маленькие пальчики скользят по толстым милым щекам.

— Сегодня хороший день, — заявил старик. — Все исцелились. Чудо произошло.

Зал огласил детский смех. Я расслабился — план отменяется. Если сейчас попытаюсь захватить обитель, отнять магию, то погибнет слишком много ни в чем неповинных людей. Время, конечно, подгоняет, но смерть малышей… Нет, не могу — нужно найти другое место.

— Так что вы решили, господин? — спросил старик. — Дадите нам десять тысяч золотых талантов или двадцать тысяч?

— Пожалуй, обитель заслуживает тридцать тысяч, — ответил я. — Ждите в ближайшие два дня моего курьера. Он принесет деньги.

— Щедрый подарок.

Даже не представляешь, насколько.

Неужели я опять запутался? Потерял путь? Я в прошлом, в настоящем или в будущем? Мысли привычно разбегаются, как потревоженные в подвале крысы. Бездна демонов! Пытаюсь сосредоточиться. Прочь, прочь переживания! Вот по правую сторону от тропы растут фруктовые деревья. Большие сочные плоды персиков и абрикосов впитали в себя столько солнечного света, что тонкая кожура сейчас лопнет и капли сладкого сока потекут на траву. Вот слабый теплый ветер щекочет кожу. Его нежные прикосновения приносят покой и ясность разума. Вот в голубом небе плывет единственный облачный барашек. Он плывет к высям далеких гор.

Я в настоящем, я в настоящем…

Лица тусклые, сухие, измятые. Одежда у большинства — грязные жалкие обноски. От вони немытых тел слезятся глаза. Злые ухмылки, пустые рыбьи взгляды, желчные фразы, что бросают в спину… В огромной, как океан, толпе нельзя себя чувствовать комфортно. Продвигаясь к центру площади, я толкаюсь плечами, извиняюсь, прикидываюсь своим, бранюсь, дерусь, если надо. Наверное, ничем не отличаюсь от остальных. Перед тем, как прийти себя, измазал лицо и руки грязью.

— Куда прешь? — ругательства сыплются со всех сторон.

— Осторожнее, сучий сын!

— С жизнью проститься хочешь, остолоп?!

— Мразь, я тебе сейчас морду набью!

Измученная толпа ждет начало ежегодного обряда слёз, когда храмовники после долгого скучного служения даруют тысячам голодных городских жителей прощение и излечение от тяжелых недугов. Помимо бедняков на площадь явились богатые купцы и знать — все те, кем так славен Аккарат. Они сидят на резных деревянных стульях под специально натянутым навесом. Наспех сколоченный помост находится в двадцати шагах от них — самый лучший вид на представление.

Я остановился. Отсюда вроде хорошо всё видно, дальше люди толкаются так плотно, что у меня нет шансов пробиться — надают тумаков и просто выкинут. Надо было приходить пораньше. Рядом со мной стоит и прижимает к груди сверток худая женщина. Глаза у неё ввалились, болезненно блестят, кожа сильно обтягивает скулы — вот-вот порвется точно старый пергамент, густые черные волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, костлявые руки и плечи изуродованы паутиной синих вен. Замызганная бесцветная туника порвана во многих местах.

— Че уставился? — спросила женщина, нервно качая сверток.

Улыбаясь, я подмигнул. Остальные мои «соседи» — беззубый паренек с копной рыжих волос, едва держащийся на ногах старик и лысый толстяк. В толпе невыносимо жарко, пот стекает с меня ручьями, дышать нечем. Открываешь и закрываешь рот, точно рыба, а воздуха все равно не хватает.

Площадь окружают плотным кольцом дома — конусообразные здания-чудовища с множеством окон и балконов. Побелка на стенах обвалилась, оголяя древние красные кирпичи; позолота на маленьких крышах потемнела и приобрела темно-коричневый оттенок; миниатюрные мраморные скульптуры возле домов испачканы птичьим дерьмом. Давно прошли те времена, когда Аккарат поражал воображение богатством.

Вдали тянутся к небу башни мертвых — легендарные места, где тысячелетиями знать хоронит усопших. На фоне обедневшего города гранитные черные столпы кажутся непоколебимыми и величественными, словно создавали их не люди, а сами боги. Взгляд даже отсюда приковывают огромные причудливые барельефы, изображающие мерзких на вид монстров.

Где-то неподалеку от меня в толпе началась ругань. Голодранцы бросались оскорблениями, припоминали матерей друг друга и сыпали угрозами. Затем началась драка. С моего места ничего не видно, однако, судя по звукам, потасовка разрастается. Не хватало еще, чтобы началась давка из-за двух идиотов! К тому же городские стражники охраняют только знать и купцов. Если что-то начнется…

Протрубили рожки, толпа успокоилась. Повисла абсолютная тишина. Из-за угла дома-чудовища вышла процессия из пятерых храмовников. Золотые мантии ярко блестят на солнце; в глаза бросаются дорогие украшения — алмазные цепочки, кольца, головные обручи. Я приметил красные сапоги из тонкой оленьей кожи — такие стоят как маленький дом. Несмотря на повальную нищету в Аккарате, священнослужители живут богаче некоторых купцов.

Прошествовав на помост, храмовники выстроились в ряд. Их внимательные суровые взгляды окинули разномастную толпу. Многие люди тут же понурились, принялись шептать слова молитвы; кто-то заплакал. Я же едва не рассмеялся: грубый наспех сколоченный помост не сочетался с роскошными одеждами священнослужителей. Дешевый фарс!

Один из седых храмовников с толстым золотым обручем на голове вышел вперед и вскинул руки. Его властный голос громогласным эхом прокатился по площади:

— Баамон велик, ибо он проглотил наш мир!

Тишина стала абсолютной.

— Тысячи лет прошли с того момента, когда первые люди, созданные из глины и воды, прятались в священных горах Юшмандр от мерзких страшных чудовищ, что населяли землю! И если бы не милость богов, мы бы не стояли сейчас здесь! Если бы мудрейший Баамон не ниспослал нам царицу Жаатру, мы бы не построили город и не защитили своих детей! Нас бы сожрали, изгрызли, порвали, растерзали! Очистите мысли от дурных помыслов, ибо начинается обряд слез!

Храмовник поначалу говорил тихо, но постепенно его голос становился всё громче. Нахмурившись, я постарался сохранить образ этого человека у себя в памяти. На вид ему пятьдесят, жилист, седина давно посеребрила коротко стриженные волосы. Держится как воин, а не книжный червь. Спина прямая. Лицо же… что-то с ним не так. Дело в глазах… Словно бездонные черные провалы, белков совсем невидно.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память предков! — воскликнул храмовник. — Слезами смыть боль их душ! Забудьте про все насущные дела, забудьте про все страдания, забудьте про разницу между нами — сейчас мы равны. Богатые и бедные, здоровые и калеки. Почувствуйте связь! Откройтесь!

Тысячи невидимых иголочек закололи мою спину. Волосы на голове зашевелились, по телу прокатилась горячая волна. Неужели кто-то колдует? Нет, я бы почувствовал.

— Мы — жалкие и ничтожные в глазах могучих сил! — надрывается священнослужитель. — Нас легко растоптать! Войны уносят наших детей, отчего горе родителей становится столь невыносимым, что они начинают пить хмельную воду! Наши матери и отцы погибают от черных хворей. Наши мужья и жены становятся жертвами эпидемий, что каждые десять лет выкашивают сотни тысяч людей. Но спасение есть! Оно прячется в вере. Боги не оставят нас! Всегда, в каждый миг бытия они помогают нам, дарят счастье, его нужно просто взять — только протяните руку!

С каждым брошенным, точно булыжник, словом храмовник становится всё больше и больше, его руки испускают слабое золотистое свечение, а с кончиков пальцев срываются искры — они медленно падают на помост и исчезают, не причиняя вреда деревянным доскам.

Я нахмурился сильнее, окинул толпу. На площади собралось не меньше десяти тысяч людей, и все благоговейно смотрят на пятерых священнослужителей и жадно ловят каждую фразу седого.

— Боги любят вас, люди! — надрывает горло храмовник, гордо вскинув голову. — И отец сущего Баамон, и великий змей Виистеп, развоплощенный Сипуун, и многоликий Теетоп, и дух Бронзовой Царицы Жаатры, и многие-многие другие — все они видят, как вы страдаете и жаждете поскорее попасть к ним! Страшные болезни и страдания пожирают всех нас! Но спасение есть! — Храмовник ударил себя в грудь. — Оно в наших сердцах, в пламени наших душ! Каждый из нас по отдельности не стоит ничего, но вместе мы сила!

Каким образом вокруг седого горит золотистый ореол? Сила убеждения? Наркотики? Я ел что-нибудь перед тем, как пошел к площади? Несколько персиков, купленных на рынке…

Напряженное гневное лицо храмовника разгладилось, появилось выражение невероятной печали. Он после нескольких мгновений абсолютной тишины продолжил речь:

— Давайте прочтем молитву и начнем обряд слез. Вы ждали этого мига целый год, и вот он пришел. Боги спустились к нам, они в толпе. Чувствуете легкость и умиротворение? Чувствуете, как сердце радостно бьется в груди? Чувствуете присутствие Силы? Оставьте переживания и боль в прошлом. Чудеса рядом!

Он вскинул руки к людям, и золотистый орел вокруг него сменился на ярко-фиолетовый.

Позади меня словно встало циклопическое существо. Я вздрогнул, ощутил не только его присутствие, но и изливающуюся могучую силу, способную в миг превратить в пыль, в ничто. Мое сознание съежилось.

— Кто первым вступит на помост? — спросил седой. — Кто больше всех жаждет искупления? — Он принялся смотреть в лица толпы. — Ты? Ты? А может, ты? Вижу, вижу боль, но её сможет выдержать любое человеческое сердце. Мне нужен тот, кто устал, тот, кто сохнет душой…

Вдруг его взгляд остановился на мне. Целую вечность священнослужитель, не моргая, смотрит на меня. Его губы растянулись в широкой, хитрой улыбке.

А затем он перевел взор.

— Во-о-от! Чувствую страдания! Вижу израненное сердце! Как же можно жить с такой невероятной ношей? Нет, нет — боги не потерпят подобного! Они говорят: поднимись на помост и преклони колени перед слабым старым служителем! Прошло время слез, сейчас наступит чудо! Ничего больше не бойся, ведь тебя заметили!

Худая девушка со свертком рядом со мной встрепенулась, склонила голову. Не знаю как, но люди, окружающие её, — в том числе и я! — поняли, к кому обратился храмовник и расступились перед несчастной. Та, дрожа и всхлипывая, направилась к помосту.

— Иди же ко мне, милая, — принялся подбадривать её седой. Его голос эхом разлетается по площади. — Не бойся слез, ибо они смывают старую корку разочарований. Все беды позади. Теперь в будущем — только радость и яркий свет внутри. Впусти жизнь в себя. Боги — ты можешь себе представить? — умоляют тебя перестать бояться. Они рядом, они внимательно следят. Всё хорошо, милая.

Девушка, как мне показалось, идет целую вечность. Её худая нескладная фигурка дышит страхом. Чем ближе она к помосту, тем больше сутулится, словно тяжесть многолетней боли давит на спину неподъемным булыжником. Люди, возле которых идет мимо, кладут ей ладони на плечи, бросают в спину можжевеловые веточки, пытаются подбодрить добрыми словами. Толпа ведет себя иначе, чем в самом начале обряда — злые, омерзительные мужчины, женщины, дети, старики изменились. Их лица светятся счастьем и покоем; даже грязь и обноски воспринимаются по-другому.

— Ты прелестна, — сказал храмовник, по-отечески улыбаясь. — Ближе, подойди ближе…

Безмолвно плача, девушка поднялась на помост, опустилась на колени в двух шагах от седого, прижала к груди сверток, точно последнюю ценность в жизни. На щеках блестят грязные дорожки от слез, в волосах путаются оливковые листья. В странном фиолетовом свете она действительно выглядит прекрасной: ушли черные круги под глазами, синие вены больше не видны под кожей. Худоба показалась привлекательной.

— Как твое имя? — спросил храмовник, нежно гладя девушку по голове.

— Сай…

— И сколько же тебе лет?

— Ше… шестнадцать.

— Хорошо, Сай. А ты дашь посмотреть, что в твоем свертке?

— Я… я не могу…

— Я прошу тебя — боги просят! Позволь взглянуть. Обещаю: ничего плохого не случится.

Та тяжело вздохнула и медленно протянула сверток.

— Умница, Сай. Ты как цветущая роза, как восход в ясный день, как звездная ночь. И мне нравится твой запах — смесь яблок и мёда. Да-а-а, в тебе много жизни, много воли. Со мной ты в безопасности. Слышишь голоса? Это боги общаются с тобой.

— Да, господин, слышу…

— Я не господин, милая Сай. Лишь проводник.

Он раскрыл сверток и протянул к толпе, чтобы все могли в подробностях разглядеть его. Люди разом ахнули, кто-то из женщин и стариков громко заплакал. Я стиснул зубы. В свертке — мертвый ребенок. При виде синего сморщенного тельца всё внутри сжалось, а горло стянул невидимый обруч. Ввалившиеся глаза, раскрытый беззубый рот, в котором даже с моего расстояния видна черная плоть языка…

Седой нежно погладил тыльной стороной ладони восковой лоб малыша, глаза наполнились слезами — как и у всей толпы. Затем он дрожащим слабым голосом обратился к людям:

— Нельзя передать словами ту боль, что все мы сейчас чувствуем. Перед нами — ужаснейшая несправедливость. Мать стоит на коленях и плачет, умоляет, требует! Уверен, она проклинает богов, спрашивает себя: почему не она? Почему он? Чем заслужил столь суровую кару? Ведь он даже не вкусил этой жизни, чистая душа пропала, стала частью страшного плаща богини смерти. — Седой гордо выпрямился. — Но хватит попусту нам сотрясать воздух! Настал миг обряда! Сами боги признали свою ошибку!

Он начал медленно качать сверток и что-то неразборчиво шептать. Священнослужители, до того молчаливо стоявшие в стороне, окружили его, опустились на колени. Солнце точно увеличило яркость, распухая на глазах. Птицы, сидевшие на крышах домов, с громким хлопаньем крыльев и криками вспорхнули черной тучей. Я ощутил, как по телу разлилось приятное тепло. Мне стало хорошо, уютно, спокойно, будто оказался в старом знакомом месте, где всегда рады. И без того счастливые лица людей осветились широкими улыбками.

— Именем Баамона, проглотившего этот мир, — громогласно начал перечислять храмовник, раскрывая сверток с мертвым ребенком, — именем Фаарона, ястребиным взором способным проникать в глубины наших душ, именем Джуумон, навечно сидящей в высокой башне, где длинными пальцами перебирает нити судеб… Приказываю: вернись, младенец! Открой глаза! Пусть жизнь вновь наполнит тебя! Мать ждет!

Я ожидал яркого шумного представления, характерного для магического действа, — с энергетическими лентами, плясками световых искр, дрожанием воздуха и вскипающими камнями. Но всё произошло быстро, тихо и незаметно. Я лишь моргнул — и в свертке оказался здоровый ребенок. Тишину площади нарушил громкий детский плач. Этого просто не может быть!

— Чудо, чудо, чудо… — зашептала толпа. — Смотрите, как он прекрасен… Какой милый мальчик… Пусть благословенны будут боги…

Я всмотрелся в младенца, пытаясь найти несоответствия, понять, где меня обманули. Вместо сморщенной мертвой плоти — здоровая белая кожа. Огромные глаза яркой блестят и непонимающе глядят в небо, пухлые щечки так и пышут здоровьем, маленькие милые ручки хватаются за одежду храмовника, а рот кривится от недовольства.

Мать замерла не в силах пошевелиться.

— Возьми дитя, — сказал седой. Он из гиганта вновь стал самим собой, а сияющий фиолетовый орел вокруг его фигуры исчез. — Боги исправили свою ошибку — больше ты никогда не будешь страдать.

Он протянул ей пищащий сверток.

Толпа заликовала. Многие принялись обниматься, хлопать друг друга по спинам. Пришедшие сюда грязные недовольные оборванцы преобразились — их распирает от счастья, они делятся радостными улыбками, танцуют, взвывают к богам. Словно людей подменили. Даже чопорная знать стала вести себя иначе: пропала спесь, больше никто не бросает надменные взоры в толпу. Я мысленно пожурил себя за то, что, когда пришел на площадь, навесил ярлыки на всех этих мужчин, женщин, детей и стариков. Будто бы выше их, а они — лишь грязь.

В тот момент я понял: вера — вещь необходимая. И делает жизнь правильнее, ярче.

Женщине с ребенком служки помогли спуститься с помоста, посадили на специально подготовленное резное кресло рядом с вельможами — те принялись что-то радостно втолковывать опешившей от свалившегося счастья матери.

Обряд слез продолжился.

Неужели я опять запутался? Потерял путь? Я в прошлом, в настоящем или в будущем? Мысли привычно разбегаются, как потревоженные в подвале крысы. Бездна демонов! Пытаюсь сосредоточиться. Прочь, прочь переживания! Вот по правую сторону от тропы растут фруктовые деревья. Большие сочные плоды персиков и абрикосов впитали в себя столько солнечного света, что тонкая кожура сейчас лопнет и капли сладкого сока потекут на траву. Вот слабый теплый ветер щекочет кожу. Его нежные прикосновения приносят покой и ясность разума. Вот в голубом небе плывет единственный облачный барашек. Он плывет к высям далеких гор.

Я в настоящем, я в настоящем. Реальность постоянно ускользает от меня. Она — мой злейший враг. Стоит хоть на мгновение расслабиться, перестать контролировать происходящее, как привычный мир рассыпается на тысячи острых осколков. И попадаешь в запутанный лабиринт, где одни события сменяются другими. Выхода нет. По крайней мере, его очень сложно найти. Сейчас ты идешь по фруктовым садам, направляясь в пустыню к кочевникам, а через миг — скрежет металла, крики, боль, армии сталкиваются друг с другом, рассыпаются искрами клинки. Страх и непонимание обрушиваются на тебя, точно камнепад в горах. Уходите, воспоминания! Я сейчас занят…

…Раскачиваются на стволах мертвых деревьев повешенные. Их черные лица - точно плохо вылепленные маски…

…Город, взятый в осаду. Гниющие пахнущие тела повсюду. Идти приходится осторожно — можно ненароком поскользнуться на лужекрови. Везде преследуют голодные глаза, но ничем помочь нельзя, поэтомуяигнорирую тощих детей с вздувшимися животами, умирающих матерей, потерявших себя защитников города. Скоро все начнут есть друг друга…

…После окончания войны эта женщина взяла девятерых сирот на воспитание. На многих из тех детей было больно смотреть — кожа да кости. К тому же всевозможные кожные болячки, вши… Теперь они пышут здоровьем, крепкие, сильные. Я сижу с ними за одним столом и не могу поверить, что любовь всего лишь одной женщины смогла сотворить подобное чудо. Девять спасенных жизней. Девять счастливых ребятишек.

…Я наблюдаю за парнем на далеком холме. Отсюда он кажется совсем маленьким и незаметным, точно муравей. Медленно, с огромным трудом тащит очередного мертвого солдата к свежей выкопанной могиле. Я сразу понял: он похоронит их всех, никого не оставит на съедение воронам. Подвиг, который наверняка останется неизвестным. Один парень. Сотни мертвецов…

Круговерть хорошего и плохого. И всегда — всё яркое, особенное. Клейма в мозгу.

Чаще всего я это уже все пережил.

(Хватит!)

Иногда кажется — столько боли нельзя вынести одному. Но другого выхода нет.

Я никогда не умру.

Буду жить вечность.

Однако памятьподводитвсё чаще. Многое хочется забыть, стереть, выбить. Жизнь полна страданий! Зачем мне раз за разом через это проходить?

Собраться. Надо собраться.

В каком я сейчас времени? В прошлом, в настоящем или в будущем?

Воздух сухой и горячий, словно вдыхаешь огонь. Легкие разрывает от боли, глаза слезятся. Пришлось опуститься на колени и опереться одной рукой о землю — ладонь тут же закололо от жара. Стараясь не потерять сознание, я огляделся — и тут же покрылся липким потом от страха.

Весь видимый горизонт занимает тварь невероятных размеров. Длинные костистые руки касаются черных туч, лицо-череп пялится на поблекший диск солнца, челюсти раскрыты в беззвучном крике, мощная грудь, в которой тут и там видны кровавые раны, двигается тяжело. Нижнюю часть тела не рассмотреть: циклопическое чудище по живот закопано в серой магматической земле.

Я застонал — сейчас передо мной открылось будущее. Я уже был здесь сотни раз. Вот в алых, как кровь, небесах разыгрывается страшное представление: поднятые заклятием люди, крича от ужаса и боли, летят в сторону далекого горизонта. Они точно черные пятна, точно гангренозная кожа. Я, боясь моргнуть, до рези в глазах смотрю за их страданиями. Вот возле громад гор, чьи пики гордо возвышаются над умирающим миром, закручивается смерч. В серых потоках воздуха летают деревья и огромные валуны. Изредка нутро этого противоестественного вихря ярко вспыхивает молниями, гремит, будто сталкиваются божественные наковальни.

Мир мучительно умирает, стонет от бесчисленных ран.

Пахнет пеплом и гарью.

Руки сами тянутся зажать уши, лишь бы не слышать протяжные возгласы… кого? Я тяжело поднялся с колен и направился к краю горного склона. Внизу передо мной развернулась необъятная равнина. Некогда прекрасный лес превратился в выжженную пустыню — лишь на нескольких сухих и корявых деревьях догорают последние огоньки. Из земли лезут бесформенные уродцы — это они стонут. Их торчащие огромные головы, точно пни, занимают всё видимое пространство. Широкие — от уха до уха, — рты с толстыми черными губами по-рыбьи открываются и закрываются, морщинистые лица корежит от нечеловеческой ярости, бельма больших глаз отбрасывают неестественные блики. Твари, как черви, пытаются вылезти из земли, но у них это пока не выходит.

Мне нужно вернуться обратно…

Гигантский монстр-скелет на горизонте дотянулся до солнца, и плотная, вязкая тьма с редкими мерцающими отсветами в черно-красных небесах пожрала мир.

Я сделал несколько шагов назад, обернулся, зная, что сейчас будет. Один из больших горных валунов подернулся рябью, словно поверхность озера после того, как в неёбросили камень. Валун стал прозрачным, и я увидел открывшийся портал в иной мир. Из камня, визжа и брызжа слюной, полезло мерзкое существо — непонятное нагромождение тонких костей, алых глаз с вертикальными зрачками и клацающих челюстей. Многочисленные лапы, оканчивающиеся загнутыми острыми когтями, раздирают истончающуюся оболочку, разделяющую наш мир и чужой. За тварью я разглядел колкое сияние плевков-звезд, черноту ночного неба и ирреальный свет чужихсолнц.

Моя ладонь сама легла на рукоять меча за спиной. Клинок беззвучно покинул ножны. Я встал в боевую стойку.

Этот бой уже происходил — десятки, сотни раз. Порой мне сносили голову, перегрызали шею, ломали все кости. Но всегда я выходил победителем, ибо нельзя убить того, кто бессмертен. Но тварь об этом не знает.

Наконец, тонкая прозрачная оболочка, разделяющая наш мир и чужой, исчезла, и костяное чудовище, рыча, бросилось в атаку. В моей голове тут же закричали детские голоса — надрывно, громко, жалобно. Таким образом враг попытался подавить мою волю, но этот фокус мы уже проходили.

Я ушел от массивной лапищи и стремительно атаковал. Длинный тонкий клинок задел бок чудовища, оставив после себя глубокую борозду, сочащуюся густой черной кровью. Затем, доверяя инстинктам, я отскочил в сторону. Раздалось громкое клацанье зубов над самым ухом. Еще бы миг — и в мерзкой пасти моя голова лопнула как перезревший плод.

Тварь недовольно завизжала, затопала, ее горящие яростью глаза не отрываются от меня, оценивают. Я, вновь встав в защитную стойку, позволил себе растянуть губы в ухмылке.

— Откуда ты явилось? — спросил шепотом. — И что вообще происходит?

Вместо ответа существо прыгнуло на меня. Не задумываясь, я молниеносно вскинул клинок, резанул по чему-то твердому. Массивная костяная туша заслонила собой весь мир, затем врезалась в меня. Ноги оторвались от земли, и я кубарем покатился по камням, несколько раз больно ударившись спиной. Как только меня перестало кидать из стороны в сторону, я с огромным усилием поднялся, осмотрелся. Удивительно, но мой единственный удар оказался смертельным — тварь лежит без движения, десятки её глаз остекленели.

Но долго отдыхать не пришлось: из открытого портала-валуна полезло новое чудовище…

Сердце стучит как у загнанного зайца, тело бьет мелкая дрожь, а по спине скользит холодная ящерка ужаса. Сжимая кулаки, я вновь и вновь повторяю себе: всё прошло, прошло, этого больше нет. Когда-нибудь оно повторится, но не сейчас. Пожалуйста. Хватит. Успокойся. И сосредоточься на том, что видишь. Фруктовые деревья, сочные плоды персиков и абрикосов, чистое голубое небо, далекие выси гор… Никаких циклопичных мертвецов, тянущихся к солнцу, никаких мерзких голов из земли и костяных уродцев.

Я до боли в легких вздохнул полной грудью, наслаждаясь приятным теплым воздухом. Вот так! Ты сейчас здесь, в настоящем-ибольше нигде. Но мысли — ужасные, настойчивые, крикливые мысли! — не дают покоя. Откровениеслучится. Скоро. А я вместо того, чтобы его остановить, борюсь со временем, пропадаю то в прошлом, то в будущем. Привычные мои методы больше не работают…

Хватит.

Всё.

Сейчас ты там, где нужно.

Сосредоточься на важном. Это помогает.

Я посмотрел на свои руки в перчатках. Мне хватит сил остановить Зло. Иначе быть не может. Сколько раз до этого получалось? Да всегда. Моих способностей хватит, чтобы противостоять хоть всему миру, абессмертие подкрепляет уверенность в этом. Ведь стоит снять перчатку и коснуться кожи любого человека — и вся его жизнь пролетит перед глазами. Рождение, детство, юность, взросление, старость и смерть… Люди — раскрытые книги. Они не могут меня удивить. Частенько, вбирая в себя жизнь чужого человека, я предотвращал страшные войны, убивал будущих насильников, убийц и тех, кто мог ввергнуть этот мир в пучину хаоса. У меня получалось так тысячи лет!

Но в какой-то момент появилась угроза пострашнее, чем лишившиеся разума цари.

Откровение.

Видения из будущего живописно показывали мне, как всё, что я люблю, сгорает в пламени. Я касался людей, пытаясь разглядеть в их наступающей судьбе подтверждения глобальной катастрофы, но ничего не видел. И поэтому посчитал себя безумным и на долгие годы скрылся в горах Юшмандр. Видения никуда не делись. Начали терзать мое сознание. Наконец, сдавшись, я принял всё на веру и начал обдумывать, что же послужит причиной конца всего и как это остановить.

Какие силы должны появиться, дабы превратить привычный мир в абсолютный кошмар, населенный невообразимыми уродами? Ответ, как мне думается, на поверхности: всё дело в магии. Долгие тысячелетия люди копят знания, способные вызывать смертельные песчаные бури, нескончаемые дожди и изрезающие не хуже острых лезвий ветра. С каждым годом чародейство становится всё искуснее и смертоноснее. И я уверен: наступит момент, когда нечто ужасное, опасное, страшное вырвется на свободу и погубит мир. Оно будет магической природы!

Чем больше я размышляю над этим, тем сильнее убеждаюсь в своей правоте. К тому же есть уйма косвенных доказательств. Например, если я коснусь любого крестьянина, горожанина, царя и многих-многих других, то увижу всю их жизнь, но стоит мне дотронуться до колдуна, то ничего, кроме невнятных видений, не разгляжу. Магия делает законы мироздания непостоянными, зыбкими. Где гарантия, что люди, которые управляют школами, смогут контролировать знания и дальше? Человечество даже не понимает — оно на грани вымирания.

Мне ничего не остается как вмешаться. Я обязан отнять магию, должен её контролировать. Потому что себе я доверяю в отличие от всех этих Пророков и Великих Ясновидцев. Признаюсь: мне стоило огромных усилий пойти на решительные меры. Мой новый выбранный путь полон смертей и разрушенных судеб. Стертые с лица земли школы, храмы, убитые колдуны и их служки, сожженные библиотеки… Искренне жаль тех, кто пострадал и пострадает. Однако иного выхода нет. Колдовство будет проходить через меня. Я решу, кто достоин изучать древние священные парадигмы, а кто умрет.

Откровениеблизко…

Глава седьмая. Найват

Мертвый кипарисовый лес, Оранеш

Они не успели далеко уйти от разрушенного храма, когда в лесу наткнулись на труп. Молочно-мутные, ввалившиеся глаза невидяще пялятся на алое небо с черными разводами облаков; тонкие синие губы приоткрыты, видны безупречно ровные белые зубы; бледная кожа так сильно обтягивает череп, что кажется, будто вот-вот порвется на острых скулах. Серый холщовый хитон перепачкан в грязи, но пятен крови вроде нет. Руки раскинуты в стороны.

Найват сел на корточки рядом с телом, оценивающе провел взглядом с головы до ног.

— Один из наших, — хмуро сказал он. — Шепчущий, судя по кольцу на запястье. Ты же следопыт, да? Можешь сказать, сколько труп здесь лежит?

— Сложно, — заявил однорукий. — Ведь зверье или насекомые здесь больше не водятся. Трупных пятен нет, но опять же — это ни о чем не говорит. После побега Вора все привычные законы изменились.

Он опустился на одно колено, схватился за ладонь мертвеца, поднял её.

— Видите, господин? Даже не окоченел, хотя ставлю свой левый клык, что этот бедняга «отдыхает» здесь больше двух дней. А, вероятнее всего, гораздо дольше…

Хмыкнув, Найват спросил:

— Ты узнаешь его? Он был в составе той команды, что прибыла в храм?

— Ну… — затянул Ренай Камень. — Вы про тех двух Шепчущих и трех Поющих, оставшихся вживых и убежавших восвояси?

— Тебе лучше знать.

— Господин, я был не в том состоянии, чтобы лица запоминать. Может, и был этот задохлик… Хотя… Да, пожалуй, он и есть. Такой гордый ходил по храму, следил за мной, подозревал, как вы. Мне он не понравился. Еще так мерзко картавил…

Найват резко перебил и спросил:

— Как давно Певцы Смыслов от тебя ушли?

— Месяц назад.

— Хочешь сказать, этот труп здесь тридцать дней лежит и не начал гнить?

Однорукий так сильно пожал плечами, что ножны за его спиной брякнули.

Найват поднялся, мысленно оценил ситуацию. Интересно получается. Значит, как только Певцы покинули храм — убежали! — на них кто-то напал… Или нет? Почему труп один? Где остальные? Трава вокруг не примята, на земле ни одного следа. Колдовство? А может, Ренай убил мага? Убил остальных? Проклятье! Сколько ни гадай — ничего конкретного не появится.

— У этого картавого господина сумка была, — проронил татуированный.

— Что?

— Сумка, говорю была. С записями. Маг, как и вы, пытался вникнуть в шифры на стенах. День и ночь переписывал логограммы, обсуждал с своими. Но всё это было до того, как их стали мучить кошмары. Храм свёл их с ума и прогнал.

Куда ни кинь взор, всюду торчат кипарисы, практически касаются серыми шапками листвы небес. Раскидистые ветви, точно скрюченные лапы чудовищ, высятся над их головами, противно шуршат на слабом ветру. Из стволов сочится едкая густая жидкость, похожая на черную кровь. Лес еще не смирился со своей смертью, борется, не понимая, что спастись ему не удастся.

— Я предположу, что Шепчущий оторвался от команды, — сказал Ренай. — А затем в одну из первых ночей здесь кошмары убили его.

— Помолчи, — бросил Найват и закрыл глаза.

Яне могу просто уйти, сделав вид, что ничего не произошло. Необходимо разобраться. Вряд ли другие маги до сих пор живы, но вдруг повезет нащупать ниточку, ведущую к Вору? Закрались сомнения. Под таким натиском кошмаров будет тяжело. К тому же в последнее время неприятности буквально преследуют его. Однако иного выхода нет. Надо. В конце концов, он Священный исполнитель воли Пророка.

Найват подавил все внутренние голоса. Выкопал клинком небольшую яму. Необходимо по-человечески похоронить мертвеца, иначе его душа не выберется из пустой тленной оболочки и не станет частью плаща богини смерти.

Сказано — сделано. Найват в последний раз обыскал труп и, ничего не найдя, опустил тело — легкое, точно деревянная кукла — в могилу. Его ладонь легла на грудь, губы зашептали беззвучную молитву Сеетре.

— Господин, смеркается, — сказал однорукий, никак не участвуя в погребении.

Солнце-око скрылось, некогда раскаленное докрасна небо приобрело металлический оттенок, из мертвой земли начал подниматься легкий туман.

— Нам пора, — настойчиво сказал Ренай. — Ночью в этом лесу небезопасно.

В сгущающихся сумерках его глаза ярко блеснули.

— Мы никуда не пойдем, — заявил Найват, отряхивая ладонями от налипшей грязи хламиду.

Брови татуированного удивленно поползли вверх.

— Я… я не понимаю, господин.

— Я должен найти убийцу.

— Вы, наверное, очень устали, если говорите подобное. Храм…

— Да-да, — резко перебил Найват и скопировал манеру речи Реная: — Храм будет преследовать меня. Я помню. Мне наплевать.

— Но почему вы так уверены, что Шепчущего убил человек? Скорее всего, этого беднягу доконали кошмары.

Найват откупорил крышку меха с водой, сделал несколько жадных глотков, а затем, тяжело вздохнув, бросил:

— Ошибаешься. Нашего убили люди.

— Но…

— Никаких «но». Выполняй, что говорят. Или ты забылся?

Татуированный проигнорировал его угрозу:

— Вы рискуете нашими жизнями!

Усмиряя накатывающие волны гнева, Найват спросил:

— А твоя жизнь чего-то стоит? Ты сам мне говорил, что потерял всё. Так какой смысл держаться за пустоту? — Он попробовал смягчить тон. — Я тебе повторяю: этого мага убили люди. Взгляни, у него нет сумки с бумагами. Её украли! Украл тот, кто убил. И мы должны все вернуть.

— Послушайте себя, господин. Этот бедняга перед смертью мог сжечь бумаги, мог их выкинуть в ближайшею реку, мог, в конце концов, съесть их! Безумие не поддается логике! Одни боги знают, что спятивший маг делал тут прежде, чем его сердце остановилось.

Найват махнул рукой.

— Я решение не меняю, Поющий, — устало сказал он. — Разговор окончен. Сегодняшнюю ночь переночуем здесь, возле могилы нашего брата.

В ответ татуированный лишь покачал головой.

* * *

На четвертый день слежки за храмом Найват практически сдался. В недолгие часы сна его мучили кошмары — конечно, не такие реалистичные, как в разрушенной обители Певцов, но жутко выматывающие. Просыпаясь, он кривился от тупых болей в затылке и в висках, от которых с трудом удавалось сосредоточиться. Сложные и стройные умозаключения больше не были ему подвластны. Найват убеждал себя, что как только покинет проклятый лес, всё выправится, силы вернутся, но, прячась в засохших кустах вместе с Ренаем на вершине взгорья, ему всё чаще казалось — он здесь навсегда. Будут находиться новые и новые причины остаться…

Глубоко вздохнув, Найват в сотый раз всмотрелся в храм. Три острых шпиля башни протыкают небеса; их стены, будто усыпанные звездами, в алых лучах солнца колко поблескивают. Взор то и дело останавливается на черных провалах окон, пытаясь уловить хоть какое-то движение.

Из оцепенения вывел пошевелившийся рядом татуированный, смачно высморкался в пепельную траву. После того неприятного разговора он ни слова не вымолвил, предпочитая беспрекословно выполнять приказы.

Найват первым завел разговор:

— Все время думаю над твоими словами, телохранитель. Неужели ты действительно веришь, что храм будет преследовать нас?

— Не называйте, меня телохранителем, господин, — хрипло сказал Ренай, массируя пальцами ссохшуюся почерневшую руку.

— Ты не ответил на вопрос.

— Вы сами видели сны.

— Как только мы вышли из обители, мне становится только лучше.

— А черные круги под вашими глазами и нервная дрожь в руках говорят об обратном, — парировал однорукий. — Не обманываете себя.

Найват отмахнулся, продолжая смотреть на разрушенный храм:

— За мной больше никто не гонится в кошмарах.

— Жалкое оправдание. Господин, если вы настаиваете на том, что Шепчущего убил человек, а не его безумие, то давайте хотя бы разделимся.

— Нет.

— Но почему? — удивленно спросил Ренай. — Мы торчим в этих кустах уже который день! Могли бы уже прочесать всю округу, заглянуть в храм и не найти никаких следов.

— Я доверяю интуиции, телохра… Камень, — поправил себя Найват.

Но уверенности в своих словах он не почувствовал.

— Действуя по отдельности, мы добьемся большего, — продолжил напирать однорукий. — Доверьтесь мне: я знаю здешнюю округу как свои пять пальцев. А так мы попустутратим запасы еды и воды!

— Нет. И это не обсуждается.

От долго лежания без движений затекли ноги и руки, спина отдается слабой болью и ломотой.

— Но, боги вас дери, почему? Неужели думаете, будто я убил того Шепчущего?

Ответить Найват не успел: возле самой большой дыры в стене храма показалась чья-то сутулая и долговязая фигура в длинном сером балахоне, просторный капюшон которой скрывает лицо.

— Нельзя его упустить, — сказал Найват, вскочив, и рванул вперед.

Его будто подхватил ветер. Трава под ногами не шелестит. Ни скрипа сандалий, ни хруста ветвей. Позади следовал Ренай — такой же тихий, неумолимый.

Найват оказался у подножия взгорья, змеей скользнул к поваленным воротам храма, остановился, выглядывая из-за полуобрушившейся стены. Незнакомец стоит возлеогромного валуна, заросшего черным мхом, нервно мотает головой, словно боится засады. Через миг к нему подскочил мальчонка. Его руки и лицо покрывают сложные узоры черных татуировок. Голова абсолютно лысая, глаза горят слабым голубым светом. Длинную белую рубаху-юбку до колен подпоясывает синий кушак.

Скривившись, Найват едва слышно выругался. Боги пустоты! Геометристы. Здесь, в мертвом лесу. Ошиваются у храма Певцов! Видать, учуяли у себя в горах магический взрыв Вора. Или вообще связаны как-то с ним и действуют по его указке. Найват не сказал однорукому, но у трупа Шепчущего он на миг, буквально на несколько ударов сердца, учуял ауру другого колдуна. Потому и был убежден, что за смертью своего стоит живой человек.

Перекинувшись несколькими фразами, незнакомец поправил капюшон и двинулся в глубь леса; мальчонка последовал за ним.

— Иди за мной в десяти-пятнадцати шагах, — приказал Найват. — А лучше увеличь дистанцию. Ты слишком шумишь.

— Да они даже не учуяли нас!

— Возможно. Но учтем все варианты.

— Это геометристы? — спросил Ренай. — Неужели тот в балахоне Рождающий Реальность? А мальчишка — Оставленный Пустотой? Да я скорее поверю в летающих свиней, чем в колдунов-затворников, покинувших свой храм.

— Позже обсудим. За дело.

Пригибаясь, он скользнул к валуну, затем — к толстому стволу кипариса. С такого большого расстояния не слышно, о чем говорят незваные гости — до ушей долетают лишь невнятные обрывки фраз. Неизвестный в плаще сцепил руки за спиной и идет так, будто на прогулке. Скорее всего, этот сутулый — маг. И стоит слишком близко к нему подойти, как тот уловит чужую ауру.

Мальчонка улыбается, мило щебечет.

Когда солнце-око застыло над самой головой, а воздух наполнился сладкими запахами костра и жареного мяса, колдун и его татуированный ученик добрались до своего лагеря. Найват замер, волоски на руках и спине зашевелились, поднялись дыбом, язык во рту онемел. Кто-то прямо сейчас творит заклинание! И точно — у полыхающего костра еще один татуированный. Вот только этот Оставленный Пустотой гораздо старше мальчонки и представляет серьезную опасность. Закрыв глаза, он сидит в глубоком колдовском трансе, символы и сложные узоры на коже испускают ровное синее свечение, изо рта вырываются облачка пара, в которых поблескивают десятки миниатюрных звезд.

Перестраховываются.

Если он сейчас нападет на геометристов, то маг в капюшоне молниеносно отреагирует, ответит заклинанием.

Ситуация хуже некуда.

Найват внимательно оглядел лагерь. Первое, за что зацепился взор, — огромный ствол кипариса, который едва ли смогут охватить пятеро крепких мужчин. Вокруг него валяются шкуры-лежанки и бесформенные холщовые мешки, видимо, с припасами. В нескольких шагах от дерева лежит широкий, абсолютно плоский валун, облепленный черным мхом, на его поверхности тоже раскиданы какие-то мешки… Хотя нет, не мешки… Это же… Найват скривился, словно укусил лимон. На камне пошевелилось существо, лишь отдаленно напоминающее человека, — худое, искореженное от бесконечных мук.

Нет никаких сомнений, что это один из пропавших Певцов.

Лучше бы его убили.

Похлопав татуированного мальчика по плечу, сутулый плюхнулся на пень, широко раскинул ноги и снял капюшон, подставляя лицо алым лучам солнца. Не молодой и не старый. Лет сорок на вид. Массивный подбородок гладко выбрит, лоб и правую щеку уродует белый шрам, волосы заплетены в массивную, замысловатую косу, доходящую до лопаток.

Малец в то время, как его учитель отдыхает, встал напротив впавшего в священный транс собрата и сложил руки на груди, завороженно наблюдая за ним.

Троих. Мне нужно будет убить троих.

— Господин, — подал голос за спиной однорукий.

Найват развернулся, бросил:

— Возвращаемся к воротам храма.

* * *

— Мы нападем на мага и его сопляка, когда они вернутся в обитель.

— Да, господин.

— Ты схватишь мелкого. Оглушишь или свяжешь — мне неважно. Но он не должен пострадать, на него у меня планы. Я же убью геометриста. Не вздумай влезать в драку. Понял?

— Конечно.

— Хорошо… После того, как всё сделаем, отправимся в их лагерь, где избавимся от Оставленного Пустотой. Затем поговорим с выжившим Певцом.

— Не уверен, господин, что он сможет нам что-нибудь ответить.

— Выясним, Ренай. Тебе всё понятно?

— Да, господин.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда ждем подходящий момент…

* * *

Он покрепче ухватил эфес меча, вжался в кору дерева, затаив дыхание. До ушей донесся шелест травы и хруст ветвей. Сердце молотится так сильно, что отдается глухими ударами в висках, под ложечкой сосет, на лбу выступили капли пота, одна из них скользнула по щеке, оставив после себя влажный холодящий след. Великие боги! Не оставьте меня. Надеюсь, план сработает. Я обязан спасти…Додумать не успел — маг и его ученик оказались совсем рядом с ним.

Найват с клинком наголо бросился на врагов.

Сутулый успел среагировать: оттолкнул мальчонку от себя и в последний миг увернулся от лезвия. Сгруппировался, легко сделал сальто назад. Затем его рука легла на эфес меча за спиной, раздался громкий звон вынимаемого из ножен оружия. Найват встал в боевую стойку — ноги чуть согнуты, левая рука отведена в сторону, правая держит над головой клинок.

Противник двумя руками обхватил длинный эфес меча, по-птичьи склонил голову набок.

Поднявшись с земли, мальчишка рванул в сторону лагеря — одни пятки сверкают.

— Отпусти нас, — сказал геометрист. Голос его льняной, звонкий. — Мы не представляем угрозы.

Не ожидая получить откровенный ответ, Найват спросил:

— Что вы делаете здесь, на наших землях?

— Не могу сказать, крикун.

Геометрист кинулся в атаку. Его клинок превратился в несущий смерть вихрь. Удары посыпались с такой скоростью и силой, что даже хорошо обученному Найвату пришлось отступить. Кисть тут же онемела, отдаваясь болью во всей руке. Парирование, ложный выпад, контратака…

Доверясь интуиции, Найват сделал вид, что держится на одной силе воли, согнул больше положенного левое колено. Конечно, от геометриста это не ускользнуло — он усилил напор, перестал обращать внимание на свою защиту. И Найват резанул клинком по его груди. Сутулый вскрикнул, отбежал на несколько шагов назад. Хотя удар был слабым и прошел по касательной, все равно рана оказалась болезненной — хламида тут же окрасилась кровью.

— Для чего вам нужен Шепчущий? — спросил Найват.

— Не убивай мальчика. Дай обещание!

— Куда делись остальные Певцы?

— Обещание!

— Я тебе не могу его дать.

Зажимая рукой рану на груди, геометрист решился на самоубийственную атаку. Но в этот раз Найват легко парировал его удар, простым захватом выбил клинок из руки и приставил лезвие к шее.

— Чуть дернешься — убью.

Тот не проронил ни звука.

— Если не будешь глупить, мальчишка не пострадает, — сказал Найват. — Даю слово. Другой твой ученик погибнет.

Геометрист поднял голову, бросил тяжелый взгляд на него.

— Сохранишь жизнь всем — я всё расскажу, крикун.

— Совсем за дурака меня принимаешь?

— Лишь не вижу смысла в пустом кровопролитии, — заявил геометрист. — Свяжи Оставленного Пустотой и брось в лагере. Меня близко к нему не подпускай.

— Да он же освободится и убежит. Вдруг поблизости есть еще твои? Нет, рисковать я не буду.

Больше они не проронили ни слова — так и стояли в тени мертвых кипарисов в абсолютной тишине, пока на тропе не появился Ренай с сопляком. Однорукий шагает довольный. Мальчишка едва поднимает ноги, голова опущена, на татуированных щеках следы грязи, рубаха-юбка порвана.

— Господин, звереныш пойман! — крикнул Ренай.

— Хорошо, — начал Найват, — сейчас свяжем геометриста и…

Договорить не успел: однорукий проткнул мечом спину сопляка. Противно чавкнуло. Окровавленный кончик клинка показался из груди. Глаза юного ученика расширились. Его колени подогнулись, и он упал на присыпанную пеплом черную траву.

Найват застыл, в голове закрутилась лишь одна мысль: «нет-нет-нет-нет». Пятно крови на рубахе мальца становится всё больше и больше.

Страшный крик резанул уши. Затем последовал удар в солнечное сплетение, от которого Найват распластался на земле, как рыба открывая и закрывая рот. Геометрист не стал пытаться взять меч или кидаться с кулаками на однорукого — просто рванул в сторону лагеря, понимая, что ученика уже не спасти.

Посылая проклятия, Найват поднялся и двинулся за ним, насколько позволила боль в груди. Его тут же обогнал однорукий, скрылся вместе с геометристом за толстыми стволами кипарисов. Бег дается с трудом: перед глазами еще летают кровавые точки, воздуха не хватает, отчего легкие горят пламенем. Лишь спустя несколько десятков ударов сердца, удалось унять жар в солнечном сплетении и разогнаться.

Но — поздно. В тот момент когда Найват обежал самые крупные деревья, сутулый оказался в лагере. И зашептал заклинания, впитывая накопленную татуированным учеником силу. Его силуэт замерцал слабым золотистым светом, рана на груди затянулась, а пропитавшая плащ кровь исчезла на глазах. Над раскрытыми ладонями появились белоснежно сияющие шарики овеществленной энергии.

Выругавшись, Найват скрылся за стволом кипариса. Рядом оказался однорукий, прижался спиной к дереву. Затем выжидающе посмотрел на него, хищно осклабился.

— Что ты натворил? — прошептал Найват, хмурясь. — Мы же договаривались!

— Господин, вы ошибаетесь, — так же спокойно ответил Ренай. — По нашей договоренности необходимо было избавиться от геометриста. Поэтому, когда я оказался с сопляком возле вас, то поступил так, как посчитал нужным. Признаюсь, я не хотел этого делать… Но иного выбора не оставалось.

— Ложь! С каким удовольствием ты нанизал мальца на меч! Я всё видел! Твой поступок не останется незамеченным на суде, телохранитель.

— Рождающий Реальность и Оставленный Пустотой могли сотворить опасное заклинание. Вы подвергли себя серьезной опасности, господин…

— Это мне решать, — перебил Найват. — Мне! Ты понял?

Однорукий сплюнул под ноги. Его глаза недобро блеснули, а татуировки на лице едва заметно зашевелились.

— Господин, у нас сейчас есть проблемы поважнее…

Ублюдок прав: времени мало. Теперь сутулый рядом с учеником, а значит может творить заклинания.

— Придется лезть под заклинание, — сказал Найват.

— А вы знаете, что падаль наколдовала?

Маг едва выглянул, оценил ситуацию и вновь спрятался за стволом.

— Кривые Соответствия, судя по всему, — ответил он. — С таким сталкивался?

Однорукий хрустнул шеей.

— Случалось, господин. Именно так Вор напал на меня, когда мы встретились в главном зале. Опасное заклинание.

— Других вариантов у нас нет, — заявил Найват, прикидывая, как лучше атаковать.

— Приказывайте.

— Ты будешь ждать подходящего момента. Поймешь, когда он наступит. Потом нападешь на татуированного ученика. Я же сейчас побегу на мага, надеясь, что смогу увернуться от заклинания — по крайней мере, у меня будет один шанс.

— Опасно, господин.

— Ты точно все понял? — проигнорировал слова однорукого Найват. — На тебе — Оставленный Пустотой, на мне — его учитель.

Несколько раз глубоко вздохнув и выдохнув, он двумя руками ухватился за эфес меча и выбежал из укрытия.

Прочь-прочь-прочь все эмоции из головы. Надо всего лишь добраться до вражеского колдуна и уничтожить его. Ничего лишнего. Свое тело — оружие, снаряд, пущенный в цель. Меч становится продолжением рук, их частью. Слышно, как бьется сердце. Бег времени замедлился. Воздух стал тягучим, как сладкий сироп. Каждое движение кажется недостаточно быстрым. Но и у этого есть преимущества — можно оценить обстановку, рассчитать, как лучше напасть.

Один шанс. Один удар. Оплошаю — умру.

Сутулый стоит в тридцати шагах от него. Его руки делают сложные пассы, над ладонями вспыхивают шарики, пульсируют, рождая внутри себя смертоносное заклинание.

Время вернуло свой обычный ход. Продолжая бежать, Найват страшно заорал. Противник вспыхнул столь ярким белым пламенем, что его фигура скрылась в нем. Десятки энергетических щупалец вырвались из сияния, закружились в световом вихре. Раздался чудовищный грохот, тут же сменившийся треском ломаемого дерева. Стволы кипарисов, распиленные заклятием, принялись тяжело валиться друг на друга.

Повинуясь чутью, Найват повалился на спину, сияющая лента свистнула над ним, обжигая кожу страшным жаром. Но она не смогла задеть его. Маг рывком вскочил и, пригибаясь, рванул к противнику, по-прежнему скрывающемуся в ярком пламени. Глаза от столь яркого света ослепли — лишь красные непонятные пятна.

В Найвата полетела еще одна сияющая лента. Кипарис на её пути взорвался щепками. Маг поддался вперед, сделал кувырок и резко отпрыгнул вправо. Земля рядом с ним зашипела, выплевывая комья грязи.

А геометрист всё ближе…Уже чувствуется исходящий от него жар…

Вдруг сияние исчезло.

Враг удивленно застыл, непонимающе уставился на свои ладони. Однорукий все-таки добрался до татуированного ученика. Рождающий Реальность понял, что произошло, носком сапога поддел лежащие на земле ножны, поднял их в воздух и высвободил меч.

Найват прыгнул на врага, закружился в стремительном и смертоносном танце. Клинки звонко запели, высекая яркие искры.

Не останавливаться.

Бить.

Быстрее.

Еще быстрее.

Отступать нельзя.

Рыча от злости, геометрист едва успевает отбивать удары, но не сдается — смерть мальчика и еще не до конца ушедшая магическая энергия подпитывают его, делают сильнее, быстрее. В воздухе висит пыль от поваленных деревьев, от которой слезятся глаза и сушит глотку.

Чувствуя, как кровь льется из многочисленных мелких ран, Найват еще быстрее закрутился юлой, не давая ни единого шанса подступиться к себе. Быстрее-быстрее!

Клинки ударились друг о друга, противно заскрежетали лезвиями. Вены на шее геометриста вздулись, лицо раскраснелось. Он давит всем весом, не давая возможности ни резко отскочить, ни попытаться сделать финт. Чувствуя, как тупая боль усиливается в кистях, как от напряжения рвутся канаты мускулов, Найват насел на противника. Всё его внимание сфокусировалось на взгляде сутулого — полном ненависти и нечеловеческой решимости.

Я не хотел, чтобы всё так закончилось.

Он что было сил дернул свой меч вверх, геометрист вскрикнул — от удара сломались как минимум четыре его пальца — и выронил оружие. Молниеносный взмах — и голова врага отделилась от тела. Из шеи вырвался фонтан артериальной крови.

Найват огляделся. Труп татуированного ученика кулем валяется в грязи. На спине, чуть ниже лопаток, чернеют две колотые раны. Рядом с ним, прислонившись плечом о ствол кипариса, стоит однорукий, ехидно ухмыляется. Острие его клинка упирается в землю.

— Ловко вы, — сказал Ренай.

— Проверь, что с нашим братом. — Голос прозвучал хрипло, будто принадлежит глубокому старику.

— Я уже, господин.

— И?

— Мертв. Причем уже несколько дней как. Голод-таки его доконал.

Найват покачал головой.

— Быть не может, — сказал он. — Мы же видели, как он шевелился.

— Наверное, показалось, господин.

Не веря, маг бросил меч в траву и направился к бесформенной куче тряпья, возвышающейся на большом плоском камне. В ноздри ударил резкий запах мертвой плоти, к горлу подступил тяжелый ком. Откинув потерявшую давным-давно цвет хламиду с лежащего Певца, Найват начал выплевывать проклятья. Свернувшийся в позе эмбриона худой мужчина мертв. Его стеклянные голубые глаза удивленно смотрят на молчаливый лес, рот широко раскрыт, будто бедняга перед тем, как испустить дух, хотел проглотить этот мир.

— Опоздали, господин, — сказал однорукий. — Мы потратили столько дней впустую. Поверьте мне: скоро кошмары вернутся с новой силой. А мы до сих пор не вышли из леса. В любой момент…

Не слушая бывшего телохранителя, Найват посмотрел на обезглавленное тело мага другой школы. Крови из отрубленной шеи вытекло так много, что земля и трава вокруг мертвеца пропитались алым. Затем взгляд зацепился за холщовый мешок, лежащий рядом с костром. Внутри оказалась небольшая костяная шкатулка, украшенная витеиватой резьбой. Открыв её, маг нашел исписанные аккуратными иероглифами листы бумаги.

Пока небо не приобрело фиолетовый оттенок и не наступили сумерки, он читал среди трупов. Холод сковал его внутренности, хотя от недавнего сражения его кровь по-прежнему кипела. Волны дикого животного ужаса, слепого и беспощадного, накатывали, как при наступающем приливе.

— Что говорится в этих бумагах? — спросил однорукий, смывая из фляги кровь с меча.

— То, что геометристы близки к тому, чтобы уничтожить нашу школу, — онемевшими губами ответил Найват.

Глава восьмая. Хен

Геткормея, Мореш

Пока стражники отвлеклись, он прислонился плечом о большое колесо повозки.

Мутные капли пота текут с него ручьем, мышцы ревут от перенапряжения, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Что уж тут говорить о руках — их он практически не чувствует. Но если боль и усталость еще можно терпеть, то жажду и голод — нет. Последние дни кормят жидкой похлебкой, которой бы побрезговал даже нищий, а воды дают столь мало, что во рту сухо, как в пустыне.

Стражник, повернув голову в его сторону, нахмурился и рявкнул:

— Ты чего прохлаждаешься, мразь?! Будешь отдыхать, когда я скажу!

Кивнув, Хен не без труда оторвался от колеса и подошел к задней части повозки.

Взору предстала привычная картина: сваленные в одну большую кучу белые камни. Края у них острые, не так обхватишь — и кожу глубоко вспорет, истечешь кровью. А лекарь приходит к ним лишь раз в пятнадцать дней, успеешь отдать богам душу.

Нужно быть очень осторожным.

Так Толстый до кости поранил себе левую руку, пришлось обвязать рану грязными тряпками. Удивительно, как он еще держится.

Вон едва спускается по лестнице со стены. Бедняга плох: бледный, носилки таскает лишь здоровой рукой. Кажется, скоро он настолько обессилит, что не сможет ходить и стражники изобьют его до смерти.

Будто у меня дела лучше. И то верно. Стоит ухватиться за камень, как в воздух поднимаются клубы белой пыли, от которой саднит горло и забиваются легкие. Вечер и остаток ночи потом кашляешь до изнеможения, вертишься на неудобной соломенной подстилке, пропахшей потом, кровью и дерьмом, и мучаешься бессонницей. А утром тебя опять отправляют к стене — таскать бесполезные валуны.

— Не стой столбом, — сказал подоспевший на помощь Мирт. — Кидай на носилки, а потом потащим наверх. Болтун, если будешь дальше так возиться, опять почувствуешь на своей спине плети. Не хватило прошлого раза?

Выглядит капитан неважно: лицо осунулось, глаза глубоко ввалились и болезненно блестят, растрёпанная борода и длинные волосы, висящие сосульками, побелели от мерзкой пыли. Из одежды на нем лишь рваные бесцветные шаровары. На спине — затянувшиеся длинные шрамы от розг. У Хена точно такие же. По ночам они саднят и чешутся.

Нам конец. Сдохнем здесь, как рабы.

— Ну же! — приказал бывший капитан.

Болтун послушался, взял самый гладкий камень и опустил на носилки, едва не уронив его себе на ноги. От напряжений перед глазами пульсируют разноцветные круги, в ушах стоит постоянный звон. Все мысли только об одном — поскорее бы палящее солнце скрылось за горизонтом, наступил вечер и их отправили отдыхать.

— Хватайся за ручки. Пойдешь впереди, — сказал Мирт. — Хоть немного переведешь дух.

Кивнув, Хен трясущимися руками поднял носилки. Мышцы затрещали от натуги. В разбитые в кровь пальцы впились занозы.

Ну же!

Один шажок, другой… Боль становится всё злее, плечи и позвоночник вот-вот хрустнут и сломаются.

— Давай, парень, ты сможешь, — шепотом начал подбадривать капитан. — Ты сильный. Выдержишь. Сейчас поднимемся на стену, скинем всё и спускаться будем как можно медленнее. Не сдавайся…

Сегодня смена стражников гушарх-капитана, а это значит, никаких послаблений или пощады. Обычные вояки, прибывшие в Мореш чтобы подкопить монет на безбедную старость, понимают, что отряд Мирта просто оказался в ненужном месте в неудачное время. Любой в армии мог попасть в такую ситуацию. Поэтому в свою смену они обычно не подгоняют и не бьют, давая возможность восстановиться. Но вот люди Черного Капитана никогда не сдерживают себя — кнуты свистят за любую провинность, деревянные палки превращают плоть в отбивную даже за неправильно брошенный взгляд…

Демоны бездны! — мысленно выругался Хен. — За что нас вообще наказали? Мы не убивали тех стражников! В конце концов, наш отряд перерезал дезертиров! И это награда? Даже рабам проще: те шлифуют камни и чинят стену! Почему они ничего не таскают?

Колени дрогнули, и он повалился прямо на стражника.

* * *

— Кажется, этот кошмар никогда не закончится, — устало пробормотал Звон, переворачиваясь на другой бок.

Мирт поднес руку к слабому дрожащему огоньку умирающей свечи. Больше жира у них нет, поэтому следующие вечера и ночи придется провести в кромешной темноте барака.

— Осталось всего пять дней отмучиться, парни, — сказал бывший командир. — А дальше — свобода. Вновь окажемся в казарме, будем есть нормальную еду и спать на нормальных лежаках.

— Вот уж вряд ли, — отозвался Рыжий. — Думаю, нам или опять продлят срок наказания или отправят в отряд смертников. Подставят под стрелы, заставят сражаться без оружия против Черного… Мы — трупы.

— Сдавайтесь, если хотите. А я еще посражаюсь…

— Мирт, взгляни на нас, — отозвался Звон. — Толстяк скоро помрет — он сегодня едва держался на ногах. А мы… Если нас и дальше будут так кормить, то шансов выжить нет.

В окне барака красуется круглая монета луны, серебрит виднеющиеся крыши домов. По левую сторону от неё блестят три яркие звезды безумцев — Сиятельная, Наз и Луш. Если долго на них смотреть, то можно узнать самые темные тайны мироздания и сойти с ума.

Не моргая, Хен не отводит взор от этих трех звезд, но, кроме рези в глазах, ничего не чувствует. Никаких шепотков. Никаких видений. Только боль в мышцах и суставах. А еще — страшную усталость.

— Вот увидите, парни, скоро нас освободят, — сказал Мирт, усевшись на грязную, вонючую соломенную подстилку.

— А кто-нибудь вообще знает, что случилось с теми, кто выдержал наказания Черного? — спросил Рыжий.

Его обе руки сильно дрожат — вчера он даже не смог выпить воды из глиняной кружки без посторонней помощи. Некогда радостное выражение лица сменилось безжизненной маской — глаза потухли, щеки обвисли, стали отчетливо видны глубокие морщины, пролегшие от носа к уголкам губ.

— Ага, — отозвался Лысый. — Бегают наравне с остальными. Вроде ни в какие отряды смертников их не записали.

— Ты уверен? — переспросил Рыжий.

Но Лысый не ответил. Подложив ладони под голову, продолжает пялиться в бревенчатый потолок. Вот уж кто точно держится как кремень. Ни жалоб, ни усталости.

— Вот видите! — воскликнул Мирт. — Всё не так плохо.

— Скажи это Тощему, — отозвался Звон.

И наступила абсолютная тишина, нарушаемая лишь треском фитиля расплывшейся свечи.

Хен закрыл глаза, не давая эмоциям выплеснуться наружу.

Держись. Рано или поздно всё закончится. Вспомни слова матери: за черной полосой следует белая.

Вот только сил не осталось — одни тлеющие угли.

Перед внутренним взором возникли картинки двадцатидневной давности. Их отряд дожидается гушарх-капитана со своими людьми. Тот вскоре появляется и… Не рад тому, что видит. Его лицо ничего не выражает, но вот глаза… О, от его холодной, как сталь, ярости сжималось сердце. Выслушав Мирта, Черный покивал, затем подошел к Тощему и отрубил мечом тому голову. Зачем? Почему? Ведь паренек не был ни в чем виноват и ни за что не отвечал.

А после их маленький отряд отправили искупать вину за несуществующие проступки на городскую стену.

Тяжело вздохнув, Хен лег на спину.

— Нам нужно отомстить гушарху, — сказал он. — Он изведет нас. Заморит. Только убив его, появится шанс выжить.

— Опять ты за свое… — начал Мирт.

— А я вот с ним согласен!

— Рыжий, это безумие! — воскликнул бывший капитан. — Избавиться от самого влиятельного человека в городе! Пф-ф-ф! Да нас к нему даже на десять шагов не подпустят. А если что-то и получится, то нам все равно конец — его охрана порубит на куски.

Звон приподнялся с лежака, облокотился о стоптанную землю:

— Надо просто напрячь мозги, вариантов гораздо больше, чем ты думаешь.

— И ты туда же! — зло бросил Мирт. — Во-первых, скоро в город прибудет вся геткормейская армия и нам не хватит времени осуществить задуманное. Во-вторых, если вы забыли, всё золото находится у Черного. Если его убьют, то ничего мы не получим.

Хен рассмеялся:

— Будто ты вообще видел деньги у себя! Мы потеряем несуществующее! А вот если Черный умрет, то есть шанс, что нам поставят адекватного гушарха, который как раз будет платить положенное жалованье. А насчет армии… Да она уже несколько месяцев как прибывает в город! Всё нет и нет! Успеем.

— Допустим, я соглашусь с вами, — осторожно сказал Мирт. — Допустим, у этих стен нет ушей. Допустим, у нас есть время на то, чтобы спланировать… хм, убийство. И как мы это сделаем? Подсыплем яд в кувшин с водой? Пустим стрелу ему прямо в лоб? Набросимся с мечами? Или наймем магов, чтобы те молниями испепелили гушарха?

Звон отмахнулся.

— Мы это уже обсуждали, — ответил он. — У Черного есть одна слабость. Всё об этом говорят.

— Да, и какая же? — спросил Мирт.

— А будто ты не знаешь? — огрызнулся Рыжий. — Порой ты меня поражаешь, капитан! Уж перед нами мог бы и не изображать дурака — здесь все свои! Наш гушарх хоть и выглядит злым божеством, однако ему не чужды людские слабости. Потрахаться он любит! Весь лагерь шепчется, как он порой заглядывает к торговкам телом.

— Ага, и предпочитает чаще всего одну девушку — местную звезду, — сказал Хен, не переставая ухмыляться. — Акшу. С ней он провел много долгих ночей, по слухам…

Мирт тяжело вздохнул, спрятал лицо в ладонях, надавил указательными пальцами на глаза, а затем спросил:

— И?

— Привык наш Черный вести себя с окружающими так же, как с новобранцами, — ответил Рыжий, делая долгие паузы и пристально смотря в глаза бывшего капитана. — То есть считает, что все его должны обслуживать задаром. Не платит он монеты красавице Акше. Та, конечно же, попробовала возмутиться, но это плохо для нее закончилось… Те, кто её видел, рассказывали, что выглядела она несколько… потасканно, назовем это так. Синяки на лице, разбитая губы, порезы — в общем, чуть попортил красоту гушарх.

Всхлипнул на подстилке Толстяк, схватился за заживающую рану и попытался повернуться на другой бок, но не получилось. Наблюдая за ним, Хен сказал:

— А еще, насколько мне известно, Черный избил до полусмерти брата Акши. Тот теперь ходит только под себя, с кровати не встает и харкает кровью.

— Я понимаю, к чему вы ведете, но это опасно, — отозвался Мирт. — Подговорить девушку убить гушарха? Да вам жизнь не мила! Она его отравит? Пока он спит, проткнет его ножом? Перережет горло? И с чего ей вообще с нами разговаривать? Вдруг сразу же сдаст? Я как-то не готов подыхать! Ребята, просто напрягите извилины да прикиньте, каковы у нас шансы.

— Ты сразу-то не отказывайся, — сказал Рыжий. — Подумай. Время еще есть. Заманчивая же идея! Да и Акша нам поможет, уверен. Она за брата наверняка захочет отомстить. И пойдет на риск. Отправим Хена к ней — он у нас мастер заговаривать зубы, да и рожа у него красивая, девки таких любят. Он ей, мол, так и сяк, помоги… Всё получится!

Мирт уставился в потолок и замолчал, прокручивая в голове идею Рыжего. Какое-то время все ждали от него ответа, но он больше ни слова не проронил. Разговор резко прекратился, каждый из ребят погрузился в собственные мысли — кто близких вспомнил, кто в красках представил, как отомстит Черному… Вскоре послышался протяжный храп Рыжего. Догорел огарок свечи, и барак оказался во власти тьмы. Звезды и луну заволокли черные тучи.

Хен не заметил, как погрузился в сон, полный страхов и мрачных чудовищ.

* * *

Вечером пятого дня к ним подошел один из надзирателей и просто вручил черные отполированные палочки — знак их свободы. Затем отвел в лагерь за городскими стенами.

Уставший и вымотанный донельзя после всех этих тяжеленых булыжников, Хен едва переставлял ноги. По пути он от усталости два раза растянулся на земле, и если бы не Мирт и Звон, то неизвестно, смог бы он самостоятельно подняться.

Толстому приходилось хуже: его фактически тащил на себе Рыжий, так как тот вряд ли понимал, что происходит вокруг него, обливался потом и бредил. Кожа на его лице стала неестественно бледной, как мрамор; раны страшно гноились и пахли, повязки пропитались черно-красной гадостью.

Но вся команда была жива — отличное достижение по сравнению с другими несчастными, которых отправили отбывать наказание на стену. Обычно семеро из десяти умирали — от голода, истязаний и тяжелой бессмысленной работы…

Лагерь новобранцев шумел, растекался во все стороны и встречал запахами пота тысяч мужчин, дубленой кожи, смазанной стали и лошадиного мускуса. Откуда-то издалека доносился размеренный стук наковальни о металл, отовсюду до ушей долетали обрывки разговоров солдат, храп, невнятное бормотание и тихие проклятия.

Когда Хен видел в последний раз лагерь, то новобранцы спали под открытым небом в грязи. Сейчас же, куда ни кинь взор, громоздились огромные черные шатры, казавшиеся нереальными, призрачными в вечерних сумерках.

Хена и остальных встретил новый командир, ответственный за новобранцев. Высокий, жилистый, словно состоящих из острых углов, он производил гнетущее впечатление — возможно, из-за вечно хмурого взгляда. Не отвечая на вопросы Мирта, он просто велел идти за ним. После чего сплюнул под ноги и направился вперед.

Хен сразу смекнул, что рядом с таким типом лучше помалкивать. Теперь в глазах всего лагеря Мирт, Лысый, Звон, Рыжий, Толстяк и он — изгои. И дело даже не в правде — кому какая разница, что по-настоящему произошло в лесу во время выполнения задания? Пусть они действительно ни в чем невиноваты и отбывали незаслуженное наказание.

Но их пометил Черный.

Теперь они даже для своих чужие, отребье, мясо. Словно в подтверждение, Хен стал замечать, как сторонились его проходящие мимо солдаты и как презрительно кривились их лица. Будто от него несет чем-то отвратительным, липким, приставучим.

Он попытался переключиться от мрачных мыслей и сосредоточиться на настоящем.

Ветер редкими порывами врывается в лагерь и приятно ласкает лицо, принося с собой густые запахи смолы и хвои — до леса совсем рукой подать. Тканевые стены шатров вспучиваются сложными складками. Приятно потрескивают горящие факелы, расставленные через равные шаги на железных прутьях. Под ногами — деревянный настил, по которому удобно идти. И если начнется дождь, то не придется проваливаться по колено в чавкающей грязи и поскальзываться на мокрых камнях.

Хен глубоко вздохнул — до предела, до боли в легких.

Свобода!

Пусть и такая тяжелая, несправедливая, выматывающая. Всеми силами надо постараться больше не влипать в неприятности, ведь где-то там за этими густыми лесами его ждут мать и сестра, которые остро нуждаются в нём.

Нельзя их предать. Кроме него, им никто не поможет.

Но тогда почему ввязался в эту авантюру с убийством гушарха? Это же безумие! Если его поймают…

Хен покачал головой.

С тиранией Черного необходимо покончить — и точка. По многим причинам. Во-первых, когда он в последний раз платил жалование им? А без монет вся эта авантюра с армией и войной лишается смысла. По крайней мере, для него, Хена. Во-вторых, такое ощущение, будто гушарх поставил перед собой задачу уничтожить как можно больше солдат — бесконечные кровавые тренировки, истязания, наказания за любой пустяк…

Иного пути нет.

Придется пойти на риск.

— Ты как? — шепотом спросил Мирт, идя рядом с ним.

— Мутит слегка, ног не чувствую, в остальном — лучше всех, — ответил Хен.

— Лицо сделай попроще, а то выглядишь так, будто собираешься броситься с ножом на нашего нового капитана.

— Постараюсь.

Поплутав еще с некоторое время, они уперлись в тупик, оканчивающийся тремя небольшими шатрами — с разводами грязи на тканевых стенах, засаленные и дырявые. Казалось, их сдует и слабый ветерок; не привязанные к колышкам веревки мертвыми змеями валялись на земле.

Хен и остальные ничуть не смутились, даже растягивали губы в улыбке, словно им предоставили королевские покои.

Новый капитан спросил есть ли у них вши или другие паразиты, не срут ли кровью и не страдают поносом. Получив удовлетворяющие его ответы и скептически оглядев Толстяка, он сказал, чтобы они занимали пустующий шатер, так как остальные еще не готовы впускать к себе бывших заключенных. А после растворился в ночном лагере.

Больше не в силах держаться Хен повалился на землю. От усталости его желудок крутило и выворачивало. Чьи-то крепкие руки подхватили его и понесли в черную глубину шатра. Тут же в ноздри ударил отвратительный смрад мочи и мокрой овчины.

Но как только он оказался на циновке, сон черной холодной волной сомкнулся над ним…

* * *

Тренировки под командованием Черного затянули их с головой. Каждый день напоминал предыдущий: ранний подъем, построение на импровизированном плацу перед городскими стенами, отрабатывание техник ведения боя мечом и копьем, выматывающие броски через открытое поле под проливным дождем из стрел.

Страшная рутина, которая заканчивалась каждый вечер новыми мертвецами.

Иногда Хену, Мирту и Лысому приказывали помогать складывать тела — синие, искореженные, затоптанные, скрюченные — в пустые повозки. Никто и слова резкого не говорил. Просто молча брели выполнять поручения.

Постепенно, несмотря на всю суровость происходящего, Хен подмечал, как он и остальные его братья, крепли, выглядели здоровее на сытной солдатской пище. Даже Толстяк шел на поправку и вскоре должен был покинуть шатер.

И никто из них не забыл про обещание, данное в лачуге заключенных.

Они мечтали отомстить гушарху.

Вскоре шанс представился…

* * *

Ночь выдалась теплой, спокойной и шумной.

Хорошая ночь.

Впервые за долгое время солдатам и новобранцам разрешили отпраздновать начало месяца священных тогеров. Вино, невесть как припрятанное в столь непростыхусловиях, полилось рекой — верные псы Черного смотрели на это сквозь пальцы. Шумные группки мужчин бродят от шатра к шатру, приветствуют друг друга, пьют из кожаных бурдюков и рассказывают истории. Крутятся на вертелах сочащиеся жиром тушки кроликов и кабанчиков. Устремляются к небесам клубы черного дыма.

Хен, притворяясь пьяным и чуть пошатываясь, шагает в сторону городских ворот.

Мирт, Рыжий, Лысый, Звон и Толстяк остались возле их небольшого шатра и медленно посасывают по очереди бутылку с горьким пойлом — играют свои роли. Если вдруг кто-нибудь спросит, «где же тот доходяга с ослиными глазами» — то есть где ошивается Хен, — то ребята ответят, что он где-то валяется пьяным.

Но шанс подобного поворота невелик. Вряд ли кому-то есть хоть какое-то дело до незнакомого долговязого паренька.

Когда показались последние шатры, как бы стеной закрывающие военный лагерь, стали всё чаще появляться воины из отряда Черного — они в отличие от новобранцев напивались в зловещей тишине и бросали на нежданного гостя хмурые взгляды. Но не тормозили Хена.

Несколько мужчин, воровато озираясь, быстрым шагом направлялись к городским стенам — посетить бордель, главную ценность Мореша. Сегодня можно всё! Гуляй, рванина! И чем этот чернявый паренек хуже остальных? Пусть проветрится, весело проведет время с молодухой, отдающейся за бронзовую монетку.

Впрочем, Хен действительно направляется в бордель.

Только после того, как тени распахнутых ворот спрятали его в своих объятиях, он тяжело выдохнул и коснулся груди, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

По всем раскладам его не должны были тронуть, но всякое случается — уж ему ли не знать.

Нервно рассмеявшись, он сделал несколько шагов в сторону закрытых торговых рядов и поднял лицо к небу. Солнце-око давно спряталось за горизонтом, сейчас властвуют миллионы колючих звезд — поблескивающие зубы Великого Баамона.

Еще раз оглядевшись и никого не обнаружив, Хен двинулся вперед.

После заката город, как во все остальные дни, не вымер, наоборот кипит и бурлит. Да, большая часть лавок закрылась, однако тут и там толпы ночных гуляк громко горланят песни, задорно пылают расставленные через каждые десять шагов факелы. Из открытых окон домов доносится веселый женский смех и стук глиняных кружек.

Хен, лавируя среди людей, растягивает губы в широкой улыбке, морщится, когда в глазах попадают яркие блики от золотых, серебряных и бронзовых обручей. Он не учел, как сильно меняется город ночью — многие переулки выглядели незнакомыми.

Ориентироваться удавалось лишь по вывескам и деревянным указателям.

Мореш для него открылся с новой, совершенно неизведанной стороны. Несколько раз Хен упирался в тупик, едва слышно выплевывал проклятия и возвращался к нужным перекресткам. Справа должны были выситься массивные деревянные дома богачей, однако вокруг стояли лишь хлипкие двухэтажные бараки! Получается, дорога вывела егоне туда? Но такого быть не может!

В какой-то момент Хен плюнул на всё, подошел к трем незнакомцам, попивающим из костяных бутылей вино, и спросил, где поблизости бордель. Ничуть не смутившись вопроса, один из них, пьяно качаясь из стороны в сторону, махнул рукой в направлении высокого здания с золотистым флагом на фасаде — идти надо туда, пока не упрешься в перекресток, а там направо, всего несколько шагов, и вот ты на месте.

Поблагодарив за помощь, Хен поспешил.

Возможно, дело в разыгравшемся воображении, но в воздухе запахло пряностями — смеси абрикосов, яблок и еще чего-то нежного, непередаваемого. Листва шуршит на легком приятном ветру, оставляет во рту сладкий привкус.

Бордель — величественный и огромный — возник из-за каштановых деревьев. Его мраморные стены с искусными горельефами полуголых красавиц смотрятся нелепо с прижимающимися к ним хлипкими деревянными домишками.

Богатство среди бедности.

Этому зданию не меньше ста лет, его строили еще в те времена, когда и прапрадед Хена пачкал пеленки карапузом. Мореш в этом плане удивляет: здесь не много каменных сооружений, в основном местные предпочитают дерево, так как в округе густой дубовый лес, однако нет-нет да и наткнешься на подобный пережиток прошлого.

Входные двустворчатые двери широко распахнуты, сладострастные женские стоны, доносящиеся из раскрытых окон, и распаляющие похоть горельефы на каменных стенах маняще призывают войти.

Хен, напоминая себе, зачем он сюда явился, вошел.

От густого сладкого воздуха сперло грудь и заломило в висках. Тут же выступил пот; рубаха противно прилипла к коже.

Длинный каменный коридор вывел в просторный зал, залитый алым от сотен миниатюрных светильников в красных бумажных абажурах. На многочисленных скамьях с подлокотниками сидят пышногрудые девицы, чьи пикантные формы не способны скрыть прозрачные вуали. Озорно поглядывают на расхаживающих мужчин; некоторые из них направляются вместе со своими новыми господинами в закрытые уединенные каморки.

К вошедшему Хену тут же подскочила миниатюрная полуголая девчонка, окинула его оценивающим взглядом с ног до головы и сладким голосом сказала:

— Добро пожаловать в сад удовольствий великой Ялы!

Не успел он и рта раскрыть, как она тут же взяла его ладонь и решительно повела вглубь зала.

— Послушай… — начал он. — Ты, конечно, ничего и грудь у тебя что надо — а в грудях я разбираюсь, — но мне нужна особая девушка.

В ответ та тихонько захихикала.

— А ты не промах, да? Бойкий и шустрый. И тело крепкое. Один из тех новобранцев, которых отправляют на войну? Угадала! По глазам вижу! Будь у тебя побольше монет, то я бы даже с удовольствием с тобой переспала, но, если судить по слухам, денег у таких, как ты, совсем нет. Новый гушарх не платит вам. Поэтому максимум на кого тебе стоит рассчитывать — старая Мая. Да, ей уже пошел пятый десяток, выглядит она немного потрепанной, но надо только погасить свечу…

Он резко остановился, вырвал руку из её ладоней.

— Мне нужна Акша.

Девушка захохотала — искренне и заливисто. Она помотала головой и посмотрела куда-то в дальний угол зала.

Хен проследил за её взглядом; холодок пробежался по телу — в тенях возвышается высокий охранник с длинным мечом на поясе. Выглядит тот расслабленным, но даже отсюда видно, с какой пристальной внимательностью наблюдает за ними. Один жест девушки — и он окажется перед Хеном и вышвырнет его.

— Акша сегодня занята, — сказала мелкая вежливо, хотя в голосе ощущаются стальные нотки. — Да и денег у тебя на нее не хватит. Поэтому уходи обратно в лагерь, расслабься, выпей вина…

Хен запустил руку в карман, выудил тяжелый мешочек и намеренно позвякал монетами.

— Этого хватит?

Не проронив больше ни слова, девушка кивнула, развернулась, двинулась в дальний угол зала — прямо к невысокой полукруглой арке, видимо, ведущей на верхние этажи.

Еще раз посмотрев на стражника, он последовал за ней.

Пока всё идет по плану — и это прекрасно. Эти деньги вдруг нашлись в самый подходящий момент у Рыжего, и не надо быть гением, чтобы понять: он их украл. Возможно, у знатного эвпатрида, хотя вряд ли — скорее всего, обчистил какого-нибудь солдата, прибывшего вместе с Черным. Если прознают о ворованных монетах, то не снести головы.

Мелкая скрылась в арке, Хен молча потащился за ней.

Длинный коридор петляет, изгибается под крутыми углами. До ушей из запертых каморок, комнат и шикарных покоев доносятся мужские и женские стоны. Нередко на пути попадаются пробегающие мимо голые красотки, иногда они шлепают друг друга по упругим ягодицам и хохочут; одна из таких подскочила к мелкой, поцеловала её в губы и растворилась в сумраке комнаты.

В штанах Хена стало тесно, в низу живота разлилось приятное тепло, но он собрал волю в кулак и попытался сосредоточиться на деле. Словно почувствовав его возбуждение, девушка-проводник как бы случайно провела пальчиками по его тыльной стороне ладони.

Их преследует сладкий запах дыма, исходящий от миниатюрный курительниц, расставленных тут и там на полу — удивительно, как еще никто из пьяных и окрыленных бурной ночкой посетителей случайно не наступил на них. Мимо скользят тяжелые прямоугольные колонны, снизу украшенные сложным орнаментом. Шаги на абсолютно ровном мраморном полу отдаются гулким эхом. Внимание на стенах привлекают поблескивающие стальные маски демонов.

Наконец, Хен и мелкая, поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, остановились напротив двери, окантованной тяжелыми листами бронзы, переливающимися в пламени красных светильников жидким огнем.

— Сначала мне нужно поговорить с Акшей наедине, — сказала девушка. — Жди здесь и ни в коем случае не заходи, иначе вернешься в лагерь ни с чем.

Она приоткрыла дверь, юркнула в полумрак покоев.

Хен облизнул пересохшие губы и нервно огляделся.

Не отделаться от мысли, будто вот сейчас перед ним возникнет цепной пес Черного и вгонит под ребра клинок. Каждый доносящийся женский смешок, каждый звон бронзовых бокалов вызывает нервную оторопь. То и дело ладонь ложится на рукоять поясного ножа, ногти вонзаются в знакомые царапины на навершии. Время замедлило бег, а сам воздух загустел, приходится заставлять себя дышать.

И словно в кошмаре, из-за поворота дальнего коридора возник мужчина в черном костюме из дубленой кожи — один из личных телохранителей Черного.

Он без привычных доспехов, отчего выглядит щуплым, из оружия только полуторный меч, висящий за спиной.

Сделал несколько шагов и, заметив Хена, встал, точно вкопанный. Брови грозно сошлись на переносице, в глазах появился злой блеск.

Желудок Хена болезненно скрутило, невидимая ледяная рука сжал его внутренности. Миллион разных мыслей пронеслись в голове всего за мгновение: надо бежать, нет, надо атаковать, выхватить нож и всадить под нижнюю челюсть, а потом…

Телохранитель гушарха чуть опустил голову, посмотрел под ноги и, делая вид, будто никого не заметил, сбежал по лестнице.

В этот же миг дверь покоев Акши открылась — скрипнули несмазанные петли, — и возникла мелкая.

— Можешь заходить, — сказала она. — Только монеты отдашь сейчас мне. Правила, думаю, ты знаешь: бить никого не позволено, грубо вести себя — тоже. Хоть один волос упадет с головы девушки — и наши телохранители выбьют из тебя весь дух. В остальном делай, что хочешь. Постарайся максимально расслабиться, ведь скоро, парень, насколько я слышала, в Мореш прибудет вся геткормейская армия. Когда еще удастся поразвлечься?

Кивнув, Хен вручил её мешочек с монетами, затем зашел в полумрак покоев и закрыл за собой дверь.

Внутри на миниатюрном столике, на навесных металлических подставках, в специальных стенных углублениях горят бесчисленные свечи. Повсюду развешаны шелковые вуали, придающие этому месту несколько загадочный вид. Ноздри щекочут пряные запахи ароматических масел.

На просторной кушетке в окружении больших подушек полулежит женщина. Роскошные черные, как ночь, волосы ниспадают на тонкую талию и широкие бедра. Легкое платье просвечивает и груди, и постриженный лобок. Хотя Акша всячески пытается выглядеть сексуально и вызывающе, видно, что она недавно плакала — её подведенные черной тушью глаза красные.

— Если честно, я сегодня не совсем в настроении, парниша. И не собиралась принимать гостей, но Миа рассказала, будто ты притащил с собой целое состояние, чтобы увидеть меня. Поэтому давай сделаем всё по-быстрому и…

— Ты плакала из-за брата? — не стал ходить вокруг да около Хен.

Она тут же поменялась в лице, приподнялась на подушках.

— Что?… Откуда?…

— Я здесь не для развлечений. И пришел ради одного — мести.

* * *

— И что потом произошло? — нетерпеливо спросил Мирт.

Остальные, как и он, внимательно слушают Хена в шатре.

— Мне пришлось долго объяснять, зачем я приперся к ней глубокой ночью. Кратенько рассказал о наших злоключениях, как мы несли наказание на стене, таская изо дня в день тяжелые валуны. А потом перешел на слухи. Мол, я знаю, что Черный любит к ней захаживать, что он чуть ли не до полусмерти избил её брата, из-за чего тот превратился в овощ. И сделал заманчивое предложение.

— Ближе к сути! — бросил Рыжий. — Красоваться надо перед девками, а не перед нами!

Хен хитро прищурился.

— В общем, я уговорил её подсыпать яд в вино гушарха. Хотя, если честно, меня волнует другое: Черный положил руку на Акшу — тут бесспорно, — но почему не запретил ей заниматься… э-э-э, своим ремеслом. Почему такие, как я, заплатив некоторую сумму, могут спокойно выбрать его женщину? Нет ли здесь ловушки?

Лысый криво усмехнулся, ответил:

— Акша — всего лишь шлюха. А Черный просто её потрахивает — не более того. Ему, думаю, абсолютно наплевать, сколько мужиков побывало в ней. Важно лишь удовлетворить похоть. Поэтому не придавай этому особое значение. Уверен, как только новобранцы вольются в армию царя и покинут Мореш, то Черный оставит женщину здесь и не будет даже вспоминать про неё.

Хеш пожал плечами:

— Не уверен. Пока я ждал в коридоре, когда меня впустят к Акше, столкнулся лицом к лицу с одним из телохранителей гушарха. Случайная ли это была встреча? Может, у того задача — контролировать покои Акши?

— Ну, выяснить-то это довольно просто, — заявил Лысый, крутя в пальцах найденный камешек. — Ты стоишь перед нами — живой и со всеми частями тела. К тому же как повел себя телохранитель, когда увидел тебя?

— Потупился и сделал вид, будто не заметил.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Поверь мне: он просто трахался с кем-то, хотя наверняка должен был бдить в лагере.

Мирт покачал головой и сказал:

— Мы говорим не о том! Хен, Акша согласилась подсыпать яд в бокал Черного?

— Да, но выставила условие: ей нужны деньги. После всего она собирается уехать из Мореша куда-нибудь подальше. Хочет бросить своё дело. Сумма, к слову, приличная — больше трех золотых талантов.

— Ты шутишь! — воскликнул бывший капитан. — Где мы найдем столько монет? Их же хватит купить целый двор со слугами!

Воцарилась тишина.

Парни переглядываются друг с другом, обдумывая условия торговки телом. За стенами шатра царит ночная жизнь лагеря — доносится храп, ржанье лошадей, треск горящих поленьев и звяканье пластин доспехов тех бедняг, кому не посчастливилось дежурить в такое время. В воздухе пахнет опасностью.

— Есть один вариант… — начал было Рыжий, поглядывая на Толстяка — заметно похудевшего.

— Даже если обчистить карманы всего лагеря, то нам не хватит, — сказал Мирт.

— Зачем карманы? Можно поступить хитрее. Вы ведь все слышали про купца янтарем? Этот жирный боров сказочно богат. Уверен, у него в лавке мы найдем нужную сумму. Да и это плевые деньги для такого человека. Он и не заметит пропажи. К тому же сами пораскиньте мозгами: он трепаться не станет. У него исчезают деньги и в это же время умирает Гушарх — стоит кому-нибудь пожаловаться, и все станет не в его пользу. А вдруг он не потерял монеты, а сам вложился в убийство такого важного человека? Ну, там поругался, злобу затаил…

Хен кивнул.

— Звучит логично.

— И рискованно, — парировал Мирт. — Может, откажемся от всей затеи?

— Мы слишком далеко зашли, — сказал Рыжий.

— Ох, ребята… — Он тяжело вздохнул. — Ладно, давайте обсудим план.

Перед мысленным взором Хена появились мать и сестра. Он поклялся ради них найти достаточное количество денег, чтобы выбраться из бедности и начать новую, другую жизнь. И он поймал себя на том, что сейчас зря рискует головой ради мести.

Но иного выхода нет — столько уже сделано. Возможно, смерть Черного решит несколько важных проблем. К тому же и Рыжий, и Толстяк, и Мирт, и Звон стали для него если не семьей, то друзьями. И нельзя подвести их.

Но все равно он задал вслух вопрос, уже долгое время крутящийся у него в голове:

— Может, украденные у торговца деньги оставим себе? И не будем убивать гушарха? Просто убежим и…

— Нет, Хен, — сказал Рыжий. — Во-первых, Черный нас везде найдет — тебе об этом известно. Его следопыты знают свое дело. Поэтому дать деру не получится. Во-вторых, какой смысл в деньгах, если нас замучают до смерти? А с таким офицером нас ничего не ждет, кроме погребального костра. Выхода нет — надо избавиться от Черного. Он корень всех проблем. Убив его, мы сможем и наворовать нужную сумму, и сбежать. По-моему, хороший план.

Мирт невесело улыбнулся.

— Я бы все-таки хотел заработать монеты честным трудом, — сказал он. — Пусть и тяжелым.

— Ладно, хватит словоблудить, — заявил Лысый. — Давайте ближе к делу…

* * *

Не обошлось без счастливого случая: Лысый наткнулся на небольшую дыру в крепостной стене возле их шатра, через которую они могли проникнуть в город. Всего-то надо вытащить несколько камней. Поэтому не пришлось выдумывать хитрые планы, как пройти незамеченным среди стражников.

Они — на дело пошли Хен, Рыжий, Мирт и Лысый, а Звон и Толстяк остались в лагере следить за обстановкой — просто под покровом ночи пробрались к тайному лазу и проникли в рабочий район, где тесно жались друг другу миниатюрные деревянные домики.

Там, стараясь держаться темных углов, они двинулись в сторону торговых рядов и особняков богачей.

Рыжий удивительно легко ориентировался в узких улочках, срезал через дворы. На ночном небосводе не успела загореться алая звезда Тоташ, как перед ними возникло тяжелое трехэтажное здание, обнесенное высоким забором. Собранное из бревен оно поражало размерами; маленькие окна-бойницы смотрели черными глазами на непрошенных гостей. На скатах треугольной крыши поблескивали золотом охранные обереги-иероглифы — довольно дорогое удовольствие даже для зажиточного купца. В ночи дом казался грязным, вызывал неприязнь.

Рыжий — в их опасной авантюре он как-то сам собой стал командиром — шепотом приказал им вскарабкаться на массивный дуб и молча наблюдать за двором, сидя в густой листве на одной из прочных ветвей.

Так они и поступили.

Хен напрягал глаза, всматриваясь до рези во мрак, но ничего не мог разглядеть. Мало того — до него не долетало ни звука, словно у купца не было стражей. Либо тенастолько обленились и резались в кости в доме, либо это была ловушка.

Рыжий лишь махнул рукой, как от назойливой мухи, — настроен он был решительно. Насколько знал Хен, хозяин особняка отправился в лагерь янтарщиков, где и собирался провести несколько дней, нагружая повозки ценными камнями.

Рыжий ловко спрыгнул с ветви прямо во двор, оставив высокий деревянный забор за спиной.

За ним последовали остальные.

Продвигались медленно, вслушиваясь в каждый шорох, в каждый скрип. Стоило донестись даже малейшему звуку, как все тут же застывали и оглядывались.

Поэтому до ближайших входной двери добирались, казалось, целую вечность.

Затем долго топтались перед ней; Рыжий несколько раз пробежал вдоль деревянных стен туда-сюда, аккуратно всматриваясь из-за угла во мрак окон. Кухарки, уборщицы и прочие прислужницы обитали в небольшой пристройке на другой стороне дома, поэтому с ними не пересекутся.

Убедившись, что всё вокруг спокойно, Рыжий отворил дверь, нырнул во тьму.

Внутри пахнет сушеными яблоками и еще чем-то приятным, теплым, домашним. Куда ни кинь взор, всюду громоздятся шкафы, уставленные разнообразным барахлом — пузатыми глиняными вазами, фигурками животных, масками и костяными чашками. С высокого потолка свисают шелковые вуали, отчего не покидает ощущение, будто попал в дом удовольствий, вот-вот из-за угла выбежит голая жрица любви. От такого количества ваз с экзотическими растениями, сваленных в кучу книг, приставленных к стене непонятных металлических приспособлений разбегаются глаза — приходится ступать осторожно, дабы не задеть чего-нибудь ненароком.

Мирт начал было заглядывать в горшки, но Рыжий прошептал, чтобы они двигались в главный кабинет купца, где и припрятаны монеты. Так и поступили.

В этом лабиринте коридоров сложно разобраться, Хен практически сразу потерял всевозможные ориентиры и просто молча следовал за остальными. На одном из поворотов, в небольшом круглом зале, они наткнулись на клетку с попугаем, с любопытством рассматривающим непрошенных гостей. Мирт накинул на неё найденную плотную вуаль.

— И зачем здесь столько всего? — шепотом спросил он, оглядываясь назад, в коридор, не появился ли кто. — Мне кажется, без всего этого легко можно обойтись.

— Мыслишь как деревенщина, — отозвался Рыжий. — Сюда же захаживают довольно зажиточные покупатели, они должны видеть вокруг роскошь, иначе с купцом дел иметь не будут. Богатство притягивает богатство.

— Все равно непривычно — тут столько всего, тогда как новобранцы в лагере довольствуются объедками с городских складов.

— Такова жизнь — ничего не попишешь. Когда-нибудь и я разбогатею. Отстрою дом побольше, заведу слуг. И никто не будет мне приказывать.

Наконец, они оказались перед массивной бронзовой дверью, украшенной чудной резьбой — стрижи кружат в карикатурных небесах, где царица Жаатра восседает на огромном троне, а над её головой парит великий змей Виистеп, внизу, на небольшом пригорке стоит за высоким частоколом городок, а под ним раскинулись подземные лабиринты, в которых обитают змееподобные чудовища.

Мирт схватился за ручку, подергал её — не открывается.

Чуть отпихнув его плечом, Рыжий склонился над замком, достал из заплечной сумки отмычки и начал возиться с ним. Раздалось звяканье дверных механизмов.

Хен, повернувшись в сторону коридора, принялся жевать нижнюю губу. Его пальцы впились в крышку большой пузатой вазы.

Пока им несказанно везет; еще не показался ни один стражник или слуга. Если боги будут и дальше так милостивы, то, возможно, сегодня они уйдут из особняка купца с нужной суммой для Акши.

— Готово, — сказал Рыжий и отворил дверь.

Вслед за ним остальные ввались в кабинет.

Внутри оказалось довольно мало места, к тому же здесь проходит скат крыши — пришлось пригибаться, дабы случайно не задеть головой деревянные балки.

Мирт направился к массивному дубовому столу, стал рыться в ящиках, вытаскивая свитки и глиняные таблички. Лысый встал напротив шкафа, задумчиво оглядел полки, ища скрытые места, где торговец может прятать деньги. Хен подошел к маленькому пыльному окну, на деревянном подоконнике которого валяются орды засушенных мух, начал заглядывать в закрытые горшки.

Рыжий же к удивлению всех стянул портки и пустил мощную струю на алый ворсистый ковер под ногами.

— Ты что творишь?! — едва не вскрикнул бывший капитан.

— Оставляю подарочки! Если грабить богача, то надо делать это весело! Сам попробуй!

Он направил струю в сторону стола.

Растянув губы в широкой улыбке, Хен поддался искушению, взял небольшую баночку с чернилами, обмакнул в неё указательный палец, а затем нарисовал на стене член — со здоровенными волосатыми яйцами и огромной головкой.

Позади него раздалось приглушенное ржанье вора, сменившееся истеричным гоготом. Рядом стоящий с ним Лысый неожиданно едва заметно, одними кончиками губ, улыбнулся.

Это еще больше распалило Хена. И он изобразил несколько членов на стенке шкафа, на вазе, сделанной из дорогой слоновьей кости, и на подоконнике. Затем достал склянку с какой-то пахучей кашицей и вылил её в ларец с табаком.

Рыжий вытащил миниатюрный ножик, принялся царапать скабрезности на деревянных панелях.

Пока они дурачились, их бывший капитан выудил из глубин ящиков стола увесистый холщовый мешочек, потряс в руке, после чего раздалось громкое звяканье монет.

— Здесь в двадцать раз больше, чем нужно.

— Отсыпь всё лишнее, — сказал Рыжий.

— Это еще почему? — спросил Хен.

— Потому что наша сумма для купца плевая. Он не станет встряхивать город из-за горстки мелочи. Украли — и ладно. Но совсем другое дело, когда речь идет о значительной части его богатства, не находишь? Он не остановится и попытается нас найти.

Хен лишь пожал плечами — в конце концов, не он здесь главный.

— Ладно, давайте уходить, — сказал Лысый. — Вечно везти нам не может. Мы и так тут задержались.

— Погоди-ка…

Рыжий залез на стол, приспустил портки, нагнулся и начал тужиться.

Его лицо напряглось, жилы на шее вздулись.

Затем он то ли не удержал равновесие, то ли столешница под ним дала трещину, однако его тело стало заваливаться назад.

Широко взмахивая руками, словно собираясь взлететь, Рыжий с грохотом врезался в шкаф.

Свитки, глиняные таблички и печати посыпались на пол. Показалось, от такого шума проснулся весь особняк.

Мирт и Лысый испуганно переглянулись.

— Убегаем! — заорал Хен.

* * *

От усталости ломят мышцы, такое ощущение, будто внутрь каждой из них запихнули шарик с колючками. Ноет спина — на сегодняшней тренировке заехали кромкой щита по позвоночнику.

Хорошо хоть не сломали.

Черный всё больше гоняет их, придумывает новые испытания — одно хуже другого: то устраивает бои одиночек против своры голодных псов, то заставляет держать строй под конной атакой, то стравливает роты друг с другом.

Хен помотал отяжелевшей головой, подставил трясущиеся ладони к костру — кожу пощипывает приятное тепло, а слух ласкает треск горящих поленьев.

Ничего-ничего — скоро всё закончится.

Гушарх умрет собачьей смертью — и ради этого можно потерпеть издевательства. Это дарит силу, заставляет держаться на ногах.

— Неплохо справляешься, — сказал Лысый, как всегда затачивающий клинок.

Хен лишь кивнул.

— Да и ты хорош. Сегодня даже Мирт отрубился.

Из шатра доносится протяжный храп, от которого содрогается сама земля. Рыжий, Толстяк, Звон и бывший капитан после тренировки, даже не подкрепившись, отправились спать — теперь, похоже, проснутся только к утреннему колоколу.

— Я привычный к такому, парень, — отозвался Лысый, провел кончиком пальца по лезвию меча, проверяя остроту.

— Поглядите-ка — еще и разговорился!

— Ну да, устал, видимо. Вот и тянет языком потрясти.

— Ты случаем не из этих, не из Золотых Посохов? На мальчиков не тянет?

В глазах Лысого промелькнула злая искорка. Хен примирительно поднял руки.

— Ладно, ладно тебе! Я же шучу! Давно уже понять должен был!

В ночном небе гаркнула птица, пролетела большой черной точкой, заслоняя собой звезды. И исчезла в лесу, напоследок издав протяжный, звонкий крик, от которого на коже выступили мурашки.

Отсюда, через шатры лагеря, видны лишь верхушки дубов, так похожие на молчаливых грозных стражей-великанов. Городская стена, брошенная за ненадобностью, нависает над ними каменным надгробием. Так и получается, что люди с одной стороны прижаты лесом, а с дугой — этой треклятой стеной. И ночью особенно легко поверить, будто и не существует мира вокруг, только они, шатры и тьма.

Где-то поблизости раздалось ржанье лошадей.

— Можем ли мы доверять девушке? — вдруг спросил Хен. — Не обманет ли?

— Ты еще громче это скажи, — ответил Лысый.

— Да всем насрать на нас. Мы же изгои. Не заметил, что даже шатры подвинули подальше от нас?

— Я бы не спешил с выводами, парень. Все же не говори так открыто. — Он перешел на шепот. — И отвечая на твой вопрос: думаю, другого выхода нет. Свою часть сделки мы выполнили — монеты отдали. А там… Как повезет.

Хен взял небольшую веточку, потыкал ею в костер.

— Купец бучу не поднял, — сказал он едва слышно. — Прав оказался Рыжий.

— Еще не время. Приглядывается торговец, наверняка людей особых нанял. Чтобы прошерстили да разузнали, кто вдруг разбогател и монетами сорить начал.

— Я Акшу предупредил. Пообещала не тратить деньги до того, как месяц не минует после смерти Черного…

Лысый спрятал клинок в ножнах, положил рядом с собой.

— А весело получилось… Мне понравилось грабить купца.

— Еще бы Рыжий не грохнулся со стола, пытаясь наделать кучу, и не поднял на уши всю прислугу — было бы совсем замечательно.

— Все равно ведь не поймали, — сказал Лысый, улыбаясь.

Хен хохотнул в ответ.

— Да, удачно вышло. — Он сделал паузу, обдумывая стоит ли задавать вопрос или нет. Затем решился: — Может, нас водят за нос? Не ловушка ли это Черного? Сам подумай, как невероятно всё хорошо складывается.

— Жрица пообещала отомстить после того, как монеты получила? — вопросом на вопрос ответил Лысый.

— Да.

— Вот и не забивай голову, парень. Все равно ничего продумать не получится. Сейчас надо лишь расслабиться.

Он встал, потянулся — смачно хрустнули позвонки и шея.

— Спать? — спросил Хен.

— Ага. Отдохнуть надо.

Он скрылся в шатре.

Хен продолжил сидеть возле костра.

Мысли крутятся вокруг того, как скоро гушарх отправится к Акше, где его и настигнет яд в вине. Пройдет ли всё естественно? Не почует ли угрозу этот жестокий кретин? Умрет ли сразу или промучается несколько дней? Не всполошится ли купец? Не выйдет ли на них, бывших заключенных?

Хватит.

Он заставил себя подумать о чем-нибудь другом. И тут же перед мысленным взором появился образ сестры — длинная черная коса ниспадает до пояса, зеленые, точно дубовый листок, глаза весело смотрят на него, тонкие губы растянуты в озорной улыбке…

Сердце стальной хваткой стиснула тоска.

Всё бы отдал ради недолгой встречи с Саей. Сейчас его младшая практически в одиночку тянет хозяйство, от братцев или отца помощи ждать не стоит. Мать хворает, а он далеко-далеко от неё, готовится пойти на войну ради монет…

Из мыслей его вырвал колокольный звон — громкий, настойчивый и пронзительный.

Лагерь тут же сбросил сонное оцепенение: из шатров выглядывают новобранцы, те, кто грелся возле костров, поднялись и вытягивают головы, мимо проскочил страж на коне.

Хен тоже поднялся и непонимающе посмотрел по сторонам.

Атакуют? Учебная тревога?

Но тунолар-капитаны не выкрикивают команды к построению.

Значит, что-то другое.

Вокруг началась возня, отовсюду долетает ругань и злое ворчанье. Протрубили рожки — первый раз, второй, третий…

Заинтригованный происходящим, Хен двинулся вперед, принялся лавировать среди человеческого потока, вытягивая голову, чтобы получше разглядеть.

Тут перед ним возник толстощекий мужик в одной рубахе-юбке и заорал:

— Армия! Геткормейская армия пришла!

Внутри всё перевернулось, холодок скользнул вдоль кишок, распространяясь по телу. На миг почудилось, будто руки и ноги стали воздушными, потеряли вес.

Не сразу уместилась в голове простая мысль — явилось войско царя.

Да, об этом постоянно говорили, травили байки, пугали, хвалили, но для большинства новобранцев солдаты тгона были где-то далеко — в другой реальности. И вот случилось…

Хен, толкаясь локтями, устремился к границе лагеря.

Воздух сделался спертым, сухим, выжигающим легкие, вдруг пришлось заставлять себя дышать. Сквозь толщу воды долетает гул сотен труб.

Люди вокруг словно специально не дают пройти, стоят истуканами и тупо пялятся в сторону главной дороги Мореша. А там расцветает новое солнце… Наконец, Хена вынесло на небольшой холм, с которого открылся хороший вид на приближающуюся армию.

Сердце болезненно замерло.

По началу глаза отказываются верить, будто весь этот черный, блестящий поток — не игра воображения.

До самой линии горизонта тянется широкая цепочка марширующих воинов; тут и там, словно орда сверчков, горят факелы, отсюда кажущиеся яркими круглыми пятнашками. В их свете пылают начищенные до блеска доспехи — шлемы, нагрудники, пластины, наручи. Устремляются в чернильные небеса пики копий. Будто из подземного царства демонов выполз ощетинившийся острыми иголками гигантский змей.

Грохот стоит страшный — сотни тысяч ног вздымают дорожную пыль.

Здесь и тунолары, и шогрии, и джиаристы, и тунархи — верные слуги Геткормеи. Взгляд выхватывает держащих знамена отрядов всадников на тонконогих скакунах, повозки со скарбом и оружием, обвязанных ремнями белолицых служителей богини смерти, иступлено бьющих берцовыми костями по огромным кожистым барабанам, рабов и… храмовников. Те катятся на больших открытых возах — часть из них сидит и шепчет колдовские заклинания, источая нереальный белый свет, а часть — раскинув руки в стороны, летит высоко над землей. Вокруг парят сияющие, точно миниатюрные солнца, иероглифы — приходится жмуриться и прикрывать глаза ладонями, дабы не ослепнуть.

Геткормейская армия прибыла в Мореш.

Хен поежился, тяжелый стон вырвался у него из груди, который можно принять за испуг перед развернувшейся картиной.

Но на самом деле его ужаснуло другое — план убийства Черного под угрозой…

* * *

Через семь дней необъятное войско царя пополнилось десятью тысячью новобранцев, состоящей в основном из бывших крестьян, а еще через три — направилось к Костяной степи — к циклопической защитной стене Геткормеи, где заканчиваются границы одной страны и начинаются необъятные просторы Великой пустыни…

* * *

Мореш остался позади — до сих пор не верится.

Долгие месяцы Хен жил вблизи города, свыкся с каменными стенами, привык к долетающему до лагеря шуму — гомону торговцев, крикам работяг и уличных зазывал. Казалось, так будет всегда.

Он ошибся.

Теперь под ногами змеится дорога, уводит от дома всё дальше и дальше — в неизвестность. Сотни ног поднимают клубы пыли, от которых появляется на зубах мерзкий привкус, высушивающий глотку. Щиплет глаза — то и дело их трешь, но только усиливаешь резь. Ремни доспехов натирают спину, плечи, ноги и руки, от непривычной тяжести пластин придавливает к земле. К тому же приходится постоянно поправлять ножны с мечом, норовящие попасть под ноги. Сползает щит.

Слева и справа, спереди и сзади тащатся такие же новобранцы, как и Хен. На загорелых лицах — усталость, в головах лишь одна мысль — поскорее бы объявили привал. Никого из них не готовили к долгим переходам под палящим солнцем. Поэтому они еле поднимают ноги.

Ветераны поглядывают на них со смесью жалости и презрения, ведь им приходится подстраиваться под их темп. Новобранцев поставили в голове армии и всячески подгоняют ротами служивых, не давая ни на мгновение расслабиться. Поговаривают, будто Черный обещает ввести наказания за медлительность.

Хен сплюнул под ноги вязкую, перемешанную с частицами песка слюну и поправил круглый щит за спиной.

Вокруг, куда ни кинь взор, марширует армия — да так, что не видно ничего, лишь вдали зеленеет листва леса. Остается смотреть либо в бледное голубоватое небо без единого облачного барашка, либо — под ноги, на камушки и желтую высушенную землю с ранами трещин.

Рядом идут Лысый, Рыжий, Звон, Толстяк и Мирт. Остальные новобранцы больше не считают их изгоями — просто нет на это ни сил, ни времени.

Теперь они все заодно. Помогают подняться, когда кто-то из них от усталости валится на колени, и делятся водой из фляг.

Жужжа и плюясь электрическими разрядами, над головами солдат пролетел сияющий синим магический иероглиф, устремился в сторону гушарх-капитанов.

Хен в который раз поежился, ощущая себя неуютно рядом с такими странными штуками. Они словно влезают в твою голову, копошатся там. Для чего? Зачем? Одному царю и Золотым Посохам известно.

— Держись, парень, — сказал Лысый, легко таща на себе доспех. Выглядит так, будто на прогулке. — Ничего не бойся. Потерпи немного — скоро привыкнешь. Твое тело просто сопротивляется. Помяни мое слово: потом будешь радоваться таким переходам.

Хен лишь кивнул, тыльной стороной ладони смахнул пот со лба и носа.

Взор зацепился за едущего впереди на гнедом коне Черного — выглядит он самодовольным, губы растянуты в широкой презрительной улыбке. Его надраенные доспехи ярко блестят на опаляющем солнце. За спиной красуется костяная, украшенная драгоценными камнями, рукоять полуторного меча с навершием в виде головы змеи.

Удачливый ублюдок!

Хен стиснул зубы — до рези в желваках.

Черного не удалось убить из-за прибывшей армии.

Все их старания и мучения прошли даром.

По слухам, жрица Акша с больным братом покинула город — с монетами, украденными у торговца янтарем. Свою часть сделки она так и не выполнила. Впрочем, её не стоит винить — Черный больше не захаживал в бордель.

— Забудь об этом, — едва слышно сказал Мирт, видя, как смотрит он на гушарх-капитана. — У нас не получилось. Лучше моли богов, чтобы тебя никто не поймал и не наказал.

— К тому же нам вновь стали платить жалование, — весело заявил Лысый. — Жизнь налаживается.

В этот момент Черный бросил на них взгляд, полный ненависти. Но никто его не заметил, кроме Хена.

Он убьет нас всех — мы упустили свой шанс…

Глава девятая. Хара

Великий Карлаг, джунгли

Дживат едва не касается лбом шеи лошади, его плечи поникли, дрожащие побледневшие пальцы лежат на холке — не трудно рассмотреть набухшие красные вены на тыльных сторонах ладоней. Он горбится и странно покачивается в такт движению, отчего не покидает ощущение, будто сейчас он свалится с седла.

Конечно, пытается храбриться, то и дело выпрямляет спину, но осознает ли вообще где находится?

Остальные воины настороженно переглядываются, стараясь не смотреть в сторону хозяйки, однако их беспокойство висит в душном влажном воздухе джунглей. Они, нежно похлопывая своих лошадок по крупу, то и дело как бы незаметно приближаются к Дживату и что-то шепчут ему — наверняка спрашивают, как он себя чувствует и не нужна ли помощь.

Тот не отвечает, лишь отмахивается.

Наконец, Харе надоело делать вид, будто ничего сверхъестественного не происходит, и она поравнялась с кобылой капитана.

В нос тут же ударил тяжелый запах пота с примесью чего-то едкого, смрадного, удушающего. Только сейчас она заметила одну пугающую вещь — на грудных пластинках Дживата засыхают алые капли.

— Мне кажется, тебе нужен отдых. Мы останавливаемся на привал.

— Нет, хозяйка. — Он говорит медленно, с долгими паузами, будто ему приходится делать неимоверные усилия, дабы вспомнить нужные слова. — Со мной всё в порядке.

— Честно говоря, ты совсем плох.

Дорога на этом участке тракта сузилась, с обеих сторон тянут к лицам людей увитые лианами сучья деревья — с их кончиков стекает вязкая зеленая слизь, похожая на гной. Под копытами шелестят опавшие листья, источающие чудовищный смрад. Небо над головой скрылось под кронами — не прорывается ни один луч света.

Вокруг раскинулось царство вечных сумерек, плотные тени залегают за массивными стволами деревьев. И окружающее пространство полно подозрительных звуков: шелестом кустарников, хрустом веток, противным хихиканьем и оханьем. Дополняет картину орды атакующей мошкары, от которых ничем не отмахнуться. Они так и норовят залезть в уши, в нос и рот — сколько не заматывайся платками, всё бесполезно.

— Кажется… я съел… что-то не то… — сказал Дживат и тяжело, с хрипом вздохнул.

— Может, из-за воды?

— Скоро… пройдет…

— Сомневаюсь.

Она посмотрела в его лицо, но ничего не увидела, кроме размытого белого пятна.

Дживат еще несколько дней назад был бодр и свеж. Раздавал команды, подгонял остальных воинов, следил за повозкой с детьми, бойко отшучивался, когда клейменный пытался его провоцировать, и даже умудрялся веселить её разными историями из своего прошлого.

А затем резко сник, словно уменьшился в размерах и замолчал. Нехорошо вздулись вены на ладонях.

Хара беспокоилась за остальных, так как они все ели одинаковую пищу, пили одну и ту же воду из запасенных в Миокмее фляг, однако пока вроде обходится — никто не жалуется на боль в животе и не бегает в кусты облегчиться.

Если повезет, боги смилостивятся над ними.

— Рано или поздно мы наткнемся же на постоялый двор? — спросила скорее саму себя Хара.

— К тому моменту… вылечусь.

— Сомневаюсь, Дживат. Там мы проведем столько времени, сколько тебе потребуется для выздоровления. К тому же в здешних дворах держат врачевателей.

— Нам не стоит задерживаться…

— Уж прости, но решать не тебе.

Она обернулась.

Тонконогие лошадки едва тащат клетку с рабами-детьми, колеса противно скрипят, под ними шуршит опавшая, стелющаяся ковром листва. Практически все ребятишки спят, укаченные долгой изматывающей поездкой. Только малышка Яла выставила ручки из стальных прутьев решетки и пытается поймать пролетающих мимо бабочек. Тучи мошкары, кажется, не доставляют ей никаких неприятностей. Она даже напевает себе что-то под нос.

Клейменный, на чью голову накинут холщовый мешок, сидит в углу клетки — похоже, спит. По крайней мере, не шевелится.

Хара сжала губы, поймала себя на мысли, что, может, Дживат заболел из-за мальчишки? Не обладает ли тот даром насылать проклятия?

Не будь дурой. Он всего лишь ребенок — обозлившийся, дикий, кровожадный, опасный, но ребенок.

Она попыталась отогнать раздражающие мысли, хотя отделаться полностью от ощущения, будто за неприятностями последних дней стоит клейменный, не смогла.

Она подозвала к себе Зела, верного помощника, и сказала ему:

— Остановимся на несколько дней в постоялом дворе — пополним запасы, отдохнем и наймем лекаря для Дживата. Пока перетащите нашего больного в мою повозку — пусть поспит. Если станет препираться, просто шандарахните его по голове чем-нибудь тяжелым, заодно выспится, а то изображает из себя не пойми кого.

Не понятно, услышал ли Дживат её слова, он склонил голову еще ниже.

— Да, хозяйка, — отозвался Зел. — Вот только…

— Говори.

— Вы не подумайте ничего плохого, я за командира готов жизнь отдать и многим ему обязан, но есть ли у нас несколько дней на то, чтобы их потратить на ожидание? Нас же ждут в храме. Если не явимся к нужному сроку, то начнут бить тревогу. Может, есть смысл оставить Дживата с одним из наших, а самим отправиться к ближайшему порту Оранеша? Как только командир вылечится, он сядет на корабль и через какое-то время вернется в храм. Мы и так потеряли уйму времени, хозяйка, отправившись в путь через джунгли.

Хара помотала головой.

— Нет, — сказала она. — Разделяться не будем. Во-первых, это опасно, а во-вторых, бессмысленно. Несколько дней роли не сыграют. Я понимаю твое волнение, но поступим так, как я говорю.

— Да, госпожа.

В этот миг Дживат все-таки потерял сознание и вывалился из седла.

* * *

На следующий день тракт стал шире и чище, больше путь не преграждали поваленные стволы, которые приходилось с таким трудом убирать.

Через каждый стадий на глаза попадалась табличка с иероглифом, обещавшем ночлег и горячую еду. Хотя Хара вместе с отрядом едва не проглядела заросшую густым кустарником дорогу, сворачивающую влево от основного тракта. Помогло счастливое стечение обстоятельств: отряд остановился на отдых, чтобы сходить по нужде, когда Зел прибежал с радостными криками. Оказывается, они пропустили съезд, а он, пока облегчался, случайно наткнулся взглядом на поваленную каменную плиту, в которой объяснялось, как проехать к постоялому двору.

Вернулись чуть назад — то еще приключение с неповоротливыми повозками — и, мечами прорубив путь, отправились в сторону обещанного крова.

Упав с лошади, Дживат так и не пришел в сознание — бредил, кричал и звал кого-то на помощь. Его трясло от страшной лихорадки; жар был как из доменной печи. Духота только усугубляла ситуацию.

Хара то и дело возвращалась к крытой повозке и возилась с капитаном: то поила, то сменяла намоченные компрессы, то просто нежно гладила его по лбу, тихо напевая успокаивающие песни. Она не знала, чем еще ему помочь, от нервной дрожи не находила себе место и начинала кучу дел, но тут же всё бросала. От одной мысли о смерти Дживата её сердце ускоряло бег, точно у перепуганного зайца.

Вскоре Зел попросил её выйти из повозки — их отряд добрался до постоялого двора. Поблагодарив Жаатру за удачу и несколько раз пальцами расчертив в воздухе охранный жест, она выбралась наружу, непонимающе завертела головой и не сразу сообразила, куда именно нужно смотреть.

В её представлении постоялый двор — это низенький дом, сделанный из толстых бревен или каменных глыб; из печных труб на скособоченной крыше вырывается жирный черный дым; из конюшен доносится ржанье лошадей; повсюду туда-сюда бегают, желая услужить гостям, мальчишки-слуги; с важным видом расхаживают толстобрюхие купцы…

Но так в Геткормее, на её родине.

Здесь же, в джунглях Великого Карлага, постоялый двор построен высоко на толстенных стволах каменного дерева и представляет из себя комплекс навесных бунгало, соединенных друг с другом с помощью канатных мостиков.

Впечатляющее зрелище, наверняка не обошлось без магов — в противном случае здесь бы уже давным-давно свое место отвоевали проклятые лианы, жалящие растения и дикие звери. А так погляди — домики ухоженные, просторные, чистые с фасада. Да и вид там, наверху, наверное, открывается неплохой. Правда, окон что-то не рассмотреть, но и это можно объяснить защитой посетителей от назойливых насекомых и змей. Хотя не все построено на деревьях, вон чуть поодаль, спрятанные от случайного взгляда густыми кустарниками, два приземистых здания — одно небольшое, с круглыми стенами, видимо, склад какой-нибудь, а другое низенькое, одноэтажное, вытянутое, конюшня, наверное.

Хара не успела и глазом моргнуть, как рядом с её лошадью, словно лесной дух, возник невысокий жилистый мужичок с густой промасленной бородой.

Представился встречающим гостей.

И принялся, не умолкая ни на миг, тараторить: мол, они наткнулись на самый лучший постоялый двор, другого такого не найдете, мол, в особые деньки здесь проживают не меньше семидесяти человек, всем места хватает, кормят от пуза и поят замечательнейшим терпким аккаратским вином, мол, сейчас, конечно, не сезон, лишь треть номеров занята, но им так только лучше, расположатся с комфортом, их слуги будут обхаживать как тгонов!

Стараясь улыбаться искренне, Хара кивала и, пока мужичок всё больше и больше растекался в сладких речах и обещаниях, подозвала к себе Зела, велела тому проследить за тем, чтобы лошадей накормили и заперли в стойлах. Затем попросила встречающего отвести её к хозяину постоялого двора.

Тот, конечно же, согласился, помог ей слезть с коня и тут же повел в сторону странной деревянной конструкции, опутанной хитрой сетью стальных блоков и джутовых веревок.

Выглядела эта конструкция — движущаяся кабина, как назвал её мужичок, — довольно ненадежной.

— Да вы, хозяйка, не пугайтесь-то. Что пугаться? Ни разу еще никто не падал, зуб даю. Разве что один раз купчишка чуть не убился, да только он ночью пьяный сам полез да кинжалом размахивал — перерубил канат. Рухнул аки камень! Да и то выжил, косточки только себе переломал, но не беда — косточки заживают!

— Оптимистичная история, — не без ехидства заметила Хара.

Хихикнув в ответ, мужик сказал:

— Хозяйка, с вами ничо не случится, обещаю! Я ж за вас отвечаю. Чуть что — и мне не сносить головы! Вон у вас воины какие крепкие и опасные — сразу видна боевая выучка. Мечами они точно махать умеют. Разве стоит их злить? Вот и я думаю — не стоит! Поэтому не волнуйтесь, хозяйка, старый Гетин вас не подведет!

— Гетин? Вас так зовут? — спросила Хара. — В честь героя из сказок?

— Ага, родители у меня с выдумкой были, любили всякие истории. Давненько их уже не видел, наверное, померли… — Он почесал затылок и как бы невзначай перевел тему в нужное ему русло. — Вы, хозяйка, из Геткормеи? Вон у вас какой золотой обруч на голове — искусная работа, камушки на солнце так и переливаются! А детишки в закрытой повозке рабы?

— Да, Гетин. Я купеческими делами занимаюсь. Прибыла в Карлаг…

— Да понятное дело, зачем сюда прибыли! — хохоча, перебил её мужичок. — Я вообще лишние вопросы задавать не привычен, но сегодня духота страшная, языком потрясти охота! Извините, если обидел.

— Всё хорошо.

Они остановились в трех шагах от передвижной деревянной кабины, в которой легко вместятся человек девять, и Хара попросила подождать её двух стражников.

Быстро кивнув, Гетин больше ни слова не сказал, дергая веревки и делая вид, будто проверяет их прочность.

Ее помощник Зел, временно ставший командиром отряда, отдает распоряжения насчет лошадей, следит за порядком, пока туда-сюда бегает конюший постоялого двора и на что-то ругается. Несколько её воинов как бы с ленцой наблюдают за происходящим, но держатся возле повозки с детьми.

Вокруг шум, гам и мельтешение.

От взгляда Хары не ускользнуло, как возле амбара топчутся несколько вооруженных типов в кожаных доспехах.

— Не волнуйтесь, хозяйка, у нас всегда большая охрана, — отвечает мужичок на её невысказанный вопрос. — Парни спокойные. Будьте уверены, никого не тронут. В неприятности не лезут. Мне порой кажется, они вообще не люди — такие непрошибаемые. С ними никогда еще сложностей не было, а они вот спасали постоялый двор ни раз.

— От чего?

— Не буду лукавить, хозяйка: места здесь дикие и опасные, — сказал Гетин. Голос его с хрипотцой, но приятный, спокойный, гипнотизирующий. — И я сейчас не про диких животных говорю. Шальных голов в наших краях хватает. Это богачи неплохо живут, а большинству деваться некуда, кроме как податься в разбойники. Вы не подумайте, я их не поддерживаю, но… такова жизнь, в общем. Приходится защищаться. У нас же в амбаре частенько всякие ценные вещи хранятся. А маги редко захаживают — обходимся своими силами. Вот и держим охранников. Совсем недавно одну атаку отбили… Но нынче вам ничего не угрожает, будьте спокойны.

— Это еще почему?

Гетин пренебрежительно махнул рукой и ответил:

— Вы с хозяином постоялого двора потолкуете и поймете.

— Загадками говоришь.

— Ну, я всего лишь нижайший слуга. О некоторых вещах не могу ничего сказать, ибо запрещено. Нынче таким старикам, как я, тяжело живется, работы немного, а махать мечом давно уж разучился. Вот и остается только жить в глуши да всякие мелкие поручения выполнять. Но я не жалуюсь — лучше здесь, чем пьяным в городской канаве среди таких же несчастных.

К Харе явились её двое воинов, и они все вместе вошли в передвижную кабинку.

Гетин вцепился в одну из веревок, потянул на себя, затем еще раз и еще.

Заскрипели блоки, деревянная конструкция поднялась на насколько пальцев над землей, резко покачнулась и выпрямилась.

Откуда-то сверху посыпались листья.

Один из стражников неуверенно вцепился в поручень, пробормотал едва слышное проклятие. В ответ весело хмыкнув, Гетин извинился и принялся ритмично тянуть веревку — кабинку больше не качает.

Хара изо всех сил попыталась сохранить каменное выражение лица, хотя от страха всё в животе похолодело.

За несколько ударов сердца они поднялись локтей на пятнадцать — с такой высоты амбар, конюшня кажутся игрушечными, а её люди — муравьями. Коленки трясутся, под ложечкой сосет.

Она бросила взгляд на закрытую повозку, в которой лежит Дживат, и заставила себя сосредоточиться на настоящих проблемах.

Предстоит долгий и, видимо, тяжелый разговор с хозяином постоялого двора.

Согласится ли принять больного?

Не заломит ли цену?

Даст ли врачевателя?

Или просто отправит её, Хару, вместе со всем отрядом куда подальше?

Она мысленно произнесла молитву богам.

Всё обойдется и закончится хорошо — иного не дано.

Наконец, листва и лианы сожрали передвижную кабину, густая, словно осязаемая, тьма укутала всех прохладным покровом, принеся с собой терпкие, приятные ароматы цветов и сладковатый запах древесного сока.

Затем — миг, скрип блоков, и деревянная конструкция вырвалась из плена листвы.

В глаза ударили яркие лучи солнца, от которых пришлось зажмуриться и прикрыться вскинутой рукой. Поднялись-таки до постоялого двора!

Хара позволила себе растянуть губы в милой улыбке.

Восемь бунгало, соединенные между собой широкими деревянными мостами, впечатлили её своими размерами — здесь есть и двух-, и трехэтажные, на вид просторные, с открытыми террасами, всюду растянуты тканевые тенты, защищающие от палящих тропических лучей. По левую сторону от Хары из кирпичной трубы самого широкого домика валит густой сизый дым — здесь, судя по аппетитным запахам, кухня.

Гетин повел их в сторону двухэтажного бунгало, неприметного, на вид даже чахлого, с закругленными стенами. В небольшом окне — если вырубленную дыру без ставней так можно назвать — трепещут на слабом ветерке фиолетовые, точно сотканные из паутины, занавеси, за которыми ничего нельзя рассмотреть. На полукруглой деревянной двери красуется сложный витиеватый иероглиф, обозначающий знак власти, — здесь обитает хозяин постоялого двора.

Бесцеремонно толкнув дверь плечом, Гетин ввалился внутрь — в блаженно-прохладный сумрак.

Прежде, чем войти, Хара отдала команду своим стражам ждать её на улице и зашла вслед за проводником.

В воздухе улавливаются запахи горящих свечей, сандалового дерева и еще чего-то домашнего, приятного. Взгляд тут же зацепился за массивную стойку, на которую опирается плечистый мужчина. Как и всегда, для Хары его лицо — сплошное неразборчивое пятно, но если напрячь зрение, заставить себя вычленить из этого расплывчатого хаоса детали, то можно рассмотреть и подстриженную бородку, и крупный мясистый нос, и большие лучистые голубые глаза.

Однако всё это не собрать в единый образ.

Для нее уже долгое время главными опознавательными знаками, позволяющими разобраться кто с ней стоит, стали голос, походка, манера двигаться и… прическа.

Хара сделала у себя в памяти пометку, что хозяин двора шатен, правда с вкраплениями седых волос на висках, что, скорее всего, характер у него добродушный, судя по тому, как держится пудовыми кулачищами за отвороты льняной жилетки, что одни движения у него плавно перетекают в другие — по всей видимости, в прошлом воин.

— Гетин! Какое же прелестное чудо ты ко мне привел! — Голос хозяина низок, но приятен, с заметной хрипотцой. — И боги тебя дери, хоть бы помылся! Чумазый весь! Давно говорил, чтобы рыло окунул в ведро с водой! Стыдно за тебя! Ты мне, гад бесстыжий, так народ перепугаешь! И не кривись, не кривись, а то пинком под зад выгоню куда подальше!

Её проводник ничуть не испугался гневной тирады и ответил точно также не стесняясь в выражениях:

— Я старый вояка и не привычен смывать грязь, накопленную за долгие годы славных битв! Она мне, между прочим, жизнь спасает! — Он принялся загибать пальцы. — Во-первых, диким зверям меня не учуять — за своего принимают! Во-вторых, позволяет сливаться с окружающим пространством! И в-третьих, она заговоренная! Ни одной сабли меня не проткнуть! А вот ты, добрый дядечка, этим похвастаться не можешь! Хотя нет, вру — ты ж жиром весь оплыл! У тебя пузо вон вываливается из-за ремня! Срамота! Лучше быть грязным, чем жирным!

Хозяин двора встал из-за стойки, из-за чего едва не коснулся макушкой потолка. Да он же ростом превосходит на две головы Дживата, а тот сам слывет чуть ли не великаном!

— А ну, пшел отсюда, пес! — Хоть фраза и грубая, но в голосе ни намека на злость. Наоборот угадываются смешливые нотки. — Жди на улице.

— Как прикажете, о величайший из тгонов! — воскликнул проводник, распинаясь в притворных и комичных поклонах. Затем повернулся к Харе. — Вы, хозяйка, его не пугайтесь! Он только ростом большой, так-то мозгов как у курицы!

В его сторону полетела тяжелая мраморная статуэтка. Бедняга в последний момент успел пригнуться и мухой выскочил из бунгало.

— Прошу прощения за наше столь странное поведение, — сказал хозяин двора. — Меня зовут Залтет Искра, но можно просто Залт. А вас как?

— Хара.

— Арах, да будут ваши годы долгими и счастливыми!

Манера всех карлагцев читать имя собеседника наоборот, дабы не привлекать внимание злых духов, порядком подбешивает, но ради Дживата можно и потерпеть. К тому же этот здоровяк выглядит радушным и приветливым. А она так устала играть чужую роль!

— Простите мою прямоту, — начала Хара, — но мне предстоит еще многое сделать, а времени в обрез. Я бы хотела снять у вас несколько комнат, если они все не заняты. Видите ли, у меня довольно большой отряд и целый выводок детей-рабов.

Залт кивнул, даже намека не дал понять, как он относится к тем, кто торгует людьми, тон голоса не изменился.

— У нас сейчас не сезон, госпожа, — сказал он. — Все проезжающие торговцы предпочитают передвигаться на кораблях вдоль берега, а потому большая часть номеров свободна. Денег много я с вас не спрошу. Для рабов и ваших слуг можно выделить несколько двухэтажных бунгало — все они находятся рядом друг с другом, поэтому это будет удобно. Вас я поселю в отдельном домике — и не спорьте. Вы заслуживаете большего!

Она искренне поблагодарила его за помощь, но отчего-то напряглась от озвученной суммы — та оказалась неправдоподобно смехотворной.

Поначалу решила, что, возможно, дела у здоровяка идут не очень, вот он и расщедрился в попытке в будущем заломить цену.

Даже как бы невзначай оглядела домик, пытаясь оценить богатство Залта. Вроде все скромно — сделанная своими руками стойка, несколько грубо сколоченных шкафчиков, стол у окна, круглая деревянная лестница, ведущая на второй этаж — однако выглядит чистенько.

В чем подвох?

Мелькнула подлая мыслишка про ловушку — ночью здоровяк со своими людьми попытается её и отряд убить, но Хара тут же отогнала её как глупую.

Дело в чем-то другом.

Сейчас ты расскажешь про Дживата, и хозяин передумает, вот увидишь.

Она уже было открыла рот, когда Залт сконфуженно сказал:

— Тут еще вот в чем дело, госпожа… Только… Только не пугайтесь… Я должен быть с вами искренен и умолчать не могу… — Он начал заламывать себе пальцы, низко опустил голову. — Если вы уйдете, я пойму, не каждый захотел бы оказаться в… такой неприятной ситуации… Ну, и я же честен, да? Но пока всё под контролем и никто не умер.

Она на миг опешила.

— Я ничего не понимаю.

— Госпожа, у нас тут хворь непонятная развелась. Вот уже лет двадцать я управляю этим постоялым двором, но с такой заразой сталкиваюсь впервые. Возможно, кто-то из купцов привез или еще иным способом… Только не пугайтесь! Мой врачеватель следит за тем, чтобы хворь не распространилась! Да и больные находятся в самом угловом дальнем бунгало! И те идут на поправку, уверяю! Я все равно послал за Певцом, но ближайший маг сможет заглянуть к нам только через месяц. Не бойтесь, госпожа! Вы и ваши люди ничего не подцепите.

Хара рассказала про Дживата и его болезнь.

— Да, симптомы совпадают, — сказал хозяин двора. — Вам очень повезло наткнуться на нас! Неизвестно чем бы все закончилось для бедняги! Не волнуйтесь! Наш врачеватель даже мертвого поднимет! Он проверенный, мы с ним больше тридцати лет знакомы. Он когда-то штопал наш отряд. В общем, мастер своего дела! Сварливый, правда, но возраст, никуда от него не деться! Я сейчас же познакомлю вас с ним!

— Я с радостью останусь здесь, Залт, но прошу: не отправляйте Дживата в дом для больных. Пусть он будет с нами.

Здоровяк махнул рукой.

— Конечно, госпожа! Как скажете! Сам-то я ничуть не боюсь заразиться — ко мне никакая гадость не липнет. Пойдемте, я покажу вам домики…

Хара облегченно выдохнула. Кажется, на этот раз удача оказалась на её стороне…

* * *

Уже через некоторое время её отряд вместе с рабами поднялся на постоялый двор.

Парни походили скорее на мертвецов, чем на живых: сутулятся, кожа приобрела пергаментно белый цвет, головы опущены, пластины доспехов на груди висят тяжелым грузом. Но никто не выказывал усталости и не жаловался.

Зел с одним из своих подопечных нес на самодельных носилках заболевшего капитана. Тот бредил, обливался потом и дрожащими скрюченными пальцами расчесывал распухшие вены на руках.

Дети на удивление вели себя тихо и незаметно, никто из них не попытался улизнуть. Да и где скроешься в густых джунглях? И как долго протянешь? Даже клейменный, на чьей голове до сих пор мешок, смиренно проводил дни у себя в комнате.

Хозяин постоялого двора, как и обещал, выделил для них три бунгало: два — для охранников и детей, один — лично для Хары. Соединяются бунгало узкими мостиками и как бы находятся чуть в стороне от остальных домов. Никто не потревожит покой отряда и случайно не заглянет к ним, и до кухни рукой подать.

Свой отдельный, огороженных от всех мирок.

Детей поселили в трехэтажном бунгало: места для игр предостаточно. Да и после тесной клетки-повозки совершенно другие ощущения. Хара понадеялась, что ребята оценят этот жест и не станут хандрить. К тому же к ним приставлены четверо охранников, которые должны не только следить за их безопасностью, но и развлекать.

Не забыта и смерть Ниайя: клейменного, связанного по рукам и ногам, надежно заперли на третьем этаже — и периодически заглядывают к нему.

Несмотря на все опасения и недовольство Зела, Дживата положили в её личное одноэтажное бунгало.

Врачеватель — дряхлый, едва передвигающийся старик без единого зуба и с вечно жамкающим ртом — весь вечер возился с ним, вливал в него через силу густую черную бурду из пузатых склянок, мазал едкой кашицей вздувшиеся вены и шептал заклинания на только понятном ему языке.

Хара не находила себе место, причитала, и в какой-то момент лекарь не выдержал, велел ей не мешать. Поэтому ей ничего не оставалось, как наполнить до краев бронзовую чашу терпким вином и выйти на открытую террасу подальше от этой душной атмосферы.

Однако легче не стало.

От спертого влажного воздуха, кажется, никуда не деться — он густой, точно масло, недвижимый.

Хара оперлась локтями о высокие деревянные перила и тяжело вздохнула.

Этот бесконечный день подходит к концу! И она встретит приближающуюся ночь не в зарослях джунглей, а в более-менее приличном месте. Хотя передышка лишь временная — пока Дживат не поправится.

Стемнело быстро, как и бывает в этих краях. Точно солнце-око желало поскорее скрыться, дабы больше не видеть здешние проклятые места. Тьма вырвалась из кронов деревьев, из валунов, из распаренной, пропитанной влагой, кровью и гноем, земли и пожрала всё. Плотная, осязаемая, она дразнит сотнями звуков: пронзительными криками птиц, шелестом листвы, шуршанием кустарников и пыхтеньем хищников. Она ждет, когда какой-нибудь глупец потеряет бдительность, расслабится и…

Хара помотала головой, прогоняя наваждение.

Обернулась.

Гетин с горящей свечой в руках ходит от одного бунгало к другому, зажигая масляные лампы на входе. Язычки пламени из длинных, похожие на лебединые шеи, носиков пляшут, подрагивают, чадят. Света от них не так много, но тьме приходится отступать. Хотя та не сдается — тени корчатся на стенах, превращаются то в распахнутые зубастые пасти, то в тонкие кривые пальцы, то в щупальца страшных подводных чудовищ.

На кухне не затихает пирушка — не все гости постоялого двора болеют. До ушей доносится стук глиняных кружек, басовитый мужской смех, нескромное женское хихиканье и звон монет. Раздается размеренный бой барабанов, под который пляшут худосочные танцовщицы в одних прозрачных шелковых платьях.

Горящих свечей и масляных чаш недостаточно, чтобы полностью осветить кухню, и потому внутри сумрачно, зыбко, ирреально. Отсюда, с открытой террасы, гости кажутся порождениями тьмы — чужими, пугающими и ненастоящими.

Как вообще можно пировать, когда в соседнем бунгало корчатся от болезни люди?

Из мрачных мыслей Хару вырвал врачеватель, подкравшейся к ней со спины.

Вымотанный и покачивающийся от усталости, он принялся объяснять, какими мазями натер вены Дживата и какой бурдой его напоил.

Рассказывал долго, обстоятельно, сухо, точно ему было абсолютно наплевать, умрет ли молодой мужчина или нет. Старик мямлил, что сейчас сильно загружен, на нем около двенадцати заболевших и потому его на всех не хватает. Харе придется или самой, или попросить кого-нибудь из своих охранников ухаживать за Дживатом. Там нет ничего сложного, госпожа, просто меняйте компрессы, утром и вечером поите вот этой сероватой водой из костяной фляги, бла-бла-бла…

Откланявшись, врачеватель, горбясь, поплелся в свой маленький домик.

…Дни потянулись в томительном ожидании, словно время намеренно замедлило ход, дабы Хара ощутила всю полноту боли.

В сердце засела ледяная игла, уничтожавшая любые эмоции, кроме страха за судьбу капитана. Голова полнилась ужасающими картинами того, как неизвестная хворь перекидывается на остальных воинов и детей, как крутит их, как смрад заживо гниющих тел впитывается в стены бунгало.

Хара стискивала зубы и старалась держаться. Она практически не отходила от Дживата, меняя компрессы, вливая в него непонятную гадость и вслушиваясь в тяжелое с присвистом дыхание. Пыталась уловить малейшие признаки выздоровления, но, к сожалению, ничего не видела и не чувствовала.

Зел требовал, чтобы она перестала мучить себя и позволила кому-нибудь из отряда ухаживать за больным, но та лишь отмахивалась. Хотя иногда усталость все-таки брала верх, и Хара сдавалась.

Весь мир сжался до небольшого постоялого двора среди дикого буйства зелени.

Храм, обязанности настоятельницы, долгая дорога, забота о рабах — ничего не существовало.

В этом изматывающем хороводе безумия спасали лишь вечерние молитвы. Такие знакомые, давние, родные слова благодарности богам порой прогоняли мрачное настроение и даже вселяли надежду на благополучный исход. Но действовали недолго.

В какой-то момент Хара поняла, что несколько дней не видела детей и приказала Зелу привести их — в том числе и клейменного — к себе в бунгало. Возможно, это было опасно — могла ли зараза Дживата перейти на других? — она подвергала всех необоснованному риску, но понадеялась на милость Жаатры. В конце концов, они находятся на ограниченной территории, ничего тут не попишешь.

Ребята вели себя скованно, жались по углам, стараясь не издавать ни звука. Ощущалась тяжелая атмосфера уныния, которую не могли развеять ни истории Хары, ни шутки присматривающего за порядком Зела, ни даже игры в авву. Во многом дело было из-за связанного по рукам и ногам клейменного, восседающего на горе подушек. Воздух вокруг него вибрировал, а тени жались к нему. Все слова, произнесенные рядом, теряли силу. Даже больной капитан будто усыхал, лихорадка усиливалась.

Зел, несмотря на долгие препирательства, по приказу Хары снял с головы клейменного мешок, развязал ему ноги, и увел остальных детей в их бунгало.

Дурной мальчишка остался.

Тот ни слова не проронил с того момента, как обрушился с ругательствами на тракте, и сейчас сидел молча, однако не покидало ощущение, будто он ждет подходящий миг, дабы нанести очередной удар.

Спокойный, горделивый, опасный.

С серым размазанным пятном вместо лица.

Хара, несмотря на все опасения, разговаривала с мальчишкой и пусть тот не отвечал — неважно, вода точит даже камень. Она объясняла, как целыми днями сидит в бунгало и ухаживает за капитаном, вспоминала знакомые легенды, болтала о всяких пустяках вроде игр в авву и шаматху, врала про торговые дела.

Наконец, спустя еще несколько дней, клейменный не вытерпел и завел диалог первым.

Хара накладывала новый влажный компресс на голову Дживата, когда до нее долетел тихий, едва слышный, мальчишеский голос:

— Бесполезная трата сил. Он сдохнет, как собака. Но туда ему и дорога.

— Вижу, ты читал «Мистерии Сеетры» Арисина Неизвестного. Узнаю эту мрачную жизненную философию. Всё тлен, мы сгнием, давайте вскроем себе вены ржавым лезвием и закончим бренное существование. Не поделишься, откуда добыл экземплярчик? В доме торговца? Или раньше, до того, как тебе приложили раскаленный прут ко лбу?

Она тут же пожалела о сказанном. Однако её опыт подсказывает, что иначе вести себя с такой искалеченной душой нельзя, еще почувствует свою силу.

Перед ней — звереныш в человеческом обличье.

— Скоро весь мир скорчится в страшных муках, — проигнорировал её слова клейменный. — Никому не спастись.

— Вот завел-то! Обратно хочешь мешок на башку? Так я могу устроить!

Он поник, плечи тяжело опустились, голова упала на грудь.

Повисла практически абсолютная тишина, нарушаемая лишь стонами больного капитана да болтовней постояльцев на деревянном мостике.

Хара, уверенная, будто нащупала правильную линию поведения, продолжила гнуть свое:

— Я клянусь тебе: будешь и дальше надоедать, продам первому встречному. А из-за твоей отметины долго не проживешь. Перестанут кормить и поить. Может, сразу собакам скормят. Поэтому будь добр — заткнись! И либо общайся подобающе, либо получишь плетей!

Юнец вдруг затрясся от хохота, упер связанные кулаки в пол, приняв вызывающую позу, — так хищник готовится прыгнуть на свою жертву. Его голова по-птичьи склонилась набок, коснулась ухом плеча.

Удивительно, но он будто вырос в размерах, заполонил собой бунгало.

— Ты так и не поняла, сука? — спросил он. — Твои детские угрозы меня не пугают. Вижу, вижу смуту в твоей жалкой душонке, о-о-о-о! Соткана из страха, да? Посмотрите, какие мы хорошие и добрые! Детишек везем в безопасное место! Пытаешься оправдаться за прошлое, сука? Так вот оно тебя уже настигло, кхе-кхе-кхе! Этот высокомерный капитан иссохнет, выблюет свои кишки! Ничего его не спасет! Но неудачи не закончатся, вот уж поверь! Никто не доберется до обители — я не позволю, я сожру, я растерзаю, я…

В комнату ворвался Зел, подскочил к клейменному и врезал тому навершием кинжала по затылку — быстро и сильно.

Лишившись сознания, юнец растянулся на полу.

* * *

Хозяин постоялого двора устало вздохнул, провел ладонью по лицу.

— Тяжелые дни? — спросила Хара.

Она бросила взгляд в заросли деревьев, чьи широкие длинные листья, похожие на огромные наконечники копий, шелестят из-за копошащихся на стволе обезьян. Горланят попугаи; иногда они показываются из чащи броскими разноцветными кляксами и стремительно пролетают над деревянными мостиками и домами.

— Даже времени присесть нет, — ответил Залтет. — Приходится разрываться между здоровыми и больными, Ахар. Первым подавай горы жратья и реки вина, будто они планируют ближайшие несколько месяцев вообще не есть, а потому нужно накопить жирок. Вторым требуется уход и помощь врачевателя. Я и так приказал кухаркам и слугам-девушкам оставаться с больными, но лучше не стало. Даже мне приходится торчать на кухне и готовить. И это при том, что постоял двор набит всего лишь на треть!

— Мои охранники могут как-нибудь помочь. Только попросите.

— Нет, вы у меня в гостях. Справлюсь. Да и не жалуюсь, не подумайте. Вымотался просто. Обычно ни с кем о делах не говорю, молчу, как рыба, но не спал последнюю ночь… Скажу по секрету: вчера вечером мои стражи-наемники наткнулись на подозрительные следы, думали, что поблизости завелись бандиты, вот и пришлось мне с ними шерстить округу. Опасения оказались ложными, никого мы не нашли… Знаете, из-за всех этих странных вещей с болезнями я подумал, мои люди хотят меня убить в джунглях и разбежаться. Конечно, это глупо, но из-за усталости какие только мысли в голову не лезут.

— Вы им не доверяете?

На террасе бунгало никого нет, поэтому можно задавать любые вопросы.

Она внимательно слушает хозяина двора, улавливает малейшие интонации в голосе и ничем себя не выдает — спокойное, расслабленное выражение лица, уверенная улыбка, гордый взгляд.

Однако её сердце бьется сильно и учащенно.

Надеюсь, Залтет пришел ко мне не из-за клейменного…

— Наемникам как раз я доверяю больше всех, Ахар. Деньги решают многие проблемы. И пока я всем им должен около четырех талантов, они никуда не сбегут. Тут же вот какая хитрая штука: чуть придержишь, начнут работать лучше, но если долг станет большим, то лишь разозлишь и накликаешь беду.

— Учту на будущее…

— Это работает только с наемниками. Я ведь сам когда-то был таким, госпожа. Рубил мечом из-за денег. Много где побывал. Видел берега Нокронга, бился с пустынниками Немата, поднимал клинок против братьев из Оранеша и, конечно же, резал эту коатскую погань, травящую дурманящими снадобьями весь белый свет. Когда подкопил монет, то решил осесть. Семью мне уже поздно заводить, но вот провести старость в покое — почему нет? Здесь хорошо…

Хара скептично оглядела этот зеленый хаос, плотно опоясывающий весь постоялый двор.

Добрый смешок вырвался из груди Залтета.

— Не без трудностей, госпожа, тут вы правы. Если бы к нам периодически не заглядывали Певцы Смыслов, то джунгли бы отвоевали свое. Даже дорога заросла бы. Тут, как и с наемниками, важно вовремя платить. Хотя иногда в домики лезет всякая гадость типа змей или обезьян. Последних я терпеть не могу! Вонючие, агрессивные твари! Слава богам, что есть остро заточенные клинки…

— А главный у наемников Гетин?

— Сразу догадались, да? — вопросом на вопрос ответил хозяин постоялого двора, положив локти на деревянные перила. — Он хоть и прикидывается дурачком, но дело свое знает. И проверенный. Мы с ним съели вместе не один мешок соли. Ему доверяю как себе. И он, кстати, дополнительная гарантия, что другие наемники меня не распотрошат из-за долгов.

Повисла неловкая тишина.

Первым нарушил её Залтет:

— Один из ваших рабов, паренек лет двенадцати, сильно бушует? Я видел у него клеймо на лбу.

Холод волной окатил её с ног до головы.

— Если есть какие-то проблемы… — начала она.

— Не волнуйтесь, госпожа, я не суеверный. И ни в каких демонов и проклятых не верю — за свою немаленькую жизнь зла навидался только от людей. Именно они корень всех бед. Хотя, конечно же, старайтесь не светить мальчонкой, другие постояльцы могут испугаться, а мне проблемы ни к чему. Поменьше выводите его из бунгало, если это возможно…

— Вы пришли ко мне из-за клейменного? — напрямую спросила Хара.

Хозяин двора помотал головой, некоторое время обдумывая, как лучше ответить.

— С болезнью-то мы потихоньку справляемся, Ахар. Многие идут на поправку. Даже у вашего капитана жар спал и вены больше не напоминают сытых пиявок. Врачеватель знает свое дело, он хоть и старый, но еще из ума не выжил… — Он запнулся. — Но… попали ко мне мать с сыном. Оба даже встать с постели не могут, бредят и днем, и ночью. И выглядят, если честно, паршиво. Похудели сильно, кожа приобрела омерзительный зеленоватый оттенок и воняет от них… Старый пердун уделяет им больше всех внимания, последние дни не выходит из их номера. И так пробует, и сяк — ничего не получается. А я приметил у матери с сыном серебряные обручи на головах, значит, из Геткормеи, бедняжки. И вы тоже, госпожа! Ну, и смекнул: может, вы знаете молитву какую или попросите богов по-особому, как у вас принято в царстве.

Хара на некоторое время замолчала, пытаясь переварить услышанное.

— Залтет, я…

— Мы к ним ненадолго заглянем! — перебил её хозяин двора. — Я отведу! Насчет болезни не переживайте! Как уверяет врачеватель, она не заразна! Да вы и сами знаете: столько дней ухаживаете за капитаном, а ничего не подцепили. Мне за ребенка обидно! Совсем еще малец, жизни не видел. И не могу я позволить, чтобы он вот так умер здесь — в чужой стране, в каком-то спрятанном в джунглях постоялом дворе! А всё к тому идет! Я и сам, пока никто не видел, молитву Сеетре, Жаатре и великому Баамону прочитал, но не сработало — может, веры недостаточно или перепутал чего.

— Вы добрый человек, — сказала Хара, улыбаясь. — Но чем я смогу помочь? Я занимаюсь лишь купеческими делами.

Несмотря на ситуацию, она продолжает играть свою роль. Нельзя и намека давать на истинное положение дел. В этой глуши вряд ли за ней следят шпионы Карлага, но не стоит забывать о безопасности детей. Нужно обставить всё так, будто она нехотя поддалась на уговоры Залтета, а не побежала, сверкая пятками, помогать нуждающимся.

— Всего лишь одна молитва, госпожа. У вас же в Геткормее принято перед сном разговаривать с Великим Баамоном?

— Я ничего не могу обещать…

— Разумеется! Я не настолько обезумел. Это просто попытка.

— Ладно, — сдалась Хара. — Ведите.

Хозяин двора, чуть ли не подпрыгнув от радости, направился по навесному мостику в сторону большого двухэтажного домика, построенного на трех стволах каменных деревьев.

Едва поспевая за гигантом, ей пришлось ускорить шаг.

Зел окликнул её, но она лишь махнула рукой и пообещала скоро вернуться.

Солнце-око висит над их головами, нещадно паля. Небо чистое, однако какое-то выцветшее, мутно-голубое, с дрожащей дымкой. Жара страшная, опаляет лицо и тело горячими волнами. А впереди, как назло, нет спасительной тени.

На террасе под коньками крыш Хару и Залтета провожают ленивыми взорами сидящие на скамейках здоровые постояльцы — сплошь загорелые толстяки в шелках и с бесчисленными перстнями на пальцах.

Небось, задаются вопросом, куда мы идем. Представляют себе всякое…

Решив, что перегрелась на солнце, она отогнала непрошенные мысли.

Несмотря на свою комплекцию, Залтет бодро поднялся по лестнице на второй этаж домика и мигом оказался возле нужной двери. Ей подъем дался тяжелее, и когда она доковыляла до хозяина двора, пот пропитал одежду.

Тут же приметила наглухо закрытые ставни номера, внутри диким зверьком шевельнулось беспокойство.

Всего лишь паника.

И ничего более.

Оглядевшись, Залтет толкнул дверь.

В нос тут же ударил тяжелый застоявшийся смрадный запах, пришлось тыльной стороной ладони зажать нос.

Впереди непроглядный мрак, полоска света выхватывает лишь сваленную в кучу тряпье и дорожную сумку.

Первым вошел хозяин двора — уверенно, быстро, решительно.

Донесся надсадный кашель, сменившийся хрипом. Скрипнули половицы.

Проглотив тяжелый ком в горле, Хара сделала шаг, оказалась в затхлом сыром сумраке тесного помещения.

Сердце ударило не меньше тридцати раз прежде, чем глаза привыкли к темноте.

И тогда стали видны очертания двух тел на одной кровати — большое и маленькое.

Пока она стояла в оцепенении, Залтет зажег с помощью кресала и кусочка кремня три масляные лампы на круглом столе — на стенах слабо задрожали огненные отсветы, оголяя влажные пятна и трещины, — затем тяжело доковылял до выхода и закрыл дверь, отрезая всё пути отступления.

Хара склонилась над кроватью.

К удивлению, мать и сын выглядят гораздо лучше, чем описывал хозяин постоялого двора и она себе представляла: да, сильно похудели, да, вены на шеях вздулись, да, кожу усеивают капли пота, а волосы скатались в омерзительные колтуны, но все равно не так страшно.

Жаль только, лиц не рассмотреть.

Открыты ли у них сейчас глаза? В сознании ли они? Наверное, нет.

— Вот уж как несколько дней не просыпаются, — ответил на её незаданные вопросы Залтет. — Буди-не буди — бесполезно. Вроде иногда ресницы дрожат, под веками двигаются глаза, однако…

— Тут нужен лекарь или маг, — сказала она. — Вряд ли молитва поможет.

Хотя посчитала иначе, но озвучивать, разумеется, не стала.

— Пока у нас нет никого, кроме старика-врачевателя. Рискнем.

— И то верно.

— Если надо, я выйду, госпожа.

— Нет-нет, можете остаться.

Хара облизала вдруг пересохшие губы, заозиралась по сторонам.

В отличие от её бунгало здесь места мало, едва они помещаются. Потолки низкие; если поднять руку, то легко коснешься их. Залтету приходится сильно пригибаться, иначе ударится затылком. Широкая кровать занимает большую часть пространства. В углу крепко сколоченный квадратный стол, на котором лежит в окружении масляных ламп бронзовое корыто с мутной пенистой водой. Недалеко от входной двери валяется сумка с тряпьем.

— Вы знаете их имена?

— Они, конечно же, представились, когда сняли эту комнатушку, но, если честно, я не запомнил. У меня вообще плохая память, госпожа.

Она кивнула, нервно потерла руки, покусала нижнюю губу.

Ладно, пора начинать, тянуть можно до бесконечности.

Хара открыла рот, и слова молитвы, искренние, горячие, чувственные, полились из неё бурным потоком…

* * *

Рутина засосала с головой, а время потеряло смысл, превратилось в тянущуюся безвкусную жвачку, которую делают дети из застывшей смолы.

Один похожий день сменялся другим — и так без конца.

Ранний подъем, завтрак на скорую руку, обмывание Дживата, чтение молитвы, короткий обед, смена компрессов капитана и нанесение пахучей черной мази на его вены…

Как-то незаметно для самой себя Хара стала заглядывать и к девушке с ребенком — те нуждались в помощи, пока блуждали в лабиринте лихорадки. Однако все равно приходилось принимать меры безопасности: произносить только самые известные священные речитативы без сложных мистерий. Иногда на закате дня, правда, удавалось проводить короткие обряды, взывая к милости всего пантеона богов — змеиноподобного Виистепа, смерча-Сипууна, многоликого Теетопа, Бронзовой Царицы, мрачной Сеетры и, конечно же, Великого Баамона.

Руки, отвыкшие в долгом путешествии от привычных действий, неуклюже взбаламучивали воздух в тайном ритуале, но постепенно наполнялись силой, к ним возвращалась привычная красота движений.

Хара вспомнила, кем была на самом деле — настоятельницей одного из самых святых храмов Геткормеи.

Её песни становились всё проникновеннее, слова наполнялись могучей, древней энергией, некогда сдвигавшей горы и уничтожавшей целые города. Через её глаза смотрели боги и их приближенные, через её пальцы чувствовали прикосновения те, кто обитает в иных реальностях, через её уши они слышали биенье сердца мироздания.

Наверное, нечто подобное испытывают колдующие маги — вот только они все равно ограничены собственными парадигмами и законами школ.

А она, Хара, всемогуща…

Силы, подпитывавшие её через пласты других реальностей, передались матери с ребенком.

В какой-то момент неизвестная хворь начала отступать, выходить черным мутным потом и вязкой слизью из рта.

Лихорадка медленно, но спадала.

И в один из душных тропических вечеров девушка и её сын пришли в сознание и попросили воды.

Врачеватель, прибежавший на вести Зела, не верил собственным глазам и бубнил нечто невразумительное, нервно расчесывая волосатую бородавку у себя на щеке.

Конечно, и мать, и ребенок были еще слишком слабы, порой их рвало, скручивала желудочная боль и редко вновь накатывала лихорадка. Но они могли говорить.

Хара всё чаще стала засиживаться у них по вечерам, так как самочувствие Дживата тоже значительно улучшилось.

Вера творила чудеса.

* * *

Устраиваясь поудобнее, Хара поерзала, стул под ней скрипнул. Она откинулась на спинку, смахнула непослушные волосы со лба.

В свете масляных ламп её неправдоподобно большая тень на стене подрагивает, то и дело теряя очертания. Из распахнутых настежь окон выглядывают сотни любопытных звезд, переливаясь красным и зелеными цветами. Шуршит листва, в тени ветвей переругиваются друг с другом вечно голодные обезьяны.

— Расскажи еще сказку! — попросил мальчонка.

Она, вырванная из своих мыслей, невпопад кивнула и перевела взгляд на широкую кровать.

Мать и ребенок сидят, откинувшись на гору подушек. Оба тощие, бледные, точно призраки. Принесенные врачевателем чистые льняные рубахи висят на них — кисти в огромных рукавах кажутся тростинками, шеи — карандашными, тонкими, широкие воротники прячут впалые щёки.

— Ты уже совсем измучил госпожу, — едва слышно сказала Джайя — мать мальчонки. — Пожалуйста, не лезь к ней.

Их имена Хара выпытала, как только те пришли в сознание. Якобы её снедало любопытство, на самом деле — это нужно было для обряда.

Джайя и Таш — прекрасные имена. Подходят для тех, кто проживет долго, не зная больше бед.

— Про чудовищ или про богов? — озорно спросила Хара.

Обливаясь потом, мальчонка завертелся от нетерпения.

— Хочу про всех сразу! — воскликнул он.

— Хм, есть у меня на примете одна история… Но все в ней будет не совсем так, как ты ожидаешь. Вроде вот тебе и монстры, и боги, и битвы, и славные подвиги… Готов? — Она дождалась, пока мальчишка кивнет, и продолжила: — Ты же знаешь, кто такие Фаарон и Ифоотра? Первый — бог охоты, с ястребиной головой и мускулистым телом, а второй — бог пиров, толстый, весь заросший шерстью и обезьяноподобный. Так вот когда-то очень-очень давно они оба были смертными, как мы с тобой. Могли умереть от острого клинка, голода или жажды, людской злобы и ненависти, укуса скорпиона или змеи. Их тела старели, изнашивались с годами, правда, медленнее, чем у обычных людей. Бессмертие нужно заслужить!

— Я не знаю такой истории! — завороженно воскликнул Таш и повернул голову к матери.

— Не перебивай, госпожу, — прошептала та. — Это невежливо.

— Отец-смерч Сипуун, породив двух смертных сыновей, оставил бедняг посреди бескрайней пустыни — мол, выживайте как хотите, — продолжила Хара, сцепила пальцы и положила их на колени. — Фаарон и Ифоотра решили, что вдвоем будет проще, и отправились в путь под палящими лучами солнца. Удивительно, но человеку-ястребу чудесным образом удавалось раздобыть еду — то варана пристрелит, то песчаного черноклюва. В общем, работал не покладая рук и не жалея себя. Брат же его, Ифоотра, только жрал в три горла и ничего не делал. Надоело это терпеть человеку-ястребу и бросил его умирать в пустыне…

Она замолчала, выжидая нужный момент для продолжения истории.

Мальчик, кажется, совсем забыл о собственной болезни: скинул холщовое одеяло, ерзает, словно под ним иголки, трет пальцами коленки. Лицо не рассмотреть.

Хотя обруч на голове у него бронзовый, покоя не дает его прическа — короткая, но на затылке есть длинные пряди, ниспадающие до лопаток.

Отпрыск эвпатрида? Здесь, в Карлагской глуши? И без охраны?

— Долго горевал Ифоотра, — продолжила Хара. — Ведь без брата он ничего не умел, кроме как жрать: дичь не ловилась, а редкие проезжающие на верблюдах торговцы, завидев странное волосатое существо, уносились прочь. Десять дней и десять ночей обезьяна-человек страдал от страшного голода и совсем отчаялся. Думал, пришло его время умирать. Но вот вдали показался оазис. Радости не было предела! Ифоотра, поблагодарив отца-смерча за чудесное спасение, укрылся в тенях пальм. Испил холодной сладкой воды из большого озера. Однако еды в оазисе не было! Только дикий виноград рос на самой границе, да и тот сморщился под жестокими лучами солнца! Что делать? Желудок от голода болел, никакой живности среди пальм не водилось! Решил Ифоотра, что если уж и умрет, то хоть одно доброе дело перед смертью совершит! И стал заслонять собой дикий виноград от солнца! Пусть хоть тот вырастет!

— Что-то странный какой-то оазис, — скептично заметил Теш. — Обычно к нему за тенью и водой сползаются все дикие звери и птицы.

— Ты прав, — кивнула Хара. — Вот только этот оазис был создан великим Баамоном, отцом всех богов. Специально для нерадивого толстого сына Смерча. Чтобы проверить его. — Она провела пальцами по щеке. — Так вот… Человек-обезьяна полюбил виноград. По ночам согревал лозы теплом своего дыхания, с помощью пальмовых листьев набирал воду и поливал засохшую землю вокруг них. И приказал себе наплевать о голоде, хоть это и было тяжело. Виноград наполнился силой, плоды его стали большими, спелыми, сочными, кожица — тонкой, буквально лопалась от одного прикосновения… Наелся до отвала Ифоотра, а излишек потратил на изготовление вина, которое затем продал каравану торговцев, случайно наткнувшихся на оазис. Пошла слава по всей земле о толстяке-обезьяне — слухи добрались даже до царей. Все жаждали попробовать терпкое, вкусное, наполненное слезами и потом вино. И вознес Баамон Ифоотру. И сделал богом пиров и веселья…

Мальчонка заявил:

— Нечестно! А где обещанные чудовища?

— Теш! — возразила его мать, легонько толкнув локтем его в бок.

Хара растянула губы в хитрой, лисьей улыбке.

— Так я еще не закончила, — сказала она. — Мы же не узнали судьбу другого брата Ифоотры! Фаарон после того, как поругался с человеком-обезьяной, наткнулся на деревушку, в которой по ночам лев со змеиным хвостом крал и убивал детей. Ну, и конечно же, решился помочь! Храбро уничтожил чудовище! Слава о великом охотнике пошла по долинам, городам и горным деревушкам. Сами цари обращались к Фаарону, чтобы тот раздобыл шкуры редких животных. А после человек-ястреб стал богом…

— Ну во-о-от… — грустно протянул Теш. — Я думал, будут подробные описания того, как человек-ястреб сражался с чудовищами!

— Я говорила, что история не такая, какие обычно рассказывала, — заметила Хара. — Но в ней есть и монстры, и боги — всё честно.

Мальчишка кивнул, хоть и остался недоволен.

Его кожа на руках покрыта бисеринками пота, переливается маленькими звездами в пламени свечей.

Несмотря на кажущееся выздоровление, он еще совсем слаб.

От усталости он лег, накинул на себя одеяло. Вены на руках опять вздулись.

Его мать запричитала, принялась гладить его по голове дрожащими руками — она сама едва держится. Даже малейшие движения вызывают боль. В этом странность хвори: она то отпускает, то возвращается, пожирая все силы.

Хара поднялась со стула и начала хлопотать над больными, поправляя им подушки, нанося мазь на вены и накладывая компрессы. В который раз подивилась красоте Джайи, даже не видя её лицо: тонкие изящные пальцы, аристократичные кисти, лебединая шея, талия, которой позавидует даже девочка, плавный изгиб плеч, две каштановые косички, перехваченные обычным обручем, длинные ноги.

Странная все-таки парочка эта мать с ребенком.

Как только им станет лучше, надо будет их обо всем тщательно расспросить.

Хара вздрогнула, когда Джайя схватила её ледяными пальцами за кисть.

— Ты ведь не купчиха, — принялась шептать та. — Не купчиха! Я сразу догадалась! Все в тебе выдает геткормейскую храмовницу — манера держаться, речь, даже твои истории про богов и чудовищ… В особенности они… Пообещай, что если с моим ребенком что-то случится, ты не бросишь его! Теш не выживет в одиночку! Он еще многого не понимает…

— Я не могу…

— Пообещай!

— С тобой ничего не случится, дорогая. Вот увидишь. Скоро вы оба поправитесь.

Но она ошиблась.

* * *

Гетин ворвался в её бунгало без стука — просто распахнул дверь плечом и с порога заявил:

— Джайя умирает!

Она тут же вскочила с кровати и, бросив печальный взгляд на тяжело сопящего больного капитана, вышла в ночь.

Дальше всё как в тумане: бессмысленные вопросы Гетину, невнятное бормотание в ответ, раскачивающиеся под ногами мостики, визгливые крики попугаев, жгущие глаза отсветы факелов на стенах, двухярусный большой дом, скрипучая лестница наверх…

И вот они стоят перед номером Джайи и Теша.

В тесном помещении не протолкнуться — возле стола, чуть пригибаясь, возвышается Залтет, врачеватель звенит склянками и ругается возле кровати, толстая помощница что-то втолковывает плачущему бледному Тешу, который едва сам стоит на ногах.

Хара, оттолкнув локтем хозяина постоялого двора, зашла внутрь.

От едких запахов лекарств и тяжелого медного смрада защипало нос.

Взгляд выхватил лежащую на кровати Джайю.

Её тело страшно трясет от конвульсий, изо рта бурным потоком течет пузырящаяся кровь — черная в свете масляных ламп. Всё вокруг заляпано разводами и каплями — одеяла, стены, пол.

От вида ревущей, царапающей скрюченными пальцами собственное горло матери внутренности холодеют. Реальность застывает и словно распадается на лоскуты. Ужас сковывает тело, проникает в каждый потаенный уголок сознания и пронзает нечеловеческой болью.

Больше ничего не существует — только эта тесная комнатенка, заполненная людьми, только корчащаяся на простынях девушка с серым размытым пятном вместо лица, только испепеляющий душу животный страх.

— У нее внутреннее кровотечение! — словно сквозь толщу воды донесся голос врачевателя. — Все-таки один из сосудов в горле лопнул!

— Она не должна умереть! — пробасил хозяин двора. — Я выкину тебя на улицу, старый болван! И скормлю рысям!

— Залт, пожалуйста, не мешайся! — это уже жилистый Гетин.

Она уловила легкое колебание воздуха за спиной, по щекам словно нежно провели костяшками пальцев.

Обернулась.

И первые несколько ударов сердца отказывалась поверить в происходящее.

Глаза её подводят.

Не может быть.

Глупость какая-то…

Но клейменный стоит в углу комнаты — свободный от пут, без мешка на голове. Пространство будто изгибается вокруг него, расширяется, исходит волнами, потому что в столь тесном помещении он не смог бы спрятаться и уж тем более его нельзя было не заметить.

Хара сглотнула вязкий ком в горле, попыталась отшатнуться, позвать на помощь, отгородиться, однако тело не послушалось её. Точно кто-то высосал всю волю, превратил её в бездушную оболочку, куклу.

Мерзко хихикая, мальчишка сделал шаг к кровати Джайи, и свет масляных ламп усилился, на тоненьких глиняных носиках заплясали длинные языки пламени.

Тени скукожились, прячась по углам.

Запахло свежестью и приятными ароматами фруктов.

Хозяин постоялого двора ошарашенно что-то пробормотал за спиной Хары. Врачеватель, ощутив движение по правую руку от себя, повернул голову, заметил незваного гостя и непроизвольно отшатнулся к стене — его словно связали невидимыми путами.

Клейменный встал напротив умирающей Джайи.

Воздух заплясал вокруг него синеватыми и золотистыми искрами, над головой медленно завертелся призрачный венец, наполняясь слабым свечением.

Один томительный миг сменился вторым, третьим, четвертым…

Пальцы мальчишки коснулись лба девушки — и всё потонуло в ослепительном сиянии. Оно поглотило комнату, людей, постоялый двор, джунгли, весь мир и растворило в себе.

Больше ничего не существует и не имеет смысла.

Вокруг разливается приятная благодать, одаривает бескрайней, всепоглощающей любовью и снимает с души все омертвевшие слои, добираясь до сути, до опаляющего ядра.

…Когда удалось прийти в себя, Хара непонимающе закрутила головой, силясь понять, где она.

Тело словно не принадлежит ей, кажется чужим, неудобным, тяжелым. Руки висят плетьми, колени дрожат. В висках отдается гулкими ударами пульс, в ушах шумит.

Люди — как их зовут? почему они здесь? — вокруг нее производят впечатление бездушных статуй — ни движения, ни вздоха. Даже их кожа мраморно-белая, поблескивающая, неживая.

Наконец, её взгляд упал на кровать.

Воспоминания навалились океанским потоком, захлестнули сознание, придавив тяжестью отчетливых образов.

Больной-Дживат-джунгли-рабы-постоялый-двор-каменные-деревья-странная-хворь-жилистый-помощник-Гетин-Залтет-зовите-меня-просто-Залт-мать-и-её-ребенок-боль-смерть-клейменный…

Она вскрикнула и схватилась за голову.

И не сразу осознала одну простую вещь: на Джайи нет крови. Та выставила руки перед лицом, затем её дрожащие пальцы коснулись шеи, груди, заскользили по чистой рубахе. Ни вздувшихся вен, ни страшных черных пятен на коже.

Она… здорова.

Хара медленно, целую вечность, поворачивается в сторону Теша.

Когда отыскала его взглядом, то брови сошлись на переносице.

У него тоже ни следа болезни.

Получается, клейменный вылечил мать и ребенка?

Словно в ответ на её мысли тот захихикал и бросил:

— Ты ничего не понимаешь, сука.

Сияние вокруг него погасло, а венец растворился сизым дымком.

* * *

Время подгоняет. Если не поторопиться, то скоро настанет месяц ясных звезд и в храме забьют тревогу. Всегда все шло по плану, порой, конечно, случались некоторые шероховатости, но раньше они не задерживались так надолго. И, разумеется, в обители знали, как вести себя на случай, если их хозяйка не вернется к сроку, к кому обращаться и кого посылать на другой конец мира. Так или иначе все геткормейские священнослужители связаны между собой незримыми узами ответственности и взаимовыручки — одному делу служат.

Однако Хара не хотела, чтобы в поисках её переворошили весь Великий Карлаг.

Надо как можно скорее добраться до ближайшего портового города Оранеша и отправить птицу с посланием. Есть, конечно, вероятность, что ту перехватят или сообщение не доберется, но иного выбора нет. Сейчас ни в коем случае нельзя впутывать в эту ситуацию кого-либо еще.

Сама заварила, сама и расхлебывай.

После исцеления Джайя и Теш практически на следующий день покинули постоялый двор и отправились… куда? Хара не знала. Пыталась выяснить вместе с Залтетом, но не добилась никаких ответов. Поведение матери с ребенком было необъяснимым и странным, однако и без того хватало забот.

Дживат пошел на поправку, хотя по четыре раза за день его рвало омерзительно черной слизью. И ему по-прежнему требовался тщательный уход. Капитан больше не бредил и не лихорадил, находился в сознании и мог говорить — грозился встать на ноги как можно скорее, отчитывал за медлительность Зела и пытался скрасить вечера веселыми историями. Даже нашел общий язык с Гетином — тот теперь не стеснялся заходить в бунгало по любому мало-мальски значимому поводу.

Хара только радовалась этому, так как мужчины рассказывали байки из военного прошлого, спорили о правильном построении фаланг, какие доспехи выдержат удар джиарист-пехотинцев и играли в шаматху, невесть как появившуюся в богами забытом постоялом дворе.

Дети-рабы, к удивлению, тоже нашли чем себя занять: охотились на открытой террасе за сверчками и дразнили диких обезьян. Умудрились даже втянуть в игру нескольких взрослых. И утром, и днем, и вечером то и дело до ушей доносились радостный визг ребятни и сдержанный смех её воинов, когда удавалось поймать в самодельные силки какую-нибудь мохнатую тварь.

Беспокоил только клейменный.

Во-первых, до сих пор не было понятно, как он умудрился избавиться от кандалов и сбежать незамеченным в номер матери с ребенком. Это попросту невозможно, так как её стражники целыми сутками следили за любыми перемещениями рабов, блокировали пути к навесным мостикам. Во-вторых, Хара испугалась того волшебного исцеления. И не могла найти этому вразумительное объяснение.

Зачем клейменный убил её стражника в Миокмее? Зачем пугал во время перехода в джунглях? Дразнил, обзывался, провоцировал… а потом вылечил Джайю и Теша? Что он хотел этим сказать? Да и как вообще ему удалось устроить подобное представление? Маги на такое не способны. Они всегда работают в связке. А здесь…

Хара вспомнила те ощущения, когда золотистый волшебный свет проник в неё и добрался до самой сути души. Чистая незамутненная радость, переполняющая благодать, истинное счастье — и исходит это от сквернословящего опасного мальчишки.

Не сходится.

Надо как-то достучаться до клейменного, понять его.

Она найдет к нему ключ.

…Хара долго ворочалась, мысленно убеждала себя заснуть и слушала протяжный храп Дживата прежде, чем недовольно откинула одеяло и поднялась.

Ночной мрак разгоняет свет выглядывающей луны, раскидывается на полу длинными серебряными полосами, которые уродуют тени качающихся ветвей деревьев. Факелы и лампы давным-давно погасили. Постоялый двор затих и будто бы умер — ни звука, ни шороха.

Хара распахнула дверь и вышла на открытую террасу.

Из-за духоты лучше не стало. Вокруг куда ни кинь взор, чернеют опостылевшие джунгли. Хоть воплей обезьян не слышно — и то радость.

Впрочем, сегодня и без них не удается заснуть.

Мрачные мысли не дают покоя, повторяются снова и снова, будто вознамерились замучить её.

Надо перестать обдумывать и уже просто принять решение — через несколько дней их отряд должен выдвигаться. И так засиделись.

Из оцепенения Хару вырвали странные шуршащие звуки, словно коготки скребутся по дереву, противно, омерзительно, непрерывно.

Она прислушалась — похоже, в соседнем бунгало, там, где дети-рабы, что-то происходит.

Тяжело вздохнув, решительно направилась туда.

Доски навесного мостика заскрипели под её ногами, немного раскачиваясь из стороны в сторону. Пальцы хватаются за натянутые веревки, кожу трет грубая бечева. Где-то в районе солнечного сплетения неприятное онемение, позвоночник покалывает.

Хара нахмурилась, оглядываясь по сторонам.

За всеми беспокойными мыслями она не сразу осознала одну странную вещь: из бунгало воинов не доносится ни звука, раскрытые окна смотрят на неё пустыми черными глазницами. Странно, открытую террасу каждую ночь должны стеречь двое.

Сейчас же — никого.

Волна страха прокатилась по телу, сердце ускорило бег. Во рту в миг пересохло.

Она застыла на навесном мосту в нескольких шагах от домика детей.

Внутри неё проснулось нечто глубинное, древнее и принялось умолять уйти, убежать из постоялого двора как можно подальше, а затем скрыться, спрятаться, забиться в самую глубокую темную нору.

Однако ноги сами понесли её вперед — как в страшном сне, когда ты понимаешь, что там, за углом, ждет чудовище, но все равно продолжаешь идти.

Пальцы коснулись деревянной двери, толкнули её. Та без скрипа, легко открылась, оголяя кромешную тьму.

Хара даже облегченно вздохнула, губы растянулись в легкой улыбке, ведь за этой чернотой ничего не видно, пустота, никаких монстров.

Лишь до ушей доносятся странные шуршащие звуки…

Глаза привыкли к темноте, сфокусировались, в общих чертах обрисовывая силуэты просторного помещения.

Вот кровати, стол, раскиданные на полу деревянные рукояти для игр в авву — и сгорбленная фигура возле закрытого ставнями окна. Эта повернутая к ней фигура склонилась над чем-то расплывчатым, лежащем на полу. Её неестественно длинные руки дергаются туда-сюда, издавая омерзительные звуки. Голова по-птичьи ложится то на левое, то на правое плечо.

Открыв рот, Хара попробовала окрикнуть худую тень, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип — точь-в-точь как во сне.

Сами собой загорелись масляные лампы, расставленные на специальных стенных полках.

И реальность навалилась гранитной глыбой, а животный ужас окатил ледяной волной.

В ноздри ударил тяжелый медный запах, проникая в носоглотку, рот и выворачивающийся наизнанку желудок. На языке появился отчетливый вкус крови — склизкий, холодящий, обволакивающий. Мозг запротестовал: такого не может быть! Запах она бы учуяла на улице, особенно в такую душную безветренную погоду!

Через миг Хара поняла: худая тень — это клейменный, сидящий над обезображенным телом её охранника. Держа в руках кинжал с искривленным лезвием, он методично срезает лоскуты кожи с мертвеца и едва слышно хихикает.

Взгляд не отрывается от мальчишки; миллионы мельчайших деталей впечатываются в сознание — въевшаяся грязь на худой шее, складки на рубахе-юбке, поблескивающие волоски на оголенных локтях, трещины на кожаном ремне, мозоли на пятках, алые капли на стопах…

Хара, сделав чудовищное усилие над собой, повернула голову.

С холодной ясностью отметила еще троих мертвых воинов, раскинутых по бунгало.

У всех перерезано горло — от уха до уха, взгляд стеклянных глаз устремлен в пустоту, рты распахнуты в молчаливых криках, руки раскинуты в стороны.

А потом она заметила сгрудившихся друг к другу в углу детей — бледных, дрожащих, хнычущих.

— Нет… — прошептала она. — Пожалуйста, нет!

В нескольких шагах от них лежат две девочки — Яла и Ана, судя по браслетам, которые она для них сделала из шерстяных нитей.

Мертвые.

— Что ты наделал…

Клейменный развернулся к ней и захихикал.

— Тупая сука! Как же я рад видеть тебя! Знаешь-знаешь-знаешь, как звонко хрустели шеи этих рабынь, когда я сворачивал их маленькие, глупые головки? Будто веточки ломаешь, хе-хе-хе. Нет ничего лучше этого упоительного звука. Ты должна мне сказать спасибо, ведь в будущем их ждали только боль и разочарование. Поверь мне, они бы не остались надолго в храме. Рано или поздно сбежали-сбежали-сбежали! — Конвульсии сотрясают его, отчего он, точно заика, повторяет и повторяет слова, цепляясь за них. — Стали бы продавать свои тела за монеты. Да-да-да, я вижу их будущее-будущее-будущее. Там только пустота. Я спас их, хе-хе-хе.

Хара точно под толщей воды. Она должна сделать что-нибудь, хотя бы возразить, но лишь стоит, пригвожденная к месту.

Клейменный откинул голову назад, глядя в потолок.

— Нет спасения, сука, — продолжил он. — Мы обречены-обречены-обречены! Лучшее, что можно сделать — это перерезать себе горло. Исчезнуть в пустоте, в забвении. Нас ничего не спасет, хе-хе-хе! Слова накладываются друг на друга, слова накладываются друг на друга, слова накладываются друг на друга. И не остановиться. Нельзя. Невозможно. Мы плачем, мы стонем, мы рвем себя на части-части-части, хе-хе-хе.

Раскинув руки и сотрясаясь от хохота, он упал на колени.

Расплывчатое пятно его лица вдруг начало приобретать резкость, наполняться деталями — и ничего человеческого в нем не появилось.

Когда Хара поняла, что именно видит, то пронзительный крик вырвался из её груди.

Череп, перед ней ухмыляющийся череп в обрамлении кожи!

Пустые глазницы пугают чернотой, серая кость лоснится в свете масляных ламп, с рядов острых треугольных зубов стекает кровь. На лбу вырезан сложный иероглиф.

Не мальчик — демон.

— Я — погибель! — воскликнул клейменный. — Я — надежда! Я — спасение! Преклони колени предо мной, сука. Ибо дальше ничего хорошего тебя не ждет-ждет-ждет! Никакие оковы меня не сдержат. Никакие люди меня не остановят! Силы мои бесконечны и бескрайны. С пальцев моих стекают болезни, от дыхания моего останавливаются сердца! Думаешь, кто наслал хворь на твоего бравого капитана, хе-хе-хе? Мне нравится смотреть за чужими страданиями! И если будешь хорошо себя вести, то быть может я вылечу его, как вылечил те мешки мяса.

Вокруг него, материализовавшись из воздуха, закружили бесформенные твари, увитые паутинами желтых вен и пугающие десятком чернильных глаз. Они, точно рыбы в воде, летают по комнате, распахивая широкие бездонные пасти. Их склизкая кожа сочится серой гадостью, каждое движение сопровождается хрустом и чавканьем. Маленькие и большие, медленные и быстрые, сотканные из теней или плоти — все они заполнили бунгало.

Дети, жмущиеся в углу, от ужаса заорали.

— Что происходит? — раздалось за спиной.

Хара обернулась.

В дверном проеме, сжимая в левой руке полуторный меч, стоит Гетин. Злое лицо напряжено, глаза ловят каждое движение.

Он вдруг рванул к клейменному.

Блеснув, клинок вспорол воздух, разрубил летающее чудовище на две половины, затем — второе, третье.

И кончик лезвия смертоносным жалом устремился в шею череполицого, однако тот неестественно быстро уклонился от удара, вскочил на плечи Гетина и рванул его голову на себя.

Раздался омерзительный хруст.

Жилистый резко обмяк и повалился на пол, клинок выпал из ослабевший рук, звякнул.

Остальные твари тут же набросились на тело, принялись жадно пожирать его.

— Кто ты такой? — спросила Хара.

Решительность вернулась к ней, страх исчез. Невидимые оковы, сдерживавшие её, спали.

— Хе-хе-хе, сука, если бы я хотел, вы бы все давно были мертвы. Это лишь жест, проявление моей снисходительности. Ты мне еще понадобишься-понадобишься-понадобишься. Ведь впереди нас ждет веселая поездка в храм, неправда ли? Там нас будут кормить, одевать и рассказывать сказки перед сном, хе-хе-хе. Это хорошо. Это меня устраивает.

Одна из тварей подлетела к ней, уставилась омерзительными шариками-глазами, разинула пасть, дыхнув на нее тяжелым смрадом.

Хара даже не дрогнула, с вызовом посмотрела на неё в ответ.

— Мальчишка, не глупи, — сказала как можно спокойнее она.

Подними клинок и атакуй — лучше все равно ничего не придумаешь. Выиграй время для детей. Пусть убегут. А там, если удачно сложится, проснется весь постоялый двор. Хотя, наверное, крики уже всех разбудили. А твоя жизнь… Что ж, ни о чем не стоит жалеть. Видят боги, ты старалась быть лучше, чем являлась на самом деле.

Она резко оттолкнула кулаком летающую тварь, а затем кинулась к клинку. Схватилась за рукоять — окровавленная деревянная накладка обожгла ладонь, мышцы на руке, непривычные к такому весу, напряглись — и подняла меч.

Клейменный всего лишь в двух шагах.

Она успеет.

— Бегите отсюда! — закричала Хара детям, размахиваясь для удара.

Глава десятая. Релин

Город-сателлит Юкнимея

В воздухе свистят стрелы, осыпаются смертоносным дождем на головы безумцев, штурмующих дворец-крепость. Повсюду поднимаются клубы черного жирного дыма, застилающего безупречную синь неба. На губах ощущается привкус пепла. Ослепляя блеском, звенят клинки. Там, внизу, защищая своего правителя, бегают закованные в черные пластинчатые доспехи воины. Когда солнцу удается прорваться через завесу дыма, их островерхие стальные шлемы бросают яркие блики. Скрежещет металл о металл, доносятся захлебывающиеся крики умирающих, ликуют выжившие, дробит воздух бой барабанов. Льется кровь.

Релин оперся ладонями о каменный парапет, жадно впитывая развернувшуюся на стенах резню.

С крыши дворца-крепости вид наилучший, можно сразу оценить всю обстановку. Вот рабы-оборванцы с помощью приставленных деревянных лестниц вскарабкиваются на стену, но далеко уйти не успевают — их закалывают копейщики. Вот отбивается от врагов длинным двуручным мечом одинокий воин — удары экономные, но точные, нет ни одного лишнего движения, укол, смерть, укол, смерть, уворот, укол… Вот тунолар-пехотинцы поливают стены кипящим маслом из огромных пузатых чанов.

Куда ни кинь взор, всюду лежат тела рабов — заколотые, разрубленные, обожженные или нашпигованные стрелами. А защитники крепости держатся, еще нет ни одного мертвеца. Но оно и неудивительно: в отличие от врага они закованы в броню и натренированы в бесчисленных боях.

По началу, когда илоты стали штурмовать дворец, Релин боялся какого-нибудь подвоха или хитрого плана, однако, похоже, здесь нет ничего, кроме безрассудной глупости и бессмысленной отваги.

Он удовлетворенно хмыкнул, подошел, погромыхивая доспехами, к другой стороне крыши и оценил обстановку.

Внизу раскинулся сам город — глиняные домики с прямоугольными крышами жмутся друг к другу, вьются бесконечные узкие улицы, ветер разносит клубы пыли по дорогам.

Горланя и размахивая самодельным оружием, илоты растекаются бурным потоком по площадям, сносят и поджигают всё на своем пути. Тысячи ртов искривлены яростью, глаза лихорадочно пылают, пальцы сжимают горящие факелы. Этот огромный единый организм подпитывается разрушениями и живет благодаря жажде крови. Придворные, не успевшие во время бунта попасть в крепость, прибиты к стенам деревянными кольями — истерзанные и замученные. Кому-то вспороли живот и выпустили кишки, кого-то подожгли. Некоторых попросту затоптали и теперь их съежившиеся, маленькие тела валяются в пыли.

Но все эти ужасы там — за крепкими стенами дворца-башни. Сюда враг не проникнет.

— Будут ли какие-то дополнительные приказы солдатам, тгон? — спросил Хжай.

Он выглядит нелепо в несоразмерно большом доспехе. Стальные пластины не скрывают огромное выпирающее пузо, наплечники болтаются, шлем с наносником то и дело съезжает набок, отчего помощник постоянно его поправляет тыльной стороной ладони. А застегнутые ремешки лишь подчеркивают второй подбородок. Длинный зеленый плащ стелется по мраморным плитам крыши, путается в ногах.

— Пока они и без меня справляются неплохо, — ответил Релин.

— Думаю, стоит перекинуть часть людей поближе к оазису, тгон. Вдруг голодранцы решат поджечь пальмы?

— Как ты себе это представляешь? Кипит битва, а солдаты носят ведра с водой и тушат деревья?

— Это не лишено смысла.

Релин лишь пренебрежительно махнул рукой, вернулся к тому месту, откуда открывается весь вид на сражение.

Илоты понадеялись, что солдатам не удастся уследить за всей стеной, укрывающей оазис, а потому начали штурм сразу с нескольких мест, однако план провалился: врага засыпают стрелами, режут и колют. Аккаратский капитан вымуштровал своих людей за годы жизни в Юкнимее, знает о всех недостатках и преимуществах крепости. В конце концов он готовился отражать атаки самих кочевников, эти голодранцы для него не представляют угрозы.

Релин поймал себя на мысли, что оазис выглядит пугающе на фоне сражения.

Пальмы безмятежно покачиваются из стороны в сторону, стелется на берегу невысокая трава, красуется зеленой гладью озеро — источник воды для всего города. А в половине плефра от него кипит битва, по каменным ступеням стекает кровь, режется человеческая плоть, на стене гибнут люди.

Жизнь и смерть, переплетенные друг с другом.

— Я должен быть внизу, а не торчать здесь, — сказал Релин. — Солдаты разочаруются во мне. Пока они рискуют собой, их хозяин греется на солнышке.

— Ни в коем случае, тгон! — парировал Хжай. — Вы должны управлять и следить за ходом битвы! Что будет, если умрете?

— Ничего. Приказы все равно отдает капитан.

— Как можно так говорить, великий?! Славный род Львов происходит от самого Мантаса — героя, осененного удачей богов! Солнце светит ярче, когда его предки выходят на улицу, вода становится слаще, а злые духи пытаются поскорее спрятаться в своих темных норах! Я даже помыслить не могу, если вы погибнете. Мир перевернется! Ваша жизнь ценнее сотен тысяч, нет, миллионов людей! Не престало великому тгону оголять меч рядом с простыми смертными…

Слуга не умолкает, одни длинные фразы плавно переходят в другие, и тема разговора ускользает.

Как всегда.

Релин прислонился локтями о парапет и перестал слушать.

От такой палящей жары и тяжелых доспехов липкий пот с него льется ручьями, пропитал одежду, штаны липнут к ногам. Голова чугунная, с трудом удается соображать. И будто бы дышишь огнем, стараешься вдохнуть полной грудью, но всасываешь в себя раскаленный песок. От камней исходят волны чудовищного жара. Лучше быть там, на стене. Биться наравне с остальными. Ощущать, как меч вспарывает податливую плоть. Раствориться в сражении, позабыв о всех страхах и удушающих мыслях.

Он же хороший воин!

По крайней мере, был.

А его буквально выставили на крышу крепости! Как зло тогда капитан посмотрел на него, когда он — его тгон! — направился наравне с остальными к оазису. «Знай свое место, — говорили его глаза. — Пусть ты здесь и главный, но не путайся под ногами, скройся, пока всё не закончится».

Тоска, тяжелая, холодная и неуютная, разлилась в груди.

Он здесь чужой. И всегда был им и будет.

Между тем, битва на стене переросла в настоящую мясорубку.

Кровь потекла рекой.

* * *

Прохлада тронного зала кажется спасительной после уличной духоты.

Разгоряченное лицо остужают приятные сквозняки, касаются невидимыми пальчиками, скользят по щекам, скулам и подбородку. Сумрак прячет большую часть помещения; тени гостеприимно встречают людей, принося с собой сладкое умиротворение. Солнечные лучи проникают сюда лишь через маленькие узкие окна-бойницы практически на самой верхней границе стен. В их слабом рассеянном свете, касающемся гранитных колонн, пляшут пылинки.

Хорошо и спокойно. Гораздо лучше, чем на крыше дворца. Битва еще продолжается, но уже понятно, кто победил. Илотам так и не удалось взять штурмом стену.

Однако рано ликовать — враг отступил лишь на время.

Релин устало оперся рукой о черную колонну, опустил голову и тяжело вздохнул.

Хжай тут же спросил, не плохо ли ему, отправил одного из десяти личных охранников за кувшином с водой, а сам принялся мельтешить у него перед глазами. Посыпался миллион вопросов: не болит ли чего, не натирает ли, не пересохло ли во рту, сейчас станет получше, это все из-за треклятой жары…

Наконец не выдержав, Релин наорал на него и попросил оставить в покое. Чувствуя себя капризным ребенком, направился подальше от своих людей — в спасительную тьму.

В спину донеслось тихое:

— Что вылупились, остолопы? Дайте господину отдохнуть после тяжелой битвы!

Пошатываясь и понурив голову, Релин побрел в сторону выхода.

С каждым пройденным шагом пластины доспеха становятся все тяжелее, придавливают к земле, под кожей неприятный зуд, в солнечном сплетении колет, ноги деревенеют, едва сгибаются — признаки накатывающей паники.

Он положил ладонь на грудь, ощущая как ускоряется сердцебиение, как то отдается ударами в ребрах. Если не выпить, то его скрутит страх.

В сумраке зала он наткнулся на Жакераса. Тот разглядывает горельефы на стенах, проводит пальцами по каменным изображениям, на его приятном лице проступает довольная улыбка.

Релин собрался было прошмыгнуть мимо, когда седобородый повернулся в его сторону и начал диалог:

— Великий тгон, ваши воины подарили всем нам еще одну спокойную ночь.

Что-то в голосе Жакераса заставило остановиться.

— Почему вы здесь ошиваетесь? Разве за вами не должны приглядывать стражники?

— Уверяю, тгон, мне можно доверять. Я никак не связан с восстанием рабов.

— Вы смеетесь надо мной?

— Простите, если так показалось. Нет, у меня и в мыслях не было оскорблять вас. Я просто прямой человек. В битве мало бы чем смог помочь, а сидеть в четырех стенах скучно, потому и решил немного прогуляться. Объяснил охранникам, что не представляю угрозы. Они и отпустили меня. Знаете, я же обладаю уникальным даром убеждения. Смогу даже гору попросить сдвинуться, если понадобится. Не наказывайте ваших людей — они ни в чем невиноваты.

Релин нахмурился:

— Вы убили их?

Жакерас хохотнул. Его ровные жемчужные зубы блеснули в сумраке.

— Конечно, нет, — ответил он. — Я же сказал, великий тгон: я обладаю уникальным даром убеждения.

Он положил ладонь на плечо Релина и тихим вкрадчивым голосом произнес:

— Мне кажется, вам не стоит сейчас волноваться.

— Что вы…

Договорить не смог: приятная волна тепла прокатилась по телу, отогнала туман в голове, скользнула по пищеводу, отозвалась в кончиках пальцев. Мышцы диафрагмы расслабились, позволяя вздохнуть полной грудью. Сердце забилось ровно, спокойно.

Невидимые тиски, сковывавшие тело, спали.

Возникло ощущение безграничной, всеобъемлющей свободы. И чистая, незамутненная радость наполнила душу, расцветилась миллионом красок. Так чувствует себя узник, которого долгие годы держали взаперти и вот теперь выпустили на волю.

— Так лучше, — сказал Жакерас. — И вовсе необязательно прикладываться к бутылке, да?

— Я… Я… Как у вас это…

Седобородый лишь пренебрежительно махнул рукой — так, пустяк — и повернулся к горельефам на стене.

— Прекрасно, не правда ли, великий тгон? Этим изображениям по меньшей мере шестьсот лет. Видите щербинки и сколы? По ним можно определить истинный возраст. Конечно, сейчас в зале немного сумрачно, но глаза меня не подводят. Дух захватывает от одной мысли, как давно это было. Совсем другое время. Только представьте: как не покладая рук своих, работали здесь десятки скульпторов и художников, выбивали в камне с помощью обычных резцов эти чудесные сценки. Здесь и герой Джанха заточенным щитом отрезает голову многоглавому чудовищу, и торговец Герша преклоняется перед богиней смерти, чтобы продать свою душу и оживить убитую семью…

Релин кивнул.

— Я не понимаю, зачем вы мне это говорите.

Жакерас посмотрел на него. Несколько бесконечно долгих мгновений карие глаза с бездонными черными точками зрачков смотрели прямо в душу, уничтожая все тщательно выстроенные психологические барьеры, счищая слой за слоем и проникая в самую глубинную суть. Весь прочий мир словно перестал существовать, стерся в дымке.

Остались только они вдвоем.

— Каково быть этой стеной? — спросил Жакерас. — Видеть, как сменяются поколения, как умирают и рождаются люди, как правители садятся на трон юношами и увядают сморщенными стариками.

Эти слова показались Релину забавными, и он рассмеялся — громко, чисто и от души.

— Ты опять за свое, торговец! Предлагаешь мне бессмертие, точно фрукт на рынке! Так просто!

— А разве вы не хотите стать свободным, великий тгон? — спросил Жакерас, проигнорировав его замечание. — Не думать больше о еде, воде, сне, о жизни. Клинки не убьют вас, яд не отравит, старость не высушит ваше тело, злые слова больше не заденут. Вы вознесетесь над всем, будете сами решать, чем займетесь. Никаких условностей, никаких ограничений, кроме выстроенной морали.

— Мне рано или поздно станет скучно.

— Ошибаетесь. В вас сейчас говорят инстинкты. Я, например, живу больше четырехсот лет, но ни разу не устал от бытия, если позволите мне столь высокопарные слова. Бессмертие — не зло, тгон, а великая благодать. И все, кто принял наш дар, не пожалели об этом. Поверьте, я не подхожу к каждому встречному и предлагаю ему вечную жизнь, вовсе нет. Лишь единицы заслуживают подобного.

— И чем же я удостоился такой чести?

— Узнаете.

Релин покачал головой:

— Ты не отвечаешь прямо на мои вопросы и чего-то не договариваешь. Я не приму подобного решения. Потому что, как показывает мой опыт, истинной свободы не существует. Даже если предположить на миг, что ты действительно обладаешь столь невероятным даром, то риск все равно слишком велик. Я в ответе за дворец-башню, за своих людей и перед родом. В конце концов, я предок Мантеса Льва.

Жакерас скептично изогнул бровь, скрестил руки на груди и произнес:

— Именно поэтому вы позволяете слуге помыкать собой? Признайтесь себе: вы здесь никто. Вами манипулируют, говорят о величии рода, о свободе выбора, но на самом деле выбора-то и нет. Вы выполняете то, что скажут. Я уже несколько дней наблюдаю за тем, как ведут ваши слуги рядом с «великим тгоном»! — Он ухмыльнулся. — Хжай здесь главный. Он отвечает только перед вашим отцом. И соблюдает его интересы. Всегда подавляет ваши маленькие бунты, разрешает вам напиваться, хотя постоянно говорит об обратном, оспаривает решения. Разве сегодня во время осады было не так? Вы хотели биться с другими людьми — к слову, похвальное желание — но Хжай настоял на том, чтобы вы «управляли» воинами с крыши башни. Ему невыгодна ваша смерть.

Уставившись в пол, Релин хмыкнул.

Его поразило, насколько хорошо знает его этот бродячий старик.

Все мысли, которые он так старательно прятал, вдруг оказались на поверхности, оголены перед всеми — выбирай и рассматривай на свету. А может, эта правда видна любому? Просто он убеждает себя в обратном, не желает принимать действительность.

— Я вижу вашу душу, великий тгон, — сказал Жакерас. — Она такая же как у меня — желающая свободы, не принимающая никаких ограничений. Вы не хотите ни от кого зависеть — и это правильно. Таких людей мало, поверьте. И, если вам станет легче, я могу дать слово, что, приняв мое предложение, вы будете вольны уйти куда захотите. Ни я, ни мои люди не станут удерживать вас. Только не убивайте себя здесь. Не позволяйте каким-то Хжаям понукать вами, говорить, что делать. Вы выше всего этого.

— Мне кажется, ты забываешься, старик, — сказал Релин. Но слова его прозвучали слабо, неубедительно. — Ты дерзишь самому тгону. Я ведь могу наказать тебя.

— Я говорю правду. И не является ли сегодняшний день тому доказательством? Тгон без царства. Тгон, которого презирают его же люди просто потому, что видят, как его дергают за ниточки. Тгон, которому не дают биться вместе с другими воинами. Зачем нужна такая жизнь? Явите истинную сущность, вы не мышь! Свобода — вот главное.

Релин стиснул зубы, кожа на желваках натянулась.

Но вместо яростных нападок или выхватывания меча из ножен он, оставив седобородого за спиной, лишь молча двинулся к арке, направляясь в свои покои.

Хватит на сегодня откровений.

* * *

Звезды прячутся в желто-алых сполохах огня, ночное небо — такое далекое и бескрайнее — скрыто в черных клубах дыма, лишь изредка показывается глаз луны. В воздухе, жаля кожу, витает горячий пепел. От гари щиплет нос, а во рту — мерзкий горький привкус.

Город вокруг дворца-башни пылает.

Языки пламени устремляются к небесам, танцуют над стенами — огромные, бесформенные, пробуждающие первобытный страх и в то же время завораживающие.

Релин иногда останавливается и наблюдает за тем, как его прежняя жизнь исчезает в огне — и все это под монотонные песни-молитвы беснующихся рабов.

Звуки их голосов доносятся над Юкнимеей.

От них не спрятаться ни в палатах, ни в подземных складах дворца-башни.

Они проникают везде, где бы ты ни был.

Они — часть города, его пульс.

Они — в самом воздухе.

Хжай шагает чуть впереди, старательно обходя впитавшуюся в песок кровь.

Тела погибших илотов еще днем скинули со стены, дабы другие рабы могли воочию увидеть свою будущую судьбу. Но следы кипевшей битвы остались. И если бы не пылающие дома, то в воздухе бы витал тяжелый смрад мертвецов. Пусть уж лучше запахи гари.

— Господин, у нас всё под контролем, — чуть ли не радостно заявил Хжай. — Мы надежно защищены стенами от любых поползновений! Илоты практически разгромлены! Еще одна такая их атака — и можно будет отвоевать город.

— Если его не сожгут раньше, — саркастично сказал Релин, поднимаясь на крепостную стену.

На фоне пылающих домов чернеют силуэты воинов. Многие из них, опираясь на воткнутые длинные копья, неподвижно смотрят, как огонь перекидывается с одной постройки на другую, поднимая в воздух снопы искр. Некоторые сидят на камнях, склонив головы на груди. Кто-то выплевывает в адрес дикарей проклятия. Возле оазиса переговаривается со своими людьми капитан крепости. Выглядит он уставшим, будто бы придавленным тяжестью. Однако его глаза полны решимости.

— Зато можно не тратиться на огненное масло, — попытался пошутить Хжай и хохотнул. — Видно, как днем. Рабы делают себе же хуже, господин. Сжигают удобные позиции, откуда можно было бы обстреливать наших воинов. В их действиях нет никакой логики, а потому они обречены.

— Мне от них не по себе.

— Скоро все закончится, господин. Думаю, еще несколько дней — и победа наша. В любом случае, я отправил ястреба с письмом вашему отцу, кратко рассказал о нашей ситуации. Восхвалил вашу мудрость и непревзойденный тактический гений. И… попросил прислать небольшой отряд — так, на всякий случай.

— Ответа не было?

— Нет, тгон.

Пальмы гордо возвышаются над ними, их длинные широкие листья в свете огней кажутся пепельно-серыми. На тонких стволах пляшут тени. Трава под ногами приятно шуршит, убаюкивающе шепчет. На безупречной глади озера отражаются стены и солдаты.

Релин посмотрел на дворец.

Исполинская крепость древняя и неприступная: крепкие тяжелые стены-глыбы, выбитые из черного поблескивающего гранита, маленькие бойницы, из которых легко обстреливать врага из луков, система сложных переходов и лестниц, дабы отряд мог появиться в неожиданном месте и застать врасплох. Ничего лишнего, все сделано ради простых целей — защищать и убивать.

— Господин, я бы хотел затронуть еще одну тему, которая, признаться, меня волнует, — начал Хжай. — Я говорю о наших псевдоторговцах — о Жакерасе и его людях. Мне не нравится, что они так свободно перемещаются по крепости. Мы должны запереть их в каземате!

— Они заплатили за своё прибывание здесь.

— Да, но вы не находите некую взаимосвязь между их появлением и восстанием? Очень подозрительно. Может, они выжидают нужный момент для удара. В нашей ситуации необходимо лишний раз перестраховаться — на кону ваша великая жизнь, тгон. Я, как верный слуга, обеспокоен. Этот Жакерас обладает даром убеждения. Вы только подумайте: он сумел разговорить стражников, приглядывающих за ним, а затем вышел в зал! Немыслимо! А если он кого-нибудь убедит открыть врата илотам?

— Не драматизируй, — сказал Релин.

Распыляясь все сильнее, Хжай решительно замотал головой и продолжил гнуть:

— Вы величайший из рода! Непревзойденный лидер, мастер боя, талантливейший стратег, хитрейший ум! Настоящий сын аккаратской державы! На вас стоит этот город! Только вспомните, каким ничтожным и богами забытым он был до того, как вы прибыли сюда! Величайшая честь служить вам! Я просто хочу заметить, что нельзя доверять первым встречным! Нужно псевдоторговцев или прогнать из башни, или посадить в клетку до тех пор, пока всё не уляжется, конечно же. Тяжелые времена требуют тяжелых мер, господин. Подумайте, как на вашем бы месте поступил ваш отец.

Релин усмехнулся.

Вспомнилась недавняя беседа с Жакерасом. Сейчас Хжай, как и в всегда, пытается манипулировать. Начал с восхвалений, а закончил упоминанием отца. Сладость и кнут. Никакие доводы не изменят решения слуги. Да, этот хитрый лис будет соглашаться со всем, но лишь для того, чтобы всё закончилось тем, как должно быть по его мнению.

— Хжай, псевдоторговцы не представляют угрозы, — сказал Релин.

— Возможно, однако в письме вашему отцу я сообщил о них. Мало ли есть сведения о странствующих бандитах или сектантах! Господин, никогда не стоит забывать, в каком жестоком и циничном мире мы живем! Доверять можно единицам.

— Тебе, например?

— Разумеется! Я воспитывал вас с юности, видел, как из неопытного молодого человека стали славным мужем! Вы уже многого добились, а еще через несколько лет превратите эту захолустную дыру в процветающий город! Я уверен в этом! Но не забывайте: в мои обязанности входит предупреждать вас об опасностях и предостерегать от опрометчивых поступков! С Жакерасом и его людьми надо что-то делать.

— Вернемся к этому разговору позже. Сейчас я не готов.

До оазиса докатился истерический хохот раба.

Релин поежился.

Когда некоторое время назад забрался на стену и оглядел город, он оцепенел: илоты бесновались, танцевали вокруг пылающих домов, кричали, смеялись и тут же, на песке, сношались, точно дворовые псы. Их странное поведение ничем не объяснялось, кроме как опьянением кровью. Они превратились в животных, которыми управляли лишь инстинкты.

Это больше не люди.

Релин опустился на одно колено возле озера, зачерпнул ладонями воду и плеснул себе на лицо, пытаясь прогнать сонливость.

Немного полегчало.

Недалеко от них появилась дородная женщина с двумя большими ведрами. Её волосы собраны в пучок с помощью шерстяной нити, на пухлом морщинистом лице явственные следы усталости, длинная рубаха-юбка перепачкана чем-то желтым и красным.

Поклонившись великому тгону, прислужница по колено вошла в озеро, принялась наполнять ведра.

— Бунтари передохнут от жажды, — сказал Хжай, наверное, в пятый раз за сегодняшний день, словно пытается убедить самого себя. — В оазис им не попасть, а склады они сожгли в приступе безумия. Может, у них есть какие-то запасы вина, но надолго их не хватит. Других источников воды на ближайшие сорок стадий нет. Рабы обречены, господин.

Релин кивнул. Его не покидает отчетливое ощущение, будто враг заготовил им особую ловушку.

* * *

— Просыпайтесь, великий тгон! Скорее!

Голос доносится словно издалека — жалобный, испуганный, на грани истерики.

Зевая, Релин чуть приоткрыл глаза, когда его стали трясти за плечи, пытаясь привести в чувство.

Чужое волнение передалось ему, он окончательно скинул остатки сна и вскочил с кровати. Принялся засыпать вопросами, но прибежавший мальчик-слуга лишь сказал поскорее выйти к оазису, как того велел главный управляющий Хжай. Напялив на себя рубаху и мешковатые штаны, пришлось спешно бежать во внутренний двор башни.

На улице в абсолютной, звенящей тишине уже толпятся воины, закрывают мощными широкими плечами вход к озеру, испуганно перешептываются.

Мальчик-слуга закричал, что идет великий тгон, и солдаты расступились, открывая дорогу.

Релин замер, напряг зрение, не веря в происходящее.

Из груди вырвался истеричный смешок, переросший в недолгий хохот. От нахлынувшего страха тело сковало. Пришлось заставлять себя передвигать одеревеневшими ногами.

Воды озера окрасились из зеленого в жуткий алый цвет, наполнились кровью. Трава пожухла, приобрела пепельный оттенок и мертво клонится к земле. Пальмы почернели, напоминая скрюченные старушечьи пальцы.

У берега над тремя телами слуг стоит задумчивый Хжай. Его сжатые тонкие губы белы от напряжения, брови сошлись на переносице.

— Что здесь происходит? — спросил Релин, подходя к нему.

Взгляд упал на мертвецов: пожелтевшие пальцы сжимают разбитые осколки глиняных сосудов, на губах запеклась кровь вперемежку с какой-то серой пузырящейся гадостью, невидящие глаза уставлена в небеса, кожа усохла, сморщилась, оголив вздувшиеся черные вены. Трупы съежились, уменьшились до размеров карликов, отчегодоспехи на них кажутся громоздкими, неестественно большими.

— Вода отравлена, господин.

— Как это произошло?

— Не знаю. Солдаты дежурили на стене всю ночь и утро, никто глаз не сомкнул ни на миг! Озеро за пару мгновений резко сменило свой цвет и стало красным! Практически тут же умерли пальмы. Несколько храбрецов решили попробовать воду, однако их скрутило. Когда лекарь прибежал на крики, то от бедняг остались лишь… ссохшиеся трупы.

— Идиоты, — прошептал Релин.

Разум лихорадочно начал перебирать варианты действий, но все, как назло, бредовые и неподходящие. Накатывающая паника лишь усилила туман в голове.

Не придумав ничего лучше, чем отправить мальчика-слугу в свои покои за нефритовым блюдцем, Релин принялся ждать.

Повисшая на улице тишина давит на уши; десятки глаз воинов следят за каждым его движением; на лицах — страх, злость и мольба. И в этой черной хмурой толпе выделяется Жакерас в окружении своих людей — гордый, спокойный, решительный. Скрестив руки на груди, он внимательно следит за происходящим.

— Тгон, мы должны сегодня же очистить город от илотов, — прошептал Хжай.

— Нет.

— Вы сами не понимаете, о чем говорите. Правитель, мы…

— Помолчи.

Явился слуга и протянул нефритовое блюдце.

Кивнув, Релин взял его, повертел в руках, ощущая как пальцы покалывает от прикосновений. Такая посуда есть только у знати Аккарата. Если налить в неё яд, тот превратится в обычную воду. За подобный волшебный артефакт многие цари готовы отдать половину всех богатств. В свое время деду Мешатету тогдашний правитель Оранеша предложил сто двадцать ящиков с золотыми слитками, тысячу тонконогих лошадей, три сотни лучших рабов и, конечно же, красавицу-дочь. Старик отказался, ибо аккаратская знать не имеет права продавать священную нефритовую посуду. В противном случае — насильственная смерть всего рода.

Релин сел на колени, зачерпнул блюдцем немного алой жидкости из озера, подождал несколько ударов сердца.

— Великий тгон, нельзя! — не слишком уверенно выпалил Хжай. — Пусть попробует мальчишка!

— Я сделаю это сам.

Он влил в себя всю тягучую гадость до последней капли.

Язык обожгло нечто неестественно холодное, вяжущее, затекло в горло и, оставляя после себя легкое покалывание, устремилось в желудок.

Казалось, весь двор затих, наблюдая.

Даже вездесущие воробьи перестали носиться на козырьках крепости. Мир замер.

Релин вздохнул — раз, второй, третий…

Вроде ничего.

Его не скрутило, кишки не полезли через рот, из задницы не выстрелила кровавая струя.

— Хжай, используйте блюдце для того, чтобы обеззаразить воду. Понимаю, в него влезает не так много, но тут уж ничего не поделаешь. Нужно максимально запастись — бочек десять или двенадцать. Выдавать по трети обычной кружки два раза в день каждому солдату. Если будем экономить, то продержимся. Илотом не удастся нас запу…

Его прервал возглас одного из воинов:

— Мы не будем пить яд!

Волна недовольства, усиливаясь, прокатилась по толпе. Многие начали хмыкать, плевать под ноги и осенять себя знаком Соотепа.

— Лучше сдохнуть, чем хлебать эту дрянь! — закричали одни.

— Нельзя осквернять свою душу! — вторили им другие.

— Давайте выйдем из крепости и перережем рабов!

Релин лишь хмыкнул в ответ, попытался было убедить солдат, что они сами видели, как работает блюдце, и не стоит волноваться, но его слова потонули в недовольных криках. Промелькнула даже подленькая мыслишка: сейчас его убьют, нашпигуют мечами и бросят за стену…

Хжай поднял высоко руки и медленно, уверенно направился в сторону толпы.

— Призываю всех к тишине, не забывайтесь, перед кем стоите, собаки! — Его голос громоподобно разнесся по внутреннему двору. — Наши враги — эти грязные тупые рабы! — каким-то образом перехитрили нас и отравили озеро, и я понимаю ваше волнение! Если честно, меня самого выворачивает только от одного вида этой красной тягучей отравы, так похожей на кровь!

Солдаты умолкли.

— Вы — воины, а значит закалены в боях, вашу волю не сломить никакими неприятностями, — продолжил Хжай, говоря чуть тише. — Ибо вы давали клятву перед богами и родом Мантеса Льва. Вы — его собственность, его неотъемлемая часть! И только что ваш господин пошел на неоправданный риск и отхлебнул отравленную воду! Цените, как он любит вас и на какие жертвы готов пойти! Не превращайтесь в дикую свору, держите себя в руках! — Он пристально оглядел солдат. — Я понял, что вы не будете пить эту жижу. К тому же блюдца на всех не хватит. Но давайте сейчас подумаем об ином!

Он принялся расхаживать то в одну сторону, то в другую, активно жестикулируя. Его руки гипнотически двигаются в такт словам, усыпляя бдительность.

Солдаты наблюдают за ними; их злость постепенно стихает, сменяясь молчаливой покорностью.

Пастух и стадо овец.

— Наши так называемые «торговцы» явились в город незадолго до бунта, — сказал Хжай. — Они уговаривали нашего великого господина отказаться от всего богатства и присоединиться к ним! Отринуть род, представляете? Устраивали дешевые фокусы, назвали себя бессмертными! Конечно же, тгон отказал им. Ибо он предан не только нам или предкам, но и богам! А потом… начался бунт. Видите ли тут взаимосвязь? Лично я — вижу! Из-за бесконечной своей доброты наш великий господин не отправил псевдоторговцев в казематы, где им самое и место, а позволил занять одну из комнат! Я, признаюсь, был против! Потому что незнакомцам запрещено бродить среди залов дворца! Их предводитель, старик Жакерас, сумел ложью убедить стражников отпустить его! Здесь не обошлось без магии! Поверьте!

Солдаты перешептываются, бросают сердитые взгляды на пятерку пришлых гостей, вокруг которых уже образовалось пустое пространство.

Седобородого это, похоже, ничуть не беспокоит — стоит себе, скрестив руки и ухмыляясь. В глазах пляшут смешинки.

Атмосфера, между тем, накалилась, в воздухе повисло тяжелое напряжение, словно перед грозой.

— А сегодня утром кто-то отравил озеро! — практически шепотом сказал Хжай. — Слишком много случайных совпадений! Враг среди нас, ходит по коридорам, ест нашу пищу и пьет воду! Мы должны прежде всего избавиться от него, а не устраивать бессмысленные распри! Я говорю: кинем в темницу Жакераса и его прихвостней! Пусть сгниют в подземных казематах!

Толпа взорвалась воплями, загремели доспехи, заблестели на солнце вытащенные из ножен мечи. Солдаты уже забыли о своей ненависти к тгону, теперь всё их внимание переключилось на псевдоторговцев. Тех тут же схватили, принялись избивать кулаками и ногами.

Раздались подбадривающие крики.

Всего за несколько ударов сердца лицо седобородого превратилось в кровавую маску, но тот и не подумал сопротивляться, позволил наносить себе удары.

Кто-то из солдат ударил его по спине кромкой тяжелого щита, ноги Жакераса подогнулись. Повалили на землю и остальных его людей.

А затем всех утащили в темноту дворца-башни.

Релин так и стоит с нефритовым блюдцем в руках — потерянный, сломленный, опустошенный.

Вдруг весь мир — дворец-башня, пальмы, стены — выросли на его глазах до циклопических размеров и показались чужими, ирреальными, другими. Будто и не было этих долгих лет жизни в городе-сателлите. Будто и не проводил бесчисленные ночи под этим небом и солнцем. Будто не руководил этими людьми. Всё незнакомое, больное, пропитанное ненавистью. А он — в центре гниющего мироздания.

Без сил.

Без прав.

Без возможностей вырваться из душной обстановки.

* * *

Гранатовые капли стекают с золоченной поверхности кубка — в них отражается весь мир, но под странным, непонятным углом. Трапециевидные окна, искривленный шкаф, вытянутый силуэт чьей-то головы…

С губ сорвался булькающий смешок.

Очевидно же, чья это голова! Его!

Релин громко отхлебнул вино и, вытягивая ноги, расслабленно прислонился спиной к стене. Он уже дошел до того состояния, когда тело наполнено приятным онемением, а движения стали неуклюжими.

Наплевать!

Сиди себе на голом полу и топи тоску.

Остальное — ответственность, правила, привычные ежедневные обряды — не имеет смысла.

Он случайно задел левой ногой пустой глиняный кувшин, тот покачнулся и опрокинулся вместе с другими.

Брякнуло.

Сколько он уже пьет? Два дня? Три?

Хжай так ни разу и не заходил, а крепость — не захватили. Люди и без него справляются. Он тут вроде украшения, настенного орнамента.

Опять накатила жгучая тоска, и, несмотря на опьянение, мир поблек, растерял большую часть ярких красок. Голова отяжелела, руки стали неподъемными, будто каждая весит как скала.

С этим унынием бесполезно бороться, оно уже давно часть личности.

И стоит признаться: мир — дерьмо. Боль, разрушения, войны, цинизм. Героям везет только в легендах, в реальности они бы или спились, или их закололи. Или, конечно же, сами стали ублюдками.

Всё лишено смысла. Все идеалы выдумка или способ манипуляции тупыми массами.

Остается только топить тоску в вине — на миг полегчает, может быть, если повезет.

Из глубин памяти всплыли воспоминания, связанные с отцом. Один из знатнейших и могущественных тгонов Аккарата. Статный, высокий, широкоплечий, с огромной черной бородой, в которой уже много седых прядей, с длинными волосами, собранными в хвост. Точно герой, сошедший с древних историй.

Но это только внешне.

Внутри он гнилой и пустой.

Любитель бессмысленной жестокости: еще свеж тот случай, когда отец сначала плетью высек раба из-за пустяка, а затем принялся срезать острым ножом лоскуты кожи с бедняги — до тех пор, пока тот не истек кровью…

Жадный безумец: он в двадцать раз поднял налоги в городе, в котором управлял, и жители взбунтовались. Спонтанное восстание подавили не просто жестоко, а бесчеловечно — подожгли целые улицы, обрушили град стрел на людей. Больше половины тогда погибло — в том числе и дети.

Да, отец, Нуас Лев, плоть от плоти этого мира.

Релин отхлебнул из бокала, наслаждаясь тем, как вино стекает по пищеводу в желудок.

Воспоминания испортили и без того гнетущее настроение. Во рту появился привкус желчи.

Вся семейка Мантесов как на подбор: холодная мать, чьи желания крутятся только вокруг бесчисленных любовников, кажется, будто она перетрахалась с половиной Карадеша — со знатными отпрысками, их глуповатыми папашами, рабами и даже с городскими нищими, коих отмывали и прихорашивали перед тем, как завести в спальню к госпоже.

Старший брат — странная копия Нуаса Льва. Хилый от рождения, но высокий, он пытается изображать из себя главу рода: истязает рабов, принимает безумные решения, устраивает опасные выходки на собраниях знати. Однако в нем нет харизмы отца, это дешевое подражательство.

Младшенький — пошел в мать. Его интересуют только оргии.

И он, Релин, — пьяница и смутьян.

Единственный в семье, у кого еще остались совесть и честь. Отец его долго терпел, пока не выдержал и не сослал в это захолустье. О! Как же широко улыбались мать и братья, когда средненького отправили в сателлит Юкнимею! Еще бы: возмутитель спокойствия окажется как можно подальше от них, пусть рассказывает о своих принципах и читает никому ненужные книжки пустынным змеям и верблюдам!

Релин хмыкнул, помассировал пальцами онемевшие щеки.

Тогда еще он не опустил руки. И попытался устроить жизнь так, как хотел. В этих высоких каменных стенах, в этих дрянных глиняных домиках местных и этих длинных башнях дворца-крепости видел шанс освободиться от гнета семьи, забыть о знатном происхождении, обособиться от рода Львов.

Запихнул золоченый плащ, исписанный именами предков, в глубокий шкаф и решил жениться. Начал ухаживать за симпатичной дочкой их родового управителя, по неволе отправившегося в ссылку вместе с Релиным.

Скромную свадьбу сыграли уже спустя месяц.

Конечно, аккаратские законы запрещали сходиться с представителями средних и низших сословий, однако, во-первых, Релин вообразить не мог, где найдет посреди Великой пустыни себе дочь эвпатрида, а во-вторых, ему хотелось насолить всей его сумасшедшей семейке.

Дочь родового управителя была красива, умна и позволяла себе дерзить в присутствии мужа…

Дочь родового управителя, так ты теперь её называешь? Безымянная и забытая?

Нет. Конечно, он помнил, как её зовут, однако всячески старался даже в мыслях быть как бы в стороне, будто это и не с ним случилось, а с кем-то другим, далеким и чужим.

Имена приносят с собой боль и тоску.

А так у него есть возможность спокойно ворошить прошлое.

Релин допил вино, налил из нового кувшина себе еще, поднялся и, пошатываясь, принялся расхаживать по комнате.

Он обожал первую жену, возился с ней, как мальчик возится с цыпленком. Оберегал, задаривал подарками, защищал, носил на руках. Весь мир преобразился, наполнился яркими красками.

Именно тогда появилось стойкое ощущение, будто жизнь налаживается, а будущее обещает счастье и покой. Мечущаяся душа наконец обрела любовь.

Однако при родах его первая жена умерла вместе с младенцем.

Невероятное, нечеловеческое горе засосало в свою глубокую темную пучину. Релин запил и целыми сутками лежал на кровати, уставившись в одну точку. Рыдал, хотя мужчине и не пристало проливать слезы. Не мог выйти на улицу. То, что вообразил у себя в голове, вылепил из желаний в единый стройный план, вдруг разрушилось, не оставив ровным счетом ничего.

Тогда Хжаю удалось вытянуть его из омута тоски, правда, на это потребовалось несколько месяцев.

Отчасти помогли привезенные из Карадеша книги и свитки. В их семье только Релин с легкостью освоил иероглифы и новомодную тошатханскую азбуку — столь непривычную для многих, но обладающую необычайной красотой звучания. Ни отец, ни старший вообще не могли читать, а младший и мать понимали лишь основы.

Хжай наполнил комнату Релина знаниями со всего мира. Здесь были и «Божественные песни школ», и «Происхождение мира» Мератета Сутулого, и тяжелые для восприятия «Метаморфозы катастеризма», и «Схолии к божественным песням школ» Арисина Неизвестного, и «Явления», и «Предательство Джуумон» Агамерля.

Прекрасные книги.

Релин прикрыл глаза.

Спустя какое-то время, он смог оправиться от удара судьбы. Даже женился во второй раз — на привезенной Хжаем из Карадеша девушке из обедневшего рода Ястребов.

Девушке… Не называй её имя даже мысленно, не береди душу, иначе совсем утонешь в тоске. Пусть все твои спутницы останутся лишь случайными прохожими. Да, они этого не заслуживают, однако иначе окончательно сломаешься ты. Не будет ничего, даже осколков личности. Ты их всех любил, но это было так давно, в другой жизни. Годы берут свое, скоро тебе тридцать четыре — совсем уже старик.

Его вторая жена родила троих мертвых мальчиков, будто сами боги были против продолжения существования Львов.

Может, дело в нем, Релине?

Его семя слабо и проклято. Впрочем, ни старший, ни младший брат тоже так и не заимели детей. И это при их-то стремлении трахать всё, что движется!

А еще он не любил вторую жену. Не было того пламени страсти. Все его чувства будто остыли.

И потому, когда на город-сателлит напали нокронговцы, перерезали кучу людей и украли его жену — она в тот момент была за стенами и помогала собирать караван в Аккарат, — он не горевал долго. Конечно, отправил в погоню воинов, но враги быстро растворились в жаркой пустыне.

Его вторую спутницу жизни так и не нашли. Страшно представить, сколь мучительной была её смерть. Сколько грязных татуированных дикарей надругались над ней…

Релин выронил бокал из рук, тот со звоном ударился о каменный пол и расплескал большую часть содержимого.

Вино, багровое как кровь, растеклось лужей.

Жизнь — отвратительная сука. Нет ни смысла, ни целей. Всё бесполезно. Человек ничем не отличается от жука или бабочки. В конце пути их ждет только одно — смерть. Плоть разложится, станет прахом, удобрением для растений, кормом для червей. Существуя, ты можешь мечтать о великих завоеваниях, тешиться семьей или проводить время за чтением, наукой, сочинением стихов или писанием своих путешествий, однако рано или поздно придет понимание: всё тщетно и быстротечно.

Релин замер, пораженный одной мыслью: ведь есть выход.

Жакерас и его люди.

Если тот не врет и действительно сделает бессмертным?

Можно будет выйти из этого порочного круга жизни и смерти, воспарить над всем, забыть о вечных тревогах и уйти из дворца-башни… ради чего?

Цель этого?

Проклятие власти сменить на проклятие вечной жизни?

А если все-таки откроются новые перспективы?

Он отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, и подошел к столику с кувшином.

Самое время глотнуть еще вина.

* * *

Солнце-око вставало над горизонтом и садилось, а он с утра до поздней ночи напивался. Иногда не выходил из покоев, спрятавшись в сумрачных тенях и жалея себя; иногда — обычно в поисках новой порции хмельной воды — бродил, точно призрак, по узким темным коридорам.

Солдаты или слуги бросали на него сердитые, недовольные взгляды и за спиной насмехались над ним. После того, как озеро отравили, всех понемногу поили вином, и потому люди не сдерживали себя, хамили, лениво выполняли поручения.

Атмосфера во дворце-крепости накалялась, становилась тяжелой, давящей — это было понятно Релину даже через его одурманенное и искаженное сознание.

Но он убедил себя, что раз является тгоном лишь формально, то и ответственность за остальных не несет. Пусть слуги и воины сами справляются с проблемами, лишь бы его не трогали. И чем быстрее крепость падет, тем лучше. Хжай стал захаживать к нему и просил хотя бы изредка выходить во внутренний двор — желательно трезвым. Без своего великого господина люди теряют цель существования, конфликтуют друг с другом, устраивают драки и не слушают приказы…

Бла-бла-бла.

Релин кивал, обещал слуге выполнить его пожелания, но тут же вливал в себя кувшин вина и засыпал в забытьи.

Восставшие рабы об этом еще не знали, но они уверенно брали вверх над осажденными.

* * *

Плечевая пластина доспеха со звоном шлепнулась на пол.

— Быстрее, бестолочь!

Мальчик-слуга начал рассыпаться в извинениях, поднял то, что уронил, и принялся возиться с кожаными ремешками и застежками.

Из маленького окна-бойницы доносятся яростные крики — рабы в очередной раз пытаются взять штурмом дворец-крепость. Свистят стрелы, звенят клинки. Улицы кишат грязными оборванцами с длинными копьями, мечами и наспех сделанными деревянными лестницами. Опять никакого порядка или боевого построения, люди, точно приливная волна, растекаются возле стены — прошлые поражения ничему их не научили, видимо.

Релин дрожащими руками отнял шлем с длинным наносником у мальчишки-слуги и надел на голову.

Утреннее опьянение еще не прошло — пол покачивается под ногами, зрение не фокусируется на предметах, отчего окружающее пространство напоминает собой расплывчатый хаос, желудок горит от желчи. По крайней мере, нет страха — есть плюс в выпитом вине.

Стараясь не наступить на длинный тгонский плащ, Релин направился к выходу, где его уже ждут пятеро воинов из личной стражи.

С ними оказался и Хжай, в этот раз красующийся в более подходящем под его тучные формы доспехе.

— Господин, скорее на крышу! — воскликнул он.

— Нет, я хочу увидеть осаду с внутреннего двора.

— Это невозможно. А кто будет отдавать приказы? Великий тгон, не изображайте мальчишку!

— Я не собираюсь повторять дважды.

Он решительно двинулся к изгибающейся прямоугольной лестнице.

Его воины последовали за ним. И судя по недовольному ворчанию, слуга тоже решил не отставать от своего господина.

Дворец-башня напоминает потревоженный улей: из казарменных помещений высыпают солдаты, с ног до головы закованные в броню, их подгоняют командиры, слуги пытаются как можно скорее спрятаться в покоях и забаррикадировать двери.

Шум, гам, грохот доспехов, блеск начищенных клинков…

На улице от духоты бросает в пот, дышать нечем. После прохлады залов кружится голова.

Оглядевшись, Релин со звоном вытащил полуторный меч из ножен и встал возле пальм, пытаясь сориентироваться в обстановке.

Вроде все так же, как в прошлую осаду: на стене стоят тяжеловооруженные солдаты в бронзовых кирасах, глухие шлемы пылают на ярком полуденном солнце. На башнях и на открытых террасах дворца пускают смертоносные стрелы лучники. В дальней стороне оазиса ждут своего момента воины с копьями — их еще слишком рано выпускать. Надрывает глотку в крике капитан, барабанщики отбивают команды пехотинцам.

Рабы приставляют лестницы к стене и нескончаемым потоком карабкаются по ним, но до вершины никто из них не добирается — их или убивают стрелой, или протыкают клинком, или скидывают вместе с остальными.

— Очередная самоубийственная атака, — заметил Хжай. — Эти илоты как леминги, прыгающие со скалы. Тупые животные. Нам даже не надо выходить из крепости — они сами передохнут по глупости. Не удивлюсь, если они вместо того, чтобы зашить рану, ковыряются в ней ножами или перед сном бьются головой о стену до крови — мозгов у них нет совсем.

— За этим должен стоять какой-то план. Возможно, мы его просто не понимаем.

— Господин, не забивайте голову ерундой. Очевидно…

Он резко замолк, его брови удивленно поползли вверх, а в глазах застыл страх.

Солнце погасло, на внутренний двор легла черная тень, заполонив собой небо.

Релин среагировал молниеносно — подскочил к слуге и прикрыл их обоих тяжелым прямоугольным щитом.

Пронзительно засвистело. Затем посыпались стрелы. Один удар, второй, третий, четвертый… За спиной кто-то вскрикнул, раздалось бульканье, сменившееся лязгом. Рука, держащая щит, онемела от боли. Земля перед ними в миг стала утыкана древками и опереньями. Релин успел досчитать до двадцати прежде, чем всё прекратилось.

— Живой?

— Ка-а-ажется да, господин, — проблеял ошарашенный Хжай.

— Еще бы чуть-чуть — и живого бы места на нас не осталось. Хорошо еще, на крышу не пошли.

Он нервно засмеялся, опуская щит.

Его двое личных охранников не успели среагировать, и теперь их трупы лежат в пыли, заливая кровью песок. Прочные кирасы пробиты стрелами, из шей торчат древки.

Хотя бы быстрая смерть.

Трое оставшихся воинов встали перед Релином и Хжаем, готовые отразить атаку.

Прокатилась громкая волна криков, наполненных страшными мучениями.

Мозг не сразу принял развернувшуюся в оазисе картину: практически все копейщики полегли. От вида перемешанных в кучу окровавленных людей, стонущих, плачущих, тянущих руки, замутило. Досталось и лучникам — не все успели скрыться во дворце. Лишь тяжеловооруженные воины на стене отделались легкими ранами, успев закрыться щитами.

В один миг ход битвы значительно поменялся.

— Откуда у рабов стрелы? — спросил Хжай. — Господин, это же невозможно — все оружие и боеприпасы хранятся в крепости! Я ничего не понимаю…

— Наверное, им кто-то помог организовать восстание. Я не знаю.

— Давайте уйдем отсюда, пожалуйста. Мне неприятен вид крови.

Релин нахмурился, с ног до головы зло оглядел слугу и сказал:

— Скройся с глаз моих и постарайся больше не попадаться сегодня. Я пойду к своим людям.

Он не стал дожидаться слов Хжая и зашагал к каменной лестнице, ведущей на крепостную стену.

После всего случившегося от опьянения не осталось и следа. Реальность воспринимается невероятно четко, с миллионом деталей, будто кто-то настроил резкость в его голове. Обострились все чувства: от веса меча напрягаются мускулы на руке, потную ладонь покалывает обмотанная жилами рукоять, тяжелый щит тянет к земле, шлем давит на лицо и виски, на такой жаре голова в нем варится, пот течет ручьями, оставляя после себя на коже холодящие влажные следы.

Релин поднялся на стену.

Воины даже не поворачивают в его сторону головы, тщательно наблюдая за тем, как внизу мельтешат рабы. У многих из плечевых пластин и нагрудников торчат оперенные древки. Кого-то все-таки ранило при обстреле: у одного левая рука висит плетью, с пальцев стекают багровые капли, у второго из кирасы на ноги течет, а у третьего кисть вывернута под неестественным углом.

— Атака! — закричал молодой паренек на башне, указывая кончиком клинка на небо.

Релин закрылся щитом, выставил левую ногу назад, чтобы иметь точку опоры и ненароком не свалиться под ударами.

И опять этот пронзительный мерзкий свист, и опять о кромку бьются стрелы, и опять кисть отзывается тяжелой болью.

Один из наконечников пробил металлическую поверхность и едва не вспорол щеку.

Когда всё прекратилось, Релин не успел перевести дух: рабы приставили к стене лестницы и принялись карабкаться по ним с саблями и мечами наперевес. Их грязные, перепачканные в сажи лица искажены в яростных гримасах, губы растянуты в звериных оскалах, желтоватые зубы мерзко поблескивают.

Закипела битва.

Как только голова илота показалась из-за стены, Релин нанес точный колющий удар, затем — еще один и еще. Ублюдок сорвался, но на его место встали сразу двое — и уже нет возможности скинуть лестницу. Все мысли стерлись, на помощь пришли выучка, рефлексы и инстинкты. Мир сузился до крохотного клочка реальности, и больше ничего не существует, кроме своего меча и наступающих врагов.

Взмах — на горле раба появляется новый окровавленный рот.

Колющий удар — клинок с хрустом входит в глазницу.

Взмах — голова слетает с плеч с чавкающим звуком.

Блок щитом — это один из илотов умудрился-таки атаковать.

Пришлось сделать шаг назад.

Сколько на это потребовалось времени? Два удара сердца или три? Достаточно, чтобы враг оказался на стене и принялся рубить налево и направо. Его тело не защищают доспехи, а потому расправиться с ним не сложно — подсекаешь лезвием сухожилие, плечом выбиваешь оружие и протыкаешь грудь.

Легче простого.

Вот только пока поворачиваешься, на тебя уже несутся сразу четверо: прикрываешься щитом — тяжелый удар клинка отдается в плече — а пока враг открыл корпус, бьешь, бьешь, бьешь, бьешь… Немеет работающая кисть, легкие горят от боли, плечи сводит до судорог.

Но остановиться — значит умереть.

А потому колешь, блокируешь, колешь, отскакиваешь, уворачиваешься, колешь. Льется кровь, сотрясают стены душераздирающие крики, сминаются и режутся доспехи, хрустят ломаемые кости.

В какой-то момент Релин настолько погрузился в битву, что показалось, будто небо приобрело насыщенно алый цвет. Диск желтого солнца распух, наполнился черными нитями вен, а вокруг него раскинулись багряные щупальца. Ощущение ирреальности происходящего усилилось. Крики боли стали протяжнее, звон клинков — пронзительнее. Теперь каждый удар сопровождается снопом ослепительных искр. Все цвета мира исчезли, сменились лишь оттенками красного и черного. Кровоточат камни под ногами, кровоточат сминаемые доспехи, кровоточит сама земля. Из вспоротых ран льется черная густая вода.

Не останавливаться! Бить! Кромсать! Уничтожать! До дрожи в мышцах, до невероятной усталости — до последнего.

Релин не жалеет себя; его душа пылает в огне бойни.

Не сдаваться! Держаться! Не умирать! Куда ни кинь взор, всё запятнано гнилостными знаками проклятья. Они, пульсируя точно живые, нанесены на лбах рабов и воинов, на стенах и земле, на самом небе и диске солнца.

Бить! Кромсать! Уничтожать!

Сквозь горячку боя, на грани слышимости, раздались предупреждающие крики. Стиснув челюсти, Релин вскинул отяжелевший щит — и дождь из стрел обрушился на него, пригвоздил к земле. Рабы, стоящие рядом с ним, упали, точно подкошенные. Сотни звуков раскаленным железом впились в уши: свист стрел, чавканье раненой плоти, стоны, вопли, треск камней, глухие удары о железо. Всё закружилось в бешеной круговерти смерти…

…Когда мир приобрел привычные очертания, Релин пришел в себя.

Не сразу осознал: осада прекратилась.

Больше илоты не лезут в атаку, не лязгают клинки. Звенящая тишина давит на нервы.

Победа! Победа! По…

Он мысленно одернул себя, отбросил щит и меч в сторону, осмотрелся. Ликовать нечему — повсюду мертвецы. Они громоздятся горами на ступенях, лежат сплошным ковром на стене и возле высохших пальм.

Ужас сковал тело Релина, ледяными когтистыми пальцами сжал сердце.

Боги!

Никогда еще не приходилось видеть столько убитых.

* * *

— Не стоило лезть в самое пекло битвы, господин, — сказал Хжай. — Вы поступили безрассудно. Чудом вышли живым! А если бы кто-нибудь вас проткнул или отрубил голову? Да мало ли что могло случиться! Я каждый раз вздрагивал, когда пятеро или шестеро оборванцев на вас накидывались! Думал, пропал мой великий тгон, проклятье мне на веки вечные!

Сидя на полу и прислонившись спиной к колонне, Релин с удовольствием вытянул ноги.

Подняться на второй этаж ему не хватило сил. Как и снять с себя доспех. Каждая косточка, каждая мышца нестерпимо болит или покалывает. Похоже, на нем живого места нет — всё усыпано синяками. Лучше вообще не двигаться, дышать часто, не полной грудью.

Вокруг сидят такие же вымотанные воины — в основном раненные. Поникшие, уставшие, сломленные. Сегодня многие из их друзей не пережили осаду. Треклятые рабы все-таки перехитрили всех, изменили тактику атаки. Результат: выкошенная больше чем на три четверти армия. Лишь редкие счастливчики увидят утро.

— Я не безусый юнец. Обойдусь без твоих нравоучений, — сказал Релин.

— Простите мою заботу. Вы правы, мой господин, я веду себя неподобающе. Но это из-за волнения, поверьте. Ведь у меня больше никого нет, кроме вас. Наверное, стоило обзавестись женой и выводком детей. Они бы прыгали вокруг меня да выпрашивали монеты — или что там делают в таком случае?

— Неужели мой бравый слуга хандрит?

— Нет. Скорблю об упущенных возможностях. Потому что господин не желает принимать мою заботу. Не возвращаться же к вашему отцу? О нет, избавьте. Лучше уж сразу выпрыгнуть из бойницы — если, конечно, мое пузо позволит втиснуться в столь узкий и маленький проем.

Хжай тихонько хохотнул и, звеня доспехами, попытался усесться поудобнее.

— Я тебя подтолкну, если понадобится, — сказал Релин и улыбнулся.

Свечи едва разгоняют чернильные тени зала; слуги, точно молчаливые призраки, идут от одного раненого к другому, если необходимо, накладывают повязки или зашивают раны.

Мрак плотный, стоит сделать несколько шагов от центра, где сконцентрировалась большая часть людей, — и утонешь во тьме.

В верхних окнах-бойницах выглядывают звезды, далекие, чужие, отстраненные. Света от них практически нет. Ночь сегодня наступила неестественно быстро, точно даже Баамон не смог вытерпеть вида кровавой бойни, а потому скрыл единственный глаз за далекой линией горизонта.

— Что будем делать, господин? — спросил Хжай.

Релин нахмурился.

— Не понимаю…

— Если рабы завтра попытаются осадить крепость, то мы не выдержим.

— Тогда примем последний бой.

Слуга замолчал, погрузившись в собственные мысли. Нарушил тишину лишь спустя некоторое время:

— А помните, как в юности вы любили пропадать в башне мертвых? Могли сидеть среди усопших предков с утра до поздних сумерек, точно слышали, что они шепчут. Ваш отец с матерью тогда не на шутку перепугались! Еще бы — их средний сын испытывал странное влечение к забальзамированным трупам! И, конечно, приставили меня к вам. — Он коснулся указательным пальцем лежащий на полу шлем, принялся его раскачивать. — И я вот, словно назойливая муха, кружился вокруг вас целыми сутками и ворчал, чтобы поскорее мы вернулись домой. А вам все равно — сидите напротив какого-нибудь завернутого в золотые шелка мертвеца и преспокойненько читаете свитки. И кто бы мог подумать, что в один из дней вы подговорите мальчика-служку напакостить мне. Помню: вечер, удушающая жара, я хочу лишь поскорее вернуться домой, а тут из-за угла выпрыгивает тень с громкими воплями! Боги! У меня чуть сердце не остановилось.

Релин растянул губы в широкой улыбке.

Мимо прошествовала худая девушка-рабыня в просторном тканевом балахоне. В руках она держит свечу, чей огонек подрагивает в такт шагам и отбрасывает причудливые пляшущие тени.

— Да, я помню, Хжай.

— С вами всегда было прилично хлопот, господин. Усложнял все ваш ум и начитанность — приходилось постоянно напрягать извилины, дабы понять, куда спрятались в этот раз. Признаться, остальные ваши братья были… хм… попроще, назовем так, если позволите мне такую откровенность. И я сейчас не восхваляю — у вас действительно выдающийся интеллект. Но есть несколько недостатков, которые усложняют вам жизнь.

— Это какие же?

— Уныние и страсть к вину, — ответил слуга. — Если со вторым еще можно как-то мириться, то с первым — вряд ли. Вы слишком рано сдаетесь, как мне кажется. Опускаете руки до того, как появятся первые результаты. Поверьте мне: в вас бездны сил и энергии. Если захотите, свернете горы или с нуля построите царство. Вы словно наполнены величием. Не позволяйте хандре одержать верх! В таком состоянии вами легко манипулировать. Я знаю, о чем говорю, ведь всегда пользуюсь этим, когда мне необходимо. Да, это нехорошо, я подобным не горжусь, однако хочу быть честным, ведь неизвестно доживу ли до завтрашнего утра.

Он подвинулся чуть ближе к Релину, не переставая всматриваться в его глаза. В другом ситуации это выглядело бы смешно, но не сейчас — не после случившегося и пережитого. В глазах слуги блестят слезы.

— Спасибо за откровенность, Хжай.

— Вы ведь поймите, господин: я всегда пытался соблюдать ваши интересы, а не вашего отца. Честно говоря, он напыщенный, самодовольный, недалекий и грубый. Сколько зла сотворил — страшно представить! Одно время я даже хотел ему подсыпать яд в вино.

— А почему не подсыпал?

— Он предпочитал травиться хмельной водой, а в ней нейтрализовалась любая дрянь. С таким же успехом он мог пить чистую кислоту.

Релин ухмыльнулся.

— Очень… откровенно. Не боишься моего гнева?

— Вы умный человек, — ответил Хжай. — И сделаете правильные выводы. Я лишь пытаюсь сказать одну простую истину: я желаю вам блага. И мой проступок с Жакерасом и его людьми был не слишком понятным, однако мы оба находились в весьма щекотливом состоянии. Солдаты были в шаге от бунта. Если бы я не переместил их гнев на кого-то, то они растерзали бы вас. А вы должны любой ценой жить.

Релин на миг даже лишился дара речи.

Ему в миг стало противно от себя: ведь он-то считал, будто Хжай служил только отцу и соблюдал его интересы!

Словно прочитав его мысли, слуга сказал:

— В посланиях в Карадеш я постоянно врал, мой господин. Принижал наши доходы, жаловался на редких торговцев и всячески расписывал, как сильно вы поменялись в «лучшую сторону». — Он с иронией произнес последние два слова. — Мол, книжки сожгли и пить перестали. Только гоняете рабов и проводите время за воинскими тренировками. Молитесь Сеетре по несколько раз за день. В общем, стали истинным отпрыском рода Львов!

Тишину зала нарушила молитва-песнь, донесшаяся с верхних окон-бойниц, — заунывная и бесконечно печальная. Она, эхом отскакивая от гранитных колонн и стен, пронеслась среди раненных солдат и слуг. И всё будто замерло: больше не доносятся стоны, не звенят доспехи, даже свечи перестали трепетать. Окружающий мрак загустел, стал осязаемым — можно дотронуться, ощутить жгучий холод под пальцами.

— Опять илоты надрывают глотки… — проворчал Хжай. — Как же ненавижу их дурацкие вопли. Точно горные козлы блеют.

— Веселого в нем мало, согласен.

— Пытаются испугать, мой господин! Они еще не знают с кем связались! Мы им устроим кровавый пир! Да, нас немного, но даже выжившие с легкостью перебьют кучку тупых рабов! Пусть они там свою абракадабру воют — не поможет! Я завтра собственнолично возьму меч и щит побольше да встану на стене! Уверен, успею зарезать человек сто прежде, чем они подойдут ко мне на расстояние шага! Пусть проткнуть попытаются — в моем пузе жира так много, что покрепче любого доспеха будет!

Релин положил ладонь на его плечо, сжал, насколько позволили силы, и произнес:

— Ты прав: мы справимся. Их после сегодняшнего осталось немного. Потрепали мы их знатно!

— Именно! Небось потому и воют! — воскликнул Хжай.

— Только прошу: держись все время поближе ко мне, ладно? Я не смогу простить себе твою смерть.

— Да это я вас спасу от случайной стрелы!

С дальнего конца зала донесся оглушительный грохот, сменившийся галдежом.

Релин и его слуга, испуганные и встревоженные, вскочили, уставились в черноту перед собой.

Некоторые воины тоже поднялись, кто-то вытащил мечи из ножен, но большинство просто повернуло лица в ожидании.

Сердце тяжело ударило раз, второй, третий…

Шум усилился, в его какофонии не сложно уловить топот сандалий, звон мечей и рассерженные выкрики. Взгляд сфокусировался на тьме, попытался выловить хоть какие-то очертания того, что происходит впереди, — тщетно.

Наконец, арка осветилась десятком горящих факелов.

От увиденного по спине скользнула холодная волна страха.

Сотни рабов в окружении аккаратских слуг и солдат направляются сюда.

— Предательство… — прошептал потрясенный Хжай. — Мой господин, вам надо уходить!

— Куда? Мы в ловушке. Позади только внутренний двор, из которого нет выхода.

Факелы придают толпе мистический вид: лица цвета темной бронзы, глаза спрятаны в густой тьме, на рваных балахонах в складках пляшут тени, точно злые духи, пытающиеся вырваться на свободу.

Древняя голодная армия, сошедшая с горельефов.

И пусть ни на ком нет доспеха, однако манера держаться, высокомерно вскинутые головы, расправленные плечи и густые бороды делают рабов выше, сильнее, опаснее, чем есть.

Хжай направился к толпе, высоко поднимая руки. Но как только он приблизился на расстояние шага к ближайшему илоту, тот вытащил из складок балахона саблю и вонзил клинок ему в горло одним точным молниеносным уколом.

Слуга замер.

Затем неуклюже сделал шаг назад, второй…

Его тело покачнулось — на шаровары и сапоги потекла кровь — и рухнуло на мраморные плиты, точно подкошенное. Хжай схватился за шею, его рот беззвучно открылся и закрылся, как у выброшенной на берег рыбы.

— Вы сдадитесь, — произнес самый высокий и широкоплечий раб. — Иначе сдохните, как этот толстяк. Нам нужны лишь ваш тгон, капитаны, торговцы и те, кто перебил больше всех наших людей. Остальные могут примкнуть к нам.

Все внимание Релина сосредоточилось на умирающем Хжае.

Он столько раз в мыслях расправлялся со слугой, избивал того, готовил изысканную месть, но сейчас осознал, как же много в нем было любви и привязанности. За миг пронеслись сотни веселых и грустных, забавных и мрачных, дорогих сердцу и, казалось бы, забытых воспоминаний, связанных с Хжаем.

Нить, соединяющая их двоих, вдруг оборвалась.

И больше никогда не будет этих долгих споров до хрипоты, не будет обсуждений книг, не будет взаимного подначивания, даже ненавистных манипулирований — не будет.

В груди заныла тоска.

Слуга, в последний раз дернувшись, затих.

Дальше всё потонуло в пустой серой мгле. Релин попытался вытащить меч, но кто-то схватил его. Крики, сопротивление, быстрая драка. Боль в ноге, мир качается, пропадает равновесие. Удар лицом о пол. Во рту появляется соленый привкус. Смех. Тычки ногами в спину. Кто-то силой усаживает. Вокруг злая ухмыляющаяся толпа дикарей. Пламя факелов жжет глаза. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в спасительное забытье: над ним возвышается илот и бьет эфесом меча в нос. Затем — искры и пустота.

Прощай, Хжай.

* * *

Непривычно после долгой осады оказаться за стенами дворца-крепости.

Вокруг так много свободного места, дышится легче. Правда, раньше здесь всё выглядело иначе: гордо возвышались двухэтажные глиняные домики, облицованные белыми и желтыми камнями, стояли конюшни, в которых держали лошадей приезжих купцов, пузатились склады с круглыми стенами.

Сейчас же — черное пепелище.

В воздухе витают запахи гари, взгляду не за что зацепиться, кроме как за мрачные обломки зданий и провалившиеся крыши.

Релина, псевдоторговцев, капитана и еще с десяток солдат, отличившихся во время осад, ведут к плацу, на котором раньше секли провинившихся илотов. У всех крепко связаны руки грубой толстой бечевкой, попытаешься убежать — сзади проткнет коротким копьем надсмотрщик.

Хотя вряд ли захочется взбрыкнуть: на это просто нет сил. Их не кормили уже много дней, даже воду давали лишь два или три раза.

Щурясь от яркого света, Релин опустил голову.

Вид у него, наверное, сейчас как у нищего: в кожу въелась грязь, пахнет как от козла, некогда белые одеяния превратились в жалкие обноски, сандалии развалились, поэтому приходится идти по песку голыми ступнями — каждый камушек так и норовит уколоть. Остальные выглядят не лучше: капитан без своих доспехов точно старик, худой и съежившийся под навалившимися годами, солдаты скорее напоминают живых мертвецов, чем людей.

Лишь Жакерас и его братья по секте шагают гордо, лица, правда, немного осунулись и одежда потрепалась, но не более.

На плацу из земли торчат длинные копья, с насаженными на них воинами. У кого-то кончик копья торчит из распоротого рта, у кого-то — из окровавленной груди. Стеклянные глаза, полные мольбы и бесконечных мучений, направлены в небеса. Волосы треплет легкий ветерок. С плеч свисают на кожаных ремешках пластины доспеха. Вокруг, мерзко жужжа, кружат мухи — жирные, блестящие, с фалангу большого пальца. Многие ковром усеивают кожу мертвецов.

Возле плаца толпятся рабы — их тут, по меньше мере, тысяча. Тихие, довольные в предвкушении скорой казни.

Твари!

Релин нахмурился: он еще в казематах заметил, что у некоторых рабов абсолютно черные, обсидиановые глаза, без белков. Тогда он принял это за игру уставшего мозга, но здесь на ярком солнечном свету понял — ему не показалось.

Каждый третий на него пялится засасывающей могильной пустотой.

Релина и остальных подвели к плацу, в нос ударил запах смердящей гнили, к горлу подкатил тяжелый ком.

Из толпы рабов вышел тот гигант, который приказал солдатам дворца-крепости сдаться. С презрением оглядев прежних хозяев, он без лишних слов схватил за плечи понурившегося капитана и повел к своим людям. В земле уже сделано круглое отверстие для древка копья.

Релин зажмурился не в силах смотреть на страдания другого человека.

До ушей докатился громкий хохот рабов, вдруг сменившийся мерзким чавканьем — так стальное острие входит в плоть. Капитан ахнул, но из его груди не вырвался крик боли. Заскрипели сандалии, зашуршал песок.

— Пожалуйста, хватит, — прошептал Релин все еще не силах открыть глаза.

Словно издалека донесся шепот Жакераса:

— Великий тгон, пора решить, согласны ли вы на мое предложение. У нас совсем мало времени.

— Я… я не могу.

Он все-таки посмотрел: стискивающего челюсти до белых желваков, капитана подняли на копье. Окровавленный наконечник вырвался из груди.

— Вам необязательно умирать, — сказал Жакерас.

— У меня все равно нет выбора!

— «Да» или «нет». Дайте четкий ответ. Это важно.

— Хорошо! — выпалил Релин. — Хорошо! Я хочу стать бессмертным! Я согласен!

Седобородый кивнул.

— Да будет так, — сказал он. — Сейчас вы изменили судьбу.

— И это всё? Почему я ничего не чувствую?

— Терпение, великий тгон.

Релин сосредоточился на своих ощущениях, попытался уловить хоть малейшее изменение в теле, движение души или еще нечто подобное — ничего.

Кажется, Хжай был прав, и Жакерас со своими людьми — лишь лжецы, желавшие заработать на доверчивости знатного господина. А тот случай с перерезанным и зажившим горлом — всего лишь дешевый фокус. Паника всецело овладела им.

После того, как бывший капитан безвольно повис на копье, казнь продолжилась.

* * *

Его выбрали последним.

Он даже не попытался вырваться — спокойно шагнул к гиганту, а затем направился к плацу.

Илоты молчат, за все это время они ни разу даже не воскликнули. Стоят себе молчаливо и ждут. Тишина, нарушаемая стонами пронзенных, кажется противоестественной. Ни радостных возгласов, ни хохота, ни подначиваний.

Будто живые мертвецы собрались в одном месте.

Их лица пустые, ничего не выражающие. Лишь чернота в глазах отражает слабые отголоски чувств — сдерживаемой злости и ненависти.

Релин тяжело вздохнул, бросил взгляд на казненных.

Жакерас и его люди уже не дергаются, головы лежат на груди, кровь стекает по древкам и капает на песок, поднимая миниатюрные столбы пыли. Никакие они не бессмертные. Все-таки обманули.

Гигант обошел его и встал за спиной.

Какое сегодня ясное небо! Красивое и необъятное. Жаль только, птиц в этих краях нет…

Острая, жалящая боль вонзилась в спину, стерла все мысли и эмоции, оставив после себя лишь одно — инстинктивное желание вырваться, освободиться.

Но что-то всесильное, могучее подняло его в воздух, ноги попытались ощутить под собой опору.

Релин захрипел…

Часть вторая. Спаситель

Глава первая. Хен

Холмистые равнины близ озера Плача

Он подул на ложку, а затем принялся обкусывать с краев огромный кусок вареной свинины. Зубы свело от горячего, язык и нижнее нёбо обожгло. Остальные едят с куда большим аппетитом: Толстяк, не прожевывая, проглатывает мясо одной рукой, а другой громко отхлебывает из миски, Рыжий не отстает от него, уже вылакал первую порцию, потянулся за второй, Звон проталкивает грязными пальцами непомещающийся во рту гигантский кусок, с подбородка стекает двумя струйками жир.

— И что за история? — спросил Мирт, их бывший капитан. В отличие от остальных пережевывает пищу тщательно и медленно.

— Был у нас в деревне один паренек, — начал Хен. — Жрал что ни попадя. То выловит в речушке рыбеху да тут же слопает сырую, то нарвет травы какой и в рот кинет. Даже тухлятинкой не брезговал. И вот как-то раз его понос пробрал — ядреный, затяжной, все кишки выворачивающий. Страдает бедняга, мучается, жалко его. Бегает и бегает в кусты — жопа уже красная.

— А ты проверял, что ли? — гоготнул с набитым ртом Рыжий.

Его локтем ударил Звон, шикнул:

— Дай послушать.

— А ты сам мозгами-то пошевели! — воскликнул Хен. — Никакой травы не хватит задницу подтирать! Натрешь до кровавых мозолей! И вот вообще не смешно! Парняга от безысходности даже к нашей деревенской знахарке — древней сморщенной старухе с отвисшими до коленей сиськами! — поперся, мол, так и так — спасай, родимая! По пути все кусты испачкал! Та ему: конечно-конечно, дам лучшее зелье, вмиг всё пройдет — срать вообще перехочется! Наш страдалец ей: ты, старая, не дури, мол, гадить мне надо по естественной потребности, да и люблю я это дело, вот только не так часто бы, кишки крутит, болят! Всё отдам, помоги!

Лагерь не затихает: гремит деревянная и бронзовая посуда, басят на разные лады мужские голоса, звенят доспехи, надрывают глотки быки-тягачи, скрипят колеса повозок, хлопают на ветру полотнища флагов. Нет и клочка свободной земли — везде сидят, стоят, ходят люди.

Неспокойное бушующее человеческое море.

От лысых, постриженных, плешивых, взлохмаченных голов рябит в глазах. Отовсюду доносятся разговоры. В темнеющие небеса тянутся черные и седые столбы дыма от костров, в пузатых чугунках булькает похлебка, жарятся на вертелах сочащиеся жиром свиные туши.

— А знахарка странная попалась, — продолжил Хен после недолгой паузы, дожевывая мясо. — Старая, но все туда же. Захотелось ей молодого, горячего, ненасытного тела! Мол, пошли уединимся в комнатке, ты меня и так, и эдак, и сяк своим мужским копьем насадишь, усладу подаришь и радость. Вот тут-то бедняга совсем приуныл: бабка древнючая, лицо сморщенное, как старое яблоко, которое до этого еще и обваляли в грязи и в бычьем семени. Вообще дружочек в штанах не привстал, даже не шелохнулся. Ну, и паренек ей, сдерживая нестерпимое желание облегчиться по большому, сказал: не, знахарка, я, конечно, страдаю, но на такое не пойду — как ты выразилась, мужское копье, боюсь, после тебя больше никогда никого… эм… не проткнет! И убежал куда подальше, только пятки сверкали.

— И это всё? — огорченно спросил Рыжий, смачно рыгнув.

— Нет, конечно! — воскликнул Хен. — Вот ты выжрал уже две тарелки похлебки, пока я тут языком чесал! В большой семье рот не развевай, все дела, но я бы тоже не прочь попотчевать, если позволишь. А потом продолжу.

Они замолчали на время: отложив миску в сторону, Лысый вытащил из ножен меч и принялся начищать его промасленной тряпицей, Мирт, не торопясь, дожевал остатки еды, Толстяк, который скинул после болезни большую часть лишнего веса и теперь напоминает скорее жердь, лениво зевнул, задумчиво почесал локоть.

Игриво потрескивает огонь, бросает в воздух яркие снопы искр.

Проходящие мимо солдаты здороваются с ребятами — их давно уже перестали считать изгоями, но они скорее по привычке держатся обособленно. Звон, Лысый, Толстяк, Рыжий, Мирт и он, Хен, сидят на теплой, разгоряченной после дня нестерпимой жары земле, прислоняются спинами к тяжелым мешкам, в которых лежат их доспехи, и глядят, как танцует пламя.

— Попердывая, пригорюнился парень. Прикидывает, как ему быть. Знахарка не поможет, от травяных чаев толку нет, старые проверенные методы не срабатывают. Обратился за советом ко мне. Ну, и я ему: зачем ты башку ломаешь, когда в нашем захолустье маги появились! Мол, смекаешь, к чему веду? Ночью прокрадись в их алхимическую лабораторию и найди нужное зелье. А он мне такой: как же пойму, какая из этих склянок мне поможет? Я отвечаю ему: и тупой же ты! Попробуй каждую — наверняка какая-нибудь да сработает!

Звон хохотнул, его лягушачий рот растянут в широкой, несколько пугающей, улыбке. Остальные трясутся от смеха.

— Я б к тебе за помощью не пришел, — заявил Рыжий, почесывая бороду и выковыривая из нее остатки еды.

— В общем, решился наш дристун на отчаянный шаг, — продолжил Хен. — Как солнце-око скрылось за лесом и как вступила в свои права ночная тьма, полез он в дом, где поселились маги. Вздрагивал от каждого шороха, пускал газы, вслушивался, разгоняя ладонью невыносимую вонь. Его б за стадий унюхали колдуны, да только именно в тот день они ставили эксперименты с особо пахучими зельями — вся деревня провоняла какой-то дрянью.

— Повезло мальцу, — вставил Мирт.

Тяжелый, раскаленный шар солнца, разбрызгивая грязный бронзовый свет, насаживается на пики и острые козырьки шатров. Небо приобрело розоватый оттенок, точно кровь, разбавленная в воде. Редкие облачные барашки горят в золоте. И где-то там парят ястребы, с высоты всего мира ищут себе жертву.

День умирает, готовится уступить тьме и ночным хищникам.

Тяжелая духота сменяется приятной прохладой, со стороны Костяной степи дует ласковый ветер, приносящий усладу для разгоряченной кожи.

— Незамеченным забрался паренек в обиталище магов, — сказал Хен. — Пока все дрыхнут, нахапал столько зелий — аж дорожная сумка топорщится. Ну и — деру, деру скорее к себе! Хотя с испугу и желудочной болезни попачкал немного штаны и наследил в лаборатории, ну да нестрашно. Дома уже разложил скляночки в рядок на столе, откупорил пробки. Тут же в воздухе завоняло опасными, едкими смесями — нос щиплет да в горле покалывает. И какую же пить первой? По цвету не понять, что поможет от дриста! Некоторые ядовито-зеленого цвета, некоторые — оранжевые или вообще черные! Тяжелы муки выбора!

Он замолчал, несколько раз хитро оглядел ребят.

— Не томи уже! — не выдержал первым Толстяк.

— Парень решил не рисковать и выпил всё! Ходит по дому, прислушивается к себе — не болит ли чего, не скручивает ли кишки, не останавливается ли сердце? Мгновение проходит, другое, третье — и вот тут-то начинается! Зелья-то оказались не обычные, а для превращений всяких! Смотрит он на пальцы и ладони, а те становятся свиными копытцами! Нос — в пятачок, а из жопы показался маленький хвостик! Не успел даже на помощь позвать, как превратился в небольшого такого, но довольно упитанного хряка! Но беды на этом не закончились: в дом ввалился его пьяный папаша.

От хохота Звон покраснел, схватился за живот и сполз на землю.

Солдаты из соседних шатров поворачивают головы в их сторону, заинтересованно прислушиваются. Многие непонимающе хмурятся, пытаясь уловить, почему Рыжий и Толстяк так странно себя ведут — держатся за плечи друг друга и сотрясаются от смеха.

— А отец парняги, как выпьет хмельной настойки, так всё, что движется, сожрать готов, — продолжил Хен. — Видит — хряк по дому бегает, визжит, крушит все на своем пути. И ничего лучше в дурную пьяную голову не пришло, как зарезать свинюшку и пожарить на сковородочке. А та — зараза! — в руки не дается, скачет туда-сюда. Всё обосрала! Но поймал папаня хряка, только нож занес, как та заблеяла человеческим голосом: «не тро-о-огай меня, я сы-ы-ы-ын твой!»

Новый взрыв хохота.

Даже вечно хмурый Лысый отложил меч в сторону, слушает.

Пора закругляться, подумал Хен и после недолгой паузы закончил байку:

— Действие зелья прекратилось — и парнишка вновь стал человеком. Отец его не успел съесть. На следующее утро по запаху маги нашли горе-вора. Услышали грустную историю про непрекращающийся дрист, вылечили, а затем наказали: заставили полгода прислуживать им, убирать и чистить сортиры. Вот такой веселый конец!

Хен больше не смог держать каменное выражение лица и засмеялся.

Ребята животы надрывают, вон Рыжий красный, как спелый томат. Солдаты из других отрядов даже подходят к ним, спрашивают все ли в порядке, посмеиваются, хотя зацепили лишь последнюю часть байки.

Хен черпаком налил себе остывшую похлебку из закопченного чана, принялся есть. И успел умять половину чаши, когда к ним подошел их новый капитан — длинный, как палка, жилистый и небритый доходяга в бронзовых, начищенных до блеска, доспехах. За ним топчутся двое, но из-за бьющих в лицо лучей солнца их не рассмотреть.

Мирт гаркнул, и — хотя он уже давным-давно перестал быть главным у них — ребята вскочили, выстроились.

Поднявшись, Хен умудрился уронить чашу с колен, и теперь перед его ногами растекается жирная мутноватая лужица с остатками овощей и мяса.

— Вижу, вы тут неплохо развлекаетесь, — без единой эмоции в голосе произнес капитан, оглядел каждого, нахмурился, увидев валяющуюся в пыли гофрированную кирасу Толстяка. — За своим добром лучше следите — оно вам пригодится, поверьте. Особенно в бою. Если еще раз увижу такой беспорядок, то накажу. — Его лицо вдруг разгладилось, губы тронула легкая улыбка. — Я привел к вам пополнение. У вас отряд еще не укомплектован до конца, поэтому встречайте двух здоровенных бойцов, которые, возможно, ни раз и не два спасут в смертельной битве против дикарей-кочевников!

Он отошел в сторону, давая повнимательнее рассмотреть новеньких.

Хен от увиденного раскрыл рот, точно деревенский дурачок.

Один невероятно широк в плечах, ростом превышает всех на голову. Руки — гранитные колонны, а такими здоровенными кулачищами можно сваи забивать. Рожа, правда, рыхлая, пропитая, белые волосы ниспадают до плеч, висят неухоженными паклями. Ладони обмотаны грязными лоскутами ткани и гибкими металлическими пластинками. Но всё внимание приковывает к себе массивный бронзовый протез ниже правого колена. Калека!

Второй новичок на первый взгляд кажется ничем непримечательным — среднего роста, жилистый, с длинными волосами, собранными в хвост. Вот только глаза…

Есть в них что-то лисье, хитрое и игривое. Они как бы говорят: посмотрите, я ничем от вас не отличаюсь, не замечайте меня, забудьте и не обращайте внимания, просто постою здесь в сторонке. Однако в новичке ощущается скрытая сила и пытливый ум — по крайней мере, такому палец в рот не клади, а кошелек держи при себе да придерживай ладошкой, дабы не случилось чего.

— Рады новеньким! — воскликнул Мирт и едва склонил голову в знак уважения. — Как вас звать-то?

За них ответил капитан:

— Вор и Вырви Глаз.

На миг повисла звенящая тишина.

Хен, с трудом сохраняя каменное выражение лица, переглянулся с ребятами.

От него не ускользнуло, как переменился Лысый — всячески старается не смотреть в сторону новичка с лисьими глазами, делает вид, будто счищает ногтем засыхающее на рубахе пятно грязи и вообще держится обособленно.

Неужели знакомы?

Да быть не может.

— И кто из них кто? — спросил Звон.

— А ты подойди поближе, малец, и узнаешь, — пробасил здоровяк с протезом и с вызовом шагнул к огню. — За этого мелкого я не отвечаю, а вот за себя — вполне. Спуску не даю всякой шелупони, уж поверь. Могу череп расколоть один ударом, руки у меня под это приспособлены, мамаша с папашей, когда нажрались хмельной настойки, уж постарались на славу. И на Ялу-то не смотри, она хоть и симпатичная, но диво как не любит, когда на неё так пялятся. Я вот заводится начинаю, сразу хочется кому-нибудь вломить!

Он возвышается над остальными. На его обветренном, точно выбитом из цельного куска гранита, лице отражается целая гамма эмоций — злость, ненависть, немного высокомерия и щепотка ярости. Видать, не дает этот здоровяк никому спуску. Не так пукнешь — и заедет тебе в челюсть. А потом будешь собираться остатки зубов по всем окрестным холмам.

— На Ялу? — тупо переспросил Звон.

— Он так протез называет, дурень, — едва слышно ответил Мирт, опасаясь как бы новый знакомец не учудил чего.

Однако тот вдруг растянул губы в широкой — от уха до уха — улыбке, блеснув на вечернем солнце рядами желтых, но стройных и здоровых зубов.

— Уже в штаны наложили! Не пугайтесь — шучу я!

Он так размашисто хлопнул ладонью по плечу Мирта, отчего бывший капитан едва устоял на ногах, но улыбнулся и в ответ тоже ударил в накаченный бицепс здоровяка.

Тяжелая атмосфера разрядилась, парни с облегчением выдохнули и расслабились.

— Видать, это Вырви Глаз, — сказал Хен, приметив у того за спиной странной конструкции меч, и повернулся в сторону незнакомца с хитрым взглядом. — А ты — Вор?

В ответ молчание и слабый кивок.

— При тебе лучше карманы держать закрытыми? — попытался пошутить Толстяк и, хохотнув, многозначительно посмотрел на Рыжего.

Слабое пожатие плечами.

— Ты немой, что ли?

Ответил новый капитан:

— Нормальный он, просто немного пришибленный. Ну, или придуряется. То не переставая болтает — не заткнуть, то вот молчит, изображает из себя саму загадочность. Но мы его на испытаниях проверили — мечом он крутит впечатляюще. Признаться, я подобного в жизни никогда и не видел. Из лука попадает по цели в девяти из десяти случаев. Правда, в строю не знаю, как будет себя вести, но это уже в деле проверим.

После этих слов Вор высоко вскинул руки и низко поклонился.

— А чего прозвище-то такое странное? — не унимается Толстяк.

— Откуда знаю? — вопросом на вопрос ответил капитан. — Назвался так — вот и кличем. Тебя вон тоже Толстяком называют, а сам худой, как палка! Ничего, прижился же как-то? В общем, дел у меня еще куча, помогите новеньким освоиться, накормите, напоите и спать уложите. Некогда мне с вами трепаться! Бывайте!

Хен долго смотрел на Вора, пытался понять, что же конкретно в нем так его зацепило и не давало покоя.

В конце концов, он плюнул на всё и провел остаток вечера за обдумыванием очередной истории, которая бы могла понравиться парням.

Еще не представлял, в какие серьезные проблемы втянет его новичок…

* * *

На следующее утро, собравшись, армия двинулась в путь.

Шатры разобрали, котлы вычистили, быков впрягли тянуть повозки, груженные горой всяческого скарба — пузатыми бочками с водой, кузнечными инструментами, гвоздями, ящиками с запасной одеждой, тюками с едой и еще бог знает чем.

Знатные эвпатриды, чьи лица скрывали маски, гордо возвышались над толпой, покачиваясь в седлах лошадей. Их доспехи, украшенные золотыми пластинами, ярко поблескивали в свете зарождающегося дня. За спинами торчали рукояти декоративных мечей.

В отличие от знатных господ простым солдатам — и ветеранам, и новичкам — на территории Геткормеи разрешили носить обычную повседневную одежду. Глаз цеплялся за грязные бесформенные серые рубахи, рваные хитоны, пестрые хламиды, которые так любили жители Яграта и Кинневмеи, накидки и жилеты. Разумеется, во время учений или перед тем, как войти в новый город, все напяливали доспехи, но сейчас вся эта разномастная галдящая толпа напоминала скорее орду нищих, чем настоящее войско.

Никаких построений — каждый идет, как может, важно лишь не отставать.

И неудивительно, что к армии присоединились настоящие бедняки, инвалиды, циркачи и даже стайки детей. Одни выпрашивали бронзовые монетки на пропитание, вторые устраивали представления прямо во время марша, третьи обставляли мерзкие делишки и пытались отыскать лопухов, которые с радостью отдадут последние деньги в азартных играх.

Безногие седовласые старики проносились между рядов, расталкивали клюкой особо нерасторопных и протягивали заскорузлые тощие ладони в надежде получить хотя бы жалкий обол; акробаты выделывали немыслимые пируэты, подбрасывали и ловили сразу пять или шесть острозаточенных кинжалов; шарлатаны, притворяющиеся шаманами, трясли посохами, кричали малопонятную белиберду про скорый конец света и рвали на себе ожерелья из черепов птиц, чем сильно веселили магов.

Царь и эвпатриды на этих приставших дармоедов не обращали внимания, позволяя тем одновременно и паразитировать, и веселить солдат.

Вся высшая знать двигалась в середине армии — гордая, величественная в блеске доспехов. Походила на богов, сошедших с древних фресок и горельефов. Их кони-гиганты напоминали скорее помесь быка и слона, чем привычных скакунов — огромные, с массивными ногами-колоннами, чрезмерно продолговатыми мордами с едва выступающими над ушками костяными наростами, густыми черными или огненно-рыжими гривами и пылающими яростью глазами.

Царь ростом превышал всех на две головы, был невероятно широк в плечах и мускулист. Его громоздкий пластинчатый доспех, украшенный драгоценными сапфирами и алмазами, переливался всеми цветами радуги и испускал слабое фиолетовое свечение. Корона на голове приковывала к себе взор; стоило посмотреть на неё, как в голове слышался тихий, неразборчивый шепот, словно кто-то стоял за спиной. Поговаривали, что корона магическая.

Эвпатриды — не столь высокие, но восполнявшие недостаток роста грозным видом — окружали богоподобного царя, все как на подбор собранные, величественные, нет ни одного располневшего и с выпирающим пузом.

Высшая знать и сам великий тгон разделяли тяготы полевой жизни вместе со всеми: не прятались за крытыми экипажами, точно так же жарились на палящем солнце, ели из общих котлов, общались с простыми воинами и даже не чурались тяжелой работы.

Потому, несмотря на свое внешнее превосходство, царь был обожаем и любим.

Маги держались поближе к владыке и в отличие от знати выглядели заносчивыми и высокомерными — особенно те, чью кожу не пятнали витиеватые линии черных татуировок. Они большую часть жаркого дня проводили в крытых повозках, а во время остановок обращались с солдатами, как с рабами. Приказывали, ругали, лупили из-за пустяков.

Приходилось молча терпеть: даже за пустячное оскорбление Золотого Посоха грозила смерть.

Армия в день в среднем проходила двадцать восемь стадий и направлялась в сторону Костяной степи — к Великой стене, отделявшей Геткормею от пустыни и других стран.

Планировалось сделать еще как минимум три большие остановки, дабы набрать недостающих воинов. Страшно представить, какая орда должна была обрушиться на врагов. Со всех концов огромной страны стекались ветераны и новички. Кто-то вливался в армию в городах — как в Мореше, а кто-то — на дороге.

Люди все прибывали и прибывали.

Здесь были и обветренные на соленом воздухе ветераны из побережий Изумрудного моря, и молчаливые суровые бородачи из густых эшкиатских лесов, и беловолосые, жившие за счет рыбного промысла на озере Плача, и, конечно же, сонм деревенских простофиль со всех концов необъятной родины.

Все хотели одного — уничтожить ненавистных пустынников раз и навсегда. Ну, и по возможности немного подзаработать.

Хен и его друзья успешно освоились в новых, непривычных для себя условиях. Им вернули сгоревшие в казарме бронзовые монеты, стали платить жалованье. Но самое главное: их маленький отряд, не страшась законов, во время долгих переходов войска начал обжуливать простофиль в авву, устраивать подставные турниры по игре в кости, где победитель был определен с самого начала.

Иногда ребята не гнушались и воровством.

Вышли на контакт с нужными людьми и продавали украденное, пусть и задешево. Их мешочки с монетами распухали день ото дня.

Хен убеждал себя: скоро он наберет нужную сумму и сбежит, никто искать какого-то там Болтуна не станет, но можно чуть еще подзаработать… и еще… и еще… и еще…

Вечера он обычно проводил вместе с ребятами у костра и рассказывал веселые истории про ожившее козье говно, про сбежавший волосатый член колдуна или продолжение истории про девушку с тремя сиськами.

Вырви Глаз и Вор легко влились в их небольшой отряд и стали его полноправными членами. Оказалось, оба были не прочь чего-нибудь украсть — с такими-то прозвищами! — или обвести вокруг пальца простофилю. Всегда соглашались на любое предложение, каким бы безумием от него не веяло.

В бронзовом протезе гиганта оказалось небольшое пустое отделение, куда обычно и прятали самое ценное — кольца, серьги, цепочки. Какой безумец полезет к здоровяку? Да еще его и попросит «показать Ялу»…

Вор заговорил, сыпал шутками-прибаутками, язвил, строил планы будущих махинаций и вообще был словоохотлив, хотя иногда впадал в странное меланхоличное состояние. И мог молчать несколько дней кряду. Порой путался в словах.

Но в целом — солдат как солдат, не безумнее прочих.

Армия достигла Зеленых холмов и сделала большую остановку — предстояло три месяца дожидаться новых солдат, стекающиеся с множества мелких городов и деревушек.

Морешские густые леса сменились бескрайними равнинами, на которых росли лишь низкие колючие кустарники, розмарин да поля чабреца.

Подобные необъятные просторы пугали Хена, ведь глазу было не за что зацепиться — ни тебе раскидистых дубов, ни диких олив, ни хотя бы низкорослых фисташек.

Собранные шатры — да и вообще вид лагеря — несколько успокоили его.

Предстояло долгое ожидание…

* * *

Они лениво болтали возле костра, когда, едва не сшибив деревянную опору шатра, ввалился Вор. Лицо бледное, как у мертвеца, на лбу выступила испарина, глаза испуганные, взгляд бегает туда-сюда, щеки дергаются от нервного тика.

Он огляделся, прислушался, тяжело вздохнул и дрожащей рукой вынул из глубин хламиды золотую фигурку.

Первым сориентировался Мирт — выплюнул проклятье и вскочил. Рядом сидящий с ним Вырви Глаз грубо выругался.

Хен всмотрелся в странную штуку, принесенную Вором: та похожа на миниатюрного бога-обезьяну, большое голое пузо, на котором чернеет охранный иероглиф, маленькие толстые ручонки, страшненькая круглая голова с пухлыми щеками, накинутый рельефный балахон в складках…

— Ты где это достал? — шепотом спросил Мирт, становясь таким же бледным как Вор.

Впрочем, и так ясно: украл у магов.

Рыжий истерично хохотнул, Толстяк принялся тереть щеку, как делает всегда, когда нервничает. Остальные тут же окружили возмутителя спокойствия, не давая случайным прохожим возможности увидеть фигурку.

Брякнуло за спиной, до ушей донесся недовольный крик.

Все встрепенулись.

Ложная тревога — кто-то из соседнего шатра уронил кирасу, которую начищал.

— Спрячь скорее, — прошипел Мирт.

Вор послушно прикрыл миниатюрного золотого Ифоотру полой хламиды.

— Посохи уже прознали? — задал вопрос бывший капитан и принялся покусывать нижнюю губу.

— Практически сразу, — ответил Вор. Его голос показался хриплым и уставшим. — Я успел вовремя слинять — никто меня не засек. Но шум поднялся знатный.

— Ну, удачи им, — сказал Мирт. — Двадцать тысяч человек — попробуй найди. Пусть даже в задницу царю заглянут.

Хен тяжело вздохнул.

— И что будем делать? — спросил он. — Выкинем, пока не поздно? Или спрячем в Яле? Только соображать надо быстро. Лично мое мнение такое: уходим куда подальше отсюда, бросаем фигурку в грязь и забываем, как страшный сон. Молимся, чтобы Посохи не засекли и не уловили нашу ауру — или что у них там?

Рыжий покачал головой.

— Проблемки есть, — сказал. — Я с такими магическими штуками дело имел: они испускают особую ауру, метки останутся на всех, кто к ним прикасался. Поэтому даже если мы сейчас выкинем фигурку — это нам не поможет. И уж тем более её нельзя оставлять. Но ауру можно полностью загасить.

— И как же? — бросил капитан, зло зыркая на Вора. — И ведь нельзя свалить всю вину на этого остолопа — нас всех перережут!

И это правда, подумал Хен. В армии действует совершенно идиотский закон: если провинился один солдат, то отвечает весь отряд, который делит с ним шатер и еду. И с магами шутки плохи: за кражу у них, за драку с любым, кто носит золотой посох, и уж тем более за убийство чародея наказание одно — смерть.

Получается, Вор их всех подставил. Вопрос лишь в том, намеренно ли?

— Надо закопать фигурку под кустом розмарина, — заявил Рыжий. — Можно, конечно, спрятать в шкатулку из слоновьей кости… есть у кого-нибудь такая? Нет? Так я и думал. Тогда решение очевидно. Розмарин поглощает магическую ауру, впитывает её в себя — ни один колдун не найдет. Поэтому нам крупно повезло. Предлагаю действовать по обычной схеме: расползаемся цепочкой, один несет ворованное, другой прикрывает и отвлекает, третий — сменяет по необходимости, остальные на подхвате. Первым фигурку возьму я, Хен — рядом со мной. Поняли?

Все закивали.

— Допустим, у нас всё получается, — сказал Мирт, — и мы закопаем золотого Ифоотру. Дальше что?

— Не о том щас думаешь, капитан, — ответил Рыжий. — До этих «что» еще дожить надо. Проколемся сейчас — и свернут нам шеи. И это в лучшем случае, могут чего и похуже сотворить. Например, жидкого серебра в рот нальют или кожу живьем снимут да барабан сделают.

Он спрятал фигурку в огромном рукаве рубахи, развернулся и размеренным шагом пошел к кострам других отрядов.

Хен поспешил за ним.

Остальные разбрелись в разных направлениях.

Пока ничего не предвещает беды: воины сидят возле костров, ужинают, разговаривают или чистят клинки. Прислонившись головой о воткнутое в землю копье, засыпает дозорный в черном доспехе — за их работой никто не следит. Откуда-то издалека доносится недовольное ржанье лошадей.

Всё как обычно, всё спокойно — по крайней мере, пока. Никаких тебе колдунов.

Позевывая, Рыжий потянулся, хрустнул шеей — при этом как бы невзначай оценил обстановку — и зашагал в сторону больших шатров ветеранов. Ни его походка, ни выражение лица — ничего не выдает волнение. Хен же с трудом подавил нервную дрожь в пальцах. Кажется, будто его сердце стучит невероятно громко, весь лагерь должен слышать, однако на него никто не обращает внимания.

Все заняты своим делами: едят, рассказывают друг другу веселые байки, спят или рубятся в кости. Возле груженного всяческим скарбом мула безногий нищий вымаливает у лекаря бронзовые монетки. Тот уже начинает злиться, размахивает руками и шлет калеку куда подальше. Возле раскладного деревянного столика сидят на мешках с зерном два шогрий-капитана и играют в шаматху. Один из них — одноглазый мужик с длинными густыми усами — нахмурен, кулаком подпирает подбородок, раздумывая над очередным ходом, второй же, наоборот, весел и легкомысленен, с широкой улыбкой что-то рассказывает.

Возле большой пустой повозки стоит маг…

Внутри всё замерло, желудок свело от боли, а горло стиснул невидимый обруч.

Хен отвернулся, стараясь не пялиться в открытую.

Почесал зад.

Рыжий дошел уже до дальних больших шатров, поэтому надо поспешить за ним.

В одном из поворотов со скучающим видом пьет из костяной фляги воду Мирт — и следит за обстановкой.

Быстрее-быстрее-быстрее!

— Эй, Болтун! — позвал его знакомый тунолар, сидящий на мешке в окружении своих. — Ты очень вовремя! Расскажи нам какую-нибудь веселую историю! Скука совсем замучила! Ну, про сбежавший мохнатый член колдуна, дракона-мужеложца или мою любимую — про тетку с пятью сиськами!

— С тремя! — буркнул солдат рядом с ним.

— Да какая разница?

Хен приклеил на лицо привычную усталую улыбку и сказал:

— Не, ребят, не сегодня! Что-то пучит меня, к лекарю вот иду. Может, даст траву какую пожевать.

— Эх! Жаль! Но ты вообще прав! На войне чаще всего мрут от поноса, чем от ран! Поэтому наш великий царь таскает с собой целую орду врачевателей да пичкает нас горькими листьями назгула! Ладно! Удачи тебе! Не хворай!

Рыжий дождался его у шатра и, когда Хен с ним поравнялся, бросил:

— Ты только погляди что творится.

Шесть белокожих магов без лишних церемоний подходят к солдатам, задают вопросы, хмурятся и тут же на месте обыскивают ничего непонимающих бедняг. Ветераны молча терпят унижения, когда их охлопывают по скрытым кармашкам рубах и штанов; новички же дерзят, пытаются возмутиться, но сопровождающие колдунов капитаны что-то бросают и те затыкаются, позволяя себя осмотреть.

Хен едва слышно выругался и спросил:

— Как поступим? Мимо них не прошмыгнуть.

— Так ценную вещичку украли, — сказал Рыжий, почесав отросшую густую бороду, — вот и бесятся. А сделаем так: я иду первым, ты, как только увидишь, как меня идет обыскивать Посох, подскакиваешь, забираешь фигурку. Пока меня ощупывают и дергают за яйца, стараешься не попасться на глаза. Как только я пройду контроль, возвращаешь мне фигурку и спокойненько сдаешься магам. А там поглядим. Может, я вообще прошмыгну мимо этих остолопов незамеченным.

— Понял.

Рыжий ссутулился, опустил голову, словно уменьшился в размерах и побрел вперед.

Между тем, в лагере поднялся еще больший переполох: кто-то из новобранцев получил кулаком в челюсть, и теперь его капитан пытается убедить чародеев никого не трогать.

В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. Сама атмосфера накалилась, кончики пальцев закололо — вот-вот сорвутся первые искры. Дышать тяжело, нет дажелегкого ветерка, от духоты спирает грудь.

Рыжий достиг середины лагеря ветеранов и собрался сесть рядом с теми, кого уже проверили, когда его заметил бледный высокий маг.

Хен поспешил.

Как только его закрыл шатер, рванул со всех сил, прыгнул и свистнул, давая знак напарнику.

Тот как бы невзначай потянулся, вскинул руки.

Внутренне борясь с дрожью в коленях и бешеными ударами в висках, Хен оказался возле Рыжего. В его ладонь легла гладкая, теплая золотая фигурка, затем незаметно для окружающих глаз перекочевала во внутренний карман рубахи.

А теперь надо отойти как можно подальше, желательно вообще спрятаться в ближайшем шатре…

За спиной раздались грозный голос мага и намеренно жалкое, слабое бормотанье Рыжего:

— …господин Золотой Посох, я это, того — присел перекинуться парой словечек со своим старым знакомцем. Чего? Проверить меня желаете? Конечно-конечно! Я с радостью! Слов не хватает, как я люблю магов! Пиу-пиу, молниями кидаетесь и огненными шарами! А научить такому солдат можно?…

— Эй! Паренек! Постой! Ты чем это с тем рыжим перекидывался? — послышался низкий хрипящий голос колдуна.

Хен замер.

Сердце тяжело бухнуло и остановилось. Холод сковал каждую часть тела, растекся жидким льдом в животе. Тысяча мыслей, словно стайка испуганных воробьев, вспорхнула, затопила сознание безумными идеями. Вытащить-кинжал-и-ранить-мага-потом-побежать-нет-не-получится-надо-прикинуться-тупым-дураком-сказать-что-эту-вещь-ему-подкинули-нет-еще-тупее-может-задушить-Посоха-так-тут-же-много-людей-увидят…

Он, обливаясь потом и тем самым выдавая себя, медленно повернулся, поднял руки и…

В окликнувшего его колдуна с разбега врезался Мирт, сбил с ног и принялся извиняться:

— Ой, господин! Простите дурака! Я не специально, я не хотел! Вы теперь меня убьете? Пожалуйста, не надо! Мне надо было отнести мешочек с чайными листочками нашему капитану, мне сказали срочно и вот рванул… Какой же нерасторопный! Еще раз простите, великий господин, давайте помогу встать. Смотрите — только чуть-чуть испачкались, а царапин никаких нету…

Тканевая стена шатра дрогнула, чуть поднялась у земли, и в образовавшемся черном проеме появился ухмыляющийся Вор, протянул руку.

Хен вытащил и отдал Золотого Ифоотру.

Выдохнул.

Вроде бы пронесло: взбешенный Посох отчитывает Мирта, обещает все кары небесные. Не заметил, как скрылся в шатре Вор.

— Великий господин! — бывший капитан упал на колени и принялся умолять. — Не велите казнить! Пощадите жалкого раба! Я у маменьки всю жизнь скудоумным был, отчитывала она постоянно и говорила: «ничего ты не добьешься, пень тупой!» Хотите я вам стопу поцелую? Или спину помну? Я хороший костоправ! У меня с мозгами плоховато, но руки — отличные, крепкие, золотые!

Переигрывает.

Хен подошел к ним.

Под столь сильным напором лобызаний Мирта Посох сдался и расслабился. Великодушно заявил, что сохранит жизнь «несчастному жалкому рабу», только пусть не мнет и не слюнявит его алый плащ. И даже помог тому подняться.

Завидев Хена, он вновь попробовал напустить на себя грозный вид, но получилось плохо. Прощупал его, заглянул в каждый тайный карман и, ничего не найдя, расстроенный и раздраженный, велел обоим убираться.

Как только Рыжего проверили и освободили, Хен и Миртом пошли к границе лагеря, где их уже чуть нервно ждали Вор, Звон, Вырви Глаз, Лысый и Толстяк. Обошлось без происшествий. Видимо, маги посчитали укравших золотого Ифоотру недалекими идиотами, потому все силы бросили на поиск в шатрах новобранцев. За границами лагеряникого не оказалось.

Пока никто не видит, ребята возле самых густых зарослей кустарника закопали фигурку, аккуратно присыпали и наложили сверху ветвей розмарина.

После чего, уставшие, вымотанные донельзя и злые на Вора, отправились отдыхать.

* * *

Спустя семнадцать дней, они все-таки решили сбыть через свои источники золотую статуэтку.

Маги похоже, смирились с потерей. По крайней мере, больше никто в лагере не обыскивал солдат.

Хен по началу попытался отговорить ребят от продажи — пусть себе лежит под толщей земли всеми забытая, головы целы — и ладно! — но оказался в меньшинстве.

Если и рисковать, то до конца, так решила группа.

В одну из темных ночей Рыжий вернулся к тайнику и раскопал фигурку. А на следующий день продал на черном рынке — за такую сумму, о которой никто не мог и мечтать. Даже разделив на восьмерых, каждый получил не меньше десяти серебряных монет. Целое состояние! Им бы пришлось горбатиться в армии минимум пару лет, дабы заработать столько же.

Легкие деньги едва не вскружили им головы, однако с небес на землю спустил их прежний гушарх-капитан — Черный. Он, словно почувствовав что-то, с большим упорством стал гонять солдат, изводить в бесконечных тренировках.

Но никакие сложности больше не могли сломить ребят.

* * *

От такого количества алых плащей рябит в глазах.

Отбрасывают солнечные зайчики золотые побрякушки: цепочки, кольца, наручи, сережки. Тут и там в землю вкопаны посохи, инкрустированные янтарными, изумрудными и сапфировыми полупрозрачными шарами. Развеваются на ветру черные флаги с изображенными на них красными тогерами.

На дальней стороне огромной расчищенной от шатров площадки сидят в трансе татуированные маги — глаза закрыты, лица сосредоточены, губы двигаются, руки лежат на коленях ладонями вверх.

Воздух шипит от непрестанного шепота.

Пока еще ничего не происходит — колдуны готовятся к представлению, — но толпа уже собралась огромная.

Хен приметил и ветеранов, и новобранцев, и эвпатридов, стоящих наравне с остальными.

Скоро должен подойти и царь.

За татуированными тщательно следят маги, чьи кожу не пятнают узоры, ходят по границе площадки, вслушиваются в шепот, иногда вторя ему, а иногда громко произнося фразы на только им понятном языке, все их внимание поглощено колдовским действом — на солдат они не смотрят.

Напыщенные ублюдки.

— Как они делятся между собой, говоришь? — спросил рядом стоящий с Хеном тунолар-пехотинец. В его козлиной бородке застряли хлебные крошки. — Первые и вторые кольца?

— Звенья, остолоп! — буркнул в ответ его собеседник — жилистый ветеран. — Первые и Вторые Звенья. Пора давно было бы запомнить, землю эту топчешь столько лет, а простых вещей не знаешь. Своих господ надо знать в лицо! Вдруг подойдет к тебе какой маг, а что ты ему скажешь? Как назовешь? «Тгоном», «великим»? Так они обидятся и превратят тебя в лягуху! Или жука навозного!

— Эти, с татуировками, Вторые Звенья? — не унимается козлобородый.

— Ага. Но только в нашей стране колдуны себя так делят — просто и понятно. Другие школы, насколько мне известно, изгаляются всячески. У Певунов — Бормочащие и Пердящие, у этих — как их, мать дери?! — квадратистов… Не помню! А уж про Кси'Хэ вообще молчу — язык сломаешь, пока выговоришь! Понапридумывают всякой ерунды, возгордятся и ходят гоголями…

Он зло сплюнул под ноги.

Хен перестал их слушать и сосредоточился на своей задаче. До сих пор не может поверить, что согласился на эту авантюру. Только полный идиот, у которого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, решится на подобный финт.

Или тот, кому нужны деньги.

Их схватят. Наверняка. Возможно. Вероятно.

Удача отвернется, и судьба приведет в…

Лучше не думать ни о чем. Прочь сомнения!

Хен взглядом отыскал на другой стороне площадки Вырви Глаза. Гигант возвышается над толпой и, как и он, ждет подходящего момента. Даст знак, когда начнется. С такого расстояния невидно, какое выражение лица у него — просто чуть смазанное пятно.

Наверняка тоже трясутся коленки, желудок крутит и дергается глаз.

Или это только у него?

Хен в тысячный раз прокрутил в голове события пятидневной давности.

Он и ребята только-только вернулись в шатер с очередной выматывающей тренировки. Трое гушарх-капитанов гоняли несколько фаланг по равнине, сталкивали друг с другом и учили правильному боевому построению. Хен, потный и побитый, успел только снять кирасу, когда Вор предложил всем вновь ограбить магов. Ребята едва его на смех не подняли. Еще бы: они чуть не лишились голов в прошлый раз, лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств — и бескрайним полям розмарина! — удалось сохранить жизни.

Но Вор и не думал обижаться, у него уже всё было продумано до мелочей: рассказал о предстоящем ритуале колдунов, о том, как сильно они будут заняты и перестанут следить за своими шатрами, о том, как легко ребята затеряются в огромной толпе зевак, о том, сколько монет удастся выручить…

Безумно, дико, но с большими шансами на успех.

Рыжий засыпал новенького вопросами, но план выглядел идеальным.

Первым сдался Вырви Глаз, вторым — он, Хен. А там уже согласились и остальные.

И теперь вот приходится торчать в смердящей потом и винными парами толпе вояк.

Раздался протяжный долгий гул рога, сменившийся размеренным боем огромных барабанов.

Солдаты затихли в предвкушении.

Маги, чью кожу не пятнают татуировки, единой процессией направились в центр площадки, затем выстроились в шеренгу. Каждый друг от друга на расстоянии пяти-шести шагов, головы склонены, руки раскинуты.

Среди эвпатридов появился царь, встал наравне с остальными. Никто не поклонился ему, лишь незаметно уступили дорогу к первым рядам, где открывается наилучший вид. Величественный, высокий, с аурой силы, он молча посмотрел на колдунов. За его спиной блеснула рукоять огромного двуручного меча в богато украшенных костяных ножнах.

Хен нервно потер подол рубахи, бросил взор на Вырви Глаза, на поле — и так несколько раз.

Бой барабанов прекратился. Наступила абсолютная тишина, нарушаемая редкими вздохами, хмыканьем и звяканьем пластин доспехов.

В воздухе, между тем, появился новый, трудноуловимый запах — одновременно приятный и отталкивающий, нежный и грубый, щиплющий ноздри и ласкающий горло.

Татуированные колдуны заголосили сильнее. Эхо их речитативов прокатилось по толпе, отдаваясь в ушах слабым покалыванием. Оно с каждым ударом сердца начало усиливаться, поглощать, стирать все мысли. Сдавило виски и грудь.

А затем над головами всех магов вспыхнули первые фиолетовые огоньки. Слабо пульсируя в такт, точно миниатюрные сердца, они на глазах разрастаются, бросают языки волшебного пламени и закручиваются в завораживающих водоворотах. Обдают лицо жаром. Нашептывают давным-давно позабытые тайны. Теснят из душ мрачные мысли.

Из ртов и ноздрей стоящих магов вырвались крючковатые лучи ослепительного белого сияния, в которых на несколько мгновений потонул весь мир.

Стоило свету чуть поутихнуть, как глазам предстала завораживающая картина: нетатуированные колдуны, раскинув руки, один за другим взмыли в воздух. Их алые плащи затрепетали; фиолетовые огоньки закружились вокруг них, приобрели едва подрагивающую форму иероглифов; ореолы наполнились колющим блеском.

Все выше и выше — к небесам.

Хен с трудом оторвал от Золотых Посохов взгляд, посмотрел на гиганта.

Тот сделал условный знак — провел ладонью по волосам.

Пора.

Теперь аккуратно шагнем влево, пойдем вдоль повозок — это место выбрали неслучайно, уйти легче простого, — никто не толкается и не обращает внимания, лица устремлены вверх, всё увлечены представлением. Юркнем под морду лениво жующего сено быка, обойдем толпу. Вот уже и большие шатры колдунов, вправо, влево, солдаты позади…

Хен, как и было заранее оговорено, встал напротив вколоченного высокого шеста с бесчисленными засечками от ножей, повертел головой — нет ли любопытных глаз — и принялся ждать.

Через несколько мгновений появились Вор и Рыжий.

— Чисто, Болтун? — спросил второй.

— Ага.

— Уверен?

— Иди сам проверь, если не веришь.

— Ладно-ладно, расслабься.

— Взяли?

Хитро улыбнувшись, Вор шагнул к нему, едва распахнул плащ, во внутреннем кармане полыхнул золотом чудной жезл, увенчанный фигуркой миниатюрного человека. На тонкой ручке, по форме больше напоминающей ветку, выведены черные иероглифы.

— Вы совсем с ума спятили? — спросил Хен, едва сдержавшись от вскрика. — Мы же говорили про статуэтку, как в прошлый раз! А вы чего стащили? Нам головы поотрывают!

— Так получилось, — коротко ответил Рыжий.

— Ты серьезно? А если по нему нас выследят?

— Нет, — сказал Вор. — Мы в полной безо…

Договорить он не успел: слева что-то мелькнуло и ослепило.

В плечо будто саданули молотом, Хена отшвырнуло, завертело по земле.

Он шваркнулся затылком, ободрал руки и ноги, распластался на песке.

Потребовалось несколько мгновений прийти в себя.

Перед глазами всё расплывается мутными кляксами, каждая кость отдается слабой пульсирующей болью, позвоночник горит жарким огнем, в висках стреляет.

Кто-то склонился над ним, схватил за плечи и с силой поднял.

— Пошли-пошли! — донесся будто издалека голос Вора. — Нет времени!

Он потащил его в сторону палаток ветеранов. Отряхиваясь и сплевывая пыль, Рыжий присоединился к ним.

Где-то за спиной галдит, бушует толпа, разрывают воздух колдовские заклятия.

Всё еще с тяжелой головой Хен обернулся, пытаясь понять, что же произошло. На земле, возле шеста, где они стояли, чернеет большая подпалина, тканевые стены шатров магов пылают и чадят, языки огня с остервенением сжирают всё, до чего могут дотянуться.

Но людей рядом нет.

— Это один из иероглифов, — сказал Вор, продолжая тащить его за подол рубахи. — Видимо, жезл притянул. Я немного не рассчитал.

— Так выкинь его! — бросил Хен.

— Нельзя. Во-первых, тогда мы останемся ни с чем. Зря планировали? Во-вторых, на этой штучке мои следы, по которым нас легко будет выследить. Не думаю, будто вам жить надоело. Наказание за такую кражу не будет приятным, уж поверьте. В-третьих, если поторопимся, то успеем затеряться в лагере. Не волнуйтесь — маги еще не поняли.

— Ты же обещал, что всё пройдет без сложностей! — зло воскликнул Рыжий, потирая ушибленное плечо.

— Меньше слов, друзья.

Вор ведет их по узким дорогам, между груженных повозок, сваленных мешков с зерном, мимо кострищ, мимо металлических треножников и спокойно жующих сено быков. На их счастье, по пути никто не попадается, не пытается схватить.

Но лагерь отнюдь не безмолвствует — шуршат развевающиеся на ветру флаги, доносится ржанье лошадей, стук молота о наковальню в переносных кузницах, до ушей докатывается гул толпы на открытой площадке.

От каждого резкого звука вздрагиваешь, а сердце проваливается в пятки. Вот сейчас, за поворотом, вылезут стражники с оголенными клинками и схватят их!

За спинами опять страшно засвистело, загрохотало — до острой боли в ушах.

— Разделяемся! — воскликнул Вор.

Хен резко рванул вправо. Плечом сшиб шест палатки, едва не зацепился за валяющийся на земле мешок, перепрыгнул и ускорился.

Угрожающий звук за спиной чуть затих, по ощущениям сместился в сторону, поэтому Хен резко притормозил и осмотрелся. Рыжего он не разглядел, зато Вор в шагах тридцати от него, вон как ловко и быстро бежит.

За ним, разрывая воздух энергетическими разрядами, летит пылающий фиолетовым колдовской иероглиф. Угрожающе пульсирует, грохочет и одновременно воет, точно живой. Он врезался в спину Вора, взорвался снопом искр.

Миг — и всё исчезло в ослепительной вспышке.

Хен вздрогнул, нахмурился.

Никого — ни новобранца, ни колдовской штуки, лишь выжженная земля.

Из-за угла шатра вывалился Рыжий, упал на колени, дыша с трудом.

Грудь тяжело поднимается и опадает, плечи согнуты, словно под весом мешка с металлическими скобами, крупные капли пота стекают со лба, срываются с кончика носа и подбородка на его колени и песок.

— Ты это видел? — хрипло спросил он. — Кажется, мы остались с тобой вдвоем…

Хен только было открыл рот, когда в десяти шагах от них ударил в землю другой колдовской иероглиф, распался на выжигающие глаза темно-фиолетовые искры.

Поднялся столб пыли, заволок собой сразу весь мир. В горле запершило, глаза заслезились, грудь сжало в кашле.

Ничего не видя вокруг и схватив Рыжего за воротник рубахи, Хен потащил его в ту сторону, где, как ему показалось, должен быть вход в лагерь новобранцев. Давясь пылью, он попытался ускорить шаг — вот уж легко врагу не сдастся.

Когда ветер чуть разогнал плотную завесу, удалось впереди рассмотреть знакомое нагромождение открытых повозок.

До своих осталось чуть-чуть…

— Обернись! — воскликнул Рыжий. — Великий Баамон!

Тучи песка развеялись, из них выпрыгнуло странное существо. Его длинные загнутые когти взрыхляют землю, из распахнутой широкой пасти, как у волка, доносится угрожающий рык, с острозаточенных треугольных зубов стекает вязкая слюна, янтарные глаза полыхают пламенем. Сквозь призрачные лапы и торс можно разглядеть паутину вен, сосудов и пульсирующие черные органы.

Вскрикнув, Рыжий рванул к повозкам, Хен поспешил за ним, не собираясь вступать в открытую схватку с чудовищем.

За спиной раздался протяжный вой, сменившийся тяжелым грохотом ударившихся о землю лап.

Погоня началась.

Быстрее-быстрее!

На пределе сил! Наплевав на острую боль в легких и в спине. Думая только о том, как спастись.

Перед мысленным взором появились красочные картинки, как существо вот-вот вцепится в него, острые ледяные когти вспорют плоть спины, разрезая нервы и выпуская кровь…

Не сдаваться. Бежать. Рык. Влево. Перемахнуть через повозку. Нырнуть в открытый шатер лекаря. Скинуть за собой стол со склянками. Вправо. Угрожающее рычание — в шаге или в двух. Не важно. Двигаться. Двигаться. Двигаться. Знакомая палатка шогрий-пехотинцев. Теперь к стойлу. Дикое ржанье лошадей. Не останавливаться. Не оборачиваться. Вперед…

Ноги предательски запутались, и он со всего маха упал в песок, больно впечатавшись лбом о камень — из глаз посыпались искры, но сознание не потерял.

Чьи-то руки вцепились в его плечи, принялись тормошить.

Его схватили маги, схватили!

Он размахнулся, насколько позволили силы, попытался ударить, затем — укусить.

— Успокойся, Болтун! Это я, Мирт! Всё хорошо!

— За мной гонится чудовище! — закричал Хен. — Оно здесь! Здесь!

Рядом с бывшим капитаном возник Вор — улыбающийся, бодрый, источающий силу. Живой и невредимый.

— Это дешевый фокус, — сказал он. — Расслабься. Никого там нет.

— Ты… ты пропал…

— Тебе показалось, паренек. Вот он я — стою перед тобой.

— Рыжий…

— Он уже в палатке. Такой же напуганный, как и ты. Скоро придет в себя.

— Нам нужно уходить! — принялся тараторить Хен. — Маги гонятся за нами.

Вор растянул губы еще шире, обнажая белоснежные ровные зубы.

— Мы немного пошумели, — сказал, — но все прошло гладко. Нас никто не видел и не поймал. Выдохни — план сработал.

Он достал золотой колдовской жезл.

* * *

Маги рвали и метали — их вновь облапошили.

Такое оскорбление не просто проглотить — особенно тем, кто привык командовать и считать себя самым сильным. Обыску подверглись практически все палатки. Маги обнюхивали каждый уголок, залезали в каждую сумку и мешок! Ветераны, новички, даже эвпатриды — всех проверили и обыскали.

Но ничего так и не нашли.

И это несмотря на следы, которые оставили после себя воры — спалили несколько шатров колдунов и разнесли часть лагеря! Такие разрушения не могли пройти незамеченными! Однако ни одна живая душа не видела похитителей жезла. Насмешки так и сыпались в след магам.

Появились веселые байки о Золотых Посохах — мол, да, те на словах способны сдвигать чарами горы, вскипать реки и обрушивать на врагов кислотные дожди, но на деле не могут поймать даже жалких пройдох, которые сперли у них плащик-другой.

Хена и его отряд тоже, разумеется, обыскали, вывернули все их вещи, но это абсолютно ничего не дало.

Ценный артефакт, как прежде золотая фигурка Ифоотры, давным-давно лежал глубоко в земле под кустами розмарина. Через месяц, когда страсти немного поутихли и привычная лагерная рутина затянула с головой, его откопали и продали на черном рынке за баснословно большую сумму.

Хен никогда не держал в руках столько серебряных монет — сестре и матери точно хватит на новый дом.

Поползли слухи о невероятно удачливых ворах, способных провернуть любую махинацию, украсть даже у самой Сеетры — и не попасться.

Это, конечно, льстило, но Мирт — и остальные ребята с ним согласились — запретил больше похищать у Посохов что-либо — слишком опасно.

К тому же в последний раз они чуть не попались, если бы не счастливое стечение обстоятельств. Надо затаиться.

И Вор поутих.

* * *

Хен раскрыл рот и от всей души рыгнул — звук получился громоподобным и даже устрашающим. Гудящая толпа вокруг него развеселилась еще пуще прежнего; послышались подбадривающие выкрики; кто-то потрепал его по плечу, отчего колени едва не подогнулись.

Его противник, тоже неуверенно стоящий на ногах, покачивающийся, точно морячок на палубе попавшего в шторм корабля, хмыкнул в ответ, вытянул губы и принялся хлебать из огромной глиняной кружки, больше напоминающей кувшин.

Хен не стал отставать — влил в себя не меньше хуса кислейшего теплого вина.

Мир заметно расплылся, потерял привычные очертания и закружился, но зато вместе с тошнотой поднялось настроение. Разгоряченная кровь ударила в виски, проснулась молодецкая удаль, руки зазудели.

Пусть кто подойдет — получит по роже! Никакой бой не страшен.

Рядом оказался Рыжий, прошептал:

— Шесть к одному ставят на здоровяка! Шансов у тебя нет. Мы уже целый мешок монет собрали — аж мышцы сводит, какой тяжелый! Похоже, знатно поиграем, вояки со всех концов лагеря стекаются поглядеть, как тебе кулак в жопу засунут. Ты уж не подведи, Болтун, не опозорься. И роль свою отыграй до конца. Усек?

Хен смог лишь кивнуть. Выбросил опустевший кувшин, взял новый, высоко поднял над лицом и принялся лить в себя неразбавленное вино. То попадает в рот, но в большей степени стекает по щекам, отросшей бороде и груди.

Кислое, зараза!

И еще воняет чем-то тяжелым. Впрочем, наплевать.

Надо думать только о том, как сохранить равновесие — руки, ноги и даже треклятое лицо уже онемели.

Солдаты рядом с ним вновь подняли радостный вой.

Под веселое улюлюканье вытолкнули его в расчищенный от личных вещей ровный круг песка. Едва удалось мордой не пропахать землю — его придержал в самый последний момент Рыжий.

Зад обезьяний!

Сколько же народа собралось, рож сотня — не меньше. Все кричат, размахивают руками.

Хен, взяв волю в кулак, сосредоточился на противнике — гиганте с бычьей шеей, необъятными кулачищами и бугрящимися на голом торсе мускулами.

Будет непросто — вот уж точно.

Особенно, если учесть один факт: он, Болтун, сражается из рук вон плохо. Если в строю от него есть хоть какой-то толк, то в рукопашной…

Впрочем, на то и расчет.

Эту потрясающую, гениальную, расчудесную, невообразимо умную — срань! срань! срань! — махинацию придумал Рыжий. А давайте, сказал он, устроим пьяные сражения! Пусть участвующие в «соревновании» воины ужрутся вусмерть; первый бой сделаем условно честным — пустим, например, пьяного Вырви Глаза биться с каким-нибудь тунолар-пехотинцем — усыпим бдительность толпы, увеличим накал страстей, а потом… Потом самое интересное. Объявим, что вторым участником турнира будет слабый дрыщ — Хен. Разумеется, отыщется герой-простофиля, который полезет в заранее заготовленную ловушку. Напоим его, незаметно подсыплем зелье — и тем усилим опьянение, а Болтуну, наоборот, дадим отрезвляющую настойку.

И, когда соберем денежки, устроим шикарное представление!

— Ставлю на Большую Шишку! — закричал какой-то грязный бородач. — Десять оболов!

— И я! Пятнадцать! — крикнул ему щербатый.

— Шесть на гиганта! Вот будет потеха! — донеслось из толпы.

— Тощий и против моей крикливой старухи не выстоит! Сорок оболов!

Икнув, Хен взял из рук Мирта заготовленную кружку, выпил до последней капли.

Язык тут же онемел, желудок опалило от страшного жара, будто кипятка глотнул.

Но в глазах прояснилось, ничего не расплывается, всё предельно четко — без труда чирей на жопе разглядишь.

Мысли больше не напоминают сонных слизняков, да и мышцы перестали колоть.

К драке готов!

В отличие от гиганта — того, похоже, знатно сплющило. Вон едва не засыпает на ходу. Веки слипаются, на нижней губе повисла нить слюны, руки-колонны висят плетьми. Уже и не такой страшный — наоборот, смешной и жалкий.

Хен хохотнул.

Спрашивается, и чего едва портки не попачкал?

Но надо делать вид, будто сейчас пьяный вусмерть, качает, а в голове только одно желание — поблевать. Никто не должен заметить подставы…

Собирая монеты, Рыжий в последний раз обошел толпу. Затем встал в центре заготовленного для боя круга и начал объявлять:

— Братья! Друзья! Прошу заткнуться и приготовиться увидеть самый незабываемый, самый умопомрачительный и, конечно же, самый кровавый поединок на всём белом свете! Многие из вас жили, терпели лишения, голодали и трахали уродин ради этого момента! Вы будете рассказывать сыновьям, внукам и правнукам, как вживую видели бой Хена Болтуна, нашего прославленного сказителя и автора всеми любимой истории про тетку с тремя сиськами, и Нузвата Большая Шишка, непобедимого воина, умеющего в своей жизни делать хорошо только две вещи — ломать черепа и насаживать на пику грудастых красоток, если вы понимаете, о чем я!

Оглушительный взрыв хохота.

— Кажись, мальцу яйца вырвут! — выкрикнул какой-то усач из толпы. — Шансов выжить у него никаких! Я сам видел, как тот здоровяк голыми руками поднял груженную доспехами тележку! Вместе с лошадьми!

— Монеты собраны, бойцы в кругу — пьяные и счастливые, — продолжил Рыжий, выждав, пока воины немного остынут. — А правила, между тем, простые: сражаться до тех пор, пока противник не окажется на земле! Можно резать, ломать носы и челюсти. Только не убейте друг друга! Да начнется битва тысячелетия!

Он влился в толпу.

Хен успел лишь вздохнуть, когда их бывший капитан всучил ему полуторный меч и легкий круглый щит с острозаточенными краями.

От тяжести клинка напряглись мышцы на руке, бронзовый эфес обжег кожу холодом.

И этот миг осознания неизбежности сражения разом отрезвил Болтуна, прогнал последнюю хмельную дурь.

Кто-то словно настроил резкость в его голове.

Тысячи деталей впечатались в мозг: свободный круг, на котором поблескивают колкими точками бурые и желтые песчинки, орущая толпа, одуревшая от выпитого и преисполненная уверенности, будто ход битвы уже предрешен, гигант Большая Шишка, едва держащий топор, бормочущий какую-то околесицу, и предзакатное небо — кровавое, далекое, с кляксами редких облаков.

— Бой! — взревел Рыжий.

Не давая себе время на раздумья и выставив перед собой легкий щит, Хен направился в сторону гиганта.

Шаг, второй, третий…

Воздух будто загустел, наполнился удушающими запахами пота и алкоголя. Можно рассмотреть жилку бьющуюся на массивной шее врага, стекающие капли пота с висков, затуманенный взор, поникшие плечи.

Хен оказался возле гиганта, выждал миг другой — тот, похоже, потерялся в пространстве и вообще не понимает, где находится, — и откинул щит в сторону. Затем ударил эфесом меча в солнечное сплетение Большой Шишки, в шею и в висок.

Не издав ни звука, противник рухнул в песок, поднимая столбы пыли.

Повисла долгая тишина.

Опешившие зрители готовы были увидеть, что угодно — выбитые зубы Хена, его сломанную челюсть, отрезанные руки, выдавленные глаза, вспоротый живот, — но только не быстрый и бесславный конец поединка в пользу пьяного дрыща.

Они в замешательстве пораскрывали рты, пялятся на недвижимого на земле гиганта, некоторые даже от удивления пробормотали молитву Баамону.

Словно ветерок, по толпе прокатился недовольный рокот, но в дело тут же вмешался Рыжий.

— Мы стали свидетелями удивительной, будоражащей воображение битвы! — воскликнул он. — Признаться, даже я не ожидал подобного исхода и поставил все свои монетки на Большую Шишку! Но, братья, кажется, сегодня удача не на нашей стороне! Мы не учли, что наш Болтун, этот любитель историй про магов с лицами-жопами, не столь прост! В пьяном виде он покруче многих из нас! Страшно представить, каким он станет, если выжрет еще несколько кувшинов вина! Его одного можно будет посылать в армию пустынников — он-то им покажет, уж поверьте! Ну да ладно! Зато…

Он говорит и говорит, но Хен перестал его слушать.

Еще раз медленно огляделся.

Солдаты, похоже, все-таки смирились с потерей монет и вовремя пошутивший Рыжий охладил их пыл — пока еще из них никто не понял, что их провели как детей.

И если всё удачно сложится, никто и не поймет.

Навалилась страшная усталость, меч многократно отяжелел, пришлось бросить его в песок.

Хватит на сегодня авантюр. Он заработал достаточно. Настанет день, когда он вернется домой с большим мешком, набитым серебряными монетами, и отдаст всё сестре. Матери больше не придется унижаться. Возможно, даже удастся перебраться в крупный город, открыть там лавку и не знать горя — никакой тяжелой работы на полях, разведения вонючей скотины и прочих прелестей жизни в деревне.

Из приятных, сладостных мыслей его вырвал злой окрик:

— Что здесь происходит?

Толпа разошлась, пропуская неизвестного.

Забряцали пластины доспеха, зашуршал песок под сапогами.

Хен замер.

К нему направляется Черный.

Из-за его правого плеча торчит золотая рукоять меча. Длинный алый плащ стелется по земле, точно хвост ящера. На поясе в такт шагам раскачивается прикрепленный шлем.

— Что здесь происходит? — повторил вопрос гушарх и медленно осмотрелся. — Кажется, понимаю. Да, интересно… Бои на деньги? И судя по отчетливому смраду из ваших глоток, надрались вы все знатно.

Играя желваками, он замолчал, ледяным взором оглядел каждого, проник, кажется, в самую душу.

Воины кланяются, рассыпаются в извинениях и, пока есть возможность, ретируются по своим шатрам. Кто-то съеживается, точно желая уменьшиться в размерах, и, опустив голову, уходит, кто-то с недовольным видом подбирает оставшиеся кувшины с вином и, идя к себе, бурчит что-то невнятное, а кто-то стоит не в силах сдвинуться с места, дрожит, точно напакостивший ребенок.

За двадцать ударов сердца от толпы осталась лишь жалкая кучка солдат — в том числе и отряд Болтуна.

Черный повернулся к Хену, презрительно осмотрел с ног до головы.

— И снова в центре этого беспорядка ты, деревенщина, — начал он. — В который раз. Считаю, что ни тебе, ни твоим дружкам не место в геткормейской армии. Грязный, вонючий кретин! Тебе бы и дальше в поле копаться, а не быть рядом с достойными людьми. Или ты считаешь себя выше остальных? А? Позволяешь себе подобные выходки… — Он повернул голову в сторону валяющегося в песке гиганта. — Думаешь, научился махать мечом? Мне кажется, надо преподнести тебе урок.

Звякнуло, блеснул на закатном солнце вынутый из ножен клинок.

Хен едва успел отпрыгнуть, когда рядом с его лицом просвистел острый кончик.

Нырнул вправо, увернулся от удара.

Скорее инстинктивно, чем намеренно, оказался возле брошенного меча, поднял его.

Но защититься не успел — стальная молния порвала его рубаху и расчертила на груди царапину.

Тут же подоспела и боль — пульсирующая и острая.

Хен хотел было попросить пощады, но пришлось блокировать удар.

Звякнули клинки.

Понимая, что не выдержит открытого столкновения, он принялся отступать назад.

Сделав впечатляющую восьмерку мечом, Черный подскочил к нему и широко размахнулся для последнего решающего удара, Хен в ответ лишь зажмурился, желудок болезненно скрутило…

Звон.

Ничего не произошло — ни ослепляющей боли, ни горячей крови, ни успокаивающего шепота богини смерти.

— Что ты… — Недовольный голос гушарха.

В ответ смешок.

Болтун распахнул глаза.

Рядом с ним, блокировав удар капитана своим клинком, ухмыляется Вор.

Он стоит вполоборота, открыв спину и как бы говоря — мы можем закончить здесь и сейчас.

Но, конечно же, Черный, кипя от злости, увел меч и принялся бить — быстро, точно, не давая врагу времени на передышку.

Оба закружились в вихрях стали.

Вор с неестественной легкостью уходит от размашистых ударов, держась все время на полусогнутых ногах и показывая необычную технику боя. Он выматывает гушарха, работает в полную силу, всё быстрее ускоряясь, — никогда еще раньше Хен не видел такой быстроты движений и ловкости.

Гушарх вскрикнул, его меч, крутясь, по широкой дуге улетел в песок. Гася инерцию своего оружия, Вор сделал несколько оборотов вокруг себя и остановился, подняв облака пыли.

Повисла гнетущая тишина. Ребята, как и Хен, застыли, точно каменные изваяния, понимая, что сейчас произойдет.

Черный, кривясь от ярости, посмотрел на улетевший клинок, а затем выдавил из себя:

— Да как ты смеешь, мразь?! Ты… ты… ты сражался нечестно! — Он оглядел каждого, кто стоит на расчищенной для боя площадке. — Вы все возомнили себя лучше гушархов? Осознаете, чем грозит неповиновение? Я больше не буду с вами возиться! Я отправляюсь к фодег-генералу, и к вечеру вас насадят на пики!

Он, униженный, подобрал свой меч, трясущейся от злости рукой спрятал его в ножнах и грозно двинулся к шатрам.

Из Хена словно разом выкачали все силы. Колени подогнулись, и он шлепнулся задом на землю — в другой ситуации это было бы комично, но только не сейчас.

Побледневший Мирт тяжело выдохнул, провел ладонью по волосам.

— Надо уносить ноги из лагеря, — заявил Рыжий, оглядываясь по сторонам, словно к ним уже идут солдаты и палачи.

— Согласен, — поддакнул Толстяк.

— Куда мы успеем убежать? — спросил Звон, повышая голос. — Вокруг только треклятые равнины! Нас везде выследят! Даже если мы украдем лошадей, то далеко не уйдем. Наши кишки так или иначе намотают на копья и покажут всей армии! А Черный слов на ветер не бросает, вспомните Мореш! Я до сих пор чувствую смрад прибитых к городской стене трупов!

— Ну давайте перережем друг другу глотки, дабы не усложнять жизнь палачам! — зло бросил Рыжий.

Между ребятами началась бы перепалка, если бы не вмешался Вор.

— Я разберусь, — сказал он.

И не дожидаясь реакции остальных, направился в ту сторону, где скрылся гушарх.

Его удаляющаяся фигура в закатных сумерках показалась расплывчатой, подрагивающей, ненастоящей, точно морок.

Все из отряда молчали, не пытались его окрикнуть.

— Он совсем рехнулся, что ли? — первым нарушил тишину Мирт. — Он его убить собрался? На глазах всего лагеря?

— Вы как хотите, а я пошел собирать вещи, — заявил Рыжий. — Добровольно не сдамся. Черный нас со свету сживет!

— Я догоню его! — бросил Хен. — Может, ему будет нужна помощь.

Несмотря на все просьбы Мирта остаться, он побежал за Вором.

Быстрее-быстрее! Нельзя медлить!

Мимо пролетают шатры, повозки, солдаты, сидящие за кострами, развевающиеся на ветру флаги, шесты с охранными заклинаниями, металлические треножники с вставленными в специальные отверстия факелами. Влево, вправо, прямо, влево, вправо…

Лишь бы успеть.

Легкие от бега горят огнем, пот заливает глаза, в лопатке болезненно стреляет, однако Хен не жалеет себя, лишь ускоряется. Едва не сшиб лекаря, тот бросил ему в след забористое ругательство. Испугал лошадь — та всхрапнула, едва не поднялась на дыбы.

Да где же?!

Повинуясь чутью, свернул в сторону лагеря ветеранов. И шагов через сорок встал, точно врезался в невидимый купол — увидел меж трех шатров, как разговаривают Вор и Черный.

Гушарх держится на расстоянии от новобранца, что-то кричит злое, лицо искривлено в ярости, ладонь лежит на эфесе меча — вот-вот прольется кровь.

— …не приближайся! — донеслось. — Попытаешься убить меня, жалкий выродок? Подходи ближе — узнаешь, какая кара ждет тех, кто идет против воли царя! Такие как вы, деревенщина, не чураетесь грязных методов, да? Собираешься зарезать, пока никто не видит? Я и не в такие ситуации попадал — атакуй!

Вместо ответа Вор поднял левую руку, пальцами начертил в воздухе сложный знак.

Блеснуло.

Вокруг его кисти заплясали две миниатюрные фиолетовые звезды, слились в одну, превратились в подрагивающий огненный иероглиф. Тот, пылая и то приобретая устойчивые очертания, то расплываясь в горящей кляксе, подлетел к лицу Черного, вспыхнул разноцветными искрами.

Гушарх не закричал от боли — его лицо разгладилось, взор стал пустым и безликим. Плечи поникли, и сам он словно сжался, уменьшился в размерах.

Вор принялся что-то шептать, делать руками сложные пассы.

В какой-то момент Черный кивнул, развернулся и побрел дальше как ни в чем не бывало.

Хен, боясь попасться, нырнул влево, вжался, насколько это возможно, в стену шатра.

Магия! Наш новичок — колдун!

Его сердце учащенно стучит, отдаваясь пульсацией в ребрах и в висках. От волнения сперло дыхание.

Он ожидал увидеть что угодно — словесную перепалку, бой на мечах, скрытое убийство и даже мольбы о пощаде — но только не такое.

А если Вор его заметил?

Тоже нашлет пылающий иероглиф?

Надо убираться отсюда подальше.

Хен отлепился от стены и побежал к своим.

* * *

Через месяц армия снялась с лагеря и направилась по широкому тракту к Костяной Степи.

Гушарх отряд Болтуна так и не тронул, его угрозы оказались пустыми. Сам он делал вид, будто их не существовало. Что устраивало всех.

Хен так и не рассказал про колдовство остальным, предпочитая помалкивать. Вор шутил, ввязывался в авантюры и ничем не выдавал себя.

По крайней мере, пока…

Глава вторая. Найват

Оранеш, обитель Певцов Смыслов

Когда опостылевшие джунгли наконец выпустили их из своей зеленой клетки листьев и ядовитых лиан, они вздохнули с облегчением.

Привыкшие к вечному сумраку глаза щурились на ярком солнце, а кожу приятно покалывало. Теперь больше не сдавливали с двух сторон деревья — вокруг простиралсяогромный пологий холм, вычищенный от растительности. Воздух звенел от магии — это ощущалось в легком онемении кончика языка, в пробегающему между лопаток холодку, в странных шуршащих звуках, хотя никаких животных — например, грызунов — здесь быть не могло.

С высоты холма открывался прекрасный вид на простирающийся в низине храмовой городок, обнесенный каменной стеной. Поблескивали шпили и купола школ Певцов, взгляд ласкали оранжево-красные черепицы крыш, до ушей доносился раскатистый гул колоколов. Оштукатуренные каменные стены, пилястры, кружевные окна, базилики — всё это вызывало чувство отчетливого узнавания.

Там, в низине раскинулась миниатюрная копия Кулгера — их храмового города, их далекой родины в пустыне.

Найват, облегченно выдохнув, направился по пыльной дороге, дабы поскорее очутиться в спасительной тени высоких стен, глотнуть холодной колодезной воды и немного перевести дух.

Идущий по правую от него сторону, Ренай сначала положил ладонь на больную почерневшую руку, а затем поправил перевязь с мечом. Постоянно оборачивался, будто боялся слежки. Круги под глазами стали отчетливее, налились чернотой — впрочем, как и у Найвата. Кошмары не перестали их мучить даже после того, как они выбрались из кипарисового леса.

К стенам храмового города жались двухэтажные, огороженные дворами, кирпичные домики — довольно ухоженные, крепкие, богатые. В отличие от остальных школ Певцы разрешали простым смертным селиться рядом с ними — в конце концов, кто-то должен был обеспечивать их немаленькое хозяйство. Повара, уборщики, мельники, банщики, погонщики скота, прядильщики и кожевенники — все состояли из обычных людей.

Окунувшись в приятный шум и гам — купите, милчеловек, селедку! хорошая! не желаете ли, великий господин, чтобы я вычистил пыль с вашей хламиды? кувшин со сладкой водой всего за один обол! — Найват и Ренай вошли в широко распахнутые тяжелые городские ворота.

Каменные глыбы накрыли их спасительными тенями, подул приятный легкий ветер, остужающий разгоряченную кожу и щекочущий виски.

На их пути не встретился ни один стражник, но оно и неудивительно — колдунам не от кого защищаться, их мощь столь неоспорима, сколь и велика, а любую иноземную армию они учуют задолго до того, как та выйдет из лабиринта джунглей.

Оказавшись за стенами, Найват остановился и широко улыбнулся, наслаждаясь накатившими эмоциями.

Он дома! Прекрасная мысль, боги их дери!

Вот красуется горельефами на фасадах длинное двухэтажное здание библиотеки, вот приземистая галерея, окруженная в натуральный рост скульптурами видных ученых, путешественников и колдунов, вот там вдали казначейский корпус, вот выглядывает краешек школы Шепчущих. С центрального рынка доносятся крики.

И всё такое знакомое, родное, привычное, уютное… Будто и не пропадал долгие месяцы в мертвых кипарисовых лесах.

Вокруг снуют туда-сюда подростки-ученики и их взрослые маги-учителя. Первые, заглядываясь на пеструю галдящую рыночную толпу, рассказывают о концепциях атомарных фактов, о совокупности истинности всех мыслей мира, о доказательности логического и нелогического, вторые же молчаливо слушают, подсказывают, если надо.

Такие вот недолгие прогулки на воздухе разрешаются будущим колдунам утром, днем и вечером, дабы «проветрить» мозги, дать краткую передышку, хотя обучение не останавливается ни на мгновение. Даже расхаживая по городку, они обязаны отвечать на вопросы учителей — до тех пор, пока знания не превратятся в интуицию. В остальное время ученики корпят над книгами, изучают десятки наук — каллиграфию, фехтование, математику, геометрию, эдикты, придворный этикет — и готовятся к испытаниям.

Вместе с Шепчущими по мощенным каменным улицам ходят и татуированные Поющие, но те выглядят хмуро, не разговаривают друг с другом, направляясь по своим делам. Молчаливые, спокойные, немного даже пугающие.

Некоторые из них, проходя мимо, что-то бубнят под нос, делают пассы руками — в отличие от многих они всегда полностью погружены в себя и живут в собственных мыслях, лишь изредка возвращаясь в реальность. Таков их удел.

Уже возле здания Совета к Найвату подошел один из мастеров, приметил приколотый к хламиде золотой иероглиф — знак священного исполнителя, источающий колдовскую энергию. Любезно спросил, как господин добрался, и попытался выяснить цель визита.

Скинув на землю походный мешок, Найват кратко рассказал про свое путешествие в заброшенный храм, про встречу с Ренаем и о бое с геометристами.

Потребовал срочной аудиенции с архимагом.

Мастер внимательно выслушал, пообещал как можно скорее передать важные вести высшему руководству, а пока дела решаются, сопроводил гостей во дворец, где выделил обоим по личным покоям.

Уставший, вымотанный, грязный, мечтающий только о том, чтобы немного вздремнуть, Найват не стал спорить с мастером-колдуном о срочности его вестей и, оставшись один, закрылся у себя, плюхнулся в резное кресло и расслабленно вытянул ноги.

Ему, как священному исполнителю воли Пророка, по всей видимости, выделили самое просторное и богатое помещение: всюду золотая лепнина, дорогая дубовая мебель, сделанная лучшими плотниками Оранеша, огромные, в стену высотой окна, выходящие на мельницу, бани, кузницы и тренировочные поля.

На кровати, заправленной шелковыми простынями, поместились бы человек пять.

Найват лишь скривился от всего этого богатства.

Сам он предпочитает строгость, минимализм в деталях. Только самое необходимое, ничего не должно отвлекать от мыслей. Роскошь размягчает волю.

Аскетизм — вот суть школы.

Правда, не все её члены придерживаются подобных правил. К тому же к Певцам часто заглядывают тгоны, купцы, знать и даже цари — им привычнее находиться в богатой обстановке. Отсюда и такие покои.

Найват успел прикорнуть в кресле, когда к нему постучались. Пришлось выдернуть себя из дремы и открыть дверь.

За порогом оказался уже знакомый мастер.

Учтиво поклонившись, он сказал:

— Архимаг ждет вас, священный исполнитель. Следуйте за мной.

* * *

Зал для переговоров оказался в десятки раз больше покоев.

Эхо их голосов, отскакивая от стен и колонн, проносится по помещению, резонирует в ушах. Потолок настолько высокий, что не хватает свеч, дабы прогнать прячущуюся в углах тьму. Чирикают на перекладинах невесть как появившиеся здесь воробьи.

— Интересная история, — сказал архимаг, стоя к нему спиной и смотря в огромное круглое окно. — Насколько мне известно, геометристов никогда раньше не видели столь далеко от их школы.

— Однако они там были!

Найват положил оловянный бокал с ледяной водой на мраморный стол — высокий, длинный, словно предназначенный для великанов. Но, похоже, в этом здании все страдают гигантоманией — необъятные залы, кресла размером с быка, высоченные шкафы, в которых можно спрятать маленькую деревню и даже еще место останется.

Одно из значительных и неприятных отличий от настоящего Кулгера.

— Я не сомневаюсь в ваших словах — лишь пытаюсь осознать, чем нам это грозит в будущем, — сказал архимаг. — Дурной знак, очень дурной.

— Мне потребуется десять ваших лучших Шепчущих и пять Поющих. Я планирую выследить Вора — возможно, еще не поздно. Наверняка он не успел уйти далеко — прошло не так много времени с его кражи. Должны же остаться хотя бы метки! Уверяю, наказания он не избегнет, кем бы он ни был. Собственнолично его достану.

— Вы хотя бы прояснили судьбу моих людей, отправившихся в кипарисовый лес. — Его голос низкий, с приятной хрипотцой, свойственной скорее фодег-генералу, чем колдуну. — Спасибо вам! И врагу не пожелал бы такого — умереть в плену от голода и жажды! Невиданное варварство. Страшно представить, как мучились бедняги, какие страхи испытывали. Воистину живем в дикарское время! В нашей обители так легко забыть, как жесток внешний мир…

— У нас мало времени. Чем быстрее я примусь за дело, тем скорее получу первые результаты.

— Если бы всё так было просто, священный исполнитель.

Он повернулся в его сторону.

Совсем непохож на тех карикатурных архимагов, изображенных на горельефах, фресках и картинах мирских дворцов: узкое вытянутое лицо, впалые щеки, горящие знаниями глубоко посаженные серые глаза, висящие пышные усы, сломанные нос и длинный шрам, тянущийся от правой скулы к левой — ни дать ни взять полевой капитан. Добавляют картину большие растопыренные уши и короткая прическа.

Архимаг болезненно худ, ходит, чуть хромая. Но надо признать: в этой просторной белой льняной рубахе и штанах-шароварах выглядит эффектно.

— К чему вы клоните? — спросил Найват, хмурясь. — Согласно эдикту мне обязаны предоставить всё, чего только попрошу. К тому же речь идет о существовании нашей школы!

— Пожалуйста, не злитесь. Я ни в коем случае не отказываю вам — даже в мыслях не было перечить. Однако у меня есть поручения от самого Пророка. Необходимо дождаться предстоящего Совета — в том числе и вам. Подробностей, к сожалению, я пока не могу сказать, простите. Вам придется остаться у нас минимум дней на пять, пока не разберемся.

На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь щебетом воробьев, летающих с одной потолочной балки к другой.

Найват уставился на гладкую поверхность стола, переваривая услышанное.

Видимо, случилось что-то из ряда вон выходящее, если Пророк попросил его остаться.

Ладно, деваться некуда.

К тому же ему действительно не мешало бы несколько дней отдохнуть. Вот и представился случай…

— Совет не продлится долго, священный исполнитель, — сказал архимаг примирительным тоном. — Мне жаль останавливать вас, но обстоятельства выше нас, к сожалению. Пока вы в обители можете выбрать любые покои, какие только пожелаете. Если, конечно, не устраивают те, что выделили. Я слышал вы предпочитаете менее роскошную обстановку. Мастер почему-то посчитал, будто вам понравится помещение для приезжей знати…

— Все в порядке, я останусь там, где меня поселили.

Он действительно поискал бы покои поскромнее, но ему понравился живописный вид из окна. К тому же библиотека рядом.

— Только прошу не считать себя узником, священный исполнитель. Вам открыт доступ ко всему — к архивам, к галереям, к залам и даже к кладовым, если необходимо. Ни в чем себе не отказывайте. Я приставлю к вам мастера — он будет выполнять любые ваши пожелания.

— Спасибо, но, думаю, мне достаточно библиотеки. Я бы хотел разобраться со своими записями, сделанными в заброшенном храме. Многое еще предстоит расшифровать.

Архимаг отодвинул одно из кресел, сел в него и, оглядевшись, спросил:

— Все эти истории про Вора правдивы? Он действительно способен колдовать без Поющих? Но это противоречит всем догмам! Ваша история… она… она слишком фантастична.

— Вы и без меня знаете: в логике наших концепций нет ничего случайного. Если что-то входит в атомарный факт, то возможность этого атомарного факта уже в чем-то предрешается. Однако я видел иероглифы, доказывавшие обратное! Вор открыл нечто уникальное.

— Как мы тогда поймаем его? — спросил архимаг. — Если он настолько могущественен?

— Пока не знаю. Этот человек, которого мы все ищем, бессмертен. У него вместо крови по жилам течет чистый ослепляющий свет, а любая нанесенная рана на нем затягивается в мгновение ока. Его не берет ни сталь, ни колдовские заклинания, ни молитвы, ни обряды…

— А действительно ли с вами приехал единственный выживший после атаки на храм колдун?

Поерзав на стуле, Найват кивнул, затем сказал:

— Да. Но он не колдун — бывший Поющий. Он был личным телохранителем настоятеля. Признаться, ему я не доверяю: он что-то скрывает.

Архимаг пригладил пальцами длинные усы, спросил:

— И что вы с ним собираетесь делать?

— Выжидать. Больше мне ничего не остается.

— Таковы реалии мира, да? Только в сказках герои постоянно действуют, сражаются, спасают…

Кивнув и допив одним большим глотком воду из бокала, Найват поднялся, устало потер глаза костяшками пальцев и сказал:

— Мне надо выспаться. Дождемся Совета, решим проблемы, а после с вашими людьми отправлюсь на поиски Вора.

— Слова мудреца.

Архимаг довел его до окованных стальным пластинами входных дверей, где и попрощался с ним.

* * *

Чернильный мрак окутывает длинные коридоры, стелется по залам, террасам и галереям. Приходится напрягать глаза — дальше десяти шагов невидно. Факелы в металлических скобах на стенах потушены. Тишина не абсолютная — до ушей доносится неумолчный неразборчивый шепот.

Обеспокоенно оглядываясь, Найват направляется в сторону своих покоев, однако то ли спутал поворот, то ли слишком углубился — не найти выход. А спросить не у кого, будто вымерли все.

Под ногой хлюпнуло.

Он резко остановился, живот болезненно скрутило.

Вязкая черная лужица растекается на полу, отвоевывая себе все больше пространства. Пришлось опуститься, окунуть кончик указательного пальца в эту мерзкую дрянь.

Да, без сомнения — кровь.

Но откуда?

Найват поднялся.

Стараясь не оглядываться, двинулся дальше по коридору. Сделал шесть или семь шагов, когда путь преградила странная фигура — изломанная, высокая, будто состоящая из одних острых углов.

Окутанная тенями, она покачнулась на непропорционально маленьких ножках, издала детский всхлип.

Найват застыл не в силах даже вздохнуть.

Первобытный животный ужас охватил его, сковал каждую часть тела. Чем больше он смотрит на фигуру, тем сильнее мутится рассудок, распадается на несвязанные друг с другом лоскуты. Поэтому пришлось отвернуться и быстрым шагом направиться обратно. Странное изломанное существо не последовало за ним — продолжило стоять на месте и всхлипывать.

Коридор запетлял, зазмеился, украшенные гранитными панелями стены сменились грубыми каменными блоками, покрытыми серой, фосфоресцирующей плесенью. Попадающиеся двустворчатые двери, ведущие в залы дворца, заржавели, позолота слетела, осыпалась на полу лоскутами.

Стало гораздо светлее, хотя ни лампы, ни факелы не попадаются на глаза — сияние исходит от пола и высоченных потолков.

В очередной раз попав в тупик, Найват тяжело вздохнул и огляделся.

Да где же лестница, ведущая в его покои?

Еще и этот дурацкий шепот в ушах не затыкается!

С левой стороны, на самой границе зрения, что-то шевельнулось.

Вздрогнув, Найват обернулся.

Держа себя за худые плечи, раскачивается из стороны в стороны старик. На его вытянутом, испещренном морщинами лице выражение неописуемого ужаса, будто онувидел нечто такое, отчего до сих пор не смог прийти в себя. Взгляд выцветших стеклянных глаз устремлен в одну точку перед собой. На густой длинной седой бороде местами запеклась кровь, висит отвратительными алыми сосульками. Сухие потрескавшиеся губы непрестанно двигаются, из рта вырывается только одна фраза:

— Фрактальная Цитадель… Фрактальная Цитадель… Фрактальная Цитадель.

Найват подошел к старику, принялся трясти его за плечи, с льняного хитона посыпалась комьями пыль, словно седобородый последний месяц провел в шкафу.

— Эй! Очнитесь! Вы слышите меня? Понимаете? Я — священный исполнитель воли Пророка! Мне нужно вернуться в свои покои! Вы поможете мне? Я хочу лечь спать. А еще у вас там огромная лужа крови растекается на полу — прикажите служке убрать. Если кто-то поскользнется…

Договорить не смог: старик посмотрел на него.

Найвата будто окатили ледяной волной. Он инстинктивно шагнул назад, только сейчас понимая, в какие неприятности попал.

Шепот вокруг усилился, где-то далеко в коридоре раздался протяжный душераздирающий крик, выворачивающий само нутро.

Сотни голосов обрушились с умопомрачительным грохотом.

От такого напора в голове стрельнуло, виски сдавило.

Вокруг кистей старика материализовались энергетические кольца с кружащимися световыми иероглифами. Из его глаз брызнул ирреальный, яркий свет.

Миг — и воздух по-змеиному зашипел.

Кнут овеществленной энергии едва не снес Найвату голову — удалось лишь в последний миг пригнуться.

Кувырок, уворот, отскок, уворот, прыжок назад.

Седобородый, не говоря ни слова, стегает энергетической лентой, высекая из стен разноцветные искры. Кружащиеся вокруг него в бешеном водовороте иероглифы, сотканные из сияющих синих точек, угрожающе свистят, вспарывают, разрыхляют пространство, точно соха — землю.

Найват выгадал нужный момент и, когда кнут полетел в его сторону, нырнул к старику. Нанес удар локтем в грудь и, пока тот потерял равновесие, побежал в дальний конец коридора.

Без оружия и магии ему нет смысла сражаться. Открытого столкновения он не переживет, поэтому ничего не остается, как уносить подальше ноги.

Влево, вправо, опять вправо — он двигается наугад, надеясь на удачу.

Знакомые ориентиры давно потеряны, все-таки дворец архимага в Оранеше отличается от дворца Пророка в Кулгере, хотя изначально показалось иначе.

Впереди попалась каменная лестница с широкими, потрескавшимися ступенями.

Найват взобрался по ней наверх, распахнул огромные двустворчатые двери.

Застыл, точно вкопанный.

По началу подумал, будто это чья-то шутка или разыгравшееся воображение, такого просто не может быть, невероятно…

Стены с обеих сторон живые, состоящие из лиц, искривленных в жутких гримасах боли. Раззявлены рты, глаза устремлены к потолку, будто там не тяжелые каменные блоки, а милосердные небеса, будто око Великого Баамона увидит страдания этих людей и освободит их души. Не смолкают чудовищные крики, от которых по телу прокатываются волны мурашек.

Боясь погони седобородого, Найват пошел вперед.

Лица, так похожие на печальные маски, сопровождают его, орут ему в след, умоляют помочь. Кто-то пытается вырваться, выпячивает подбородок, насколько позволяетнатянутая кожа, кто-то бросает в след проклятия, а кто-то рыдает — по серым гладким щекам стекают слезы.

Но вот коридор закончился, и взору предстал просторный круглый зал.

Два гигантских панорамных окна выходят на улицу, на развернувшееся Откровение. С алых небес срываются огненные точки, падают на далекие скалистые горы, превращая те в пылающий ирреальный кошмар. И все это под аккомпанемент криков стен за спиной. На линии горизонта, то появляясь, то исчезая в кровавом тумане, расхаживают гиганты. Их длинные ноги медленно — так неестественно медленно! — поднимаются над землей и опускаются; под ними встают столбы пыли. На гладких, слишком красивых, точно у скульптур, лицах выражения ярости. Массивные кулаки сжаты, пальцы испачканы в крови.

Простирающиеся равнины перед дворцом усеяны белыми костями, клинками, частями доспехов и деревянными столбами с трепещущими на них лоскутами кожи. Тут и там снуют твари, напоминающие одновременно и ящериц, и летучих мышей. Они копошатся в останках, изредка бросаясь друг на друга.

Вся земля умерла, нигде невидно ни травинки, ни даже скрюченного деревца — одна выжженная пустыня. Из мира исчезла большая часть ярких цветов, остались лишь черное и красное с их оттенками.

Найват вышел из оцепенения тогда, когда слева послышался скрежет. Он дернулся, инстинктивно сделал шаг назад.

В зале перед ним толпятся изломанные высокие фигуры, похожие на ту, что он видел после лужи крови. Пошатываясь и по-детски хныкая, они набросились на него.

А затем сознание померкло, словно опустилось в чернильный ледяной омут.

Сон. Всего лишь сон…

Широко зевнув, Найват надавил указательным и большим пальцами на закрытые глаза, пытаясь избавиться от сонливости и вернуть четкий строй мыслей.

Помогло мало.

Туман в голове не прогнал ни крепкий чай, ни утренняя разминка, ни свежий воздух. В висках засела ноющая боль и, похоже, не собирается проходить до завтрашнего дня.

В миллионный раз скользнув взглядом по рядам иероглифов и не разобрав их смысла, Найват отошел от пюпитра со свитком и осмотрелся.

В здешней библиотеке много книг, скрижалей, глиняных табличек и древних рукописей. Тут есть и Неклай Ревущий со своими «Апокрифами к Мератету», «Первой книгой света», «Жизнью», и Стонтас с «Геометрией», «Апориями мер», «Основами», и Зенас Одноглазый с «Элементами гармоники» и «Теоремами».

Но главную ценность представляют копии рукописей Певцов, собранные за две тысячи лет существования школы. Можно найти и выкладки по геометристам, по Золотым Посохам и даже чародеям Кси'Хэ, хотя те уже многие века не вылезают из мертвого города в горах.

Найват глубоко вздохнул, ощущая приятные запахи чернил, пожелтевших листов бумаги и пыли. Подошел к панорамному окну — стекла безупречно вымыты, на них нет ни пятнышка грязи, — взглянул на тренировочное поле.

Сейчас ученики-маги выстроились вокруг высокого бронзового столба и под руководством мастеров пытаются сколдовать простое заклинание — призрачный рой Ратхиг.

Татуированные Поющие сидят на коленях в трансе; Шепчущие, такие нелепые в этих огромных балахонах, размахивают руками в сложных пассах, пытаясь создать облако энергетических светляков.

Найват растянул губы в улыбке.

Обычные люди даже не осознают сложность магии. В их представлении всё просто: чародей что-то там говорит, создает огненный шар и бросает его во врага. Или призывает грозу. Или сдвигает силой мысли горы. Или заставляет семенам прорости в сухой безжизненной земле.

Легче легкого!

На деле же всё обстоит иначе.

Он-то, Найват, воспринимает это как само собой разумеющееся, интуитивно понятное, но, частенько сталкиваясь с тгонами и царями, приходится растолковывать базовые принципы работы любой школы.

Магия осуществляется только через связки татуированных и так называемых «ключей». Татуировки на теле не просто записи заклинания, а настоящие шифры реальности. Тогда как человек-ключ — носитель некоего понимания абстрактных терминов этих теорий и транслятор колдовства в реальность. Разумеется, у каждой школы собственная картина мира. И если сам мир откликается на каждое заклинание, то возникает проблема соизмеримости и непротиворечивости шифров и разных картин мира.

У Певцов Смыслов татуированных называют «Поющими», ключей — «Шепчущими». В других школах — иначе, но суть остается той же.

Найват открыл окно, позволяя свежему воздуху остудить голову.

На тренировочном поле один из мальчишек, громко выкрикнув заклинание, вдруг запнулся и кружащие вокруг его пальцев светлячки исчезли. Мастер тут же подскочил к нему, саданул бамбуковой палкой по заднице, принялся бранить его за нерасторопность и нерадивость. Юные Поющие очнулись от транса.

Найват пригляделся к ним.

Татуировки мальчишек — суть теория, шифр мира. Они что-то вроде парадигмального писания, пучка концепций, осознаваемого лишь в качестве целого сразу. «Ключи» же — передаточные звенья, категоризаторы явлений природы, переводчики на языки данной школы, проекторы значений.

Тут уместна следующая аналогия: все татуированные есть синтаксис, а ключи-маги — семантика (то есть обороты речи, его смыслы и отдельные слова). Певцам Смыслам повезло, если так можно выразиться, куда больше, чем геометристам, Золотым Посохам и чародеям Кси'Хэ. Ведь они по сути вобрали в себя учения других, нашли обобщающие точки. И потому сейчас главенствуют в мире. Их обители есть практически в каждой стране, кроме Геткормеи, Великого Нокронга и, конечно же, Малого Коата.

Они всесильны, потому что в системе их учения есть элементы других школ.

Во время волшбы татуированные Поющие мысленно строят особые абстрактные геометрические фигуры. Как только эти фигуры достигают определенной симметрии, они наделяются особым, интуитивным смыслом. Затем они, постигнув свою сущность, начинают издавать особую «мелодию» — сложно подобрать слово к тому, что на самом деле вбирает в себя куда больше значений, чем есть. Эта «мелодия» начинает обладать собственным голосом, который и способен менять реальность. Шепчущий слышит её и переводит в мир в виде энергетических лент, сияющих шаров и прочего…

И вот в дело вмешался Вор с геометристами. Пока он нашел лишь в нескольких системах концепций противоречия, не влияющие на базовые принципы, но даже такой удар — ощутим. Врагов необходимо остановить, нельзя дать хотя бы малейшую возможность для того, чтобы лишить Певцов их колдовства, как было тысячи лет назад с Аккаратской школой.

Мир до сих пор не оправился от той катастрофы.

Найват на миг представил, как он и тысячи его братьев лишатся всего, станут легкими жертвами для тех же Золотых Посохов, и похолодел.

Чудовищные перспективы.

Из глубин памяти всплыли картинки из далекого прошлого.

Вот он, еще несмышлёный послушник, лежит в келье на узкой деревянной кровати и плачет — его родителей убили на войне, страшное, ледяное одиночество наваливается, душит. К нему подсаживается худой Певец, гладит по спине и вместо успокаивающих слов кладет на подушку вырезанного из дерева солдатика. На краткий миг отчаяние притупляется…

Вот он, уже ученик-маг, будущий Шепчущий, упражняется до изнеможения на песчаном поле. Посох в его руках свистит, разрезает воздух и уничтожает воображаемыхврагов. Незаметно за спиной встает Пророк и молча наблюдает за тренировкой. Когда он, Найват, делает слишком сильный замах — его левая нога соскальзывает назад — и, потеряв равновесие, оказывается на земле, глотая пыль и проклиная себя за глупую нерасторопность.

Раздается смех — не злой, добрый, искренний.

Заслоняя солнце, над юным учеником возникает Пророк.

В слепящих лучах он выглядит одновременно и богом, и простым человеком: в больших карих глазах горят озорные искорки, длинные светлые волосы завитушками ложатся на плечи, на красивом, с заостренными чертами лице нет ни одного шрама или морщинки, в неухоженной бороде, напоминающей больше козлиную, застряли хлебные крошки.

Впрочем, он действительно был — да и есть сейчас! — живым воплощением сверхчеловека — бессмертный, вечно молодой, существующий уже больше полторы тысячи лет.

Он протягивает ему, простому юнцу, руку, помогает встать и учит правильному замаху…

Найват тяжело вздохнул.

Школа, эта огромная, подчас неповоротливая структура с советами смертных и священных исполнителей, архимагов и Пророка, мастеров-магов, их учеников и послушников, для него всё! Певцы Смыслов нужны миру — и это не пустые слова. От них зависят сотни тысяч людей — землепашцы, торговцы, знать, цари, кожевенники, эвпатриды, прядильщики, кузнецы и многие-многие другие.

Без их магии Оранеш, Великий Кулгер попросту исчезнут в быстрорастущих джунглях, а Тошатханский Союз и Аккарат усохнут под наступлением Великой пустыни.

Вора необходимо остановить, пока еще не поздно.

Найват глубоко, до предела, до боли в легких вздохнул теплого воздуха, пытаясь привести мысли в порядок.

Его кошмары не проходят, наоборот стали более живыми и пугающими. Ренай оказался прав: как бы далеко от мертвого кипарисового леса они не ушли, проклятье неисчезает. Мало того: сны начали повторяться, будто пытаясь что-то вдолбить, показать. Все эти чудовища с изломанными телами отошли на второй план, уступив место иному — Фрактальной Цитадели, шепоту тысяч голосов и Откровению, разворачивающемуся в мире.

И какая тут связь с Вором?

Найват покачал головой, закрыл окно и вернулся к свиткам и книгам.

Хватит занимать мозги пустыми страхами, нужно как можно больше узнать о геометристах!

* * *

Совет решили провести в зале архимага. За огромным гранитным столом собрались пятеро Смертных и двенадцать высших мастеров.

Больше половины отрастили длинные, промасленные бороды по оранешской моде и ходят в бесцветных рубахах-юбках, подпоясанных широкими кожаными ремнями. Свое высокое положение никто не выпячивает, не кичится богатством — увидь таких за пределами дворца, например, на рынке, легко спутаешь с обычными горожанами.

Слушают внимательно, не пытаются перебить или как-то выказать свое несогласие. Разве что время от времени поглядывают на восседающего за троном в центре стола архимага — прямого, точно копье, гордого.

— …таким образом необходимо поймать Вора как можно скорее, — закончил свой длинный монолог Найват и уселся обратно в резное кресло.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь чириканьем воробьев на потолочных балках.

— Точно ли все братья, отправленные в разрушенную крепость, мертвы? — спросил лысоватый старик-мастер. Его черные татуировки придают лицу пугающий вид. — Насколько я понял, вы нашли только одного Певца, тогда как судьба остальных… неизвестна…

— Повторяю: их жизни оборвались. Тел я не видел, но колдовство, появившееся после атаки Вора… Впрочем, я уже это объяснял.

— Тогда как удалось выжить вам, священный исполнитель? Если всё было так, как вы рассказываете.

— Моя воля сильнее, чем у обычного мастера. Пророк учил меня справляться с куда более опасным магическим воздействием. Но, стоит признаться, даже мой рассудок едва не покинул меня.

— Был ли проведен необходимый обряд погребения с найденным усопшим? — задал новый вопрос татуированный. — Его душа не застряла в этом мире?

— Обряд мы провели. Признаться, меня смущают ваши иррациональные представления о мире.

Мастер молча проглотил неприкрытое оскорбление, кивнул и принялся перебирать шарики четок. Остальные лишь переглянулись друг с другом, то ли боясь, то ли не желая вступать в диалог. Даже архимаг насупился и смотрит на поверхность стола, прокручивая какую-то мысль в голове. Его усы висят.

— Надо действовать, — заявил Найват. — Вор не ушел далеко. Объявлять войну геометристам мы не станем, однако у меня есть план. Устроим обряд и отследим местонахождения ублюдка. Затем отправимся в погоню. Предполагаю, Вор сейчас в Малом Коате или в Пепельных горах…

— Боюсь, священный исполнитель, это невозможно, — за долгое время сказал архимаг.

— Это еще почему?

— Как я уже вам говорил, от Пророка пришло важное сообщение. Противиться его воле мы не можем.

Он взмахнул рукой.

Стражники-колдуны одновременно открыли входные двустворчатые врата, в зал неспешно вошел незнакомец. По тому, как грациозно двигается он, как держится, в нем легко опознать воина. Большой плотный капюшон скрывает в тени лицо. Серая рубаха на нем изрядно потрепана, длинный, до самого пола, халат испачкан в пыли, отчего истинный его цвет не разобрать. Шаровары в многочисленных заплатках. На поясе висит сильно изогнутая сабля в обычных кожаных ножнах.

Пустынник — да не простой, судя по дорогим сапогам до колен. Лишь по ним можно определить знатный статус.

— Это наш гость из самой столицы Келигира, — представил незнакомца архимаг, — Тешанас Высокий, один из знатных отпрысков бедуинов Немата. И боюсь, священный исполнитель, мы должны его внимательно выслушать.

Найват нахмурился, ничего не понимая.

Пустынник низко поклонился и скинул капюшон.

Загорелая, испещренная тонкими морщинами кожа, длинное вытянутое лицо с ястребиными чертами, до синевы бритый подбородок, уголки зеленых глаз опущены вниз, отчего кажется, будто новоприбывший чему-то печалится, тонкие губы, большой нос с горбинкой.

— Священный исполнитель, я дожидаюсь вас здесь уже несколько недель, — начал Тешанас Высокий. Его голос оказался на удивление мелодичным и приятным, несколько дисгармонирующим с воинственным видом. — Сначала наши люди обратились к самому Пророку, но тот отправил нас к вам. Сказал, вы не сможете отказать.

Найват кивнул.

— Что случилось? — спросил он.

— Боюсь, Геткормея объявила полномасштабную войну Немату. Насколько нам известно, больше сорока тысяч пеших и семи тысяч конных воинов сейчас переходят границу своей страны, чтобы направиться прямиком к Келигиру. Но пугает нас другое: с армией отправилась и значительная часть Золотых Посохов. А значит, нам не выстоять без помощи Певцов. В противном случае — полное уничтожение нашей страны. А там и до других очередь дойдет — Геткормейская империя решила покорить весь мир.

Пустынник замолчал, давая обдумать услышанное.

Найват пожал плечами, провел ладонью по затылку и обратился к архимагу:

— Похоже, хлипкое перемирие между школами заканчивается. Возле наших обителей появились геометристы, Золотые Посохи объявили войну, а Вор разрушает наши концепции. Слишком много совпадений. Странно, что на горизонте не возникли чародеи Кси'Хэ. Впрочем, еще не вечер.

— Священный исполнитель, я передаю вам письмо Пророка, — сказал архимаг, достал из полы плаща свернутый свиток и подкатил его к Найвату. — Он требует, чтобы вы оставили пока поиски Вора и отправились в Келигир. Как можно скорее. Мне приказано выделить вам пятьдесят мастеров. Шепчущие и Поющие из других обителей уже отправлены на место.

— Голова идет кругом…

— Тут ничего не попишешь, священный исполнитель.

Найват аккуратно расправил свиток на столе, взгляд скользнул по ровным рядам иероглифов, остановился на вычурной большой печати Пророка — такую не подделаешь, волшебную ауру уловит даже обычный человек.

Из груди вырвался долгий вздох. Похоже, придется перекраивать планы.

Архимаг, завидев его выражение лица, быстро провел ладонью по столу и попробовал разбавить уксус разочарования сладостью будущих побед:

— Долгое скрытое противостояние с Посохами закончено. Теперь всем нам необходимо поставить жирную точку и определиться с тем, кто будет безраздельно правитьмиром. Никаких переговоров, никаких компромиссов! Одна школа против другой — как в старые добрые времена! Священный исполнитель, мне кажется, перед вами поставлена поистине великая задача! И только вы с ней способны справиться.

По залу поползли одобрительные шепотки мастеров.

Пустынник молча наблюдает за происходящим, ничем не выдавая своих чувств, — у каменного изваяния и то больше эмоций.

— …за столько лет мирной существования Посохи разрослись до немыслимых размеров, — донесся разговор мастеров. — И стали неповоротливыми.

— Именно! — поддакнул один. — Казначейства, министерства, судебные комплексы, тайные канцелярии. Опять же — тюрьмы на них. Да они, наверное, уже забыли, как колдовать-то! Наши агенты постоянно докладывают о том, как все дальше Посохи превращаются в обычных сановников! Мы не встретим серьезного сопротивления!

— Верно — даже напрягаться не придется! — согласился другой. — Убьем их — и не наша в том вина! Не мы к ним с мечом пришли!

— Обломаем врагу зубы, — благожелательно заявил архимаг.

Найват отодвинулся от стола — стул под ним мерзко скрипнул — и поднялся.

— Мне кажется, вы недооцениваете Вора, — сказал он. — И как бы в будущем не пожалеть об этом. — Голос его дрогнул. — К тому же не стоит строить иллюзий насчет войны с Геткормеей. Она будет долгой и кровопролитной. Победителей не будет — мы все так или иначе понесем огромные потери. А пока… давайте готовиться к долгой дороге в Келигир.

Совет закончился.

* * *

В зал вбежал перепуганный Шепчущий и взволнованно принялся что-то рассказывать архимагу. Тот по началу лишь кивал, а потом застыл, глаза лихорадочно забегали. Затем резко вскочил и решительно направился к лестнице. Найват не услышал слов Шепчущего, насторожился и ринулся следом. Уже на улице, он понял, куда они спешат — в школу Поющих. Сомнений нет: что-то случилось с юными учениками.

В стенах тяжелого невысокого здания сделалось неуютно: вызывают отвращение зеленые гранитные плиты с темными прожилками, массивные черные колонны, непроизвольно закрадывается страх при взгляде на многочисленные горельефы. Раззявливают широкие лягушачьи пасти каменные чудовища, хмурятся скульптуры героев древности, всюду висят гранитные ока Великого Баамона — сферы с рельефными прожилками и точками зрачков.

Всё громоздкое, холодное, пустое — нет даже намек на уют.

Эхо их шагов разносится по мрачным залам.

В тенях мерещатся смеющиеся твари.

Один раз Найват даже намеренно выхватил свечу из металлического треножника, поднес к самому темному углу — и, конечно же, ничего не увидел, кроме пыли, покрывающей тонким слоем колонны и пол.

Подавляющие гранитные залы сменились неухоженными коридорами с шершавыми стенами, чадящими факелами и побитой плиткой под ногами. Но вместе с тем до ушей донеслись первые звуки жизни — гомон детей, веселый смех, звон посуды и топот маленьких ног в сандалиях.

Навстречу архимагу вышли пятеро мастеров; один из них принялся рассказывать о случившемся. Во время медитации дети вдруг забились в конвульсиях, из их ртов потекла белая пена, тела покрылись синяками, вздулись вены. А после…

По телу пробежал ледяной озноб, Найват оттолкнул мастера и распахнул деревянную дверь.

В нос тут же ударил смрад перемешанный с благовониями. Взгляд упал на лежащих вповалку на полу мальчишек — лет десяти, не больше. У всех кожу пятнают кляксы колдовских татуировок.

Найват вошел, ему словно пришлось преодолеть невидимый, но ощутимый барьер — кожа зачесалась, тысячи несуществующих муравьев поползли по кистям рук. Он склонился над ближайшим к нему мальчишкой, всматриваясь в тонкие черты лица.

Глаза бедняги заволокла чернильная муть — белков не рассмотреть, кожа иссохла, точно у старика, покрылась паутиной морщин, щеки впали. Потрескавшиеся губы непрестанно двигаются, до ушей доносится едва слышный шепот:

— Иншгел шооран… хоорджи… хоорджи… варт кафас оройхон…

Одержимый.

Без единого шанса на выздоровление. Душа мальчишки испеклась и обуглилась — тут даже боги не помогут, существуй они. Теперь на её месте пустота, до сих непонятная ни одной школой абстракция.

— Шогтеелин! Хоорджи! Шавитас! Кафас оройхон…

Найват поднялся, отряхнул руки о полы хитона, словно испачкался в пыли.

Архимаг по-прежнему стоит у порога, вновь и вновь оглядывает одержимых, мастера ему пытаются что-то втолковать, однако он их не слушает. Нервно теребит большим и указательным пальцами бронзовую пуговицу плаща.

Воздух в помещении сгустился, наполнился новыми запахами — смрадом старческих тел, тяжелых лекарств и еще чего-то едкого. На языке появился металлический привкус.

Вдруг дошло: в комнате медитаций нет окон. Из света здесь только несколько чадящих на стенах факелов, отчего мрак отвоевал большую часть пространства.

— Вор… — сказал Найват осипшим голосом. — Я еще раз говорю: мы недооцениваем его влияние.

— Возможно, вы и правы, священный исполнитель, — заявил архимаг, наконец войдя в помещение. — А возможно, и нет. У нас нет никаких прямых доказательств. Я понимаю ваше волнение за школу, однако дети в обители и раньше становились одержимыми.

— Сразу десять? Обычно это происходит только с одним!

— Я обеспокоен не меньше вашего. И приму меры предосторожности: в ближайшие несколько дней все медитации будут отменены, Поющим запретят колдовать и читать мантры. Высшие маги займутся изучением заболевших.

Один из одержимых мальчишек скрюченными пальцами принялся царапать шею, оставляя на коже длинные кровавые следы. Из широко раскрытого рта донесся булькающий клекот, отдаленно напоминающий смех.

— Я недоволен и обеспокоен увиденным, — сказал Найват. — И речь, разумеется, не о совете или школе. Я говорю о вашем отношении, архимаг, к происходящему. Вор не где-то там далеко — он здесь, под нашими носами! Вы сами получали подробные отчеты о разрушенной школе! — Он устало покачал головой. — Мне придется подробно доложить Пророку.

— При всем моем безграничном уважении, священный исполнитель, но я слежу за этой обителью больше двадцати лет. И знаю лучше, что пойдет ей на пользу. Даже если бы не было прямого приказа от Пророка отправить вас в пустыню, лично вам я бы не выделил ни одного человека без согласования с Советом Смертных. Вор, разумеется, опасен, но вы превращаете его в какого-то полубога, способного колдовать в одиночку и разрушать целые города. Вам хорошо известны прописные истины любой магической системы. За этим человеком кто-то стоит. Возможно, Золотые Посохи. Вот и разберитесь с настоящей проблемой, а не рассыпайтесь в пустых угрозах.

— Я пропущу мимо ушей вашу дерзость.

Архимаг несколько мгновений молчал, затем расслабился, сказал:

— Давайте закончим бессмысленные препирательства и у меня в кабинете вместе решим, что делать с заболевшими мальчишками. Пока не наговорили друг другу гадостей. И вы, и я перенервничали — нынче сложные времена. Простите мне мою грубость и хамство — никому не позволено так общаться со священным исполнителем…

Договорить он не успел: одержимый застонал, его тело скрючило, руки и ноги страшно изогнулись.

Захрустели кости, затрещали вывернутые суставы. Сквозь тонкую ткань хитона выпучились лопатки, страшно отперлись, точно крылья у птицы. Из рта полилась на пол густая, пузырящаяся, черная кровь и потекла вязкой струйкой к Найвату…

* * *

Пришлось сделать шаг назад, чтобы не наступить в чернильную жидкость.

Поднялся ветер, и в воздухе закружились хлопья пепла. Некоторые из них пачкают лицо, щеки, пальцы и тыльные стороны ладоней, оставляют на коже нестираемые пятна.

Найват осмотрелся, ощутил себя насекомым рядом с гигантскими пузатыми колоннами, выстроившимися в ряд и ведущими куда-то далеко вперед. Их поверхность матово поблескивает, шершавится небольшими выбоинами. Складывается такое ощущение, будто они сделаны не из гранита или камня, а из затвердевшей карамели. Дальше колонн все исчезает в изумрудном, напоминающем космы старухи-ведьмы, тумане — плотном и клубящемся.

Поэтому остается только идти вперед.

Найват практически сразу понял — ему вновь снится кошмар. Но от осознания этой простой мысли пробуждение не наступило, наоборот — окружающая реальность будто наполнилась деталями.

В ноздри ударил запах сырости, кожа покрылась мурашками от налетающих холодных порывов ветра.

На его пути встречаются сгорбленные худые фигуры, закутанные в бесконечные лохмотья. Покачиваясь на месте и бросая в его стороны опасливые взгляды, они едва слышно бормочут. Их длинные, искривлённые артритом, пальцы перебирают шарики деревянных четок. При малейшем движении звенят бронзовые кольца на кистях. Лица, изъеденные язвами, ссохшиеся, точно старая апельсиновая корка, кривятся от боли.

Из поблескивающего изумрудного тумана показываются огромные силуэты то ли людей, то ли чудовищ. Они подергивают массивными плечами, издают сильный рык. Высоко над головой покачиваются клетки, цепями прикрепленные к самой тьме. Внутри них стонут, зовут, плачут, тянут к нему худые руки-прутики люди. Некоторые кидают к его ногам цветы — увядшие, мертвые, со склизкими гнойными листьями. Но большинство страдальцев настолько обессилены, настолько лишены воли, настолько худы, что только прижимают впалые лица к толстым прутьям решеток и провожают его пустыми взглядами.

Не решаясь войти в туман, Найват идет — в неизвестность, во тьму, позволяя дороге вести его.

Наконец, возле одной из колонн он заметил сидящую на коленях девочку.

Похохатывая, она играется с тремя клубками, выдергивает тонкими пальчиками нити и раскидывает их по плитам перед собой. Её длинные густые белые волосы каскадом ниспадают до лопаток. Личико полностью скрывает серебряная маска, украшенная рельефными изображениями птиц, травы и деревьев.

Найват застыл, настороженно наблюдая.

Если бы он верил в богов, то увидел бы в девочке перед собой маленькую богиню Джуумон, Ткачиху Судьбы, дочь Бронзовой Царицы, управлявшей городом во времена, когда миром безраздельно правили чудовища. Но он лишь насторожился.

Малышка звонко засмеялась, подбросила один из клубков, а затем швырнула его в туман.

Тот, оставляя за собой след тоненькой нити, скрылся в изумрудной мгле.

Сердце ударило раз, второй, третий — ничего не происходит.

Найват повернул голову в ту сторону, откуда пришел, подумал, не вернуться ли, может, получится отыскать другой путь и, наконец, проснуться.

Его внимание привлекли странные шаркающие звуки.

Укатившийся клубок сверкнул яркой фиолетовой вспышкой, и уже через мгновение из тумана в их сторону полезли люди. Практически голые, если не считать рваные грязные повязки на бедрах. Изможденные мужчины, едва поднимающие ноги, с темной посиневшей кожей, со вздувшимися лицами-масками и ничего не выражающими глазами. Их длинные спутанные бороды волочатся по земле. Плетутся женщины, хрипя и царапая ногтями себе животы; черная кровь струится по сморщенной дряблой коже, стекает по ногам, пачкает плиты. Старики и старухи держатся друг за друга, словно боятся потеряться, страшно горбятся. Молча, раскачиваясь будто в трансе, бредут дети — из-за грязи и усталости практически не отличимые от ночных чудовищ, каких любят изображать на фресках храмов. За ними идут монстры, царапают когтями плиты, топорщатся шкурами-иглами, машут кожистыми крыльями, разрезают воздух длинными хвостами, поблескивают немигающими алыми глазами.

Найват напрягся.

Это живое море направляется в его сторону, грозя поглотить.

А затем из тумана возник Он.

Огромный, точно скальная глыба.

Источающий угрозу одним только своим видом.

Сошедший с горельефов и древних рисунков.

Многоликий бог Теетоп.

На гигантской голове есть и суровое мужское лицо, словно высеченное из камня, и лицо древнего старца, умудренного годами, и вытянутая морда лошади, слона и верблюда. В восьми руках — по оружию. Здесь и секира, и полуторный меч, и длинное копье, и алебарда…

Бог стоит на спинах и головах толпы, не ступая на землю.

Видно, как стонут люди, как кривятся от страшной ноши лица, как хрустят не выдерживающие такой нагрузки позвоночники. Словно в насмешку на Теетопе звякает тяжелый доспех.

Взор цепляется за рельефный стальной нагрудник, которому бы позавидовал даже богатый геткормейский царь, за массивные наручи, украшенные драгоценными камнями, за наплечники, сделанные в форме черепов дракона.

Девочка в маске брызнула со смеху, весело захлопала в ладошки, вскочила и принялась танцевать вокруг клубков — те на глазах рассыпаются в прах, разлетаясь сероватыми комками поднявшимся ветром.

Рука Найвата инстинктивно легла на пояс, попыталась нащупать эфес меча и, конечно же, ничего не нашла.

Ситуация дерьмовей некуда.

Он никогда не был верующим и сейчас сомневается в подлинности существ, появившихся на его пути, однако стоит признать — его сердце бешено бьется в трепетном страхе. Седобородый старик-великан из прошлых кошмаров не идет ни в какое сравнение рядом с многоликим чудовищем.

А между тем, толпа всё ближе.

От смрада гниющих тел кружится голова, к горлу подкатил тяжелый ком, на языке словно раскатывается мерзкий шарик слизи. В висках стучит.

Ничего не остается, как отступить, сделать два-три-четыре предательских шага назад, но и там поджидает клубящаяся изумрудная мгла, тянет призрачные щупальца — инеизвестно, что скрывает она, какие твари жаждут вкусить теплой мягкой плоти.

Многоликий Теетоп повернулся к Найвату лицом старика. Эти пронзительные, слюдяные глаза, вобравшие в себя тяжесть, боль и мудрость прошедших тысячелетий затянули в холодный омут с головой. Реальность кошмара распалась на миллион поблескивающих клякс, завертелась в бешеном водовороте.

Тело затрясло и закружило.

Ужас все новыми и новыми волнами обрушился на него, не давая опомниться и осознать происходящее.

Сперло горло, стало нечем дышать.

Найват в панике попытался зажмуриться, инстинктивно одернуться, однако само ощущение самости исчезло. Некая сила схватила его и принялась вливать чудовищный яд, отравляя и уничтожая. Рот сам раскрывается в безумном, страшном крике. Сердце готово разорваться, лопнуть, точно перезревший финик. Стучит ли оно вообще?

Кошмар не заканчивается и продолжается вечность…

* * *

Найват откупорил флягу и влил в себя уже порядком потеплевшую воду.

Разогнать сонную одурь не помогло.

В затылке ощутимо ломит, а мозги, кажется, заменили соломой. Даже простейшее умственное усилие вызывает боль во всем в теле. Глаза слипаются, но стоит прилечь — и только ворочаешься, мучаешься горячим удушьем. Пришлось достать запасы высушенной пламенной травы, привезенной еще из Кулгера. В некоторой степени помогло.

Он хотя бы сейчас может стоять перед главными вратами обители и наблюдать, как мастера-послушники готовят тонконогих лошадок к предстоящему долгому путешествию из Оранеша к пустыне Пророка. Сам он с этой задачей не справился бы.

— Плохо выглядите, господин, — без экивоков шепотом заявил Ренай.

— Я не забыл твои проступки. Наказания не избежать.

— Понимаю-понимаю. Просто постарайтесь держаться увереннее. А то мне кажется, будто остальные братья считают, что вы еще не протрезвели с ночной пьянки.

К походу Камень подошел основательно: заготовил не меньше двадцати кожаных мехов с водой, набрал еды — в основном вяленое мясо и сухари — на месяцы долгого путешествия, зачем-то взял пять скатанных шерстяных одеял и целый арсенал оружия — сабли, ножи, копье.

Удивительно, как еще от такого чудовищного груза его лошадь не падает на землю.

— Господин…

— Говори, Ренай.

— А вы не задумывались об одной вещи?

— Это о какой же?

— Если вы считаете меня отъявленным мерзавцем, то зачем сделали личным телохранителем? Не боитесь ли, что я попытаюсь вас убить и сбегу. Я силюсь понять, но не получается. Не сходится одно с другим. Возможно, дело в моих скудных умственных способностях.

В его голосе четко послышалась издевка, поэтому Найват решил не отвечать ему и молча направился к архимагу. Скрестив руки на груди, тот в окружении юных послушников наблюдает за тем, как Шепчущие и Поющие, отправляющиеся в Немат, страну кочевников, проверяют подпругу и снаряжение.

Пустынник, стоящий рядом с ним, бросает взгляды на своих людей — те уже давно запрыгнули на коней, нетерпеливо ждут мешкающих колдунов.

— Жаль, я так мало погостил у вас, — сказал Найват архимагу.

— Дела не ждут. И, поверьте, я не завидую вашему образу жизни. Когда-то очень давно, лет двадцать назад, я вот так же, как и вы, проводил большую часть времени в пути. От одного города к другому — от Зурдиша к Миокмее, от Карадеша к Игзугиру, от Яртата до Келигира. Даже умудрился побывать в Миттурате и пообщаться с чародеями Кси'Хэ. Собачье существование, если простите мою грубость. Ни дома, ни собственных вещей. Каждый день новое место, новые люди и новая пища, с которой никогда не угадаешь — скрутит твой желудок или нет…

— Я давно привык.

Архимаг кивнул.

— Мне так тоже казалось, священный исполнитель. Но как только Пророк сделал меня архимагом и отправил сюда… всё поменялось. Смешно, но я даже сопротивлялся — не хотел ехать. Я ведь привык жить под открытым небом… Только месяц спустя я понял, как сильно ошибался.

Наступает рассвет, первые робкие солнечные лучи гонят сонм ночных теней.

Чернильное небо окрашивается в цвет венозной крови. Мир наполняется деталями и красками, становится осязаемым.

Где-то вдали надрывает глотку в крике выпь.

Башни и высокие шпили обители, так похожей на родной дом, встречают утро гордо, подставляя широкие и узкие, маленькие и большие окна первому свету. Поблескивает вдали гигантский колокол, звон которого так недолюбливают малыши-несмышленыши и послушники, да и что уж тут — некоторые маги тоже ненавидят его.

— Простите мне вчерашнюю грубость, архимаг, — сказал Найват. — Я, разумеется, ничего не скажу Пророку. Вы просто делаете свое дело.

Старик пригладил пышные усы и пожал плечами.

— Вы еще молоды, священный исполнитель. Энергия в вас бурлит и требует выхода. Отсюда подобные вспышки. С годами все пройдет, а пока наслаждайтесь. Я вообще очень часто жалею, что прожил блекло и серо. Пил в меру, дрался в меру, спал с женщинами в меру. Подумать только…

Пустынник прервал монолог архимага, заявил, направляясь к своим:

— Нам пора, Певцы. Наши люди уже собрались.

И действительно: все приготовления закончены, колдуны неуверенно сидят в седлах лошадей, держат ремни поводов, кочевники щерят рты в ехидных улыбках — они-то с раннего детства учатся верховой езде. Шум, гам.

Ренай, несмотря на высушенную черную руку, легко вскочил на коня и теперь смотрит на своего господина. В его глубоко запавших глазах будто бы пляшут смешинки.

Попрощавшись с архимагом, Найват мысленно пожелал себе удачи, незаметно для остальных отсыпал бодрящих листьев пламя-травы и закинул в рот, пытаясь прогнать сонную одурь. Затем запустил ногу в стремя и взгромоздился на лошадь; та недовольно фыркнула под его весом.

Тяжелые ворота обители протяжно распахнулись. Впереди показалась широкая дорога, ведущая вдоль крепеньких домов деревни.

И уже вскоре он и его маги в подчинении поскакали за кочевниками — в сторону Великой пустыни.

Глава третья. Хен

Костяная степь, Геткормея

Вездесущее, раскаленное добела, солнце-око парит над их головами — на такой жаре может расплавиться даже бронзовый доспех. И, как назло, ни одной тучки. В последний раз дождь шел четырнадцать или шестнадцать дней назад. Земля под ногами растрескалась, покрылась старческими морщинами. Вокруг лишь бескрайняя Костяная степь — ни кустов, ни деревцев. Даже трава здесь растет какая-то блеклая, серая, худосочная — наступи и сломаешь, точно тонкую куриную кость. Небо поблекло, хоть и отдает синевой, но эта синева мертвая, темная, точно венозная кровь. Из мира исчезли краски, оставив только все оттенки пепельного, серого и черного.

— Щас бы взгромоздиться на повозку да блаженно ножки свесить, — заявил Рыжий, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. — А то уже какой стадий дорогу топчем — всё конца и краю нет. Вон сколько с нами торговцев, магов, фуражиров и прочих прохиндеев едет. Хоть бы кто пустил к себе чуть отдохнуть.

— Мы люди простые, — лениво сказал Мирт. — Нам не положено. Был бы ты сыном эвпатрида, то да, тогда бы горя не знал. Правда, есть еще один способ, как улучшить себе жизнь, но, думаю, тебе он не очень понравится.

Хен поправил тяжелую заплечную сумку с доспехами, достал из-за пояса флягу и сделал несколько глотков теплой горьковатой воды. Хитон пропитался потом насквозь, мерзко прилипает к телу, несет старым козлом.

— Это какой? — настороженно спросил Рыжий.

— Ну, купи у торговца немного оливкового масла, потом разотри им ягодицы, да одно место не забудь тщательно смазать. И прошвырнись возле повозчиков, предложи им ночь-другую. Думаю, они после оказанных услуг будут не против тебя покатать. Среди богатеев полно любителей мужчин!

Идущие рядом солдаты принялись прятать намечающиеся улыбки за сжатыми кулаками, кто-то кашлянул и сплюнул под ноги. Засмеяться в открытую никто не рискнул — шутка довольно грубая, Рыжий может неправильно понять.

Тот захохотал.

— У меня будет смешное прозвище! — сказал он. — Сладкая Попка или Мастер Дупло. Правда, староват я для таких дел, обычно богатеи мальцов предпочитают. Да и не знаток я мужской любви! Мало ли сделаю что не так? Или слишком сильно напрягу ягодицы в самый ответственный момент и…

— Избавь нас от подробностей, — отмахнулся Вырви Глаз. За долгие дни перехода по степи он стал заметно хромать.

— Поддерживаю, — поддакнул Толстяк.

— Пусть тогда Болтун одну их своих историй расскажет! — заявил Рыжий.

Хен вздохнул, поправил лямки сумки и замотал головой.

— Не, на такой жарище мысли не собрать в кучку, парни. Говорить — и то лень.

Рыжий наклонился к нему, потрогал пальцами его затылок, недоуменно сказал:

— Точно тебе макушку напекло! Первый раз вижу, чтобы ты трепаться не захотел.

— Да не лезь к парню! — ударил его в бок Мирт. — Лучше скажи: сколько раз люди в твоем захолустье Великому Баамону молятся? Неужели и правда только перед сном? Вы же богохульники! Потому-то в ваших краях и пшеница не растет, и реки пересыхают. Ни один бог не потерпит к себе такого отношения!

Хен провел тыльной стороной ладони по губам.

От клубов пыли, поднимаемых тысячами пар ног, стоит плотная серая завеса, на зубах скрипит песок, дерет горло и щиплет глаза. Спереди и сзади, слева и справа тащатся усталые, измученные воины. Кто-то едва переставляет ноги, тупо пялится в одну точку перед собой, кто-то молчаливо бросает в рот листья огонь-травы. Море человеческих тел, сопровождаемое самыми разнообразными звуками — звоном доспехов, скрипом кожаных сандалий, несмазанных колес повозок, унылыми криками командиров и ржаньем лошадей.

— Может, мы и недостаточно много колени преклоняем перед верховным богом, однако веру показываем действиями, а не пустыми словами, — сказал Рыжий.

Он, Мирт, Лысый и Вор идут бодрее многих. Кажется, им нипочем ни испепеляющее солнце, ни вечная жажда, ни долгий изнурительный поход. А темный бронзовый загар придает всей четверке особый вид. Когда кто-то из них растягивает губы в улыбке, зубы напоминают жемчужины.

— Это какими действиями? — спросил бывший капитан.

— Мы делимся самым ценным — своей кровью, — ответил Рыжий. — У нас каждый месяц есть особые дни, когда мы всей деревней собираемся вокруг менгира и надрезаем себе запястья. Старики, дети, женщины — все участвуют. Иногда закапываем на святых местах головные обручи — так Баамон видит, как мы уважаем и любим его. Вы, живущие у моря, так не делаете. Только попусту сотрясаете воздух.

— А ты бы у меня погостил, мозги бы вправились. Еще наши старые волхвы рассказывали про то, как важны молитвы богам. Они у них вроде еды.

— Волхвы?

— Молитвы, пекло тебя задери! — все больше стал распаляться Мирт. — Что Баамону твоя жиденькая кровь? Да и как к нему она попадает, если ты все в землю выливаешь? Нет, глупостями занимаетесь, таково мое мнение. Истинный геткормеец должен ранним утром, днем и перед сном священные слова произносить!

Хен обернулся. Воины широкой вереницей тянутся до самого горизонта. Порой кажется, будто они занимают всю Костяную степь. Интересно, сколько Царь собрал людей? Сто тысяч? Миллион? За две больших трехмесячных остановки у озера Плача в армию влилось огромное количество новобранцев и ветеранов. Некоторые из них выглядят совсем дико — носят высушенные человеческие и песьи головы на поясах, отращивают длинные заплетенные косицы, дымят костяными трубками.

— Вот ты вроде и похож на нормального, а выясняется — нет, вообще чужак какой-то! — воскликнул Рыжий. — Может, ты и не из Геткормеи? То-то гляжу, как у тебя борода переливается необычно, ты ж её маслом обтираешь, точно оранешец вшивенький! И усишки такие… странные! Вот если я их начну отращивать, то вырастут настоящие дебри — не то что у тебя!

Капитан махнул рукой:

— Жизни ты не знаешь! Как война закончится, поедем ко мне! Настоящее оливковое масло попробуешь. Вкусное, мягкое, а не эти ваши эшкиатские ссули! А финики у нас знаешь какие? Тают во рту! И виноград отличный. Вино из него получается крепкое, терпкое, башку сшибает! Я вот порой только о нем и мечтаю. Забыл прихватить с собой, старый дурак!

— Все равно бы отняли еще в Мореше, — с грустью в голосе сказал Рыжий. — Вот только не верю я, вряд ли у вас что-то приличное растет. Небось, и от воды хмелеешь! Рассказываешь мне тут сказки…

— А я как подумаю о нашем вине, так сразу дом вспоминается… Словно вживую вижу свою хлипкую хибару и сады абрикосовых деревьев. Слышу стрекот кузнечиков и шум ветра, налетающего с гор. Даже порой чувствую тяжесть персика в руке. Как расползается его мягкая плоть от моего легкого прикосновения…

Он замолчал, взгляд его устремился куда-то вглубь себя. Рыжий лишь хмыкнул в ответ, язвить не стал. До того не проронивший ни слова Вор сказал:

— Хорошие воспоминания. — Его голос с едва заметной хрипотцой прозвучал звонко и громко. — Такие вещи делают нас теми, кто мы есть.

Хен поежился.

Неприятный холодок пробежался по спине. В памяти всплыл тот случай у шатров, когда Вор околдовал Черного. Сияние иероглифов, треск горящего воздуха, закручивающегося в маленькие вихри, — всё это пронеслось в один краткий миг.

Инстинктивно потянуло в сторону, а тело напряглось, готовое к защите. Кожу на животе и спине стало покалывать. Бросив мимолетных взгляд на Вора, Хен тут же опустил голову.

— Тебе, Мирт, похоже, как и Болтуну, затылок на солнце напекло, — заявил Рыжий, стараясь казаться беспечно. — Не узнаю нашего бравого капитана — пусть и бывшего. Еще заплачь! Дом он покинул, бедняга, персики вспоминает, боги его дери! Я вот только по одному персику скучаю — по женскому! Ну, тот, что у них между ног! Щас бы с удовольствием засадил какой-нибудь красивой особе по самую глотку!

Кто-то из солдат, идущих рядом с ним, одобрительно захмыкал. Мирт собрался, вмиг с лица стерлось печальное выражение, сменилось непроницаемой маской.

Хен посмотрел на Вора, попытался уловить в его чертах что-то неправильное, иноземное. Прямой нос, тонкие губы, глубокие складки морщин под выразительными голубыми глазами, чистыми, как горный хрусталь, небольшая бородка, соединяющаяся с бакенбардами, косица до лопаток — вроде ничего примечательного.

Если бы не выразимое ощущение скрытой мощи.

И сам Вор, его поведение, манера держаться точно говорят — посмотрите, я такой как вы и в то же время другой, царской крови, могу с вами разговаривать сколь угодно долго и соглашаться с любыми доводами, однако всегда преимущество будет на моей стороне…

Хен хмыкнул, старательно отгоняя навязчивый образ.

Представляя новобранца таким хитрым, умным, изворотливым, он лишь обожествляет его. А с другой стороны… может, так и есть? Если он правильно помнит, не способен никто в одиночку колдовать! Невозможно это! Однако…

Из мыслей его вырвал идущий по левую руку Звон.

— У тебя воды не осталось? — спросил он. — Выхлебал всю флягу. Из-за этих треклятых клубов пыли постоянно хочется пить. В рот будто еноты наплевали, а потом насрали.

— Совсем немного, но держи. Уже скоро встанем лагерем, судя по тому, как солнце-око за зенит перевалило.

— Поскорее бы уже шатер поставить да сидеть там до утра. Душу бы отдал за тень.

Он, как и Хен, выглядит жалко: худое изможденное лицо перепачкано в грязи, на лбу и щеках светлые дорожки соленого пота, губы растрескались, напоминают двух больших дохлых слизняков. Загар на нем лежит пятнами — где-то кожа темная до черноты, где-то чуть светлее, а где-то — например, на груди — и вовсе белая.

Вдали показались неровные зубцы Заветных гор, чьи острые пики покрывают белые шапки. С каждым пройденным шагом они из зыбкого морока, тающего на земле, становятся все реальнее. Страшно подумать, что там, на каменных вершинах, где-то прячется древняя колдовская школа — вот только её название забылось. Квадратисты вроде.

— Скоро уже окажемся возле Великой Геткормейской стены, — сказал Звон, отхлебывая из фляги Болтуна. — А там…

— …война, — закончил за него фразу Вор.

Он с едва заметной ухмылкой смотрит на Хена, весь его вид говорит — я знаю, ты был там, возле шатров, долго собираешься скрывать это от меня?

Нет, он не догадывается, я додумываю сам.

Но против воли взгляд опустился вниз — на перепачканные в пыли ноги и изношенные сандалии. Предательское сердце забилось громко и часто.

Раздался гул костяных рожков — протяжный и сильный. Земля задрожала.

Привал.

* * *

Ровная, как поверхность тарелки, степь простиралась во все стороны света. Взору не за что было зацепиться — всюду пепельная трава, едва достигающая колен, редкие кустарники да небольшие земляные бугорки, какие остаются после кротов или крыс, однако на испепеляющем, кошмарном зное оставались сомнения, что здесь вообще кто-то мог жить. Хотя по ночам, когда огромная армия устраивала привал, на границе лагеря многие видели в ночной мгле светящиеся круглые блюдца глаз, слышали вой и странное шуршанье. Ветераны, уже не раз покидавшие Геткормею, травили байки, будто это злые духи бесятся, ждут, когда какой-нибудь наивный дурачок подойдет к ним, а уж тогда… Армия продвигалась по степи медленно, словно нехотя. Постоянно что-то происходило — то колесо от повозки фуражиров отвалится, то отряд джиарист-пехотинцев сляжет с рвотной болезнью. Однако солдатам увеличили пайку и норму воды. Теперь им больше не приходилось экономить, растягивая одну флягу на целый день. Это благотворно сказалось на скорости продвижения.

Вскоре армия добралась до Таграля, чьи глинные стены величественно возвышались над степью и чьи шпили домов протыкали мертвое венозное небо. Последний геткормейский город перед долгим изнуряющим походом по землям врагов. Последняя двухмесячная остановка, дабы влить в свои ряды новобранцев и ветеранов. Конец той жизни, которую люди знали последние два года.

В трех стадиях от Таграля великое воинство встало лагерем, раскинулось во все стороны шатрами и повозками. Зареяли над бескрайней степью разноцветные штандарты туноларов, шогриев, джиаристов и тунархов. Загорелись тысячи костров, пуская в небеса столбы черного дыма. Миллионами звуков наполнились здешние молчаливые места — ржаньем коней, скрипом доспехов, звоном мечей, смехом солдат, криками капитанов и непонятными речитативами магов. Войско — это огромное, жадное до всего существо — принялось обустраиваться.

Потянулась монотонная, скучная жизнь…

* * *

Хен привычно застегнул ремешки доспеха, проверил, ничего ли не болтается, и, довольно хмыкнув, взял со стойки длинное копье.

Деревянное древко оказалось приятно прохладным. Стальное острие уперлось в ночное небо, поблескивающее разноцветными звездами — зелеными, красными, синими, фиолетовыми. Предстоит долгий бессонный обход, но не страшно — в животе урчат две чашки крепкой настойки.

— Готов? — спросил Мирт, надевая на голову угловатый шлем пехотинца с наносником.

Он за последнее время похудел, а потому пластины доспеха на нем несколько висят.

— Да, — бодро ответил Хен.

— Хорошего вам обхода! — бросил Рыжий, отдыхающий с парнями возле костра. Сидит он в одном хитоне. — Помните: спать придется стоя. Можете подпирать друг друга! И с шлюхами аккуратно. На их уговоры не видитесь — вы на службе, в конце концов!

Мирт изобразил тремя пальцами неприличный жест, после чего остальные разразились лающим смехом.

Ухмыльнувшись, Хен осмотрелся, хотя в этом особой нужды нет.

Звон и Толстяк хлебают вечернюю похлебку из глиняных мисок и лениво о чем-то болтают. Рыжий рассказывает новобранцам байку о рыбаке и его страшной жене. Вырви Глаз надраивает тряпицей Ялу. Из темноты шатра доносится оглушающий храп.

Взор упал на шушукающихся Вора и Лысого. Последний слишком часто стал проводить в компании новобранца, хотя раньше всегда держался отдельно от остальных. Да и не ускользало, как чуть ли не подобострастно он отзывался на все просьбы Вора — выполнял мелкие поручения, подробно объяснял, если задавали вопрос…

Дело в колдовстве? Бедняге, как и Черному, с помощью магического иероглифа изменили сознание, вселили духа-слугу или же тот изначально прислуживал своему господину?

— Ты чего такой кислый? — спросил Мирт, направляясь к главной дороге.

Положив древко копья на плечо, Хен ответил:

— Всё в порядке. Просто не охота идти в обход.

— А кому охота? К тому же ночь наступила — щас бы на коврик завалиться да заснуть, а не призраками бродить по лагерю. Но тут уж ничего не попишешь, да? Мы сами выбрали такую судьбу, нас за яйца никто не тянул. Есть ведь и хорошие новости: нас утром накормят до отвала и не отправят, как остальных, на тренировку. Согласись, бегать по такой жарище удовольствие не из приятных.

Хен кивнул, сказал:

— Тут ты верно заметил.

— Ну вот видишь! Нет повода для уныния. Наслаждаемся последними месяцами спокойной жизни. Ценим все доступные удовольствия, хе-хе-хе! Потом, как пройдем Великие Врата, будет не до отдыха. Я лишь раз в жизни участвовал в войне с Зигиром — и мне не понравилось, Болтун. Кровищи повидал — будь здоров. — Он запнулся. — Прости, я тебя зря пугаю.

— Всё хорошо.

Они замолчали на некоторое время.

Лагерь привычно готовится к отбою: солдаты оттирают грубыми щетками помытые чаны, бросают последние ветки в догорающие костры, проверяют клинки и щиты перед завтрашней изнурительной тренировкой, купцы пересчитывают оставшиеся товары в повозках, нищие бродяги отбивают лбы в молитвах Великому Баамону. Откуда-то издалека донесся женский хохот — видимо, проститутка увидела маленький член солдата. Несмотря на суровые условия похода, шлюх становилось только больше — и ведь идут они наравне с солдатами!

— Приятная сегодня погода, — он первым нарушил молчание. — Ветерок хоть подул…

— Спрашивай, о чем собирался, — сказал Мирт, ухмыляясь.

Они обошли лошадиное стойло.

Один из колдунов стоит напротив белого с яблоками коня и нежно, точно любимую девушку, поглаживает его холку, пальцы скользят по густой, блестящей гриве. Рабы, чьи шеи украшают тяжелые бронзовые ошейники, макают мокрые тряпки в наполненные водой ведра, а затем пытаются счистить слой грязи со стенок повозок. На них лениво ругается пузатый купец, сидящий на мешке.

— Только этот разговор останется между нами, — начал Хен, стараясь говорить как можно тише. — Пообещай мне!

— Хорошо, конечно. Что-то ты сегодня странный какой-то…

— Мы уже столько месяцев в армии, чего только не пережили. Скоро дойдем до Великой стены и отправимся в пустыню — на войну с кочевниками. И я вот о чем… — Он запнулся, не зная, как лучше подойти к нужной теме. — Ты ведь знаешь, что мы там сдохнем. Мы лишь тунолар-пехотинцы — мясо.

Капитан опасливо огляделся.

— Понимаю, к чему клонишь, — сказал он. — Продолжай.

— Мы накопили целое состояние. Я не мог и мечтать о таком! Но надо бежать из армии! Сейчас самое подходящее время: людей много, никто не заметит нашу пропажу.

Сильно покачиваясь из стороны в сторону, мимо прошел джиарист-капитан. Бросив на него взор, Хен поежился, его словно окатили ледяной водой — на миг почудилось лицо Вора с неизменной лисьей ухмылкой. В последнее время — и особенно в ночные обходы — в каждой тени кажется его силуэт. Тот преследует повсюду, в каждом темном углу, за каждым поворотом. Порой не отделаться от ощущения, будто колдун стоит за спиной.

Глупости. Конечно же, просто расшалившееся воображение.

— В твоих словах есть смысл, — сказал Мирт, как только пьяный капитан оказался достаточно далеко от них. — Лично я сложить голову в Великой Пустыне не готов. Но ты же знаешь: последнее решение не за мной, а за всей группой. Мы должны обсудить это. Вот только лично я не представляю, как выберемся из степи.

Хен махнул рукой.

— Ай, это не самая страшная наша проблема. Например, заплатим фуражиру, отправляющемуся обратно к озеру Плача. Тот нас спрячет. — Он сплюнул под ноги. — Я уже, честно говоря, устал от все этих ранних подъемов и бесконечных тренировок. Жду не дождусь, когда можно будет спать столько, сколько захочу, и не ходить отлить тогда, когда прикажут.

— Ты ведь знаешь, что придется долго скрываться? За дезертирство грозит суровое наказание. Если нас повесят, еще повезет. Скорее всего, с тебя станут медленно срезать лоскуты кожи и поджаривать над костром. Но я лучше в лесу пересижу пару лет, чем вновь полезу в бойню. С дуру сунулся в армию и теперь жалею.

— Согласен с тобой.

Мирт перекинул копье на другое плечо:

— Когда планируешь рассказать остальным о побеге?

— Завтра, незачем тянуть. Надеюсь, никого не придется уговаривать. Разве что Лысый заартачится.

— Убьешь его?

Брови Болтуна взлетели вверх.

— Нет, конечно же! Даже в мыслях не было!

Мирт кивнул.

Они уже дошли до огромных шатров знати, украшенных сложной золотой вышивкой. Всё чаще стали попадаться треножники с горящим маслом в специальных металлических блюдцах. Длинные прямые языки пламени неистово танцуют, отбрасывая подрагивающие тени на тканные, бугрящиеся складками стены. Несет благовониями.

Хен только сейчас заметил, как крепко сжимает древко копья. Внутри всё звенит от напряжения, его словно натянули как струну. Пытаясь успокоиться, он вскинул голову. Вот на небе горит холодным алым светом луна, ей подмигивают путеводные звезды Наз и Луш. Со стороны степи доносится недовольное гарканье хищников — или демонов. Лагерь затихает.

Хен еще больше напрягся, когда из шатра ветеранов вывалился пехотинец, как две капли воды похожий на Вора. Тот улыбнулся ему и помахал рукой… Нет, конечно же, показалось. Никаких общих черт — и лицо с выраженными скулами, и подбородок узковат, и кожа загрубевшая, и борода клочковатая. Да и вообще фигура более крупная, плечи вон массивные.

— С тобой все хорошо? — спросил Мирт.

— Да. Просто… показалось, наверное. В последнее время плохо сплю. Кошмары мучают.

— Неудивительно. Тебя едва не порубил на куски Черный. Хорошо хоть Вор вступился. Я бы на твоем месте вообще трясся от каждого шороха, боясь мести гушарха. — Он замолчал, задумавшись. Затем спросил: — Как считаешь, что такого сказал наш новобранец Черному? Вот ума не приложу, почему мы еще спокойно землю топчем. Откупился? Пообещал что-то? Сделал предложение, от которого нельзя отказаться?

Давай, скажи правду.

Хен уже было открыл рот, но ни слова не вырвалось из него. Чутье подсказало — повремени, обмозгуй всё хорошенько. Какие неприятности его ждут, если разболтает? Грозит ли вообще опасность? Можно ли доверять остальным? Безумно, конечно, звучит, однако не покидает ощущение, будто Вор способен управлять другими людьми.

Хен усмехнулся. Вот сейчас он расскажет Мирту, а тот, будучи заколдованным, расскажет колдуну — и конец, приплыли.

Вот, например, Черный: он очень сильно изменился за последнее время: страшно похудел, щеки ввалились, а глаза стали блеклыми, пустыми, как у рыбы. Даже его доспех, всегда начищенный до блеска, потускнел, покрылся толстым слоем пыли. Гушарх-капитан больше не отдает приказы полкам, не присутствует на тренировочных боях, предпочитая безвылазно сидеть в своем шатре. Жалкая копия прежнего себя. Среди солдат ходят слухи, будто он стал кашлять кровью и вообще не жилец. Скоро Черный умрет. Из-за колдовства Вора.

— Болтун, ты побледнел, — заметил Мирт.

Едва послушными губами Хен сказал:

— Видимо, съел что-то не то. Отравился, похоже.

— Обычно такое происходит в самое неподходящее время — например, на дежурстве. Понимаю. Тут поможет отвар из листьев изумрудника. Если хочешь, можем к лекарю заглянуть. Правда, он наверняка уже спит, ну да разбудим старого пердуна.

— Да ладно, пойдем. Перетерплю.

Они прошли шагов сто и наткнулись на священнослужителей.

Трое из них, чьи глаза скрыты под черной холщовой повязкой, тянут тяжелую повозку за массивные позвякивающие цепи. Большие колеса скрипят, под ними хрустит сминаемая трава. Маслянисто поблескивает на центральной открытой подставке гранитный шар, украшенный сложной мелкой резьбой — око Баамона наблюдает. В трех шагах впереди повозки вышагивает жрец в железной маске, похожей на череп цапли. Длинный острый клюв отбрасывает световые всполохи. Перепачканные в саже и пепле руки вскинуты, за спиной стелется плащ, сделанный из тысячи лоскутов. На широком кожаном поясе висят маленькие кости — собачьи или волчьи, тяжело определить в сумраке.

Ничего не говоря, жрец идет по дороге, попадающиеся на пути новобранцы, ветераны и даже помощники эвпатридов, заметив странную процессию, тут же отходят в сторону, низко кланяются и осеняют себя знамением. Чуть поодаль от черепоголового, по обе стороны от него, следуют священнослужители в масках тогеров — оленеподобные морды с длинными слоновьими хоботами, — протягивают сумки прохожим и ждут, пока те не кинут в них монетку, не снимут кольцо или другое украшение.

— Мне всегда казалось, что жрецы и мухи не обидят, — прошептал Хен. — Эти же выглядят пугающе.

— Суровые времена требуют суровых мер, — сказал Мирт. — Сам видел — присоединились к нам они недавно. Поговаривают, будто из храмов, прячущихся в густых лесах возле озера Плача. А там, знаешь, такое происходит! Слухи всякие ходят. И в жертву детей приносят, и с редких путников кожу снимают, и с демонами якшаются.

— Тогда пошли отсюда. У меня от одного их вида мурашки бегут.

— Согласен. Еще и чего-нибудь отдать придется, а мне мое кольцо дорого, как память.

Они продолжили обход.

* * *

Когда солнце застыло в зените, ребята, усталые, вымотанные, потные, но веселые, вернулись с тренировки и расселись за небольшим костерком. В чугунном чане забулькало густое варево — похлебка из кусков баранины, морковки, картофеля, лука и, конечно же, листьев полынника. Мирт и Хен, недавно проснувшиеся после ночного обхода, всё еще зевали и сонно терли раскрасневшиеся глаза. Вязкость мыслей не прошла, а потому окружающий мир воспринимался как нечто чуждое, сложное и непонятное. Рыжий бросал колкости, язвил:

— Хен, я вот в маленьких деревушках не был, ты мне скажи: правда ли тамошние парни любят… э-э-э… как это лучше сказать? Ну, приставать к овцам? Использовать их вместо женщин? Нет? Просто слухи? Но ведь они не появляются из ниоткуда? Я даже видел смешные картинки на рынках Мореша, где паренек в соломенной шляпе и простом холщовом хитоне — сразу видно из деревни! — засандаливал по самую глубь упитанной такой и ухоженной овечке…

Звон, хоть и растягивая губы в улыбке, легонько ударил кулаком Рыжего в плечо и бросил:

— Успокойся уже. Видишь, Болтун еще не прогнал сонную одурь. Ему на твои насмешки наплевать.

— Но мне правда интересно!

— Так вот подойди к царю и спроси! Он-то тебе однозначно ответит. А потом еще раз — и еще! Может, даже овцу подарит. Вот и будешь с ней развлекаться, умник.

Смешок прокатился по отряду.

С полуприкрытыми глазами Хен поднял голову и посмотрел на безупречно синее небо — нет даже намека на тучку. Похоже, и сегодня дождь отменяется. Сердце уже начинает изнывать от тоски по раскидистым дубам, кипарисам и высоким оливам. Под их густой листвой можно было переждать любой зной.

— Больше нас сегодня гонять не будут? — спросил Толстяк, худой как палка.

— Вроде нет, — ответил Вырви Глаз, вытягивая ногу с протезом возле дорожки. — Праздник у жрецов намечается. Несколько дней мы отдыхаем.

— Это еще какой? — вклинился Рыжий. — Сейчас же месяц слез!

— А я откуда знаю? Полюбопытствуй у колдунов.

Вор, помешивающий большой деревянной ложкой похлебку в чане, склонился над кипящим варевом, принюхался, недовольно помотал головой и высыпал из мешочка специи — красные высушенные гранулы перца и чеснока. Хен нервно провел раскрытой потной ладонью по колену, попытался отогнать дурные мысли.

— А точно рядом с лагерем нет озера или захудалой речушки? — спросил Мирт. — Я бы не против искупаться и вещи постирать, а то весь уже покрылся грязью. Вшей из волос надоело выковыривать.

— Да разве у кого узнаешь? — буркнул Рыжий.

— На похлебку же воду дали! — заметил Звон. — Почему бы не расщедриться на пару ведер воды? Мы хотя бы сполоснулись. Не понимаю я наших эвпатридов! Ближе надо быть к простым солдатам, а не целыми днями прятаться в своих шатрах от жары! Они-то небось грязными и потными не ходят.

Лысый хмыкнул, принялся подбрасывать и ловить небольшой кинжал. Так ловко и быстро у него это получается — лезвие в его руках превращается в стальной веер.

— Думаю, царь запасает воду перед долгим походом по пустыне, — сказал он без тени эмоций в голосе. — На дожди мы можем даже не рассчитывать, оазисы на нашем путиотравят кочевники. Поэтому армию необходимо обеспечить водой заранее — повезут в повозках, скорее всего. Так что наслаждайтесь похлебкой, нескоро мы её опять поедим.

— А как правильно назвать тех, кто живет в Немате? — спросил Рыжий. — Нематцы? Нематчане? Нематы?

— Враги, — ответил Лысый и замолчал.

Мирт громко зевнул.

— Слышали, что участились кражи? — спросил Хен. — Всякие байки рассказывают — в основном смешные. Например, кто-то умудрился утащить побудный колокол и спрятать его. Взбесившиеся эвпатриды подняли верх дном весь лагерь, но так ничего и не нашли. Тот будто сквозь землю провалился!

— Это еще не самое веселое! — воскликнул Рыжий. В его глазах заплясал задорный огонек. — После тех наших приключений со статуэткой и посохом магов все будто и делают, что воруют! На Золотых без смеха не взглянуть: у них умудрились утащить даже шатер, ха-ха-ха! Так и представляю себе эту картину!

— Ты аккуратней вспоминай-то! — заметил Мирт. — Особо не трепись про нас. Мало ли кто услышит. Нам до сих пор, если не забыл, грозит суровое наказание. И не хотелось бы из-за твоей трепотни угодить на плаху!

Хен вздрогнул, когда Вор протянул ему деревянную тарелку с дымящейся похлебкой. Болтун, стараясь не смотреть прямо в глаза, поблагодарил, взял еду, пальцы обожгло горячим, пришлось зажать между коленями и аккуратно отхлебывать ложкой. Вор останавливается напротив каждого, отдает миски — и так по малому кругу.

— Карателей на всех воров не хватит! — возразил бывшему капитану Рыжий. — Так половину армии надо перебить. Но мы, конечно, молодцы! Показали всем, чего стоим, а? Внукам будем рассказывать, как умудрились стащить колдовскую статуэтку, напичканную заклинаниями!

— Дерьмо эти ваши маги, — заметил Толстяк.

— Согласен! — поддержал Рыжий. — Столько разговоров — и такой пшик в итоге. Мне раньше казалось, они могут реки вытапливать, горы сворачивать, из небес вызывать огненные дожди! Пф-ф-ф! Даже кучку воров не способны найти. Иногда вот хочется вернуться за старое и украсть что-нибудь этакое!

Вырви Глаз недобро ухмыльнулся, но говорить ничего не стал. Сидит себе и хлебает из миски. Лишь мельком поглядывает на Вора, но тот держится к нему спиной. Хену в голову пришла одна мыслишка, от которой не получилось отмахнуться. Простота её исполнения начала манить — и шанс сейчас самый подходящий.

Рискнуть?

— Даже не думай, — сказал Мирт, отвечая Рыжему. — Мы уже миллион раз всё обговаривали. Могу напомнить, если память дырявая: тебе чуть задницу не откусил призрак. У меня, знаешь ли, до сих пор в ушах звенит от твоего крика. К тому же не стоит забывать и про божественный завет, который запрещает воровство. Души оскверняем!

— А, ну конечно! — хмыкнул Звон. — Ты очень вовремя вспомнил про завет.

— Ладно-ладно! — воскликнул Рыжий и поднял руки, как бы отгораживаясь от бывшего капитана. — Шучу я, понимаешь? Ты прав: на такие дела я больше не пойду. Так, подворовываю по мелкому иногда. Ложку вот серебряную стащил, а то надоело деревянной хлебать! А как тебе, а? Правда красивая? Может, она принадлежала какому эвпатриду!

— Дурак! Вот и поймают тебя с ней, да в жопу кол вставят — или чего похуже. Спрятал хотя бы! Или продал по-быстрому, пока не спохватились. Помнишь, ту притчу про последнюю соломинку и хребет верблюда? Любишь ты по краю ходить! Вот только до добра это тебя не доведет, помяни мое слово.

Ребята продолжили ругаться, но Хен перестал их слушать. Все его мысли заняла одна безумная идея. Рискнуть? Или не стоит? Ладони покрылись потом, от возбуждения внутренности стянуло. Ладно! Может, чего и получится…

— Не проснуться мне что-то, — сказал Хен и растянул рот в притворном зевке. — Пожалуй, подремлю еще. Все равно на сегодня никаких больше дел — хоть высплюсь. Если незапланированную тренировку назначат или девки красивые придут, разбудите. Вы знаете, где меня искать. Только в авву рядом не играйте — криками и мертвого поднимите.

Он отложил пустую миску и, покачиваясь, направился в шатер. Никто с ним не пошел и не стал окликать. Идеально. Откинув полог, он вошел. Тени шатра укрыли его, точно саваном; от духоты на лбу выступила испарина.

Глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, после чего появились очертания циновок, походных мешков и валяющихся доспехов.

Прислушиваясь к пустой болтовне парней и пытаясь унять бешено бьющееся сердце, Хен склонился над мешком Вора, развязал тесемку и заглянул внутрь. Проклятье! Не видно ничего. Пальцы принялись ощупывать содержимое. Вот что-то тяжелое и холодное, похоже, рукоять обычного солдатского кинжала, вот шершавое и сухое — просто ворох тряпок, вот крупные шарики четок, судя по гладким закругленным поверхностям. Фляга, ожерелье от сглаза, погнутые наручи… Всё как у остальных вояк, ничего необычного и сверхъестественного.

Боги, о чем он вообще думал? Хотел в походном мешке найти темные чародейские фолианты, с помощью которых можно поднимать мертвецов? Или склянку с сияющими иероглифами? Тут иной подход нужен, так колдуна не подловить. Да и с каждым прошедшим днем сильнее и сильнее кажется, будто тогда у шатров и не было ничего. Показалось, привиделось, померещилось. Это попросту нелогично: колдун притворяющийся обычным солдатом. Зачем? Для чего?

А если он шпион пустынников? Кто ненавидит Золотые Посохи? Другие маги.

Хен быстро закидал безделицы и мусор обратно в мешок и уже собрался было лечь на циновку, когда его окликнули с улицы.

— Болтун! Болтун! Болтун, иди сюда! — раздался голос Рыжего.

До ушей докатились звуки возни — топот, звон падающей посуды, усиливающийся гул переносных колоколов, окрики капитанов. Пришлось быстро подняться и откинуть полог. В глаза тут же ударил яркий ослепительный свет. Парни засыпают песком костер и ставят чан возле камней. Вырви Глаз разговаривает с медленно бредущими новобранцами.

— Ну чего опять случилось?…

— Нас всех созывают на тренировочное поле, — ответил Мирт. — Жрецы собираются объявить о чем-то. Пошли уже.

Никуда не деться — приказ есть приказ.

* * *

Они выстроились ровными рядами на импровизированному плацу — огромном участке степи, выкошенным от травы. Позади чернеют шатры и крытые повозки. Слева и справа стоят новобранцы и ветераны, многие из них в повседневной одежде — в хламидах и хитонах, — лишь некоторые поблескивают доспехами. Впереди простираются бескрайние гладкие, как девичья кожа, равнины. А в центре плаца ждут полной тишины жрецы. На слабом ветру покачиваются и позвякивают, сталкиваясь друг с другом, высушенные человеческие черепа на посохах. Отбрасывают яркие блики металлические шипы наплечников. Шуршат длинные, черные, точно южная ночь, плащи, стелются хвостами ящериц по высушенной мертвой земле. Эвпатридов, магов и царя нигде не видно.

Хен неуютно поежился. Он оказался в первых рядах — и теперь не отделаться от ощущения, будто все маски цапель священнослужителей повернуты в его сторону. Немного успокаивает присутствие рядом стоящего Мирта. Да и остальные ребята за спиной: Рыжий недовольно сопит, Звон шепчет проклятия, Вырви Глаз скрипит ремешками протеза.

Наконец, один из жрецов — самый высокий и тощий, с дряблой, висящей складками кожей на руках — сделал несколько шагов к солдатам. Его лицо скрывает черный капюшон, опущенный до самого подбородка, — непонятно как в таком одеянии можно что-либо разглядеть и уж тем более ходить. Темный жилет пятнают ярко-желтыеиероглифы. Голые ноги обвивают впившиеся в кровоточащую кожу медные нити с острыми иглами. С висящей на груди маски цапли стекают на песок густые капли алой жидкости, пачкают одежду.

Жрец широко раскинул руки, словно собрался взлететь, его скрипучий старческий голос пронесся по плацу:

— Боги плачут, когда видят нечестивцев. — Он на некоторое время замолк, давая всей армии осмыслить произнесенные слова. — Все из них: и змей Виистеп, и живой смерч Сипуун, и многоликий Теетоп, и их дети. И даже великий Баамон. — Он глубоко вздохнул полной грудью, посмотрел на посох с черепами и потряс им. Затем продолжил: — Знаете ли вы столько же эдиктов и легенд, сколько знаю я? Сомневаюсь. Сейчас я расскажу вам одну занимательную историю, после которой вы все поймете, зачем же собрались здесь, когда можно было провести день у походного костра, потравить скабрезные байки, напиться вина или даже отдать несколько бронзовых оболов для утоления своей плотской жажды…

Новобранцы непонимающе замотали головами, многие нахмурились; ветераны же продолжают стоять по струнке с каменными лицами, ни один мускул не вздрогнул. Хен ощутил, как по спине скользнула капля пота, оставляя после себя влажный холодящий след. От дурных предчувствий закололо в груди.

— Однажды наш повелитель всего сущего превратил великого змея Виистепа в полного силой и здоровьем мужчину и приказал найти себе женщину, — продолжил жрец. — Дабы разбавить высшую кровь с обычной, человеческой, и породить новое поколение богов. На первый взгляд странное решение, не находите? И переспал Виистеп в захудалом, практически заброшенном всеми городишке со страшной дочкой конюшего. А через несколько месяцев на свет появились двое — мальчик и девочка, Соотеп и Даарн.

Возле последних шатров стоят большеколесые повозки, накрытые плотными шерстяными одеялами. Некоторые из священнослужителей — в основном те, кто носит бесформенные мешки, увитые бронзовыми нитями, — подошли к ним и вытащили на свет небольшие, в локоть высотой деревянные статуэтки богов. Вернулись к жрецу и начали аккуратно ставить их вокруг него.

— Наверняка вы слышали про этих двоих, воины! Многие из вас им даже молятся. Мальчик с головой змеи и человеческим телом и девочка со змеиным хвостом вместо ног, чью спину покрывают чешуйки и наросты… Дочь конюха, увидев кого родила, в ужасе отнесла младенцев в лес умирать. Даарн забрали дикие звери, а Соотепа — работорговцы. Соотеп вырос в суровых условиях, с юношества участвовал в гладиаторских боях, был лучшим, тем, кто сам завоевал себе свободу. Позже стал одним из великих полководцев, а к сорока годам — царем. Захватил мно-о-ого земель прежде, чем его отец, змей Виистеп, вознес его к себе. — Жрец согнулся в приступе скрипучего, омерзительного хохота. На его губах повисла длинная нитка слюны. — Хе-хе-хе-хе, с Даарн история куда интереснее!

Хен, стараясь не мотать головой, осмотрелся, однако ничего подозрительного не заметил. Ну подумаешь, священнослужители расставили деревянных истуканов, ну вытащили шесты, на чьих вершинах покачиваются маски тогеров со слоновьими хоботами, ну нанесли алыми красками на повозки непонятные рисунки и закорючки. К чему это всё?

— Ох не нравится мне… — пробурчал Рыжий.

— Заткнись! — прошипел Звон. — Еще беду накличешь.

— Да сейчас что-то будет!

— Просто стой и жди, кретин.

У ног жреца скопилась уже небольшая лужица крови.

— Повзрослев, Даарн ловила путников на дороге, заговаривала их и убивала. — Его голос звучит тихо, однако все солдаты отчетливо слышат каждую фразу. — Но один из богатых торговцев, которого она скрутила, сумел избавиться от чар и вместо того, чтобы убежать сверкая пятками, он предложил особую сделку девочке-змее. Пообещал забрать в город, наделить властью и научить плести паутину хитроумных интриг. Маняще звучит, неправда ли? Даарн согласилась. И по началу все шло действительно хорошо, пока торговцу она не надоела. Он попытался её убить. Но той удалось скрыться в трущобах города. Даарн навсегда запомнила урок — не доверять никому. Она сколотила шайку из оборванцев, забулдыг и убийц и стала царицей воров. И уже позже, спустя сорок-пятьдесят лет, она вознеслась к отцу.

Жрец медленно, словно глубокий старец, двинулся в сторону огромной армии. Идя в трех шагах позади него, другие священнослужители достали из пол плащей связки костяных ожерелий.

— Знаете ли, в чем заключается величайшая мудрость создателя всего сущего Баамона? — спросил культист в черном капюшоне. — В том, что сделав Даарн богиней лжи, он отрубил ей руки! Ибо воровство является страшным преступлением в священных эдиктах! И никто не может их нарушать — даже Высшие!

Хена будто окатили ледяной водой, страх сжал грудную клетку — не вздохнуть и не выдохнуть.

Мысли беспокойно закружились. Жрецы знают про темные делишки их группы! Знают об украденной статуэтке магов и о волшебном посохе! И теперь все их ждет единая участь — смерть! Воображение тут же подкинуло яркие образы чудовищных кар, которые обрушатся на каждого. Вот ему, Болтуну, втыкают иглы под ногти, подцепляют острыми крюками за кожу спины. Вот с помощью тисков фиксируют челюсти и вливают в распахнутый рот кипящее масло. Вот кладут на живот голодную худую крысу и закрывают её сверху ведром, мелкой твари ничего не остается, как прогрызть в плоти нору и вырваться на свободу…

Пришлось приложить неимоверные усилия, дабы не дать страху и панике затуманить разум.

Между тем, жрец подошел к первым рядам воинов и принялся расхаживать туда-сюда. Нос забил тяжелый смрад давно немытого тела.

— Думаю, вы согласитесь: если даже бог понес наказание за нарушение священных эдиктов, то и простого смертного не минует кара! Наверняка многие из вас поняли, к чему я веду! В последнее время в нашей великой армии стала расползаться мерзкая зараза воровства! И распространяется она не только среди зеленых новобранцев, еще не вкушавших битвы, но и среди ветеранов! Непозволительно! Мерзко! Богопротивно! Украсть священный колокол! На такое не способен славный житель великой Геткормеи!

Воины вдалеке расступились, и на равнину вышел царь в окружении личной гвардии и эвпатридов, чьи лица скрывают золотые маски. Он медленно прошествовал к расставленным деревянным истуканам. Золотистый ореол колдовского света над его богоподобной фигурой разгорелся сильнее, принялся выстреливать яркими энергетическими щупальцами.

Показались Золотые Посохи, в абсолютном молчании выстроились за спиной царя. Татуированные и те, чью кожу не пятнали колдовские чернила, уставились на новобранцев и ветеранов.

— Кара неминуемо настигнет, — продолжил вещать жрец. — Вопрос лишь в том — кто именно пострадает? Виновный или невиновный? А есть ли разница? Богам нужна кровь! Нарушение эдикта искупается жертвами! А потому нашим единоличным Владыкой, исполнителем священной воли великого Баамона в этом мире, было принято решение: наказать десятерых солдат. Жребий падет случайно. Возможно, за чужие проступки станут отвечать те, кто ничего не крал! Но это неважно. Их смерть послужит уроком для остальных. Вы все позабыли своих отцов!

Шедшие позади него священнослужители вдруг направились вдоль рядов солдат. В их руках застучали костяные ожерелья. По армии пронеслись едва слышные шепотки. Многие обеспокоенно замотали головами; у кого-то из груди вырвался нервный смешок.

— Хен, давай поменяемся местами, пока никто не видит, — сказал Вырви Глаз.

— Не успеем. Да и заметят. Проблем не оберемся.

— Не будь дураком!

— Нет.

Показался жрец в капюшоне.

При каждом шаге его металлические наплечники, украшенные длинными острыми иглами, раздражающе бряцают и скрипят. Слабые порывы ветра открывают полы плаща. Священнослужитель болезненно худ: лицо осунувшееся, кожа обтягивает скулы столь сильно, будто вот-вот порвет, как старый пергамент. От тощей, измученной фигуры веет чем-то тяжелым, ненастоящим, противоестественным. Взгляд притягивают скрюченные пальцы, медленно перебирающие костяшки ожерелья.

Наконец, жрец остановился напротив Хена, задумчиво уставился на него, оглядывая с ног до головы. На его губах появился намек на улыбку, затянутые бельмами глаза недобро блеснули.

Время будто остановилось; ребята, лагерь, шатровый городок, царь и эвпатриды исчезли, стерлись. Остались только они двое. Звуки стихли, сменились абсолютной тишиной. Если напрячь слух, если заставить себя прогнать животный страх, если опустить взор и смотреть себе под ноги, то слышно — это невозможно! нереально! — как стучат два сердца. Одно часто, тяжело, беспокойно, как у пойманного в силки зайца, другое — медленно и редко…

Наконец, жрец поднял руку и надел костяное ожерелье на голову Болтуна.

Словно с другой части света донесся голос Мирта:

— Послушайте, это ошибка, вы не можете просто так взять и выбрать случайного…

Однако его никто не слушает, слова повисают в воздухе бессмысленным набором звуков. Тщетно. Выбор сделан. Больше ничего не изменишь. На плечо легла ледяная ладонь, пронзила черным холодом тело, живот скрутило, и Хен против воли направился вслед за священнослужителем.

* * *

Металлические прутья решетки на солнцепеке раскалились, пышут жаром. Положишь руку на них — обожжешься, кожа покроется волдырями. Поэтому ничего не остается, как лежать в центре клетки. Спасительных теней нет, лучи испепеляют с утра до позднего вечера.

Другие заключенные изнывают на жаре в соседних повозках. От зноя воздух вокруг их стальных клеток дрожит.

Больше никто из бывших солдат не пытается встать и позвать на помощь. В первые дни все они хотели освободиться — голыми руками пытались вытянуть прутья решеток, били по ним ногами, наваливались плечами. Всё бесполезно. Потом стали молить о пощаде, рыдали, пуская слюни и сопли, точно дети. Жрецы не обращали на них никакого внимания.

Лагерь, вот он — в нескольких шагах: чернеет шатрами, шумит тысячами голосов, звуками наковален и звоном доспехов. Такой одновременно близкий и бесконечно далекий.

Хен лег на спину, раскинул руки и ноги, уставился в решетчатое небо.

Появилась тоска, словно склизкая жаба из глубин болотистой воды. Грудную клетку сдавило. Нечестно! Несправедливо! Вот так глупо попасть в неприятности! Не в тот момент, когда он крал колдовской посох, а на обычном построении!

Что теперь станет с матерью и сестрой? Он подвел их. Им никто больше не поможет. Братья и отец сопьются, продадут последние ценности. Мама умрет от перенапряжения, а сестра еще лет двадцать будет тянуть хозяйство одна… Бесславный конец их семьи.

Хен хмыкнул не в силах выдавить большее. Остается надеяться на Мирта; может, он, когда война закончится, найдет маленькую деревушку Болтуна и отдаст накопленные монеты. Но захочет ли? И главное: знает ли всё? Нет, пожалуй, шансы малы.

Мимо прошел худой жрец в накинутом на голову капюшоне. В левой руке он держит деревянное ведро, до краев наполненное мутной грязной водой. Даже не удостоив заключенных взглядом, он скрылся во тьме шатра. Поднялся ветер, затрепетал листьями пожухлой пепельной травы, приятно остудил разгоряченную кожу. В соседней клетке застонал старик, принялся то ли в бреду, то ли во сне что-то неразборчиво шептать. Его длинные, еще крепкие руки, увитые узлами вен, потянулись к небу. Скрипнула повозка.

Пахнет кровью, потом, дубленой кожей и болью.

— Эй, Болтун!

Хен даже не пошевелился.

— Да очнись же ты!

В поле его зрения возник Мирт.

— Ты выглядишь гораздо лучше, чем я думал, — заявил он. — Осунулся, правда, но еще не подрастерял упитанный вид! Давай, хватит изображать из себя мешок с дерьмом, очнись! Ты здесь всего несколько дней. Распахни глаза пошире и соберись. Нам с ребятами пришлось отдать порядочно монет, чтобы подпустили к тебе.

Он потряс ведром и тряпкой. Сделал вид, будто с остервенением начищает прутья решетки.

Хен заставил себя сесть, хотя мышцы рук слушаются плохо.

— Нас всех убьют?

— Разные слухи ходят.

— Может, меня уже сегодня вечером казнят…

— Не теряй надежды. Понимаю, ситуация хуже некуда, однако пока всё не так плохо — руки и ноги тебе не оторвали, а из кожи не сделали барабан. Берегут вас. Вон даже кормят и поят! Представь, будто ты отдыхаешь!

— В клетке?

— Ну да…

Он оглянулся, опустил тряпку в воду, вытащил и начал тереть колесо повозки, испещренное мелкой вязью черных иероглифов.

Остальные заключенные даже не смотрят в их сторону.

Хен прошептал:

— Я тебя умоляю: если умру, то передай мои монеты моей семье…

— Ну что ты такое говоришь… — отмахнулся Мирт.

— Передай монеты матери и сестре, — вновь настоял Болтун. — Пожалуйста! Без них им точно не прожить. Они не справятся, семья и так вся в долгах.

— Успокойся, Болтун. Мы что-нибудь придумаем. Если тебе станет легче, я скажу: я лично отдам все твое заработанное матери. Можешь на меня положиться. Даю слово.

Хен кивнул. Голова тяжелая, шея дрожит от напряжения, даже рукой пошевелить сложно. Словно злокозненный дух высосал всю жизненную энергию.

— Парень, не нравится мне твое лицо, — заметил Мирт. — Ты это брось. Молодые и сильные выживут. Тебе еще рановато становится частью плаща душ Сеетры.

— Я… в порядке. Я соберусь. Даю слово.

— Не верю. Мозги займи. Тебе в этой клетке просто нечем заняться — только лежишь и думаешь, как судьба повернулась задом! Попробуй посчитать, сколько за день бьет молотом о наковальню кузнец, сколько нитей в твоей грязной вонючей тунике, сколько иероглифов на колесах повозки. Только не раскисай!

— Легко говорить тому, кто жив и свободен, — сказал Болтун хриплым голосом.

— Да ну? Моя клетка, парень, просто больше. Мы все здесь рабы — из степи далеко не убежишь.

Они замолчали: из ближайшего шатра вышел жрец, заметил непрошенного гостя возле клетки и встал, наблюдая. Бывший капитан, широко зевнув, макнул тряпку в ведро, а затем начал обтирать колеса. Струйки грязной воды потекли меж деревянных спиц, оставляя темные следы.

Наконец, жрец, нахмурившись, направился к повозке Болтуна.

— Мне пора, — прошептал Мирт. — Сейчас придется еще объясняться…

— Спасибо, что не бросаете меня.

Тот лишь махнул рукой и, приклеив на лицо обезоруживающую улыбку, двинулся к священнослужителю. Они разговаривали не меньше половины колокола — с такого большого расстояния слов было не разобрать. Видимо, объяснения бывшего капитана устроили жреца, и потому он его отпустил.

Прошло еще два долгих-долгих дня. Время тянулось как застывающая смола, словно намеренно замедляло мгновения, превращая их в утомительную вечность. Вдобавок ко всему ничего не происходило. Ожидание сводило с ума и отупляло.

Хен последовал совету Мирта — и начал рассказывать истории. Получалось плохо, грубо, нужные слова не лезли в голову, но его все равно слушали остальные заключенные. Подогнув под себя ноги, Болтун ближе к ночи садился в центре клетки, закрывал глаза, пытаясь услышать голос истории, её темп. Затем разлеплял сухие губы и рассказывал — о парне, поймавшем в речке рыбину с женскими сиськами, о жене кузнеца, обмазавшей мужа семенем вампира.

…Вечером третьего дня, когда остывающее солнце-око наполовину скрылось за бескрайней степью, когда в воздухе запахло углями и еще чем-то горьким, явился Вор. Лучась весельем и бодростью, растягивая губы в неизменной лисьей улыбке, перебирая пальцами воздух, словно играя на невидимых струнах арфы, он уверенно зашагал к повозке Болтуна. Остановился в шаге от неё. Нехотя осмотрелся и сказал:

— Мирт описывал тебя, как смертельно уставшего и вымотанного. Постаревшего. А ты бодр и весел! Не могу не отметить радость от вида подобного. Не кривься, ведь я поделу пришел. Или тебе неприятна компания моя? Но ведь меня послали наши друзья — подбодрить, рассмешить и обнадежить. А насчет нечаянных жрецов не беспокойся — мы приплатили кое-кому, чтобы сейчас с тобой поболтать без проблем.

Хен поймал себя на мысли: странная и порой причудливая манера говорить Вора — то путается во временах, то фразы строит неправильно, то использует слова в ином значении — раньше неимоверно бесила его, однако сейчас показалась успокаивающей. Страшно признаться себе: он рад видеть колдуна.

— Так и будешь держать губы скрепленными? Зачем?

— Ты знаешь, когда меня убьют? — спросил Болтун.

— Можно ли? То ведать многое надо: как сердце твое бьется, насколько сильно качается кровь по сосудам, как питаешься ты — преобладает ли в твоем рационе мед или фрукты сладкие, нет ли в плоти твоей хвори скрытой. Да и разве можно предугадать удар вражеского клинка или предательского ножа в ночи? Не знаю я, когда тебя убьют. Надеюсь, не скоро, мой друг. Любая жизнь — пусть даже хиленькая и непутевая — лучше красивой смерти.

— Прекрати. Ты знаешь, о чем я.

Вор вскочил одной ногой на колесо и прижался лицом к прутьям решетки, отчего стал еще больше похож на полного безумца.

— Предашь ли ты остальных? — спросил он.

Хен нахмурился, сказал:

— Не понимаю…

— Жрецы рано или поздно начнут тебя пытать — просто ради удовольствия. Попробуют вызнать правду: воровали ли вы, как это делали, были ли подельники, кому сбывали, где припрятанные монеты — сладкие вопросы-жала. А ты ведь действительно виновен, мой друг. Не будет ли искушение рассказать об остальных? Тебе ведь пообещают свободу.

— Если пришел издеваться надо мной, то проваливай. Мне неинтересно слушать этот бред.

— Не злись, я не намеренно задаю вопросы подобные, лишь пытаюсь понять степень твоего отчаяния. В моей жизни были случаи, когда сильные на вид личности не выдерживали простейших невзгод, ломались под гнетом обстоятельств и разрушали не только свои, но и чужие судьбы. Цыпленок под видом тигра, понимаешь? Но ты вроде не такой — иной.

Он замолчал, на несколько мгновений погрузившись вглубь себя. Мышцы его лица расслабились, глаза потускнели, стали стеклянными. Открылся рот, в уголках губ заблестели капли слюны. Он будто окаменел, превратился в изваяние — холодное, мертвое, чужое.

Хен потянул уже было руку, чтобы растрясти его, как Вор встрепенулся, скинул с себя оцепенение и сказал то, отчего по коже побежали мурашки:

— Ты следишь за мной. Прячешься в темных углах, копошишься в моих вещах, ждешь подвоха. И был там, возле шатров. Видел, как Черный гушарх лишился души и стал пустым сосудом. Поверь, он умрет скоро, его кровь загустеет, и сердце остановится — навсегда, навечно, бесповоротно, хе-хе-хе. И тебе не стоит бояться меня. Я не причиню вред другу, пусть даже такому пугливому!

— Я… Я не понимаю, о чем ты…

Вечерние тени удлинились, заволокли собой повозки. Закатный солнечный свет стекает пугающим багрянцем по мертвой земле, становясь все бледнее и слабее. Ночь вступает в свои права. И глубинный животный страх, до того спавший весь день, медленно просыпается где-то в районе груди, царапает мелкими коготками внутренности.

— Ты следишь за мной неумело, друг, но было бы странно ожидать иного от человека, большую часть жизни прожившего в захудалой деревушке. А обучают вас тут, надо признаться, из рук вон плохо. В серьезной битве вы не выстоите.

— Кто ты? — все-таки спросил Хен. — Колдун из школы квадратистов?

Вор хохотнул.

— Во-первых, «геометристов», — поправил он и отлепился от решетки. — Во-вторых, нет, я сам по себе.

— Откуда пришел? И где твои помощники? Лысый, как и Вырви Глаз, с тобой, да? Почему записался простым новобранцем? Твоя цель: уничтожить царя?

— Уверен, что тебе нужны ответы, любопытный? На твоем бы месте я думал о другом. Например, о том, как сохранить себе шкуру. Ведь завтра жрецы соберут заключенных на плацу и казнят. Сначала выберут десятерых и отрубят на глазах всей огромной армии им головы. Или же растянут на дыбах. Или выжгут коленным железом грудную клетку. Или вспорют спину и сделают из лопаток крылья — вариантов масса. Важно, чтобы выглядело это зрелищно и пугающе. — Он помассировал указательными пальцами виски. — Оставшимся пятерым заключенным, любопытный, дадут хлебные шарики, пять из которых обмочены в скорпионьем яде. Разумеется, жрецы станут вещать о том, что один из шариков неотравленный, пусть боги решают судьбу счастливчика, бла-бла-бла. На самом деле умрут все.

Хен кивнул. Внутри борются два противоречивых чувства: первое кричит в страхе, умоляет придумать выход и спастись любой ценой, второе же радо скорому окончанию.

— Но не беспокойся, любопытный, — сказал Вор. — Ты спасся и прожил еще мно-о-ого лет.

— Что?

— Говорю: мы с ребятами тебя спасем. Нравишься ты мне.

Больше не проронив ни слова, Вор направился в лагерь, оставив Болтуна в замешательстве.

* * *

Их повозки выкатили еще до того, как прозвучал первый колокол.

Плац расчистили, и всё приготовили к предстоящему священному обряду: выставили истуканов, воткнули шесты с масками тогеров, через равные расстояния зажгли по кругу небольшие костры, положили деревянный настил и растянули шатер для царя и эвпатридов. Заключенным дали ведро воды и чарку — напиться и смыть грязь. Хен лишь обмочил подмышки и наскоро протер кисти.

Он крутил головой, пытаясь запомнить каждую деталь: как молились на коленях цаплеголовые, широко раскинув руки и утопая в алом свете восходящего солнца, как из лагеря пришли палачи, как поднимался колечками сизый дым из расставленных тут и там курительниц. Через некоторое время к нему подошел худой жрец, просунул через прутья решетки цепи с большими и тяжелым кольцами, надел их на кисти Хена. Остальных заключенных тоже сковали — никто не сопротивлялся, не умолял освободиться, не пытался вырваться. Все покорно приняли свою судьбу.

Вскоре зазвенели походные колокола, предвещая начало нового дня. Даже с плаца было слышно, как оживал лагерь: из шатров вылезали сонные воины, кто-то лениво потягивался, кто-то первым делом пил воду из фляги, кто-то опорожнял мочевой пузырь на пепельную траву.

Когда на плац потянулись солдаты, Хен успел выхлебать жиденький суп из побитой глиняной тарелки, переброситься парой ничего не значащих фраз со стариком-заключенным, от скуки поскрести ногтем прут решетки, получить нагоняй от худого цаплеголового и пробасить похабную песню.

Воины выстраивались в ровные шеренги. По всей видимости, им приказали надеть доспехи, а потому приходилось жмуриться от отбрасывающих солнечных зайчиковкирас, бронзовых наплечников и шлемов. Шогрий-пехотинцы стояли плечом к плечу с туноларами и джиаристами. Тунархи выделялись яркими алыми плащами. Людские потоки стекались с разных концов лагеря. Ветераны, новобранцы — всем предстояло присутствовать на казни. Хен под взглядами сотен тысяч — или миллионов? — воинов ощущал себя абсолютно голым и жалким. Собственно, так оно и было: его борода скаталась сосульками, кожу пятнали разводы грязи, в спутанных волосах бегали вши, на груди тянулись длинные царапины.

Больше не солдат.

Он взглядом попытался отыскать своих — Мирта, Рыжего, Звона, Толстяка, Вырви Глаза, Лысого и Вора, — однако никого не нашел. Возможно, они сейчас стоят где-то в задних рядах.

Ноздри щекочет едкий, тяжелый, сшибающий дух запах пота и запах чудовищного страха. Паника нарастает, точно приливная волна. Уши закладывает от звона доспехов и грохота строящихся шеренг.

Вскоре появился царь в сопровождении своей огромной свиты — эвпатриды щеголяют надраенными до блеска доспехами, переливаются драгоценные камни на ножнах и эфесах полуторных мечей, на золотых масках выражения скорби — уголки рельефных губ опущены, на щеках застыли слезы. Вся эта толпа во главе с богочеловеком встала под тенью шатра. Магов нигде не видно.

Дурной ли знак?

На плац вышел тот худой старик, что рассказывал про Даарн и Соотепа много дней назад. Его лицо скрывает плотный накинутый капюшон. Сегодня обошлось без показухи: кровь не стекает на песок с кистей, не скрежещут шипованные наплечники. На жреце обычный серый хитон и длинный плащ, украшенный вычурной вышивкой святых иероглифов.

Несколько раз оглядев огромную армию и дождавшись полной тишины, старик начал вещать:

— Сегодня мрачный день, ибо на этом самом месте уготованы страшные кары вашим братьям, солдаты! Скверна лежит на всех нас, — он ударил себя в грудь кулаком. — В том числе и на мне! Мы позволили нашим душам оскверниться, мы поддались влиянию демонов бездны, мы забыли отцов! Сегодня наши сердца наполнятся скорбью, сегодня мы все пройдем очищающий обряд, сегодня мы откажемся от части себя, дабы исполнить священную волю! Братья умрут не напрасно — они освободят нас! Склоните головы, солдаты! Ибо Великий Баамон пристально следит за вами…

Жрец не умолкает ни на миг, но Хен перестал его слушать — от волнения всего трясет. Сердце бьется с бешеной скоростью, отдаваясь дробью ударов в груди и в висках. Горло засаднило. Взгляд прыгает с одной детали на другую: вот пятно бурой грязи на настиле его повозки, вот торчат из деревянных балок занозы, вот белеют следы чьих-то ногтей и зубов на черных прутьях.

Заключенные ссутулились, будто уменьшились, стали походить на несчастных детей. Кто-то из них захныкал, принялся умолять о пощаде.

Жрец, меж тем, продолжает речь:

— …Боги немилосердны! Они не люди! Каждый наш проступок влечет за собой страшную кару там, в пугающих чертогах богини смерти! Там убийц и насильников детей превращают в живой раствор, в кирпичи, что становятся частью крепостей и домов! И поверьте — несчастные испытывают невероятную, нечеловеческую боль! Там ворам отрубают руки и опускают в чан с кипящей кровью! Каждый должен пройти путь очищения прежде, чем стать частью плаща душ Сеетры!

Повозки расставлены широким полукругом у большого деревянного помоста, наспех сколоченного вчера утром. Конструкция кажется хлипкой, неустойчивой, однако жрец уверенно расхаживает из конца в конец, изредка указывая худыми пальцами, на заключенных. Остальные священнослужители стоят возле повозок. Внизу помоста выстроились палачи. Прижимают к груди полуторные мечи. На головы накинуты широкие капюшоны.

— Но не стоит бояться смерти! — выкрикнул жрец, взмахнув руками. — Ибо загробная жизнь несет с собой не только боль и страдания, но и прощение. Она освобождает от земных, тяжелых оков! Вам больше не будут страшны голод, жажда, холод или жара, вы не станете переживать о своих близких — о них позаботятся боги! Пусть плоть сгниет! Отриньте её! Сердце и кровь не нужны там — в чертогах богини Сеетры! Дух вечен, его нам стоит оберегать от демонов! Солдаты, я здесь, чтобы явить вам величие нашего создателя, Баамона Освобождающего, Баамона-Не-Из-Костей, Баамона Сущего!

Страстный, долгий монолог жреца нарушило громкое хныканье старого солдата-заключенного. Тот вцепился в решетки повозки.

— Я не хочу умирать! — закричал он. — Пожалуйста! Это нечестно, нечестно, нечестно!

Жрец вздрогнул, замер, вслушиваясь. Затем медленно обернулся и подошел к нему. Костяное ожерелье на тонкой шее брякнуло. Цаплеголовые преклонили колени.

— Отпустите! Я ни в чем не виноват! Хватит!

Вся армия, царь, эвпатриды будто бы замерли, даже утренний ветер смолк. В воздухе повисло напряжение — так бывает перед грозой.

Хен сам вжался спиной в прутья решетки, боясь шевельнуться. Оцепенение, навалившееся на него, разлилось неприятным холодком по спине, сковывая по рукам и ногам.

— Ты хочешь жить? — спросил жрец по-отечески нежным, приятным голосом — тихо-тихо, практически шепотом.

— Да! Конечно! — ответил старый солдат. — Отпустите меня! Я этого не заслужил!

— И ты никогда ничего крал?

— Нет!

— И не в ответе за проступки остальных?

— Пожалуйста… Хватит!..

— Говори, собака!

— Нет, не в ответе!

Жрец кивнул, постоял некоторое время будто в нерешительности, а затем бросил:

— Вот поэтому ты здесь. Боги всё видят. — Он махнул подчиненным и громко выговорил: — Начинаем обряд!

Двое цаплеголовых вытащили из плащей связки ржавых ключей, стали останавливаться возле повозок, открывать двери решеток.

Хен облегченно выдохнул: его обошли стороной. Он еще побарахтается на этом свете, а вот старый солдат и еще четверо бедняг — нет: их, дрожащих и хныкающих, выставили в шеренгу на помосте. Палачи поднялись по скрипучим ступеням, встали за их спинами. Со звоном освободились из плена ножен длинные полуторные мечи, взорам предстала причудливая вязь на клинках.

Главный жрец принялся опять что-то вещать об освобождении, героизме и очищающей боли, но Хен перестал его слушать, словно погрузившись на дно реки — звуки доносятся до него измененные и приглушенные. Взор случайно выцепил в огромной армии Вора. Тот стоит в полном облачении тунолар-пехотинца — простенькая бронзовая кираса, кожаная юбка, короткий плащ и сандалии с завязками до колен — и смотрит прямо ему в глаза, улыбаясь. Позади него Мирт, Рыжий и остальные.

— …и не оставят нас боги! — заканчивает пламенную речь жрец и объявляет: — Да свершится правосудие!

Словно одно существо, палачи взмахнули клинками.

Сразу пять голов заключенных покатились по деревянному помосту. Из отрубленных шей фонтанами ударила бурая кровь, пачкая всё и всех вокруг. Несколько горячих каплей попали на щеку Хена, и он тут же лихорадочно отшатнулся, вытер тыльной стороной ладони. К горлу подступил горьковатый комок. Жрец держится в шагах десяти от дергающихся обезглавленных тел, напоминающих выброшенных на берег рыб. Его синие тонкие губы двигаются в беззвучной молитве, руки делают сложные пассы. Из вырезанных широких ртов деревянных истуканов, расставленных на краях помоста, повалил густой дым, перебивающий запахом горящих можжевеловых веток смрад свежей крови.

Еще не успели остыть тела, еще отрубленные головы корчатся в гримасах ужаса, еще чужая кровь обжигает щеки, как цаплеголовые открыли все двери повозок. Хен вжался спиной к решетке — его не заставят выйти даже боги. До ушей донеслись проклятья — остальные заключенные тоже не спешат расставаться с жизнью.

— Взгляните на них! Как они жалки! — надрывает глотку старик в капюшоне. — Только что их братья погибли во славу Баамона, а они цепляются за свое существование в этом мрачном и жестоком мире, тогда как там, в посмертии, их ждут великие блага! Их трусость плотно въелась в душу! Им наплевать на наши страдания!

В повозке Болтуна цаплеголовый вытащил из поясных ножен длинный кинжал. Медленно, но уверенно шагнул внутрь. Нет сомнений — в случае чего применит. Хен сжался. С дыркой в боку или нет, но его выведут отсюда, а поэтому не стоит лишний раз злить надзирателей. Но с другой стороны, его ведут на убой…

— Я слышу, как плачет кровавыми слезами Сеетра! — воскликнул жрец. — О горе нам! Она надрывается, рвет мне душу! И где-то вдали ей вторит обезьяноподобный Ифоотра! Да… Боги приходят сюда! Они ждут щедрых даров! Чувствуете, как поднимаете ветер, как закручивается в вихрях песок? Теетоп близко. Высшие и низшие — все здесь!

Хен примирительно поднял руки и сделал шаг к выходу из повозки.

Держа клинок перед собой, цаплеголовый пропустил его. На помост уже выгнали оставшихся десятерых заключенных — у кого-то под скулой чернеет синяк, кто-то пытается остановить хлещущую из раненого плеча кровь. Хен на негнущихся, деревянных ногах доковылял до людей, втиснулся в середину шеренги.

— Темные силы тоже явились сюда, солдаты! Мелкие, злобные, страшные демоны! Они клацают зубами, вспарывают когтями землю, урчат и бьют длинными хвостами и кожистыми крыльями! Им не терпится урвать кусочек душ ваших братьев! Стоит признаться, они омерзительны: из слезящихся пустых глаз льются кровавые слезы, собачьи морды кривятся в жадных ухмылках!

Под ногами чавкнуло, Хен опустил голову — наступил в кровавую лужу. Однако страх перед скорой смертью пересилил брезгливость. Вляпался и вляпался — плевать. Обезглавленные тела в трех локтях от них затихли.

Проходящий жрец собрал головы, точно обычные плоды, в холщовый мешок и спустился с помоста. Медленно побрел в сторону деревянных истуканов.

— Настало время для второго этапа! — возвестил жрец. — Пора вкусить божественную плоть! Она дарит невероятное блаженство и в то же время разъедает кишки! Она священна и проклята! Она одновременно освобождает и сковывает! Узрите, солдаты, настоящее чудо!

Палачи вложили окровавленные клинки в ножны, спустились с помоста и, покачиваясь, устало побрели в сторону шатров. Их места заняли жрецы. Один из цаплеголовых встал у шеренги заключенных, вынул из поясного мешочка россыпь хлебных шариков и потребовал вытянуть руки ладонями вверх.

От нервов скрутило живот, мышцы ломит, как после долгой тренировки, Хен внутренне приказал себе собраться — хныкающим и пускающим слюни его не увидят. Взглядом отыскал Вора. Тот сосредоточенно наблюдает за казнью. Это успокоило Болтуна — страх исчез.

И потому, когда на раскрытую ладонь положили хлебный шарик, Хен даже ухмыльнулся. Этот хлебный шарик наощупь шершавый, с серыми пятнами на белом, совсем небольшой, крошится от любого прикосновения. Слюна затопила рот, живот голодно заурчал — его не кормили уже больше нескольких дней.

— Ешь, — прошептал цаплеголовый. — И не вздумай хитрить — тебе же будет хуже.

Остальные заключенные уже усиленно работают челюстями, ошалело поглядывая друг на друга и жрецов.

Ну что ж…

Выбора нет.

Хен проглотил шарик. На вкус — хлеб как хлеб, разве только горчит больше обычного. Два раза пожевал — и ничего. Остальные заключенные мотают обеспокоенно головами. Жрецы уставились на них, выжидают, даже старик в капюшоне заткнулся, повернулся в их сторону.

Повисла абсолютная, всеобъемлющая тишина. Армия замерла, царь и эвпатриды поднялись с резных кресел. Трепещут флаги, раскачивается из стороны в сторону пепельная трава под порывами ветра. Где-то далеко жалобно ржут лошади. Парень справа от Хена закашлялся, коснулся пальцами горла. Его лицо приобрело синеватый оттенок, на щеках выступили черные вены. Из носа брызнула кровь, потекла струйками по лицу, шее, пачкая и без того грязный хитон. Но кашель не смолк, наоборот усилился, стал надсаднее и болезненнее. Парень согнулся пополам, страшно затрясся.

Остальных заключенных постигла та же участь — кроме Хена. Они посинели на глазах и, корчась, повалились на настил. Кашель, переходящий в бульканье, разорвалтишину. Вот сидящий бородач расправил плечи и вскинул голову, распахивая рот. И тут же из него полился фонтан крови с черными сгустками, глаза вылезли из орбит. Вот солдат, напоминающий огненной шевелюрой Рыжего, растянулся на полу из-за того, что его горло лопнуло от напора мерзкой жижи.

Хен замер не в силах пошевелиться и вздохнуть. Его замутило, к горлу подкатил комок. Но Болтун сдержался и не выблевал содержимое желудка. В голове закрутилась лишь одна мысль: он сейчас начнет выкашливать внутренности, яд распространится по сосудам и венам, сжигая на своем пути мозг и сердце, смерть близка, близка, близка!

И он даже ощутил резь в районе солнечного сплетения и частые покалывания в затылке. Однако солдаты затихли, валяются в лужах сероватой мерзости сломанными куклами, уставились почерневшими глазами на настил, а он по-прежнему стоит на ногах — целый и невредимый. Мгновения сменяют друг друга, армия продолжает наблюдать, жрецы сжимают обеими руками поблескивающие в утреннем свете кинжалы с волнистыми клинками.

Старик в капюшоне сделал два шага к Хену, его худая ладонь с шишковатыми пальцами легла на плечо. Длинные тонкие губы — такие широкие, точно у лягушки, тянутся от уха до уха — разлепились:

— Боги сделали выбор, солдаты! Они пощадили одного и одарили своей невероятной силой! Отныне это не просто человек из плоти и крови, но осененный особым знаком! Вы сами только что видели, как слабые телом и духом умерли в страшных мучениях! Теперь их душам там, в посмертии, ничего не грозит, а у нас есть божественный посланник — инвирь!

Он продолжает и продолжает говорить, звуки слепляются в слова, те — в вязь предложений, однако Хен перестал слушать. Взор выцепил среди солдат Вора — тот улыбается.

Болтун едва не расхохотался в ответ.

* * *

— Освети этот амулет, — попросил белобрысый паренек и протянул костяной кругляш на толстой волосяной нитке.

— Я тебе что, сраный колдун?

— Но инвирь не может отказать…

— Пошел в жопу!

Бедняга вздрогнул как от пощечины, сжался. Плечи поникли, руки опустились.

— Ладно, ладно! Давай его сюда, — буркнул Хен и выдернул амулет. — В общем, насылаю на эту фиговину божественную благодать, силу Ифоотры, Сеетры и прочую срань! Теперь её обладатель не будет знать ран, начнет испражняться золотыми слитками, а стояк у него станет железный — любая баба прыгнет в постель! — Он фыркнул и сплюнул под ноги. — В общем, держи амулет и вали! Дай мне спокойно пожрать!

Парень часто-часто закивал и, прижимая к груди костяной кругляш, двинулся в сторону своих шатров.

— Это уже который по счету? — спросил Мирт, подлив в догорающий костер масла.

— Не знаю. Наверное, сотый или тысячный. Как они мне надоели!

На ночном небе уже загорелась фиолетовая Шуктха — звезда, предвещающая скорый рассвет, — а он, Мирт и Вор еще не ложились. Казалось бы, в такое время никто не станет приставать с просьбами осветить, благословить или помолиться, однако покоя нет — то дозорный подойдет, то старый дежурный пристанет с пустыми разговорами.

Хен сплюнул под ноги, уставился на пляшущее пламя костра.

— Радуйся, что землю топчешь, — заметил бывший капитан и отхлебнул из бурдюка разбавленное вино. — Поди там, на плацу, с жизнью попрощался. Честно говоря, я бы на твоем месте не только выпрашивал пощады и сопли на кулак наматывал, но и в штаны бы нагадил. Тот старый жрец — настоящее воплощение ужаса, бу-э-э! А ты молодцом стоял — испуганный, но гордый. О тебе уже байки пошли по лагерю.

— Угу.

— Ты у нас теперь символ живой удачи! Подожди, еще эвпатриды скоро явятся и на колени упадут! Начнут умолять одарить их святой благодатью!

— Это вряд ли.

Они хохотнули.

Хен как бы невзначай посмотрел на Вора. Тот взор не отвел, глядит с некоторым вызовом и неизменной улыбкой. В глазах пляшут искорки от костра, плечи широко расправлены, локоть упирается в колено. На шее висит такой же костяной амулет, который недавно приносил паренек-смотрящий, — словно в насмешку. В ногах лежит меч в ножнах.

— Похоже, боги действительно любят меня, — сказал Болтун.

— Или — священнослужители, — не без издевки заметил Вор. — Может, всё, что случилось с тобой, деталь огромного плана?

За моим чудесным «спасением» наверняка стоит твоя магия. Уж не знаю, сказать ли тебе спасибо или проклясть. Интересно, как улучил момент и околдовал старого жреца? Как убедил его дать мне неотравленный хлебный шарик? Опять создал сияющий иероглиф, как тогда с Черным? Или нет? Впрочем, неважно.

Хен в который раз прокрутил в голове события прошедших восьми дней, до сих пор не веря в случившееся.

Тогда на помосте у него вдруг подкосились ноги, и он рухнул под болтовню священнослужителей. Едва не потерял сознание, всё было как в тумане. Чьи-то руки — наверное, цаплеголовых — подхватили его и куда-то потащили. Мысли перемешались, отчего-то казалось, будто ведут затем, чтобы перерезать горло на глазах тысяч и тысяч людей. Он начал вырываться, его отпустили. Говорили о свободе. После того, как сняли цепи и те со звоном грохнулись под ноги, он все-таки потерял сознание. Очнулся уже в своем шатре в окружении ребят — Мирта, Вора, Рыжего, Лысого и остальных. Они эти семь дней возились с ним — кормили, поили, давая возможность восстановиться.

Он-то им ничем не мог отплатить за доброту, наоборот даже мешал, когда к вечеру им, уставшим после долгих тренировок, приходилось терпеть незваных гостей и паломников.

— Ты чего такой грустный? — спросил Мирт.

— Нет, всё хорошо. Просто задумался.

— Необычно, наверное, стать героем баек, — заметил Вор. — На шкуре своей, сказать так, ощутить всю гамму чувств. Новые ветки для костра историй, любопытный.

— Почему ты всё время называешь его любопытным? — хохотнул бывший капитан.

— Знает он. То тайна наша. С собой в посмертие унесем.

Из распахнутой палатки донесся зычный храп Вырви Глаза. К нему тут же присоединился Рыжий.

Хен, дохлебав кашу, положил миску возле себя.

— Ты, Мирт, забудь, что я тебе там в клетке говорил, — сказал он. — Ну, про мать и монеты — переживал сильно. Не соображал совсем.

— К слову о деньгах… — Бывший капитан запнулся, завертел головой, будто их разговор мог кто-нибудь подслушать. Затем продолжил: — Хотели мы тебе с ребятами раньше сообщить, но случая подходящего не было. Сейчас вот самый лучший момент. Ты только не переживай, ладно?

— Да говори уже!

Мирт провел ладонями по коленям.

— Нет у нас больше денег.

Хен замер.

— Что?

— В общем, тут такое дело… — Он понизил голос до едва различимого шепота. — Выкупили мы тебя. Да не смотри ты на меня такими глазами, нет здесь ничего удивительного. Эти жрецы с виду такие грозные и непоколебимые, на деле же ничем не отличаются от обычных торгашей — разве только одежку холщовую носят да стращают народ байками о скором Откровении. В общем, я и Вор дня три походили вокруг да около них, пригляделись. Сам понимаешь: нельзя вот так подойти к какому-нибудь цаплеголовому и предложить ему монеты. Нет, тут хитрость нужна и осторожность.

— Не поверишь ты, к кому решили мы обратиться, дабы желание свое исполнить, — заявил Вор, ухмыляясь.

— Ага, это его была идея перехватить днем старого жреца и намекнуть о… даже не знаю, как назвать-то. Скажешь ведь так прямо — и не сносить головы. Честно признаюсь: я боялся до самого последнего момента лезть к главному. Ну, безумие же! И идиотизм. А этот безбашенный мне и говорит: «пойдем рискнем, удача любит храбрых» и тому подобный бред. Смешно, но у нас получилось. Практически сразу жрец назначил сумму — баснословную, надо сказать. Мы со всеми ребятами обмозговали, пообщались и решили всё накопленное отдать за твое освобождение. Легко пришло — легко ушло.

Где-то вдали гаркнула птица. Блеснул отсвет костра в бочке с водой. Раздались далекие шаги ночных сторожевых — скрип кожаных сандалий, шорох песка и бряканье бронзовых доспехов. В стойле поблизости заржала гнедая кобыла, упрямо закачал головой, словно почуял рядом злого духа.

— Я до последнего думал, нас схватят, — признался Мирт. — Мол, жрецы в ловушку тянут. Но не попробовать не смогли. Все мы в нашем отряде чувствуем ответственность друг за друга — сам понимаешь, брата пусть даже не по крови, но по оружию теряем. К тому же вместе через столько прошли — глупо вот так тебе умирать на потеху солдатне!

— Задача-то пустяковая, — сказал Вор, взяв из рук бывшего капитана бурдюк с вином. — Золотые монетки все любят — и нищие, и знать. Уверен, даже царя при желании можно купить. Вопрос только в стоимости, любопытный. Поэтому я в отличие от ребят не чувствовал ничего, кроме скуки. Опасность не грозила нам. Старый дурак лишь выглядит опасным.

— Мирт, я… Я не знаю, что сказать.

Губы сжались. Накатили слезы, мир расплылся лучистыми кляксами. Поддавшись импульсу, Хен вскочил и обнял бывшего капитана так сильно, насколько смог — у бедняги хрустнул позвоночник. В ноздри ударили запахи пота, винного перегара и еще чего-то кислого. Подушечки пальцев впились в чужую спину.

— Я никогда этого не забуду! — Его голос предательски дрогнул. — Спасибо вам, братья! Спасибо огромное! Сколько еще проживу, столько обязан буду всем вам! Простите, что сомневался! Дурак я, понимаете? Круглый дурак! Но можете на меня положиться: в беде не брошу! Последнее отдам!

Кажется, он разрыдался, но ему стало на это наплевать.

— Ну-ну, хватит, — заявил Мирт, похлопав в ответ его по спине. — Всё хорошо же.

Вор заметил:

— Зато теперь сбежать не получится. Дороги обратной нет — придется воевать с кочевниками. Прольется кровь, многие наши друзья погибнут, нужно быть готовым к тому, что мы не вернемся.

Но ни Хен, ни Мирт не придали особого значения его словам. Близился рассвет.

* * *

Прошло еще пятнадцать дней, со всех концов степей прибыли последние новобранцы и ветераны, влились в огромную армию. А потому удар звонарного колокола, предвещавшего продолжение похода, ждали все с некоторым нетерпением. И вскоре он прозвучал — ранним утром, когда показались первые ласковые лучи солнце-ока, когда солдаты только-только открыли глаза, когда подул ветер с далекого озера Плача, принеся с собой запахи дома — горечь можжевеловых веточек и дубовых листьев. Лагерь собрали меньше, чем за треть дня — шатры скрутили, лошадей запрягли, скромные пожитки покидали в мешки. И армия, точно гигантский удав, поползла к Великим стенам. Геткормея оставалась позади — впереди горячие пески пустыни, величественные Заветные горы и иноземная страна Немат, где, как поговаривают, обитают не люди, а чудовища в человеческом обличье.

В воздухе пахло войной…

Глава четвертая. Найват

Великая пустыня

Лошадь — прекрасное, умное, величественное, изящное, аккуратное существо, тогда как верблюд — ходячая гора с дерьмом. Так подумал Найват, готовясь к привалу. Мало того, что наступил в дурно пахнущую лепеху всей ногой, чем вызвал смех кочевников, так еще и провонял этой тварью насквозь — от хламиды и шаровар теперь несет как от стада диких козлов, а помыться удастся не скоро. Наблюдая за его страданиями, верблюд продолжил жевать заранее заготовленное для него сено. Жаль, пришлось избавиться от лошадок — бедные животные не перенесли бы долгий переход через Великую пустыню.

— Мастер, давайте помогу, — заявил внезапно возникший Ренай и, не дожидаясь его ответа, схватил здоровой рукой свернутую циновку. Потащил к воинам.

— Спасибо, — только и успел пробормотать Найват.

Он намеревался сказать совсем другие слова — обрушить шквал негодования, — но смог выдавить лишь слабую благодарность.

Тяжело дыша, обливаясь потом, кривясь от боли в спине, он взял поясную сумку. То ли от долгого пути, то ли от недосыпа мир покачивается, а ногам сложно найти равновесие, как на палубе триремы во время шторма. Перед глазами всё плывет, отчего желудок крутит и вертит, словно вознамерился сжечь сам себя. За весь день во рту не было и травинки, но при мыслях о еде живот сводит еще сильнее. Немного воды, немного вяленого мяса — и хватит на сегодня.

По-стариковски шаркая, Найват подошел к магам — те уступили ему самое лучшее место у костра, — и он практически рухнул, а не сел на согретый кем-то лежак. Ему тут же поднесли миску супа, но он отмахнулся, достав из сумки тонкие ломтики мяса.

Вечереет, солнце скрылось за ломаной линией горизонта, небо приобрело оттенок венозной крови, однако песок под сандалиями парит жаром, обжигает ступни. Кожа на ногах покраснела, кое-где покрылась волдырями. Нужно не забыть перед сном смазать её барсучьим жиром.

Певцы сидят измученные и подавленные, никто даже говорить не способен, тупо пялятся на пляшущее пламя. Кочевники же выглядят куда бодрее. Им многодневный переход по пустыне дается гораздо проще: их движения энергичны, нет даже намека на усталость, едят с охотой, громко переговариваются, бросая то ли почтительные, то ли испуганные взгляды на магов — читать их лица Найват так и не научился.

Ренай, сидящий по другую сторону костра и хлебающий из ложки суп, бросил на него язвительный взгляд, улыбнулся кончиками губ.

Демон ли ты? Можно ли тебе доверять? Я должен определиться. Потому что с ощущением, что мне в любой момент воткнут нож в спину работать нельзя.

Найват провел ладонью по лицу.

В глаза словно насыпали песок, веки тяжелые — едва поднимаешь. Сутулятся плечи, клонится голова — во всем теле какая-то мерзотненькая усталость. Мысли вязкие, с трудом удается строить простейшие логические цепочки.

Образ священного исполнителя, надменного, молчаливого, горделивого, дал трещину. И всё из-за того, что он взял и наступил в верблюжье говно, позволил поднять себя на смех!

Серьезный промах и для своих, и для кочевников.

Найват не без труда встал, побрел в сторону большого каменного менгира, черным пятном выделяющегося на фоне темного неба. Никто не последовал за ним, лишь один кочевник попросил его далеко не уходить — по ночам пустыня оживает, все подземные гады выползают на поверхность.

Менгир, оказавшийся в высоту не меньше двухсот локтей и в ширину сто, поблескивает в сумраке, точно звездное небо. Наощупь приятно холодный, гладкий и твердый — тем удивительнее, как кому-то давным-давно удалось выбить на черной, точно обсидиановой, поверхности сложные иероглифы. Найват коснулся их, пробежался пальцами по щербатым выемкам, наслаждаясь их совершенством.

Фразу еще можно прочитать: «длань божеств простирается в бесконечность душ человеческих».

Древняя напыщенная банальность.

Покачнувшись от усталости, Найват оперся плечом о менгир, отдышался, давая возможность прийти в себя, а затем сел на песок, скрестил ноги. Положил ладони на колени.

Древняя глыба надежно скрывает его от чужих глаз — за долгое время пути опротивели и свои, и кочевники. Вокруг простирается бескрайняя пустыня, редкие порывы ветра поднимают столбы песка, делая окружающую реальность зыбкой, дымчатой. Далекий горизонт ломают горбы скал. В темнеющих, наливающихся свинцом небесах проступают первые звезды — Наш и Рат.

Найват положил ладони на колени и смежил веки.

Воспаленные глаза отозвались болью. По началу мысли скакали, точно блохи; один образ сменялся другим — калейдоскоп мрачных видений. Письмо Пророка, руины разрушенной школы-крепости, скрывающий что-то Ренай, кровь, текущая из стен, геометристы в сиянии магических лент… Постепенно все отошло на второй план, утихло в омуте мыслей.

Где-то на грани слышимости раздалось шуршание песка и камушков. Найват сосредоточился на медитации, отогнав непрошенные мысли о выползающих из нор ядовитых рептилиях. Раз, два, три, четыре — глубокий вдох; раз, два, три, четыре — долгий выдох — и снова, и снова, и снова.

Шуршащий звук повторился, мало того — оказался гораздо ближе, чем в прошлый раз.

Найват открыл глаза, и истеричный хохоток вырвался с его губ. Не поверил увиденному, провел ладонью по лицу.

В пяти локтях от него в песке корчится существо, напоминающее детский эмбрион. Запеченные черные ручки хватают воздух, маленькая гладкая головка морщится в омерзительной гримасе, из трещин на туловище течет зеленоватая сукровица.

Тварь ловко перевернулась со спины на живот и, точно червяк, работая всем телом, поползла к нему.

Найват вскочил, подался назад. Ладонь сама легла на рукоять поясного ножа, вытащила оружие из ножен. Закругленное лезвие серебристо блеснуло в свете вечерних звезд.

Тут же приняв решение, Найват метнул нож в существо. И угодил прямо в миниатюрную головку. Однако вопреки здравому смыслу раздался скрип песка — и только. Эмбрион, созданный не бренной плотью, а эфиром, продолжил ползти в его сторону. Нож прошел сквозь призрачное тело, так и оставшись воткнутым в песок.

Под ногами чавкнуло, Найват опустил голову. Вся земля перед менгиром покрыта черной паутиной, напоминающей больше лабиринт кровеносных сосудов. Она ритмично пульсирует, гоняя поблескивающую в сумраке жидкость. Иногда некоторые ее запутанные части лопаются, и песок становится черным, наполненным влагой, ноздри забивает омерзительный запах крови.

Найват закрыл глаза, не желая признавать страшную истину.

Он сошел с ума.

Вот так просто, буднично. Все эти бессонные ночи, кошмары, физическая и умственная усталость привели к подобному исходу.

Сердце забилось испуганной птицей, ноги будто стали чужими. И он потерял равновесие, сполз на землю. Заставил себя распахнуть отяжелевшие веки.

К черному эмбриону из тьмы выползли новые уродцы — изломанные, стонущие, хрустящие суставами от малейшего движения. Они ковром устилают землю перед ним.

— А я все ждал, когда вы это увидите, — раздался справа хрипловатый знакомый голос.

Ренай, спокойный, даже несколько расслабленный, прислоняется спиной к менгиру. Его словно выточенное из гранита татуированное лицо украшает волчья ухмылка, глаза ярко посверкивают, черная скрюченная рука касается гладкой поверхности древнего камня.

— Вот вы и узнали мою страшную тайну, — с иронией заявил он. — Как и хотели, мастер.

— Я… я не понимаю… — Голос впервые за долгое время дрогнул.

— Только спокойнее. Не нужно, чтобы наши люди и кочевники услышали, как один из самых могущественных колдунов мира кричит, как испуганная проститутка.

Крутя маленькими головками, звеня костями, издавая странные шипящие звуки, уродцы поползли в сторону Найвата.

— Ты… ты их тоже видишь? — спросил он.

— Конечно, и уже очень давно — еще в крепости. Не волнуйтесь: они не причинят вреда. Могут только пугать, кричать или разговаривать — безобидные твари. И да, они не плод вашего воображения.

Черный эмбрион первым подполз к сандалии Найвата, вытянул маленькую ручонку, однако от прикосновения превратился в облако пыли. В воздухе запахло гарью. Остальные твари замерли, словно что-то обдумывая. Их маленькие, бесформенные лица морщатся в странных гримасах.

— Видите, мастер? — весело спросил Ренай и уселся рядом с ним — прямо на чавкающую паутину. — Ничего не бойтесь. Отдышитесь, хлебните водички.

Та прямолинейность, грубость, с которой говорит однорукий, окончательно привела Найвата в чувство. Удалось взять себя в руки.

— И ты все это время молчал.

— Ждал, мастер. Теперь эти твари станут преследовать вас везде — даже, когда будете ходить опорожняться. Скоро заговорят — и поверьте, от их речей можно сойти с ума.

— Их не прогнать?

— Нет, они должны сами захотеть уйти.

Найват моргнул — и всё вернулось на круги своя. Пустыня, ночной мрак, звезды, яркие фиолетовые точки Раш и Тут, ломаная линия горизонта — никаких тебе уродцев и чавкающей паутины.

— И эти галлюцинации нельзя контролировать?

— Мастер, я же пояснил: они — не галлюцинации. И отвечая на ваш вопрос: нет, нельзя. Скоро они примутся нашептывать вам всякие гадости — в основном совершенно бессмысленные, лишь бы задеть. Но иногда… они показывают скрытое. — Ренай провел пятерней по густой бороде. — Тот мальчик-геометрист возле разрушенной обителибыл… не человеком. И я его убил не ради собственного удовольствия.

Найват хмыкнул, спросил:

— Откуда ты это знаешь?

Ренай хохотнул, поднялся, держась здоровой рукой о менгир.

— Позже поговорим, мастер, — сказал он. — Давайте вернемся к своим.

Вопросы так и остались без ответов.

* * *

Когда ночь плавно перешла в раннее утро, отряд быстро перекусил жиденькой кашей с дольками сухих фруктов и отправился в путь. Верблюды недовольно мотали головами, однако слушались команд. До ушей докатывались крики горных ястребов. Холод быстро сменился душной, невыносимой жарой.

Найват всю дорогу оглядывался и напрягал глаза. В каждой тени, в каждом блеске песка виделись чудовища. Вспомнился тот случай в Кулгере, когда во мраке зала школыказались уродливые твари. Тогда он схватил свечу, отогнал тьму — и никого не нашел. Это были предвестники скорого умопомешательства.

Только при мысли о призраках губы растягивались в презрительной усмешке — презрительной, прежде всего, к самому себе. Без продолжительного отдыха иного и быть не могло. А байки Реная — лишь глупые домыслы. Смешно же: этот ублюдок даже самому себе объяснил, зачем убил мальчишку-геометриста!

Нет, такому доверять нельзя.

Пытаясь снять напряжение и остановить лихорадочный бег мыслей, Найват сосредоточился на настоящем.

Отряд постоянно петлял, обходя гигантские каменные валуны, будто раскинутые рассерженным великаном, — на многих из них чернели древние иероглифы. Порой из песчаных дюн торчали циклопические кости — получеловеческие черепа, позвонки, частоколы сломанных ребер. Частенько на них по-царски восседали лысоватые грифоны, провожали пустыми стеклянными глазами вереницу людей. Песок под ногами верблюдов приятно хрустел — здешняя почва была иссушена до самых недр.

Найват оглядел своих — понурые головы, замотанные в куфии, сутулые спины. Даже Поющие держались в седлах неуверенно, качались из стороны в сторону.

А вот пустынники — совсем другое дело.

Периодически кто-нибудь из них спрыгивал с верблюда, хватал горсть песка и вскакивал обратно. Остальные окружали этого человека и наблюдали, как тот тряс ладонью, понемногу ссыпая песок. Иногда под горстью оказывались маленькие разноцветные камушки, напоминающие сапфиры.

Найват несколько раз повторял за кочевниками, однако ничего не находил. Ему говорили, что нужно поверить, будто под кучкой песка есть минерал — и тогда он появится. Глупости. Без магии ничего не может возникнуть из ниоткуда. Наверное, ему попросту морочили голову.

Пустынники отличались от других народов. Сдержанные, молчаливые, крепкие, но в то же время наивные, романтичные. По вечерам, когда отряд останавливался на привал, они доставали костяные курительные трубки, которые представляли собой еще и музыкальный инструмент — один длинный мундштук предназначался для крепкого и едкого дыма табака, другой же — для игры на миниатюрной дудочке. Зажимая пальцами дырки на корпусе, кочевники создавали невероятную музыку.

Странности на курительных трубках не заканчивались — ежедневно люди пустыни отжимали пот из куфий в выточенные из камня сосуды. Поклонялись животным, носили с собой миниатюрные тотемы львов, леопардов, слонов и бегемотов…

Найват смахнул тыльной стороной ладони пот со лба, откупорил флягу и сделал несколько жадных глотков. Теплая, почти горячая вода привела в чувство, залила собой все трещины-ущелья в высушенной глотке.

Остальные колдуны за все время путешествия перебросились с ним едва ли парой слов. Хотя приказы выполняли беспрекословно. В глаза не смотрели — особенно Шепчущие, — на привалах старались держаться в стороне — для них он оставался чужаком, пусть и обладающим высоким статусом священного исполнителя.

А Найвату на это было наплевать, хватало и без того проблем.

Предстояло в скором времени оказаться в Келигире, столице кочевников. И каким-то образом организовать оборону. Потому он не гонял Певцов по пустякам, не заставлял тренироваться или читать мантры.

Пустыня оказалась не такой безжизненной, какой виделась по началу. Отряд возле кремниевой горы встретился с длинным караваном, растянувшимся на добрый стадий. Торговцы-кочевники, купцы из Оранеша и Великого Карлага собрались вместе, наняли стражников и направились в Немат — в пустыне главную опасность представляли лихие банды из Зигира и Нокронга.

Караван шумел сотней голосов — хриплых, писклявых, зычных, наполнялся звоном доспехов и шелестом шелковых одежд. Взгляд цеплялся за огромные тюки, навешанные на верблюдов.

Найват с удивлением узнал, что капитан пустынников, Тешанас, с самого начала планировал влиться в караван и уже не только договорился с нужными людьми, но и заплатил сто золотых талантов. Да, отряд пойдет несколько медленнее к столице, зато не нужно будет беспокоиться о собственной безопасности.

В один из первых привалов Найват позвал Тешанаса на разговор — они отошли туда, где их никто не услышит, — и тогда он, едва сдерживая эмоции от усталости и недосыпа, приказал капитану впредь сообщать о всех своих шагах. Его отчего-то переполняла злость. Тешанас лишь кивнул и молча двинулся обратно…

Путешествие по пустыне, казалось, длится уже целую вечность. Где-то в прошлой жизни остался Вор, шпили школы Певцов, шумные города и зелень джунглей. Дни сливались друг с другом, превращались в один непрекращающийся кошмар. Этот солнечный диск, сухая, потрескавшаяся земля под ногами верблюдов, бескрайнее синее небо, вечная жажда и мокрая от пота одежда — всё вызывало отвращение.

Но в то же время в воздухе витало ощущение надвигающейся войны.

Торговцы делились слухами о том, что вся геткормейская армия двинулась на Немат, что после кочевников она обрушится на Нокронг — до тех пор, пока не захватит весь мир.

По вечерам воины-пустынники усердно молились, просили тотемы защитить их детей, жен, отцов и матерей. И каждый следующий день становился жарче, а путь — труднее. Боги как бы говорили: кровь прольется, пощады никому не будет, все живое станет мертвым.

Найвата успокаивало лишь одно: его галлюцинации больше не появлялись. Тешил себя иллюзией, что они прошли.

Зря.

Когда караван остановился на ночлег возле насыпного кургана, Найват ощутил странное покалывание в висках.

По началу он не воспринял всерьез эту легкую боль, сидел возле горящей чаши в окружении своих и чертил угольком на бумаге иероглифы, запомненные в разрушенной обители Певцов. Однако перед его глазами запрыгали разноцветные мошки, где-то за спиной заметно ухнуло — и резко похолодало, да так, что из его губ вырвались облачка пара.

Он заозирался, но никто из Певцов никак не отреагировал, парни обыденно болтают.

Галлюцинации… Похоже, они начинаются.

И действительно: стоило моргнуть, как под ногами зачавкала пульсирующая паутина. Её бесчисленные черные отростки зазмеились по высушенной земле, разложенным тюкам с одеждой, снятым доспехах, обвили ноги верблюдов и холщовые стенки шатров торговцев. В один миг привычный мир изменился до неузнаваемости.

Словно издалека, из другой реальности, до ушей донесся пустой треп двух стражников:

— …Как думаешь, правду говорят, что в Немате у мужчин как минимум две-три жены? И чем больше гарем, тем ты знатнее?

— Слыхал про такое, да. Я к пустынникам приезжаю уже не в первый раз в отличие от тебя, однако не видел ничего такого. Да и разве разглядишь? Можно, конечно, спросить у наших приятелей… А вдруг неправильно поймут?

— Верно говоришь. Еще заедут в морду. А мне моя морда дорога — зубы, знаешь ли, себе новые не вставишь…

Из земли полезли твари. Перебирая ручками с острыми длинными когтями, они раздвигают песок вокруг. Вот показались склизкие лысые головы, вот — сморщенные младенческие лица, кривящиеся в злых гримасах, вот — худенькие костистые плечи и длинные червеобразные туловища.

От протяжных криков по коже поползли мурашки.

Пытаясь унять дрожь, Найват медленно встал.

Каждую частицу его тело трясет; выступил ледяной пот, остудил щеки, лоб, губы. Сердце забилось часто — его удары начали отдаваться в горле, не позволяя воздуху проникнуть в легкие. Ноги показались чужими, будто бы принадлежащими каменному истукану. Ноздри обожгли запахи гнили, забили гортань, отчего во рту появился сладко-холодный вкус.

Твари, точно блохи на уличной собаке, усеивают все видимое пространство пустыни. Сотни, тысячи, миллионы маленьких извивающихся черных тел. Блестят острые треугольные зубки, кривятся длинные когти, маслянисто поблескивает бугрящаяся кожа.

Пальцы разжались, под ноги упал блокнот с исписанными листками и кусочком угольного карандаша.

Успокойся. Эти монстры в действительности не существуют. Они — плод твоего воображения. Да, кажутся реальными, ты улавливаешь запахи и звуки, но не забывайся. Контролируй себя! Никто не должен догадаться. Просто анализируй, ты это умеешь лучше всего.

В воздухе заплясали чернильные кляксы, закружились в стремительных хороводах.

Черная клякса, похожая на толстый комок пепла, врезалась в лицо пустынника, размазалась темным пятном на щеке и скуле, однако тот продолжает играться с ножом.

Найват, не разбирая дороги и расталкивая певцов, поплелся вперед. Похоже, ему вслед что-то бросают, обеспокоенно спрашивают, однако для него все голоса слились в один неразборчивый шум.

Маленькие твари цепляются за его ноги, приходится внимательно следить, куда ставить стопу. Кожу царапают острые коготки. Кровь, настоящая, теплая, чуть темноватая в ночной пустыне, течет из ран.

Кляксы, до того лишь кружившиеся в неразборчивых танцах, стали соединяться друг с другом, образовывая хаотичные, пугающие формы.

И потому, когда один из таких черных сгустков, висящих в воздухе, вдруг вскинул к нему маленькие ручки и щупальца, Найват испуганно вскрикнул, потерял равновесие и упал на песок.

Он не сразу осознал: все галлюцинации — если это были они — исчезли. Землю не покрывает паутина, чудовища растворились в воздухе. Зато на него пялятся десятки глаз — Певцы, кочевники, купцы и их стражи.

Над ним кто-то склонился:

— В-в-вы в п-п-порядке? — спросил незнакомец, заикаясь.

Найват повернул к нему голову.

Черный тюрбан, худое лошадиное лицо, дорогие шелковые одежды — торговец из Оранеша или из Великого Карлага, но не пустынник.

— Со мной… все в порядке.

— Я бы не г-г-говорил на вашем месте т-т-так уверенно, священный исполнитель. — Его голос, несмотря на дефект, приятный, бархатистый. — К-к-кого вы увидели? П-п-призрака?

Торговец помог подняться.

По спине Найвата скользнул неприятный холодок, но он быстро взял себя в руки и растянул губы в улыбке в ответ.

— Обжегся травяной настойкой, — попытался пошутить он, сохраняя каменное выражение лица.

— Эту м-м-мочу д-д-действительно страшно пить. У моих людей от нее п-п-периодически случается понос!

— Все хорошо, не стоит обо мне беспокоиться. Я в порядке. Спасибо за вашу помощь.

Люди вернулись к привычным делам — кочевники продолжили курить чудные костяные трубки, торговцы разбрелись по шатрам, их стражники сели за игры в кости и в авву.

А вот Певцы еще хмуро поглядывают на него.

Рядом с Найватом возник насупленный предводитель пустынников, с ходу бросил:

— Чем вы больны, исполнитель? Когда я просил помощи у магов, то не думал, что они подсунут мне бракованный товар.

— Аккуратнее в выражениях.

— Вы не ответили на вопрос.

— Я не обязан отчитываться перед вами.

Тешанас не вымолвил ни слова — лишь пристально посмотрел на него. Внешне он ничем не выдает своей ярости или злости, однако его поза, каменное, чуть надменное выражение лица, высоко вскинутый подбородок и расправленные плечи говорят сами за себя.

Найват не отвел взгляд.

Так продолжалось до тех пор, пока торговец не попытался разрядить обстановку.

— Ут-т-тро мудрее н-н-ночи, — сказал он. — Н-н-нам всем нужно отдохнуть. П-п-позвольте, священный и-и-исполнитель, отвести вас к своему шатру.

Положил руку на его плечо; горячая, пышущая жаром, ладонь обожгла кожу даже через тканевую накидку.

Предводитель пустынников улыбнулся — ровно настолько, насколько позволяет эдикт, чуть склонил голову и направился к своим.

Напряжение разрядилось, Найват тяжело выдохнул.

Проклятье!

Он едва не вляпался в неприятности!

— Следуйте за мной, — сказал торговец. — Вы неваж-ж-ж-но выглядите, если п-п-позволите мне такую откровенность. Как давно высыпались?

— В другой жизни, кажется.

— Не мне сыпать нравоучениями, однако от вас зависит слишком много людей, а вы столь пренебрежительно относитесь к своему здоровью.

— Пытаясь вбить мне в мозги ценные знания, вы перестали заикаться.

— Мой недуг не так страшен, как кажется. Когда я не переживаю о насущных проблемах, то и говорить могу совершенно спокойно, как видите. И прошу прощения за менторский тон — я долгое время был странствующим учителем.

— Неожиданно. И как же судьба сделала из вас торговца?

Тот, уловив сарказм в вопросе, хохотнул, поправил указательным пальцем тюрбан.

— Боюсь, эт-т-та история займет слишком много времени, — сказал он. — Но признаюсь честно: учить детей геометрии мне нравилось больше, чем месяцами тащиться на верблюдах в другой конец мира. Я слишком стар для подобной романтики. Стар для этого дерьма, если понимаете, о чем толкую. Будь возможность — с радостью променял бы кочевую жизнь на сытую и размеренную в каком-нибудь портовом городишке.

Найват понимающе кивнул.

— Вы так и не назвали свое имя, — заметил он.

— И действительно! Я — Стонтас Глыба. Простите мою грубость!

— Довольно иронично быть названным в честь великого математика.

— Наверное, за это стоит сказать моим родителям. Ваше имя, к счастью, я знаю. Поэтому теперь мы на равных.

Он остановился и указал рукой на небольшой круглый шатер — простой, без золотых нашивок и прочей роскоши.

У входа стоит треножник с длинными ножками, в стальных мисках трепещут огоньки пламени. Рядом с ним — грозного вида охранник с огромными ручищами и не менее огромными рельефными мускулами. Лицо дикаря обросшее, грубое, словно наспех высеченное из камня. Возле шатра на земле лежат, укутавшись легкими одеялами, люди купца — все сплошь тертые жизнью.

Даже не обратив на них внимание, Стонтас вошел в шатер. Найват последовал за ним.

— Здесь небогато, но хотелось бы верить — уютно, — сказал торговец. — Будьте моим почтеннейшим гостем. Красивых наложниц не обещаю, да и пойло, п-п-признаться, так себе, однако нам всем сегодня стоит немного успокоить нервы.

— Согласен, верно замечено.

Они уселись на большие подушки возле складного деревянного столика.

Стонтас взял глиняный черный кувшин, разлил густую алую жидкость по кружкам. И первым же громко отхлебнул.

Кивнув, Найват пригубил, нёбо обожгла приятная кислинка, вино скользнуло по горлу, разлилось в пищеводе, обдав теплой волной. Неплохо.

— Я не пью в обычной ситуации, — сказал он. — Алкоголь мутит сознание.

— Значит, ситуация отнюдь необычная, — хохотнул торговец, сняв тюрбан и кинув его на спальную циновку.

— В последнее время плохо сплю, возможно алкоголь поможет.

В шатре нет ничего лишнего — только самое необходимое: несколько подушек, лежанка, скатанное шерстяное одеяло, складной столик и такой же маленький стол, заставленный книгами, кипами бумаг, чернильницами и писчими перьями. Из ценностей только расстеленный тяжелый красный ковер.

— Я стараюсь не забывать свое прошлое, — заметил торговец, проследив за взглядом Найвата. — Пытаюсь доказать некоторые формулы Зенаса. Помните его монументальный труд «Элементы гармоники»? Есть там один момент, который Зенас принимает за аксиому, — о метаболах и гармонике…

Они разговорились. Сыпали теориями, обсуждали структуру стонтавской геометрии и её слабых моментах, которые не выдерживали критики современными математиками. Говорили о философии Сааса III, о парадигмах противоречий Мератета Сутулого, спорили о его унизительном сборнике божественных песен школ.

Найват не мог поверить, как же ему невероятно повезло — столкнуться с ученым-мыслителем посреди Великой пустыни! Остальные Певцы не решались спорить со священным исполнителем и только соглашались с его словами, а вот бывший странствующий учитель, выдающийся геометр и по иронии судьбы торговец янтарем Стонтас не боялся оспаривать его доводы, находил бреши в логике.

Насущные проблемы отошли на второй план, стали далекими и блеклыми, как мираж в пустыне. От вина тело наполнилось легкостью, а мысли о Воре больше не сверлили мозг. Спало напряжение.

— …то есть вы утверждаете, с-с-священный исполнитель, — Зенас Одноглазый был проходимцем и его книга лемм списана с другого известного трактата? Не могу с вами согласиться, пока вы не приведете веские док-к-казательства!

— Нет, я говорю об ином: леммы Зенаса во многом зиждились на работах другого известного геометра — Тимелина. Именно он выписал основные аксиомы и в своих утверждениях опирался на них. Все его мысли следовали чисто логическим выводам!

— В-в-возможно, хотя, если меня не подводит память, Тимелин, во-первых, жил во времена Зенаса, во-вторых, был путешественником. То есть чисто теоретически он мог узнать о леммах, а не прийти к ним самостоятельно!

…Когда Найват вышел из шатра и, чуть покачиваясь, направился к своим людям, он понял — Стонтас интересный человек.

* * *

— Дыхание волн пылает в звездной сини.

Он лишь стиснул зубы и усерднее принялся писать угольным карандашом в блокноте.

Верблюд недовольно заворчал, попробовал скинуть его, однако в последний момент передумал и поплелся спокойно. Заплескалась вода в закупоренном кувшине. Где-то за спиной раздались недовольные крики купцов.

— И воссияет линия огненного жнеца! Ибл шарахват нергул!

Тварь, летающая вокруг него, клацнула челюстями, ехидно засмеялась, едва не задев длинным хвостом лицо.

Найват все-таки обратил на неё внимание, сосредоточил взгляд, опасаясь, как бы остальные не заметили, что он смотрит в пустоту и разговаривает с ней.

Уродец напоминает морского угря, вот только морда у него вполне человеческая. Сморщенная, костистая физиономия мертвого мужика: бельма глаз, желто-бордовая кожа, вытянутый подбородок, впалые щеки, массивный лоб.

— Песни поют ночные попугаи, языками отгоняют трупных мух, — сказала она. Голос скрипучий, но сильный. — Ветер кружит, земля дрожит — о испепеление!

— Пошла ты, — проворчал он и обернулся.

Караван растянулся длинной нестройной линией по пустыне. Тучи еще с утра наполнились черной тяжестью, заволокли собой небеса и теперь стелются низко — касаются мертвыми брюхами далеких горных пик. Ветер зло бросает в людей и верблюдов облака песка и пыли, отчего приходится прятать лицо в куфию.

Купец Стонтас еще с утра обещал скорую бурю, однако предводитель кочевников Тешанас с ним не согласился. И, похоже, оказался прав: ветер понемногу стихает, духота становится терпимее.

Тварь вновь возникла перед ним, клацнула зубами, брызнув склизкими слюнями на его шаровары.

— Мертвецы расцветут, и наступит сиянье красного заката, — сказала она. — Прах к праху, а живое — к живому. Черная паутина заволочет стоны матерей.

— Угу.

Рядом с ним поравнялся один из его командиров Шепчущих — лысоватый доходяга с длинной козлиной бородкой. Его черный верблюд, выделяющийся страшной худобой, недовольно замотал головой, когда тварь пролетела рядом с ним.

— Исполнитель, Певцы спели несколько охранных заклинаний, как вы и приказали, — не без раздражения заявил Шепчущий. Натянул телабу на лицо сильнее, как только ветер ударил очередным колючим облаком песка. — Если позволите…

— Не позволю, — перебил его Найват. — Все получилось успешно? Рой Ратхиг и Указ Силы?

Он планировал не гонять магов до тех пор, пока они не окажутся в столице пустыни, Келигире, однако поменял свое решение — посчитал, будто если занять себя тренировками, изучением иероглифов уничтоженной школы, приказами и долгими разговорами со Стонтасом, то удастся избавиться от галлюцинаций. Не помогло.

— В дороге колдовать не удобно, — сказал Шепчущий, стараясь не смотреть ему в лицо. — Поющим пришлось читать мантры прямо на верблюдах, исполнитель. Указ Силы сработал, пусть и ненадолго. С Роем не так всё гладко — маги потеряли много сил…

«Впустую», — не договорил он.

Найват бросил:

— Продолжайте. Когда мы прибудем в Келигир, вы должны быть подготовлены.

Шепчущий повернул верблюда.

— И тьма ночная станет маслом, польется на головы матерей и их сыновей, — сказала тварь. — Камни запоют, а орешники вытащат корни из земли! Ук валар масаракш! Дэр кулштанеш! Не отследить того, кто не рожден! Птицы показывают ему путь, а белки прячут следы.

Найват тяжело выдохнул, окинул взглядом грозную, устрашающую черными небесами пустыню.

И та посмотрела на него — уставилась затягивающими в абсолютную бездну глазами-пиками. Пришлось опустить голову. Но кошмар не закончился: песок у ног верблюда сложился в кривящееся от страданий лицо.

— Галлюцинации прогрессируют, — прошептал он, зажмурился сильно-сильно — до ярких точек перед глазами.

Не помогло — висящий на горбу идущего впереди верблюда тюк ухмыльнулся ему складкой-ртом, едва ли не подмигнул.

Проклятье!

Найват дрожащими руками разгладил лист блокнота, попробовал начертить карандашом круг, но пальцы плохо слушаются.

— Суеверные и крикливые, грустные и с червоточиной в сердце, уставшие и униженные — все они запоют. От их слов земля пойдет буграми, вспенится море, старухи начнут рожать. И больше никто не заплачет — ни ребенок, ни девушка, ни храбрый воин. Рег ларштаг! Неухоженные космы Сеетры коснуться всех!

Найват с трудом сдержал стон. Положил блокнот и карандаш в седельную сумку.

Тварь оказалась перед ним, черным пятном заслонила весь угол зрения.

Он повернул голову, отворачиваясь от нее, но и тогда она подлетела прямо к его лицу, коснулась склизким хвостом щеки, скользнула ледяным плавником по губам.

— Звуки складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в истории. Что сможет рассказать бедняк? А тот, кто всю жизнь убивал? А мальчик оставшийся без матери? Красное небо, черная земля. Красная земля, черное небо. И боли нет конца, и прав на освобождение — тоже. Эглир тангаршан.

Сплюнув, Найват нервно погладил горб верблюда. Нестерпимо захотелось вскинуть руку и попытаться ударить тварь, но весь караван это заметит.

— Вслушайтесь! Вдали воют койоты и псы — обещают смерть и возрождение. Плачут кровавыми слезами аисты, оплакивают неродившихся. Шагают по пустыне безликие! Просыпаются в своих саркофагах мертвецы, ведь живые их наделили властью!

Заорал купец впереди — он взмахнул плетью и принялся хлестать охранника, уронившего с верблюда тюк с одеждой. Охранник спокойно терпит, пока его хозяин не выместит на нем злость. Один из помощников купца подскочил к тюку, быстро запихал обратно в него шелковые платья, хитоны и накидки обратно, ловко нацепил на ремень седла.

Тварь вновь закрыла собой обзор. Показала лоснящийся чешуйчатый хвост, повернула костистую морду к нему.

— Выхода нет, кошмары не прекратятся. Негрул тешхарлан! Лиждуг прашенди!

Справа от себя Найват уловил движение, услышал хриплый голос Реная:

— Мастер, похоже, вам нужна помощь.

Однорукий поравнялся с ним, облокотился о горб верблюда и заговорщицки подмигнул.

— Ты ошибаешься, Камень. Я в полном порядке.

— Я ведь тоже её вижу, мастер, — сказал он. — Тварь мешает вам. Если хотите, могу объяснить, как работает проклятие. Это несильно, но поможет. Давайте, оставьте мысли про галлюцинации. Сами понимаете, что это не они. Двое сумасшедших не могут видеть одно и то же.

От каждого шага верблюда Реная позвякивает развешенное на нем оружие — клинки, ножи, самострелы.

— Возможно, ты и прав, но у нас нет никаких доказательств, — сказал Найват. — Я читал у Арисина про групповые сумасшествия, когда целые толпы видели в небесах черных драконов и спускающихся с небес богов. Вероятно, здесь похожий случай. Нужно больше времени — и я разберусь, будь уверен. А пока — пусть летает.

— Мастер, простите мне мою грубость, но вы дурак. Круглый идиот. Не верите собственным глазам! Призраки…

— Я не верю в призраков! Оставь эти речи для деревенщины.

— Конечно! — воскликнул Ренай. — Наш священный исполнитель никогда не сталкивался с Вором и не видел, как из стен хлещет кровь! Ведь у этой треклятой крови есть разумное объяснение: её по трубам перекачивают специально обученные карлики!

Найват хмыкнул.

Летающая тварь клацнула зубами, но не издала ни звука, словно прислушиваясь к разговору.

— Кровь можно объяснить колдовством, — сказал он. — При определенных условиях я смогу повторить подобный фокус. Сила мыслей, немного воображения, мантры — и всё готово.

— А призраки? — спросил Ренай. — Мы не знаем, насколько силен Вор. Это во-первых. А во-вторых, вспомните одержимых. Они, когда заболевают, начинают нести похожий бред. Их души заменяются пустыми парадигмами — это известно даже мне.

— В таком случае лучше бы мы видели призраков, потому что по твоей гипотезе у нас больше нет сознания и души. Но тогда бы я не смог колдовать.

Он задумался, обдумывая слова Камня. В них есть смысл — и симптомы похожие. К тому же они многое связывают воедино: Вор, колдовство в одиночку, метаморфозы с природой, одержимость в школе…

— О чем ты мне хотел рассказать? — спросил Найват, сдаваясь.

Мимо проплывший кустарник сложился в грозную физиономию. Распахнул широко рот, состоящий из веточек, показывая острые зубы-иголки.

— Не сопротивляйтесь им, мастер. Смотрите прямо в глаза, можете пригрозить. Не страшитесь их. И, возможно, твари отступят. Если их только игнорировать, то они будут преследовать вас до самого Келигира.

— Я… я попробую.

— Отдохнуть бы вам. Похожи на оживший труп.

Найват облизал пересохшие губы, злобно уставился на летающую тварь. Та повернулась костистой мордой к нему, вперила шарики-бельма на него. На какое-то время застыли в таком положении.

Вокруг шумит караван, ревут верблюды, переругиваются люди, шуршит песок. Сердце ударило несколько раз прежде, чем тварь сдалась и растворилась в воздухе, точно мираж.

Найват с облегчением хохотнул.

— Вам повезло, — сказал Ренай. — Сегодня они не будут вам докучать.

— Спасибо…

— Больше доверия, мастер. Я вам не враг, хоть вы и уверены в обратном.

Камень не стал дожидаться его ответа — развернул верблюда и направился в сторону остальных Певцов.

* * *

На следующий день привычный пустынный пейзаж несколько преобразился: стали попадаться небольшие каменные гряды, подпирающие брюхо голубых небес пологими склонами. Обычно караван обходил их стороной, но иногда, когда жара становилась совсем невыносимой, направлялся к ним под защиту теней. Здесь росли карликовые деревья, чьи стволы напоминали перекрученные тряпки. Серая сухая листва слабо колыхалась на ветру, ласкала слух приятным шелестом. Хрустели под ногами верблюдов маленькие, хиленькие кусты цвета старой ржавчины — животные их даже не пробовали есть.

Вот и сейчас Найват наслаждается тем, что солнце скрылось за грядой. Но и в тени духота стоит страшная, каждый вздох обжигает нос, глотку, горячим комком скользит по горлу к легким. Пот течет ручьем, отчего одежда мокрая, противно липнет к телу. Рука так и тянется к фляге, однако приходится терпеть жажду — путь предстоит еще долгий, а запасы воды караван пополнит не скоро. Голова тяжелая, куфия сдавливает виски и затылок.

— В-в-вы бывали раньше в Келигире? — спросил едущий по правую руку Стонтас.

— Да, конечно, — ответил Найват. — Три или четыре раза. И всё не могу привыкнуть к этой пустыне. В джунглях тоже несладко, от духоты порой хочется повеситься, однако ничего смертельного.

Устав от пустынников и Певцов, он присоединился к торговцу и его людям. Здесь хотя бы есть о чем поговорить — по крайней мере, так думал.

От удушливого зноя беседа с самого начала течет вяло. От его взгляда даже не ускользнуло, как заметно нервничают стражники — движения дерганные, то у одного, то у другого ладонь ложится на эфес сабли. Неужели им неуютно рядом со священным исполнителем? Или пустыня так на них действует?

— А все эти р-р-разговоры про надвигающуюся войну? — спросил Стонтас. — Или людей только п-п-пугают?

— Боюсь, кровопролитие неизбежно. Иначе бы я не спешил так в Келигир. С большой долей вероятности, Певцам придется сражаться с Золотыми Посохами.

— Страшные вещи г-г-говорите, — торговец поправил сползающую куфию. — Получается, лучше всего мне не вылезать из своего дома ближайшие годы? И ждать, пока все не закончится?

Из-за далекого валуна вылетела молнией черная линия, закружились в бешеном танце на фоне бледно-синего неба — призрачная тварь в последнее время держится на расстоянии, не решаясь близко подобраться к верблюду Найвата. То ли испугалась, то ли выжидает. Пусть там и остается всегда!

— Всех так или иначе коснется, Стонтас. Пересидеть не получится. Скорее всего, война между пустынниками и Геткормеей заденет и другие страны. Наверняка из-за неразберихи очнется Нокронг, спустит своих пиратов Зигир. Станет горячо. Если у тебя есть дети, советую отправить их куда-нибудь подальше. Ты же из Оранеша? У вас там рядом Дряхлые горы.

— Спасибо за совет, д-д-друг. Так и поступлю. Вот только продам товар кочевникам — и помчусь домой к жене и детям. Печалит меня это всё, очень сильно печалит. Да п-п-похоже от судьбы никому не сбежать. Войны всегда плохи для торговли, если мы, конечно, не говорим об оружии и наркотиках, но для старого г-г-геометра подобное чересчур…

Он замолк.

Караван растянулся от одной карликовой горы до другой, его голова пропадает за пологой каменной стеной, щербатой и угловатой, тогда как хвост тянется по пустыне на половину стадия. Стонут верблюды, люди, обливающиеся потом, уставшие, вымотанные, покачиваются в седлах, стараются держать расстояние в несколько шагов друг от друга, звенят пожитки в тюках. Жмутся к земле выцветшие до болезненной желтизны кустарники и карликовые деревья.

— Пожалуй, мне пора возвращаться к своим, — сказал Найват, отхлебнув из фляги. — Я и так у вас задержался.

— Может, ос-с-станетесь, исполнитель? — спросил Стонтас. — Жара, конечно, невыносимая, но мы могли бы обсудить работы моего тезки или «Апории мер», которые — я уверен! — вы читали. У меня вроде в одном из тюков есть эта книга. Сейчас попрошу своих людей — и они принесут. В-в-вы даже представить не можете, насколько здорово с вами общаться.

— Мне лестно, конечно, но, думаю, я и без того злоупотребляю вашим вниманием. К тому же мне необходимо обсудить несколько важных моментов с Тешанасом. Да и погода не располагает к общению. Возможно, на вечерней стоянке я приду к вам, тогда и наговоримся вдоволь.

Еще раз попрощавшись, он направил верблюда вперед, тот двинулся с непривычной прытью, словно только и ждал команды. Мимо замелькали караванщики; один из них даже крикнул ему что-то в спину.

Когда забелели плащи Певцов, Найват натянул поводья, и верблюд пошел медленнее. Маги провожают его скучающими взглядами, некоторые из них почтительно склоняют головы, а татуированные согласно священному эддикту касаются указательным и средним пальцами обветренных губ — знак веры. Кочевники же, затесавшиеся среди Певцов, хмурятся, глядя на него.

Найват влился в ряд своих, перед ним расступились, освобождая место. После небольшой ребяческой выходки мозги прочистились, исчезла сонная одурь, мысли уже неползут, точно полудохлые слизни. Губы сами расползлись в ухмылке.

И вот тогда он ощутил — нечто повисшее в воздухе, отчего кожа покрылась мурашками, а в районе лопаток зашевелился неприятный холодок. Виски закололо.

Стараясь не выдать резко нахлынувшего волнения — и без того в последнее время часто пугал своих безумными выходками, — Найват осмотрелся.

Верблюды спокойны, Певцы и кочевники заняты привычными делами — кто-то раскуривает трубку, кто-то лениво болтает, кто-то подбрасывает игральные кости.

Ничего необычного.

Отчего же тогда сердце стучит как бешенное?

По правую руку выползла каменная гряда, её черная тень укрыла их, принеся с собой спасительную прохладу.

Найват вскинул голову до ломоты в шее.

Гора небольшая, в высоту локтей шестьдесят, верхушка пологая, вон сверкает золотистый ореол. Наверху мелькает черный силуэт призрачной твари; её неестественно длинный хвост, как у угря, выделывает спирали и восьмерки в воздухе.

Ослепительно сверкнуло, глаза обожгло болью, весь мир потонул в ярком белом сиянии, в миг стерев караван, верблюдов, людей и горы.

Найват не успел среагировать, как мощная волна выбила его из седла и закружила-завертела. Несколько мгновений невесомости показались вечностью, однако затем еговдавило в землю. От удара хрустнули ребра, остатки воздуха выдавило из легких, а в затылке что-то ухнуло. Тело протащило по песку.

Кривящийся от боли, ошарашенный, будто бы погруженный в толщу воды, Найват попытался встать, но ничего не вышло.

Рядом раздаются сотни звуков: крики людей, гортанные стоны верблюдов, звон клинков, свист стрел, бряцанье доспехов, скрип сандалий по песку. Зрение вернулось не сразу, тьма сменилась белым туманом, мир показался размытым, зыбким, но с каждым ударом сердца приобретающим четкость и фокусировку. Найвату удалось сесть, хотя голова тут же закружилась. Надо подняться. Некогда прохлаждаться. Что-то случилось.

Взор зацепился за огромную черную отметину на земле, вокруг которой разбросало и человеческие, и верблюжьи внутренности — кишки длинными червями стелются по песку, отрезанные руки конвульсивно сжимают и разжимают пальцы, а головы стражников, запеченные и страшно обожженные, невидяще смотрят в небеса. Ноздри уловили запах гари, перемешанный с кровью.

Картинка мгновенно выстроилась в голове: кто-то атаковал караван с вершины горы.

Рядом с ним возник, перепачканный в пыли, Ренай, грубо схватил за локоть здоровой рукой, рывком поднял и потащил в сторону горы. Он что-то крикнул, но слова потонули в шуме.

Вокруг мельтешат кочевники, стражники стреляют из луков в вершину горы, купцы поспешно прикрываются за спинами своих людей. Затем — яркая вспышка, грохотвспарываемого воздуха, дрожь земли, удар, от которого сотряслось все естество и во рту появился кисловатый привкус. Все потонуло в белоснежном сиянии… Когда глаза снова смогли видеть, на песке возникла вторая черная проплешина, вокруг которой растекся кровавый ореол из внутренностей.

— Нас атакуют маги! — закричал Ренай, прижимаясь спиной к горе и вскидывая голову.

Ирония судьбы: чем ближе они к врагу, тем тяжелее ему их достать.

— Мы не успеем ничего сколдовать, — сказал Найват.

— Они слишком высоко… Удобная позиция, мать их дери!

— Я могу попробовать вскарабкаться.

— Да они наверняка это предусмотрели: только и ждут, когда к ним полезут. Р-р-раз — и одной энергетической лентой снесут голову.

— Не ждать же своей смерти!

Несколько кочевников спрыгнули с седел верблюдов и, цепляясь за выпирающие камни, ловко полезли на гору с кинжалами в зубах. Предводитель пустынников рявкнул, и его люди принялись осыпать градом стрел вершину, не давая врагу возможности ни выглянуть, ни атаковать.

Найват стиснул челюсти, его мозг лихорадочно заработал, погружаясь в аналитический транс.

Между двумя вспышками произошло не больше ста ударов сердца, а значит, для таких быстрых атак необходимо не меньше двадцати татуированных, несколько ночей кряду бормочущих мантры — без еды и воды. Самих колдунов может быть и не много — двое или трое. В любом случае, у врага удобная позиция для внезапной атаки. Но ненадежная. Выкурить их оттуда при определенной сноровке можно. Однако маги никогда не разбрасываются ни татуированными, ни ключами — слишком долго и сложно их воспитывать и учить. Следовательно, их должны защищать откуда-то снизу — вероятно всего, наемники.

Вдали каравана раздались крики и звон оружия. Вот, похоже, и доказательство его предположений — враги, притворявшиеся своими.

— Верблюд, — сказал Ренай, облизнув губы.

— Что?

— Говорю: верблюд! — воскликнул он и хищно ощерился. — Вы спрашивали, зачем я набрал с собой столько оружия — как раз вот для такого случая! У меня в одном из мешков есть сосуд с вулканическим песком из Оранеша. Если вскарабкаться на гору, откупорить его и кинуть во врага, то им не выжить. Слизистые сожжет вместе с кожей!

Найват взглядом отыскал верблюда Камня.

Животное, нагруженное мечами, топорами и копьями выделяется на фоне хаоса, как красная тряпка на белых дюнах. Мечется туда-сюда и вопит. Расстояние до него локтей сто, не меньше. Это означает, что придется выйти из относительно безопасного укрытия и понадеяться на удачу. В любой момент маги могут атаковать. Впрочем, стрелы кочевников их на какое-то время остановят.

— Я могу справиться сам, — сказал Ренай, поняв ход его мыслей. — Вам ни к чему лишний раз рисковать.

— Все равно умрем, если не выкурим врага.

Наверху грохнуло, раздались крики, на землю посыпались камушки и ошметки тех бедняг, кто рискнул залезть на вершину горы. Найват одернулся — накидку перепачкало красными каплями, — отдал команду двум Шепчущим и Камню идти за ним и, стараясь бежать не по прямой, рванул к верблюду.

Воздух засвистел в ушах, от напряжения забегали круги перед глазами, однако ноги стали легкими, волнение придало прыти. Слева и справа мельтешат всадники, орут, свистят стрелы. Предводитель кочевников надрывает глотку, приказывая броситься в рассыпную.

Только бы успеть.

За спиной грохнуло, на мгновение всё утонуло в сиянии. Всё, конец, убит! Но ноги сами понесли его вперед. И потому, когда зрение вернулось, он с облегчением понял, что ни его, ни остальных Певцов не задело. Хотя удар, по всей видимости, пришелся где-то рядом — затылок и спину обожгло горячим воздухом. Треклятый верблюд, до которого остается не меньше двадцати локтей, испугался взрыва, дернулся и побежал в другую сторону от разорванной цепи каравана. Да устремился шустро — его задница быстро уменьшается в размерах.

Стараясь ускориться, плюя на боль в легких, тяжело дыша, Найват побежал чуть быстрее, но все равно недостаточно быстро. Где-то рядом доносятся сиплые дыхания его Певцов, но вот Ренай поравнялся с ним, а через миг — обогнал и стал увеличивать дистанцию между ними. Верблюд, видимо, наткнулся на что-то впереди, резко дернулся, рванул в сторону, один из тюков отвязался от горба и плюхнулся в песок. На солнце блеснула остро заточенная сталь.

Камень резко остановился возле упавшего тюка, крикнул:

— Мастер, сосуд здесь! Надеюсь, он не разбился… Сейчас посмотрим… Не могу нащупать… Тут столько всего… Ага, нашел!

Он, нервно хохоча, вытащил на свет белый фарфоровый шар. На гладкой, поблескивающей поверхности нарисованы синей краской птицы, воины с копьями и карикатурные струи то ли дыма, то ли ветра.

Найват схватил из протянутой ладони Реная сосуд, тут же вручил его одному из Шепчущих и сказал:

— Бежишь к горе, залезаешь на неё и кидаешь эту штуку. Быстрее! Не сдохни по пути. На тебя меньше всего обратят внимание враги. И сам только не надышись дымом, в противном случае умрешь.

— Да, исполнитель. Я всё сделаю!

Певец чуть склонил голову, прижал шар к груди и устремился к каменной гряде.

— Мы попробуем отойти еще чуть дальше, — начал Найват. — Есть подозрение, что враги в первую очередь хотят убить меня.

Ренай кивнул в сторону каравана.

— Кажется, у нас гости, — сказал он.

Найват обернулся. Мысленного выругался.

К ним несется целая орда всадников. Оголенные сабли, вскинутые над головами, посверкивают, отбрасывают яркие блики, приходится щуриться. Острые кончики копий устремлены в сторону Найвата и Реная. С ног до головы покрытые бронзовыми доспехами, враги кривят лица в злых гримасах. Даже верблюды выглядят угрожающе: тонкие длинные шеи выгнуты, черные шарики глаз зло поблескивают, под ногами вздымаются облачка песка.

Ренай здоровой рукой схватил из тюка небольшой короткий меч, бросил его Найвату. Сам же вытащил кинжал с угрожающе загнутым лезвием. Певец поднял пращу.

— Кажется, мне конец, — заявил Камень. — Убежать к своим не успеем. Но я без сожаления отдам за ваc жизнь, мастер. Нам было весело, неправда ли? Жаль только, так и не удалось разобраться с Вором. — Он хохотнул. — И знайте: я все время был за вас. Если каким-то чудом вы выживите, то помните мои советы насчет призраков. Не бойтесь их.

Найват вздрогнул, когда увидел в толпе врагов Стонтаса. Кажется, все это время его новый приятель морочил ему голову…

Плоская вершина горы вспыхнула, зажглась звездой.

Белый свет поглотил весь мир.

А после — удар, боль.

И тьма.

* * *

Проходящий мимо кочевник случайно задел его плечом, отчего вся левая часть тела отозвалась острым жжением. Тыльная сторона ладони, кисть, весь сгиб локтя, плечо и шея покрыты водянистыми волдырями. Однако больше всего мешает боль в левой щеке, любое движение челюсти отдается резью. Хотя бы глаз не задело — и на том спасибо.

— Тяжелая предстоит ночка, — сказал подошедший Тешанас, встал рядом с ним.

От магического удара Реная располовинило. Точно гигантский нож разрезал его. Остались только часть туловища, руки и голова, все прочее сгорело, превратилось в прах.

Под Камнем растеклась большая лужа крови, но Найват, наплевав на все, подошел к телу, склонился над ним, опустив колено в алую жидкость.

Восковая застывшая гримаса мало напомнила лицо того вечно саркастичного Реная — борода сгорела, подбородок вспучился волдырями, щеки ввалились, губы слиплись в единый безобразный комок. Остекленевшие глаза маслянисто блестят. Черные линии татуировок придают мертвецу устрашающий вид.

— У нас много потерь? — спросил Найват.

— В основном караванщики, — ответил Тешанас. — Есть погибшие и раненые среди кочевников — человек десять уже умерли, на подходе к Сеетре еще пятеро. Никто из Певцов не пострадал, хотя первый удар предназначался им.

В последней фразе почудилось раздражение.

— Я утром приказал своим людям читать мантры Указов. На многих из нас лежала защитная аура. Поэтому и пережили первый удар.

Найват не хотел оправдываться, но именно так получилось.

— Предчувствовали угрозу? — спросил предводитель пустынников.

— Нет, просто случайное стечение обстоятельств.

Он положил ладонь на лицо мертвеца, пальцами закрыл ему веки. Поднялся.

Поразительное везение — вот как можно охарактеризовать сегодняшний день.

Он не только выдержал магический удар возле горы, когда враги атаковали, не только спасся, когда бежал к верблюду Реная, хотя, конечно же, целились в него, но и пережил последнюю атаку вдалеке от каравана. Промахнуться колдуны не могли, однако, видимо, в спешке не рассчитали силу. А потому попали в своих же — в Стонтаса и его людей. Да, Камню не повезло оказаться в радиусе магического удара, однако выжили остальные Певцы!

Найват направился к остаткам каравана, почерневший песок под его сандалиями захрустел осколками стекла.

Колдовская проплешина тянется на добрых сто локтей. От всадников не осталось практически ничего, кроме расплавившихся клинков, дымящихся лоскутов одежды да запеченных частей тел.

— Вы хороните мертвых в саванах и закапываете в песках?

— Обычно да, священный исполнитель, — сказал идущий рядом Тешанас. — Но я бы хотел уже утром отправиться дальше, поэтому мертвых, скорее всего, сожжем. Всяк лучше, чем просто оставлять тела на съедение грифонам и гиенам.

— Пожалуйста, проследите за тем, чтобы Ренаю оказали должное погребение.

— Разумеется.

Они прошли не меньше тридцати шагов, когда Найват резко остановился и всмотрелся в черный камень под ногами. Опустился на корточки, смахнул ладонью пепел, и оказалось, что это вовсе не камень, а голова. Одна половина страшно обуглилась, но зато другая хорошо сохранилась.

Стонтас Купец. Стонтас Предатель.

— А мы с ним о геометрии спорили, — хмыкнув, сказал Найват. — Мог бы ведь и догадаться.

— Если я не почувствовал подвоха, то вы тем более не могли, — заявил Тешанас, то ли пытаясь оскорбить, то ли выпячивая свое высокомерие.

— Не походил он на наемника. Да и знания о мире слишком уж обширные. Вероятно, был одним из колдунов. Хотя ни разу не применил заклинание… Хм… Странно и нелогично.

— Враги рассчитывали на быстрый и точный удар, священный исполнитель. Их целью были вы и Певцы. Убей вас — и Немат остался без магов. А геткормейская армия неумолимо приближается к стенам нашей столицы. Отсюда делаю нехитрый вывод: на нас напали Золотые Посохи.

— Вероятнее всего, тгон. Но по заклинаниям тяжело судить, особенно в горячке боя. Могу ли я посмотреть на тела колдунов, что укрывались на горе? Я бы смог по татуировкам определить школу.

— Разумеется, идите за мной.

Выжившие купцы ловят разбежавшихся верблюдов, запихивают вывалившуюся из тюков одежду, посуду, украшения, зло озираются по сторонам. Кочевники их полностью игнорируют — таскают воду для раненных, горячо что-то обсуждают, собирают шатры для ночевки. Певцы сгрудились у тел погибших и молчаливо ждут приказов священного исполнителя. Напряжение, витавшее в воздухе, исчезло.

— К чему было это представление с магическими фокусами? — скорее спросил самого себя Найват. — Ведь можно меня отравить или заколоть в шатре Стонтаса.

— Задача стояла уничтожить всех магов. Лишить Немат поддержки колдунов. К тому же здешние места идеальны для атаки.

— Теперь везде придется выискивать врагов. И без того мало мне проблем. Наверняка в Келигире столкнемся с предателями.

— Мы победим, священный исполнитель, — без единой эмоции заявил Тешанас и весь остаток пути не вымолвил ни слова.

Пытаясь прогнать тяжесть в голове после боя, Найват направился к мертвецам, аккуратно разложенным в ряд у подножия горы. Певцы расступились перед ним, давая пройти. Не мешкая, он склонился над одним из трупов.

Тот уже начинает пованивать — гнилостный смрад шибает в нос, оставляет на языке сладковатый вкус. А так — обычный мертвец. Серые сапоги до колен, большие белые шаровары, тканная рубаха с короткими рукавами, поверх которой накинут кожаный табард. Бритая голова ничем не прикрыта. На остальных мертвецах такая же одежда. Прямо братья, пекло их задери!

Найват всмотрелся в татуировки трупа.

Черные линии плавно закругляются в причудливых абстрактных узорах; нет ни одного лишнего элемента или выбивающегося из общей картины рисунка. Все углы у фигур как бы спилены, отсечены; если долго всматриваться в татуировки и не моргать, то те начнут оживать, двигаться, скручиваться…

— Золотые Посохи.

Один из Певцов, тот худой Шепчущий, у которого был тощий черный верблюд, заговорил:

— Тринадцать Вторых Звеньев и три Первых, исполнитель. Довольно много для простой засады, вы не находите?

— Не для Посохов, — отмахнулся Найват и, отряхнув руки, поднялся. — В Геткормее у них практически в каждом крупном городе есть свои школы. Отправить на заклание шестнадцать колдунов для них не проблема. Чудо, что никто из нас не пострадал.

Тешанас скрестил руки на груди.

— Ваш колдун с глиняным сосудом появился в нужный момент, — сказал он. — Без ядовитого газа выкурить врагов с вершины горы было бы практически невозможно. Поэтому мои люди благодарны вам, и их жены теперь станут молиться нашим предкам о вашем долгом крепком здоровье. — В его голосе нет эмоций, отчего фразы кажутся пустой формальностью. — Я бы только хотел прояснить для себя один момент: разве маги не чувствуют, когда колдуют другие?

Вопрос повис в воздухе.

— Посохи находились на большой высоте, — ответил Найват. — Они были буквально над нашими головами, и никто не успел вовремя среагировать.

За спиной заверещал верблюд, после раздались недовольные крики то ли торговца, то ли кочевника.

— Понятно, — сказал Тешанас и раздвинул уголки губ в легкой улыбке, не предвещающей ничего хорошего. — А вы как? Пришли в себя. Я имею ввиду, душевно. В конце концов, у вас погиб друг.

— Ренай не был мне другом. И я в порядке.

— Надеюсь, сегодняшняя битва у вас, исполнитель, не выльется в ночные припадки и странное поведение. Я на это всячески уповаю. Не хочу смущать своих людей лишний раз.

Он не договорил, глядя ему прямо в глаза.

— Можете не волноваться, — буркнул Найват.

— Спасибо за ответ.

Тешанас чуть склонил голову, развернулся и направился к своим людям.

Треклятый сумасшедший день заканчивается, раскаленный шар солнца касается далекой кривой линии горизонта, отчего пески окрашиваются в густой алый цвет.

Скоро ночь — и скоро сон. Тварей-галлюцинаций нигде не видно.

Если повезет, удастся выспаться…

* * *

Он опустился на колени и принялся срисовывать иероглифы с напольной каменной плиты. Угольный карандаш мягко касается блокнотных листов, толстых, гладких, точно спокойная гладь озера, выводит вязь знаков, приятно шуршит.

Необходимо поторопиться — предстоит переписать еще уйму всего.

В огромном круглом зале взгляд разбегается от количества иероглифов — их так много, что они сливаются в сплошные черные пятна.

— Хотите воды? — спросил за спиной Ренай. — Свежая, колодезная, холодная. Самое оно сейчас.

— Нет, спасибо, — ответил Найват, на миг перестав писать.

Осмотрелся.

Плотный туман скрывает здесь все стены. Его поверхность точно живая, дышит, то опадая сизыми клубами, то втягиваясь. Изредка колыхаясь и облизывая пол призрачными щупальцами, мгла издает один тонкий протяжный звук. Ни дверей, ни ворот в зале невидно. Потолки высокие, но колонны их не подпирают. Золотая лепнина и выбитые в камне сценки на них — монструозных размеров кабаны несутся на ощетинившийся копьями строй тунолар-пехотинцев, бородач с огромной булавой прыгает в кипящую битву, бесформенные морды чудовищ повернуты в его сторону — ласкают взор.

— Точно не хотите? — переспросил Ренай и принялся громко хлебать.

— Ты меня отвлекаешь. Мы должны успеть, а времени в обрез.

— Простите, мастер. Но не могу остановиться. Никогда не пил ничего вкуснее. Вы бы тоже отложили свои дела и присоединились ко мне. Чудесная амброзия, а не вода! Даже тошатханское вино не идет с ней ни в какое сравнение! А я, представьте себе, толк знаю. Нет, серьезно — отпейте! Вам понравится! М-м-м-м…

— Постой-ка, — Найват замер. — Ты же умер…

По телу пробежала нервная дрожь, мышцы спины свело, карандаш застыл в пальцах. В животе разлился болезненный холод.

Не оборачивайся. Сиди на месте.

Он напряг глаза, сосредоточил взор на ровных квадратных плитах под ногами, однако громкое хлюпанье не перестало резать слух, сменилось мерзким причмокиванием.

Голова — медленно-медленно, словно воздух загустел и превратился в желе, — сама повернулась в сторону Реная, шея отозвалась болью.

Фигура Камня застыла перед ним в трех-четырех шагах — привычная и совершенно человеческая. Вот стопы в кожаных сандалиях, вот крепкие мускулистые ноги, вот обычный хитон, бесцветный из-за осевшей на нем пыли, и просторная хламида, вот одна здоровая рука, держащая большой серебряный кубок, другая черная скрюченная рука прижимается к мощной груди, вот широкие плечи…

Взгляд замер на лице.

Глубокие черные провалы там, где должны быть глаза, уставились на Найвата.

— Мастер, вы побледнели. Чего так беспокоитесь? Всё в порядке!

— Я… Я… — Рот не слушается, губы напоминают гранитные плиты.

— Выпейте воды — и вам полегчает, уверяю!

Ренай наклонился к нему, протянул кубок, до краев наполненный прозрачной чистой водой.

Найват нервно улыбнулся, поблагодарил, отложил блокнот и угольный карандаш и взял его. Даже отпил. Холодная вода смочила пересохшее нёбо. На вкус она оказалась чуть сладковатой.

— Спасибо…

— Всегда пожалуйста, мастер. Моя основная задача прислуживать вам. Я же вижу, как вы страдаете от жажды. И не бойтесь чудовищ — здесь нам ничего не угрожает. Ну, почти. — Он растянул губы широко, блеснули ровные зубы. — Время еще есть.

— Ты ненастоящий, — сказал Найват и указательным пальцем обвел зал. — И это всё — сон.

Ренай насмешливо заозирался, затем пожал плечами и посмотрел на него — в упор, затаив дыхание. Чернота его пустых глазниц будто засасывает в себя, тьма, таящаяся в них живая, подрагивающая.

Найват вздрогнул, отвел взор.

— Мне кажется, вы обманываете себя, — сказал Камень. — Разве эта реальность похожа на сон? Вроде всё настоящее… — Он ударил пяткой по плите, та отозвалась низкими гулким звуком, эхом разлетелась по залу. — Видите? Вполне себе. Сны не бывают такими подробными, такими овеществленными. Так вы говорите, мастер? Это же одно из ваших сложных словечек!

— Ты мертв.

— Разве?

Что-то в окружающем их зале поменялось.

Найват ощутил изменение каждой частицей тела. Нос уловил запахи сырости, мокрых тряпок, смешавшиеся с ароматами роз, груш и персиков, — странное, одновременно отталкивающее и притягивающее сочетание. Писк, доносящийся из тумана, стал настойчивее, резче, барабанные перепонки болезненно завибрировали, лицо скривилось в недовольной гримасе.

— В реальной реальности возможно всё, — сказал Ренай. — Даже то, что вы раньше и помыслить на могли.

— Например?

— Посмотрите на воду, мастер.

Найват перевел взгляд на кубок.

В нем плещется густая, с черными прожилками и легкой пленкой на поверхности кровь. В горле застыл неприятный ком, а во рту появился мерзкий солоноватый привкус. Тяжелый смрад, ударивший в ноздри, перебил все прочие запахи.

— Это же доказывает мою правоту.

— Отнюдь, мастер. Настоящее знание долгие годы было скрыто от всех людей. Хотя наши далекие предки держались за истину, берегли её. Я даже думаю, они в действительности видели богов — Сеетру, Ифоотру, Теетопа, Джуумон и остальных. Точно нельзя быть уверенным, но мне так кажется. В любом случае настоящее знание забылось, стерлось, потерялось — называйте как хотите.

— Я…

— Оглядитесь, мастер! — не дал ему и слова сказать Ренай. Вскинул руки. — Не становитесь таким же глупцом, каким был я! Во Фрактальной Цитадели нет привычных законов!

— И как ты здесь оказался?

— Не знаю, мастер. Может, из-за Вора, может, из-за чудовищ, преследующих нас. А может, все души попадают сюда. Если такая сущность как «душа» вообще существует!

В тумане раздался душераздирающий вопль, ударил по ушам, точно хлыст, отозвался в висках резью. Прошло несколько мгновений, и из серой, клубящейся мглы вылетело что-то черное и крупное, ударилось с мерзким чавканьем о каменные плиты и покатилось к ногам Найвата и Реная. Остановило свое движение в четырех-пяти шагах от них.

Обугленная с левой стороны, отрезанная голова Стонтаса Торговца уставилась на них с осмысленным, живым взглядом. Её зрачки сузились, губы — с одной стороны обожженные, пугающие большими водянистыми волдырями — распахнулись, и чудовищный вопль вновь повторился.

Иероглифы на каменных плитах один за другим принялись вспыхивать ровным белым сиянием. Яркий свет хлестнул по глазам, пришлось не только зажмуриться, но и выставить ладонь перед лицом. Воздух зазвенел, наэлектризовался, волосы на руках и голове встали дыбом.

Крик резко прекратился. Иероглифы погасли.

— Вегтат шет сунуниом, — донесся хриплый, грубый, нечеловеческий голос Стонтаса Торговца. — Грязь станет змием, свернется кольцами, а затем укусит бредущего путника. В бронзовом отражении щита появятся они, предвестники Откровения. И прольются кровавые дожди, взойдут колосья алой пшеницы, в небесах закричат мертвые птицы.

С его губ потекла струйка черной жидкости, принялась скатываться по щеке на пол. Глаза вылезли из орбит, зрачки расширились, заволокли собой радужки. Стонтас Торговец закашлялся, умолк, лишь по его подрагивающим щекам можно понять — он еще жив. Кожа на здоровой половине головы принялась ссыхаться, её прорезали глубокие старческие морщины.

— Я проснусь — и всё забуду, — сказал Найват.

— Боюсь, всё не так просто, мастер, — заговорил Ренай. — Постарайтесь в ближайшее время не сойти с ума. Вас ждут серьезные испытания. Я попробую вам помочь, но не знаю, сколько у меня в запасе времени. Возможно, у нас есть еще одна встреча или две. Не поддавайтесь призракам, не воспринимайте их речи всерьез.

— Зачем ты убил того мальчика-геометриста? — резко сменил тему Найват.

Но ответ услышать не успел: туман пополз в их сторону, сизые клубы, точно растрепанные космы глубокой старухи, в несколько мгновений скрыли под собой пол, спрятали голову Стонтаса и их ноги по колено. Ренай положил ладонь на сморщенную черную руку, ссутулился, будто уменьшился в размерах и стал походить на испуганного ребенка.

Найват не сразу понял — писк, доносившийся из тумана, смолк.

Непривычная, абсолютная тишина показалась противоестественной. Впереди, за сизой мглой, возникла высокая черная фигура. Несколько мгновений она неподвижно стояла, точно каменный истукан, но затем вышла из клубов.

— Вот так встреча…

— Молчите, мастер, — прошептал Камень. — И сохраните себе жизнь.

Языки тумана сползли с фигуры, и взгляду предстал Вор — уверенный, гордый излучающий мощь. Поведя широкими плечами, он подслеповато осмотрелся.

Найват стиснул кулаки, пригнул колени, готовясь к атаке. Враг, пусть и иллюзорный, сотворенный во сне, стоит в нескольких шагах. Не видит их.

Локоть крепко стиснули пальцы Реная.

— Не надо, — сказал он. — Просто смотрите!

Лишь скользнув по ним невидящим взглядом, Вор направился в другой конец зала.

Каждый его шаг отдается гулким эхом, а там, где он ступил, вспыхивают иероглифы на каменных плитах, их яркий свет прорывается даже через клубы тумана, стелющегося по земле. Воздух вокруг высокой фигуры дрожит, поблескивает, словно начищенный бронзовый щит. Ноздри трепещут от мощного запаха пота, перебивающего все остальные.

— Если это всё реально, как ты говоришь, мы должны его убить, — заявил Найват.

Хватка Реная на его локте стала еще сильнее.

— Молчите, несчастный! Молчите и наблюдайте! Не будьте глупцом — не лезьте на рожон!

— Иначе что?

— Тише! Он может нас учуять!

Миг, второй, третий — и вот уже Вор исчез в сизой мгле, словно его и не было.

Сияющая дорожка иероглифов, оставленная им, уводит в пустоту, обрывается где-то впереди. Инстинктивно тянет пойти туда, однако Камень по-прежнему не отпускает, крепко держит. На его лице — выражение безграничного ужаса.

Найват стал озираться, пытаясь понять причину столь странного поведения — ведь здесь никого больше нет, всё спокойно. Пришлось до предела напрячь слух, чтобы услышать странные цокающие звуки. Будто сотни маленьких коготков царапают камень плит.

Вой разорвал тишину, ударил по нервам. Туман, стелющийся в зале, надежно скрывает тех, кто идет следом за Вором; в его плотных клубах лишь изредка мелькают изломанные, странные тени. У этих теней похожие на спицы передние и задние лапы, длинные когти, непропорционально большие головы и тонкие туловища, на линии позвоночников которых кривятся гребни.

Найват не успел опомниться, как из сизой мглы выползли чудовища.

Костистые и склизкие, покрытые гнойниками и фиолетовыми наростами, большие и маленькие, они медленно плетутся по линии горящих иероглифов. Клацают челюстями, с пастей капает слюна, в черных глазах отражается ярость и гнев, длинные, человеческие пальцы царапают каменные плиты.

Странная процессия уродцев тянется длинной вереницей и растворяется в тумане там, где исчез Вор.

— Вам пора возвращаться, — сказал Ренай.

И щелкнул пальцами.

* * *

Когда Найват проснулся, во рту страшно пересохло. Он откупорил костяную флягу, но не успел сделать даже один глоток — в нос шибанул тяжелый медный запах. Вылил немного на землю. На песке растеклась густая, алая лужица, чуть черноватая в утреннем свете.

Кровь.

* * *

Кочевники вместе с Певцами отделились от каравана и, держась подальше от каменных гор и редких оазисов, устремились в Келигир. Прошло немало дней на испепеляющем солнце, колдуны загорели столь сильно, что теперь практически ничем не отличались от пустынников, их кожа стала темно-бронзовой. На пути отряд больше не встретил ни одной мало-мальски серьезной преграды, никто не устроил ему засаду.

И вскоре вдали замаячили, точно зыбкий морок, гранитные шпили Келигира — единственного города кочевников.

Интерлюдия. Вор и чародеи Кси'Хэ

Любопытный травит байку о парне и купце-мужеложце.

Рассказывает в подробностях, как жирный властный торговец влюбился в юного героя, как всеми правдами и неправдами пытался затащить его в постель. Глупая и пошлая история. Но простой народ подобное любит. Рыжий, идущий рядом с Любопытным, прыскает со смеху. Даже Вырви Глаз, мой верный преданный друг, ухохатывается. Я же слушаю вполуха, натянув губы в притворной улыбке. Глаза слезятся от поднимаемой огромной толпой вояк серой пыли, в носу щиплет, а на зубах скрипит. Жажда дерет горло.

К постоянному шуму — бряцанью доспехов, ржанью лошадей, несмолкаемым разговорам — привыкаешь, перестаешь его замечать. Армия идет, оставляя после себя реки мочи и горы дерьма, а порой даже трупы тех, кому не посчастливилось умереть от инфекции, отравления или перегрева.

Я стараюсь, прикладываю все имеющиеся силы, рву внутренние жилы, пытаясь не замечать истинной картины — армия точно голодное, мерзкое чудовище из легенд. Ненасытное. Жаждущее крови. Готовое на всё ради неё. Светит солнце, летают птицы, люди радуются, смеются, травят смешные байки, не понимая одной простой вещи — они направляются прямиком на смерть. Лишь один из десяти выживет.

Так уже было много раз.

Но я был бы не самим собой, если бы не ловил вот такие моменты затишья, не наслаждался ими — пока возможно.

— …И вот, значит, запер торговец парня у себя в покоях. Куда деваться? Непонятно! — рассказывал Любопытный. — Прыгать в окно бессмысленно, слишком высоко, только шею свернешь! Кинжала или меча под рукой нет, не зарубить этого толстого любителя мальчиков! И как назло снотворное зелье действует, отнимает силы…

Последние его слова разлетелись гулким эхом, я вздрогнул и огляделся — окружающая реальность подернулась рябью. Лица размылись, потеряли привычные очертания, доспехи начали лучиться разными цветами. Звуки перемешались, вплелись странным диссонансом в общий гомон толпы. Все закружилось в бешеном хороводе.

Мне пришлось зажмуриться, позволить силе выдернуть меня из этого места и времени.

Затем — вспышка, полная тьма, наполненная ледяным, сводящим с ума холодом. Нет ни верха, ни низа — нет ничего. Будто падаю в циклопическую нору.

Не знаю сколько прошло времени прежде, чем меня резко выдернуло в свет. От ярких солнечных лучей я зажмурился, подождал, пока глаза привыкнут.

И уже потом осмотрелся.

Вокруг протыкают небо острые пики гор, воздух разряженный — приходится заставлять себя до предела вдыхать и выдыхать, отчего голова несколько кружится, а в висках стреляет. Впереди стелется широкая дорога, вымощенная потрескавшимися гранитными плитами. Спускается вниз с высокого склона и ведет в сторону заброшенного города.

— Учитель, с вами всё в порядке? — раздался детский голос — писклявый и режущий уши. — Дать воды?

Я опустил взгляд.

В шаге от меня стоит мальчишка. Уголки зеленых, будто изумрудных, глаз опущены, тонкие губы дрожат. Голова выбрита, гладкая, умасленная лысина поблескивает. Большие уши, тонкие брови, нижняя челюсть чуть выпирает вперед. Сам мальчишка тщедушный, худой; ударь — и сломаешь. Из всей одежды не знавший воды и мыла хитон. Один из ремешков сандалий порвался.

— Кто ты? — спросил я.

— Опять припадок, учитель? Может, тогда уйдем отсюда и вернемся в заброшенный дом? До тех пор, пока вам не станет лучше. Мне страшно!

— Бояться нечего.

— Но вы опять забыли, где находитесь! И меня не узнаете! Как вы победите чародеев? Я вам говорил, что сейчас не самое подходящее время! Мы проиграем! Пойдемте, учитель! Прошу, пожалуйста. Вы плохо выглядите — побледнели, глаза покраснели.

— Помолчи, мальчишка. Мне надо подумать.

Я подмигнул ему и осмотрел себя. Серые штаны-шаровары, просторная белая рубаха с короткими рукавами, какие носят в Аккарате, выцветшая хламида. Оружия нет — ни меча, ни кинжала, ни топора, ни копья. Впрочем, они мне и не нужны. На кистях бряцают костяные амулеты от сглаза. На маленькие шарики нанесены священные знаки — иероглифы, изображающие огонь и духов, плавно перетекают друг в друга, образуя причудливый узор.

Виски сдавливает, болезненно колит затылок.

Я вспомнил как зовут мальчишку.

— Жакерас, всё будет хорошо, — сказал. — Думаю, тебе не стоит лезть в заброшенный город — жди меня где-нибудь поблизости. Мы оговаривали место встречи?

— Да, учитель, но может мне стоит пойти с вами? Пожалуйста! Вам потребуется моя поддержка. Я не хочу сидеть в той пещере! Что я за помощник такой, если постоянно отсиживаюсь и прячусь! Помните, как сами мне рассказывали истории про других своих учеников — вот они, наверное, не отставали от вас ни на шаг.

Я замотал головой.

— Они не были столь юны, Жакерас. — Когда произношу имя, будто катаю его на языке. — Прими совет: наслаждайся покоем. Ты рано или поздно вырастешь и столкнешься со взрослыми проблемами. А сейчас просто отдохни. Я сделаю всё сам. И не хандри, ты похож на старика, когда грустишь.

Воспоминания всплыли из глубин памяти; эти места, горы, развалины наполнились смыслом. Еще мгновение назад не знал, почему так сосредоточенно смотрю на полуразрушенную циклопическую стену, однако сейчас понял — мне придется её штурмовать. Войти в замок мне не дадут без боя.

— Ты знаешь наш секрет, Жакерас, — сказал я. Слова вылетают сами собой, без моего контроля и ведома. — Помнишь его?

— Да, — ответил мальчишка. — Наши враги не знают, что вы бессмертный, учитель.

— Они просто не осознают последствия. — Я положил ладонь на его плечо. Через ткань хитона проступила острая ключица. — И даю слово: когда тебе исполнится тридцать лет, ты станешь бессмертным. И мне не придется больше переживать о твоей гибели. Молодость не осознает свою хрупкость, Жакерас, она считает себя неуязвимой, но это далеко не так.

— Простите.

— Ничего страшного. Я тоже таким был. Когда-то очень давно.

Я в прошлом — меня откатило на тысячелетие назад. И мне предстоит тяжелая задача — спасти мир от надвигающегося Откровения. Мои нынешние знания стираются, словно кто-то смывает мокрой тряпкой меловые записи на каменной ученической плите. Армия, марширующая по степи, Любопытный и его небольшой отряд, скорая война Геткормеи с пустынниками Немата уходят в небытие — по крайней мере, на время. Я больше не контролирую свое тело. Гигантская лавина забытых воспоминаний сминает меня, как горный поток — куст можжевельника…

* * *

Открыл глаза.

Скривил губы.

Из-за здешних экспериментов чародеев в холодных, похожих на старый синяк небесах наблюдается необычный оптический эффект — по обе стороны от солнечного шарависят две его миниатюрные копии. Они подрагивают на воздухе, дрожат. На вершинах гор стелется фиолетовыми клубами туман; в нем порой угадываются сгорбленные силуэты чудовищ.

Раскинувшийся перед стеной давным-давно разрушенный город напоминает вытащенную на солнечный свет мумию, ссохшуюся, рассыпающуюся, но все же вселяющую страх. Окна чернеют пустотой; там, где раньше когда-то стояли величественные храмы, тянутся накрененные, щербатые колонны и сломанные зубья камней; на лежащих менгирах краснеют подпалины, оставшиеся после магических ударов; взгляд выхватывает среди руин уцелевшие, практические нетронутые здания, так дисгармонирующие с царящей разрухой; в воздухе висит напряжение, как будто перед грозой. Широкая — на ней в лучшие времена легко бы в ряд проехали четыре колесницы — дорога разрезает город на две части — до самых циклопических стен.

Священный дворец-крепость Миттурат, первый приют человечества, заслоняет собой половину неба. По легендам сотворенный божественными руками, величественный, необъятный и проклятый — ни одна живая душа не продержится внутри больше двух дней. Один только его вид вызывает трепетный ужас, разгоняет кровь по жилам. Железные стены отбрасывают темно-алые блики, высокие шпили, точно иглы дикобраза, торчат из башен. Словно наплевав на все законы мироздания, древние архитекторы — боги? — сделали так, что верхняя часть дворца гораздо массивнее нижней.

Любое другое здание давно бы рухнуло.

Но не это.

— Иди, Жакерас, — сказал я. — И не высовывайся, пока всё не закончится.

— Да, учитель.

Мне послышалась в его голосе обида.

— Если пойдешь против моего слова, тебя будет ждать суровое наказание.

— Я понял.

— Тогда ступай.

Он недовольно побрел на вершину склона, где и скрылся в зарослях орешника.

Я остался один, глубоко вздохнул.

Взор упал на левую часть разрушенного города — там, возле самой стены, красуются новые дома. Простые, сделанные из обожженных кирпичей и глины, низенькие, будто прижимающиеся к земле. Я насчитал восемь-девять построек и просторный плац. Чародеи Кси'Хэ обитают здесь тысячелетия, но так и не сподобились возвести себе нечто величественное, удобное. Впрочем, это не говорит об их слабости, скорее даже наоборот.

Я направился вниз по склону, осторожно наступая на гранитные плиты.

Против врага необходимо работать его же методами, оставляя выигрышные ходы на потом, поэтому сконцентрировался на звуках и запахах. В воздухе витают ароматы зелени. Скрипят подошвы сандалий. Шепчет ветер. Напряженное дыхание вырывается из моей груди.

Сосредоточиться. Гул гор, далекий, низкий и всеобъемлющий. Протяжный стон земли под ногами. Звук скатывающихся с вершин камушков. Шелест листьев орешника.

Вникнуть. До ушей докатываются звуки, которые еще мгновение назад нельзя было услышать. Перебирание лапок жука, ползущего по поваленной колонне. Грустный плач выпи, летящей за много стадий отсюда. Легкое дрожание воды в стоячих озерах гор.

Ощутить, как в кончиках пальцев приятно покалывает, как с ногтей слетают миниатюрные искры, как тело переполняет энергия.

Я высоко вскинул руки, и сонм разноцветных светляков вырвался с ладоней. Он обволок меня плотным облаком, ударил по ушам громким жужжанием тысяч несуществующих крылышек.

Мир наполнился голосами — хриплыми и звонкими, радостными и грустными, злыми и добрыми. Сначала в этой невнятице звуков ничего не разобрать, кроме интонаций, однако постепенно смысл вполз в мою голову.

И я прозрел.

Успел подступить к первым рядам разрушенных зданий, когда из тьмы полуповаленных стен вырвались чародеи Кси'Хэ — аньярты, те, чью кожу не пятнают татуировки. Они подступили ко мне, насколько позволило мое облако светляков, и принялись хлестать меня кнутами овеществленной энергии.

Удары посыпались один за другим, перед глазами взорвались снопы ярких искр. Раскаленный воздух зашипел, точно рассерженная змея. Сама реальность попросила меня прекратить, и я не смог ей сопротивляться: с моих губ сорвалась команда искрам, и те смертоносным роем налетели на чародеев.

Крики боли, чавканье пронзаемой плоти, плеск крови.

На глазах тела аньяртов распались на части, кожа и мясо разлетелись в стороны, оголяя кости и внутренние органы — сердца, кишки, легкие. Из голов брызнули кусочки мозгов. Голоса душ смолкли.

Я продолжил путь, переступив через трупы.

Пошел по центральной дороге, давая возможность врагу спрятаться, забиться в самую темную нору. Но, конечно же, на мой жест доброй воли наплевали — из мертвых улочек выполз колдовской туман, яджигур. Плотный, поблескивающий, точно снег на сильном морозе, он заклубился, направляясь в мою сторону. Начал напевать песнь скорой смерти, мои губы растянулись в улыбке.

Я позволил ему поглотить меня.

Небеса, солнце, город растворились в фиолетовой мгле. Не видно дальше пяти шагов. Тут же ударили чародеи — в мою сторону полетели эфирные призраки, обрушилисьмощью режущих уши воплей. Я едва увернулся от раззявленной широкой пасти, выставил вокруг себя щит из светляков. Земля под ногами издала протяжный плач, взмолилась о пощаде. Реальность пошла волнами, размыла и без того плохую видимость. Между тем, призраки усилили напор, продолжая хлестать меня звуками.

От воплей желудок скрутило, а в груди заныло. С трудом удалось подавить страх. Ну всё, хватит этих дешевых фокусов: быстро прошептал заклинание, и с кончиков моих пальцев полетели новые светляки. Сияние мелких колких точек сожгло эфирных тварей в мгновение ока — последовавшая тишина показалась тяжелой, заволакивающей уши.

Я двинулся наугад, готовясь в любой момент отбить атаку, вслушиваясь в голоса мира, весь вскипая от переполняющей силы. Рубашка и штаны пропитались потом, со лба стекла капля, попала в глаз, тут же защипало и закололо. Пришлось быстро тыльной стороной ладони протереть глаз.

Клубы фиолетового тумана обволакивают, тянут в мою сторону плотные поблескивающие щупальца, касаются щек, подбородка, скользят по спине, оставляя после себя холодящее онемение.

Слева сверкнуло, я среагировал скорее инстинктивно — выставил перед собой световой щит.

Последовал удар, воздух схлопнулся, силовая волна отшвырнула меня, точно мелкую букашку.

Миг — и меня со всего маха хрястнуло о стену. Позвоночник отозвался жгучей болью, я упал на землю.

Кривясь от боли и откашливаясь, поднялся.

Голова кружится, а в ушах звенит остро и протяжно, заглушая все прочие звуки. Сердце стучит, как у испуганного зайца. Большая часть моих светляков погибла, кружат лишь редкие световые росчерки — их вряд ли хватит на отпор. Однако все равно сконцентрировал их в шаге от себя, пусть слабый и хлипкий, но щит. Надо просто предугадать, откуда последует следующий удар. Слева от меня из мглы появился поваленный менгир, щербатый, изуродованный черными подпалинами, справа — дорога и разрушенные дома.

Скрыться мне негде, защищает только стена за спиной.

Впереди проступили силуэты пяти-шести аньяртов, стоящих друг от друга в трех-четырех шагах. Взяли в кольцо, ублюдки. Один из них вскинул руки и создал сгусток сияющей плоти. Второй тут же принялся чертить в воздухе колдовской иероглиф, наполняя его все новыми завитушками и точками. Возле рта третьего отчетливо исказилосьпространство, собираясь то в сияющий шар, то в подрагивающее зеленоватое пламя — заклинание гур'хэ, способное превращать звуки в разрушающие лучи. Остальные маги с саблями наперевес побежали в мою сторону.

Я ухмыльнулся — теперь надо поиграться, подпустить врага как можно ближе к себе, пусть считают, что способны победить меня. И пошел навстречу — такой жалкий, побитый, точно дворовый пес.

Когда нас разделяет всего два шага, вооруженные мечами атаковали меня — клинки, ведая песнь о жажде крови, засвистели, превратились в стальные вихри. Вспороли рубаху, прошли по груди по касательной, оставив после себя длинные, но неглубокие царапины.

Я увернулся раз, второй, третий, то выгибаясь, то просто отходя в сторону.

Уворот, дать противнику ударить, его по инерции ведет вперед, удар по колену, затем врезать открытой ладонью по солнечному сплетению — на время вывел из строя одного.

Но тут вступили в битву колдующие чародеи.

Один их них резким движением руки бросил в мою сторону пылающий иероглиф. Смертоносный знак, оставляя за собой длинный сияющий хвост, как у кометы, зашипел и смял пространство. Я же потерял контроль над собой, погрузился в голоса мира. Свист клинков, хруст песка под ногами, тяжелый гул гор, стоны камней, шепот человеческих душ, умоляющих их освободить из бренных оболочек…

Наконец, время замедлилось, его бег теперь подвластен мне. И на несколько мгновений просто замер, любуясь происходящим. Чародеи с саблями застыли — худые истощенные лица кривятся в злобе и ярости, полы длинных плащей вскинуты, костяные амулеты подброшены над грудью, клинки медленно-медленно продолжают движение. Направленные в меня заклинания висят в воздухе разноцветными кляксами. В фиолетовом тумане поблескивают миниатюрными звездами капельки влаги.

Ни одна деталь не ускользает от меня.

Однако нельзя больше прохлаждаться. Я прислушался к себе, сосредоточился на голосе своей души. Сначала её шепот совсем тихий, едва слышный и неразборчивый, однако становится всё громче, решительнее.

Наконец, шепот перешел на многоголосый крик — и вот уже различил интонации боли, ярости, злости.

Я породил колдовство, из звуков создавая осмысленное желание. Мое тело подёрнулось рябью, тень раздвоилась, кожа начала испускать призрачный голубоватый свет. Повернул голову — и вижу бесчисленных вероятностных двойников, точно гляжу в свои отражения на воде. Они же, столпившись вокруг меня, смотрят мне в глаза.

Время вернуло привычный бег.

Я больше не играю роль проигрывающего: поймал кисть аньярта, выкрутил до хруста, сабля вывалилась из ослабевших пальцев, схватил её поудобнее и бросился в бой. Мой клинок не промахивается, вспарывает шеи и отрубает головы с поразительной легкостью. Один из моих призрачных двойников прыгнул в сторону летящего иероглифа и сгорел в яркой вспышке. Его место заняла другая копия, нанесла серию ударов по корпусу чародея, а затем наслала на него оставшихся светляков. Колдун взорвалсякровавым облаком. Остальным свернули шеи. Я опять выиграл. Впрочем, как и всегда.

Руки выписали сложные пассы, и фиолетовый туман отступил, распался на грязные комья. Выглянуло солнце, показались синюшные небеса. Надо мной нависли развалины города. И впереди вновь замаячила главная цель — циклопические стены и дворец-крепость.

Где-то рядом раздался устрашающий грохот. Несколько домов сложились внутрь себя, в небеса поднялись столбы пыли. В лицо ударил сильный ветер, пришлось заслонить ладонью глаза.

Я кожей ощутил новое творящееся колдовство, по телу пробежала дрожь, во рту разом пересохло. Кто-то из моих вероятностных двойников захныкал, кто-то тяжело вздохнул, готовясь к предстоящей работе, кто-то заливисто засмеялся в предвкушении.

Я никак не отреагировал, продолжив путь и выкинув в песок ненужный клинок.

Земля ощутимо затряслась, из накренившейся башни, пробив хлипкую крышу, вырвался луч ослепительного желтого сияния, коснулся самого солнце-ока. Он задрожал, завибрировал, эхо его вопля заглушило все прочие звуки. И начал заваливаться в мою сторону.

Ну разумеется.

Двойники, на самом деле призрачные и эфемерные, слились со мной, готовые в любой момент помочь. Их сбивчивые, противоречивые мысли — спасайся! уходи! брось всё! атакуй! оставь от врагов только мокрое место! — назойливо зажужжали в голове.

Я создал новых светляков и рванул в сторону узких улиц.

За спиной грохнуло так сильно, что заложило уши. От ударной волны стены домов пошли трещинами, поднялась пыль. В небеса взвились еще лучи — на самом деле это мощные ленты энергии, Шет'Арат. Смертоносные кнуты невообразимых размеров.

Я пролетел между полуразрушенными домами, вбежал во тьму одного из них. Перемахнул через гору поваленного мусора, невесть как сохранившегося за прошедшие тысячелетия, словно прежние хозяева покинули свою обитель вчера, — на полу валяются покрытые толстым слоем пыли перевернутые столы и стулья, разбитые вазы, тарелки и кружки. Прошмыгнул мимо пустых комнат и гостиной, оказался во внутреннем дворе, купающемся в солнечном свете.

И наткнулся на ксоритов, татуированных чародеев.

Группа небольшая — человек шесть. Наверняка ослушались прямых приказов старейшин, потому что их не охраняют аньярты. Выколотые глаза у всех скрывают белые повязки, бесформенные мантии делают тщедушные тела больше, на кистях стучат бесчисленные браслеты, сложенные из фаланг пальцев. Ублюдки в трансе: скрестив ноги, сидят, раскачиваются из стороны в сторону, из приоткрытых ртов вырывается белое сияние.

Я отдал мысленную команду светлякам, и те накинулись на ксоритов с хищной жадностью. Всего за два удара сердца чародеи превратились в кровавое месиво.

Я выбежал из дома, но не успел сделать и нескольких шагов, когда руины храма обрушились передо мной. Из плотной завесы пыли показались энергетические ленты, точно разъяренные летающие змеи. Кнуты овеществленной силы, жужжа и сжигая воздух, разрезали зубья древних колонн улицы со сверхъестественной легкостью, обломки рухнули на землю.

Я пробормотал заклинание, затем приложил к ребру правой ладони левую и резко выдохнул.

Пространство передо мной — от земли до небес — разделилось на четыре равные части — две перпендикулярные друг к другу пересекающиеся световые плоскости устремились к строениям.

Миг — и циклопический равнолучевой крест стер целую улицу, огромные гранитные плиты покатились, точно игрушечные.

От страшного грохота заложило уши. Энергетические ленты погасли разом — их носителей-аньяртов расплющило булыжниками или выжгло мое колдовство. Но я и не подумал останавливаться: выстреливаю магическими плоскостями во все стороны, не оставляю камня на камне, уничтожаю, убиваю, превращаю в пыль. Поддаваться больше не намерен.

Древний заброшенный город, эта ожившая мумия, умоляет остановиться. Из уцелевших пустых глазниц окон доносятся мучительные стоны, фундаменты храмов хрипят от боли, разбитые скульптуры героев древностей просят пощады.

…Некоторое время стою, ожидая, когда клубы каменной крошки и пыли осядут.

Весь мир заволакивает красно-серая взвесь, от которой саднит горло, слезятся глаза и забивает ноздри. Больше нигде невидно Шет'Арат, энергетические кнуты. Думаю, с колдунами покончено — по крайней мере, с татуированными. А без них аньярты неопасны.

Иногда сквозь пыль проступают черные циклопические стены, охраняющие город-крепость. Им моя магия ни по чем. Тонкие шпили Миттурата тянутся к холодным фиолетовым небесам. Из окон-бойниц вырывается ирреальный зеленоватый свет — проклятье за прошедшие тысячелетия ни на миг не ослабело.

Я направился к вратам.

По левую и правую стороны от меня громоздятся гранитные обломки, под тяжелыми сандалиями с толстыми подошвами шуршат камушки. Пару раз взгляд зацепился за торчащие из провалов окон руки — прятавшиеся колдуны погибли быстро. Кое-где из-под гор битых кирпичей текут струйки крови. Редкие многоэтажные здания обвалились, превратились словно в огромные серые курганы. Хотя некоторые строения выстояли — вон пузатый храм тогеров без кровли красуется иероглифами на стенах, вон бывшая конюшня целёхонькая.

Рядом с вратами кажусь жалким муравьев. Их размеры поражают воображение, древние строители постарались на славу — сегодня подобное не встретишь. На каждой огромной двери металлический горельеф, изображающий Бронзовую Царицу, поднимающую тяжелый полуторный меч над головой. У её голых женственных стоп горбатятся в молитве люди в просторных рясах; от кирасы на ней изображены лучи света; пышные волосы ниспадают каскадом на плечи; лицо скрывает маска с едва заметными очертаниями губ и с узкими прорезями для глаз.

Богиня прекрасна, как орхидея в снегу.

Отряхнувшись и откашлявшись от пыли, я пропел заклинание. Из рта и глаз брызнуло золотистое сияние, светляки вокруг меня превратились в поблескивающие кольца. Каждую часть тела переполнила легкость, по спине пробежала волна приятного покалывания. Ноги оторвались от земли, и я, раскинув широко руки, взмыл в воздух.

Конечно, на стене есть прорехи, но высота обломков все равно слишком огромная, пришлось бы карабкаться не меньше половины дня, а сейчас каждый миг дорог.

Медленно-медленно пролетел врата, мимо заскользили иероглифы, диковинные животные, напоминающие собак с неестественно вытянутыми мордами, лица молящихся людей, складки длинного платья Бронзовой Царицы, я поравнялся с линией глаз богини.

Предо мной предстал дворец Миттурат, заслоняя собой весь горизонт и большую часть неба. К нему ведет поднимающуюся широкая лестница.

Я опустился на землю, мягко касаясь подошвами сандалий каменных плит. И тут же слева от меня раздался мощный гул; ударила волна горячего сжатого воздуха, сбила с ног. Колдовские иероглифы обрушились на меня, разбивая мой золотистый щит вдребезги.

От вспышек глаза ослепило, всё потонуло в ярких кляксах. Руку обожгло, вывернуло. Затем ноги что-то подсекло, миг краткого полета — и меня впечатало в землю, выбив весь воздух из легких.

Ничего не понимая, я огляделся, пытаясь пересилить слепоту.

С трудом, но удалось рассмотреть шестерых чародеев, спускающихся с лестницы ко мне. Старейшины с морщинистыми лицами как ссохшийся пергамент, закутанные в хитоны, обрушили на меня всю мощь школы Кси'Хэ. Значит, добил я не всех.

Удары посыпались один за другим — ленты овеществленной энергии, высекая искры, захлестали по чародейскому щиту, иероглифы разбиваются об него, точно волны — о скалу. Страшный жар опалил меня, забрал драгоценный воздух. Один из вероятностных двойников резко вскочил, попытался было ответить мощным заклинанием, но его тут же располовинило тонким кнутом Шет'Арата, после чего он распался на серые частицы.Больше храбрецов не нашлось.

Я сложил ладони и выдохнул.

Световой крест получился небольшим и слабым — едва хватило, чтобы пробиться сквозь атакующие ленты и отогнать чародеев.

Но мне большего и не надо.

Резко поднялся с колен, побежал к лестнице. Перепрыгивая через три ступени, устремился к крепости. До неё неблизкий путь — входные врата кажутся в вышине практически недостижимой целью. Все равно что взбираться на гору. Как назло впереди стоит аньярт-старейшина. Глубокие морщины, точно горные ущелья, рассекает его лицо, длинные седые волосы падают на плечи, просторный балахон ходит складками на поднимающемся ветру, из широких рукавов торчат неестественно длинные пальцы со множеством фаланг.

Колдун протяжно, гулко запел, воздух у его губ задрожал и скрутился в небольшие вихри. Возле него начали летать призрачные геометрические фигуры — равносторонние треугольники, круги, квадраты, эллипсы. Мое зрение подводит — части тела аньярта на глазах то увеличиваются, то уменьшаются, выгибаясь под странными углами.

— Пути в Миттурат нечестивцам нет. — Голос, несмотря на возраст, крепкий, без намека на слабость. — Без воли Эха тебе там делать нечего. Уходи или умрешь.

— Я должен закрыть портал! Вы приближаете Откровение, а этого я не могу позволить. Пожалуйста, хватит сопротивляться! Я никого не хочу убивать.

— Подобные мысли посещают лишь в грязи копошащегося! Боги шепчут нам, они разговаривают. Мы делаем благо для всего мира!

— Глупцы, — сказал я. — Вы даже не понимаете, что колдуете! Вы как портные, которые шьют без примерок, наугад, делая одну штанину огромной, а другую наоборот — маленькой. Не зли меня, старик. Уйди. Иначе от вашей школы не останется камня на камне. Я предупреждаю в первый и в последний раз.

— Ты не пройдешь. Здесь тебя ждет смерть, одинокий колдун.

— Значит, решено.

Старик взмахнул руками, выплюнул заклинание, один из летающих треугольников сверкнул и рассыпался миллионом осколков.

Пятеро моих вероятностных двойников выдвинулись вперед, закрывая меня. Частицы посекли их, отрезав руки, ноги, головы. Плоть взорвалась фонтаном ярких брызг. Что-то блеснуло передо мной, кисть обожгло, я вскрикнул. От ребра ладони до локтя расчертилась длинная царапина, испускающая слабое белое сияние. Тишина, прежде нарушаемая лишь легким потрескиванием колдовских фигур, наполнилась голосами — заунывными, злыми, сводящими с ума.

От их напора лишился способности ясно мыслить — маг воспользовался моментом, соединил подушечки указательных пальцев и направил мою сторону. Световой эллипс пересекся с квадратом, неясным росчерком рванул ко мне. Момент боли — и колени подогнулись. Живот обожгло, боль разорвала грудную клетку.

Я опустил взгляд, увидел вместо левой части туловища одну сплошную рану, из которой вырывается сияние. Отрубленная рука лежит в шаге от меня, сжимая и разжимаяпальцы.

Оставшаяся культя отзывается сводящей с ума резью в голове. От левой ноги тоже мало что осталось — какой-то мелкий фарш.

Старик медленно спустился ко мне, готовый в любой момент обрушить все заклинания разом.

Стискивая челюсти от боли, я положил голову на ступеньку, ощущая, как её острый край колет затылок. Вздохнуть. Выдохнуть. Вздохнуть. Бой продолжается. Всё только начинается. Здоровой рукой стиснул пальцы в кулак, светляки собрались в миниатюрное солнце, выбрасывая протуберанцы. Затем запустил их в старого чародея, тот без труда отвел удар одной из своих фигур и, нервно хохотнув, принялся сыпать заклинаниями.

Если бы не вероятностные двойники, мне бы пришлось туго: большая часть из них, такая же искалеченная — без руки и ноги, как и я, подались под секущие световые лезвия, давая возможность мне восстановиться, собраться с силами.

Как назло, за спиной послышались шаги других аньяртов — колдуны поспешили на помощь учителю.

Глаза закрылись, с губ само вырвалось заклинание — энергетический крест, хотя и не нанес вреда, всё-таки сбил старика с ног. Этого времени хватило, чтобы отрубленные конечности восстановились, а раны затянулись.

Я рывком вскочил.

Перепрыгивая через две ступеньки, задыхаясь от напряжения, борясь с желанием обернуться, побежал к вратам крепости — вон уже поблескивают стальные горельефы на дверцах. Сзади что-то угрожающе зашипело. Я отпрыгнул влево в тот самый момент, когда плиты подо мной вспучились, брызнули смертоносным гранитным крошевом, чудом не задев меня. Не думать, бежать-бежать-бежать!

Рывок, еще один и еще…

Врата не открываются без правильного слова, однако — хвала всем несуществующим богам! — я это слово знаю. В пяти шагах от них выкрикнул звуковой ключ — тяжелые дверцы с грохотом распахнулись, пропуская меня в черный зев крепости.

Внутри!

Глаза привыкают к сумраку; слабых зеленых фонарей, работающих благодаря древнему проклятию, недостаточно, чтобы разогнать чернильные тени. Приходится двигаться наугад. Широкий коридор, чей потолок утопает в непроглядной тьме, петляет, мимо скользят огромные залы — пустые, мертвые, источающие запах страха.

Куда идти? В последний раз я здесь был тысячелетия назад!

Свернул налево, зашел в просторное, огромное помещение, утыканное массивными пузатыми колоннами. В его центре вокруг бесформенного куска зеленого гелиотропа, источающего слабый свет, выстроились кругом каменные истуканы, лишь отчасти напоминающие людей, — непропорционально длинные руки с трехпалыми широкими ладонями, сутулые спины, на которых отчетливо проступают позвонки и ребра, лысые головы с черными провалами глазниц.

Древние приближенные Бронзовой Царицы. Давным-давно умершие стражи.

Я направился к ним.

Стены здесь необычные — напоминают натянутую толстую кожу, но затвердевшую, каменную. Даже наощупь они гладкие, холодные. Но пол под ногами гранитный — глыбы подогнаны друг к другу плотно, даже тонкое лезвие ножа не пролезет. В воздухе словно летает паутина — зеленоватая в свете кристалла, призрачная и нереальная, как многое другое в этом мире. Возле колонн, помеченных странными красными знаками, стоят на небольших каменных подставках глубокие блюдца, в которых лежат человеческие кости. Пахнет чем-то тяжелым и затхлым. Тишина давит на нервы.

Я собрался идти дальше, когда до ушей докатилось эхо шагов. Не успел даже моргнуть — сумрак разогнал энергетический импульс, врезался рядом со мной. Опалив мою лодыжку, разбрызгал световую жижу в радиусе двадцати локтей.

Я нырнул к колонне, прижался спиной к ледяной поверхности гранита.

Заметили меня или ударили случайно?

Ожог в ноге отозвался болью.

Я осторожно выглянул.

В сумраке видно плохо, однако, похоже в другом конце зала чародеи. Да, точно, вон старый аньярт в белом балахоне уверенно направляется в мою сторону. Руки его желтовато засветились, загоняя тьму в углы. Из пальцев вырвалась магическая змея, жужжа и потрескивая, ударила в колонну, за которой прячусь я.

Во все стороны полетели каменные осколки, в ухе протяжно загудело.

Заметили-таки.

Страшно загрохотало — снова и снова. Плиты под ногами задрожали, пространство вокруг меня расцветилось всеми цветами радуги. Оглушенный, потерянный, ошарашенный я скорее инстинктивно, чем намеренно, вскочил и побежал вдоль стены. Тут-то меня и поджидали колдуны, помощники старика: они, не тратя силы на сложные заклинания, принялись хлестать энергетическими кнутами. Большая часть ударов прошла мимо, однако один скользнул по лопатке, оставив после себя нестерпимую боль.

Тяжело дыша, я рухнул перед каменными стопами древнего стража.

Времени на передышку нет, пора применять самые мощные заклинания.

Отяжелевшие веки опустились сами; мучительный вздох вырвался из груди; сердце громогласно бухает, отдаваясь ударами в висках, в кончиках пальцев. Так, сосредоточиться, забыть об угрозе, у меня в запасе есть несколько мгновений. Я начал блуждать взором, останавливаться то на серых, натянутых стенах, то на каменных изваяниях, греющих руки подле огромного куска зеленого камня, то на пляшущих на полу тенях.

Мысли — сначала беспокойные, панические, ревущие, точно горный поток — успокаиваются, текут более размеренно и плавно. Это особенно тяжело в моей ситуации, однако успех цели всецело зависит от того, как скоро доберусь до места, где скрывают портал. Стены, изваяния, тени, пол, стены, изваяния, тени, пол… Всё быстрее и быстрее. Без лишней паники, без других мешающих чувств.

В какой-то момент мое тело стало проводником; мир наполнился смыслом и необъяснимыми связями. С губ сорвалось едва слышное бормотание. Изваяния, стены, пол, гелиотроп, тени, гелиотроп, пол, стены, изваяния…

Я расщепил зал до определенных чувств, смешал их в причудливых связях, перекрутил, переделал под себя — и достиг просветления. Над раскрытой ладонью из теней соткалась небольшая сфера абсолютной черноты. Под моей волей, подпитываясь, разрослась до размеров крупной дыни. Зеленоватый свет словно боится её, не касается, даже висящие в воздухе частицы паутины облетают стороной.

А где-то за спиной донеслось жужжание энергетических кнутов, шуршание сандалий и смешки аньяртов.

Наверняка берут в кольцо, уже прикидывают, как будут выковыривать меня из-под древней статуи. Все в сборе.

Что ж, прощайте.

Я подул на сферу, и та медленно-медленно устремилась в центр зала, точно кто-то повел её на невидимой веревочке. Тут же донеслись возгласы чародеев, воздух взорвался от световых ударов — нервы у молодняка не выдержали, начали атаковать.

Бессмысленно.

Облизав пересохшие губы, я выглянул из-за каменного стража.

Сфера мертвым солнцем зависла над головами, источая волны страха, ужаса, предвестия скорой погибели. И старейшина в белых одеждах, и его ученики замерли на месте, прикованные колдовством. Рты раскрыты, точно у деревенских дурачков; взгляды не отрываются от плотного комка тьмы; руки висят безвольными плетьми; рожденные заклинаниями геометрические фигуры растворились в воздухе сизым дымком.

Птички в клетке.

Из сферы показалось человеческое лицо — идеально гладкое, будто вырезанное из дерева, без единой морщинки, фарфорово-белое. Черные безупречные губы скривлены от боли. Глаза посажены слишком глубоко, прячутся за тьмой.

Я замер в ожидании.

Существо беззвучно заплакало — кровавые слезы бурным потоком потекли по щекам, полились с подбородка на каменные плиты. Поначалу ничего не происходит, но вдруг один из аньяртов схватился за голову, истерично захохотал и повалился на землю, трясясь в страшных конвульсиях. За ним последовал второй, третий, четвертый — и вот уже все, даже старик, во власти безумия…

Когда фарфоровое лицо скрылось во тьме, а сама сфера расползлась на множество теней, чародеи умерли.

Раны на мне затянулись, я поднялся и медленно побрел к распахнутым вратам зала. Не знаю, сколько бродил по темным коридорам. Мой план быстро ворваться в Миттурат, украсть тайные знания и закрыть портал терпел крах. Я вздрагивал от каждого шороха, боясь столкнуться с новыми аньяртами. Бой со старейшиной показал, как легко меня могут завести в западню. Древняя крепость для чародеев была родным домом, тогда как для меня — запутанным лабиринтом. До ушей периодически доносились разговоры магов, однако мне удавалось не столкнуться с врагом. Коридоры приводили к широким лестницам, с выставленными через три больших ступени бронзовыми блюдцами, в которых поблескивала кровь. Купольные залы сменялись один за другим: в каждом помещении красовались циклопические гранитные головы с массивными подбородками, рельефными большими носами и пустыми глазами, их щербатые, изуродованные густой плесенью лица покрывали алые иероглифы.

По началу я двигался наугад, выбирая бесчисленные повороты с помощью старой аккаратской считалочки, однако вскоре уловил в воздухе эманации сильной волшбы — грудную клетку сдавило, в солнечном сплетении появилась неприятная, сосущая тяжесть, подушечки пальцев начало покалывать. Послышался тихий, неразборчивый старческий шепот. Я стал чаще останавливаться — особенно там, где коридоры разветвлялись. Подолгу раздумывал и чертил в воздухе простые заклинания, пытаясь усилить голоса. В какой-то момент чужеродная сила, поддерживаемая то ли древним проклятьем дворца-крепости, то ли колдовством чародеев, сама потянула меня в правильноенаправление.

И путь привел в маленькую узкую комнатушку — здесь с трудом поместились бы три человека.

Мебели нет, зеленых гелиотропов или факелов — тоже, свет словно исходит отовсюду, вроде и сумрачно, но в то же время всё прекрасно видно. На стенах и потолке — металлические горельефы, изображающие героев, протыкающие копьями, режущие великанскими мечами, рассекающие пращами мерзких на вид чудовищ. Огромная битва на выпуклых поверхностях простирается всюду, куда достигает взор: с гор спускаются полчища существ, одновременно похожих на волков и осьминогов, из рек вылезают зубастые рыбины с когтистыми лапами, в небесах порхают ящеры с массивными кожистыми крыльями, и всюду люди — они сражаются и умирают на полях брани.

Что раньше было в этой комнате? Молитвенная? Место, где приносили в жертву?

Впрочем, уже неважно, сейчас здесь прячется дыра, ведущая в другое измерение.

Я тяжело вздохнул, потряс плечами.

Всегда перед сложным делом не собраться. Ведь уже не в первый раз сталкиваюсь с подобным, однако мну пальцы, покусываю нижнюю губу, оглядываюсь в надежде столкнуться с чародеями. Любая битва — будь то колдовская или обычная, с клинками наперевес, — понятна. То же, что мне предстоит сделать, способно закончиться чем угодно: потерей души, уничтожением памяти, физическими изменениями или даже Откровением, в один миг превращающим весь треклятый мир в выжженную пустыню.

Страшно.

Перебирая пальцами воздух, я откинул дурные мысли.

Свет в комнате замерцал, в нос шибанул резкий запах — так воняет семидневный труп, жарящийся на солнце. Неразборчивые шепотки сменились ударами кожаного барабана — неприятными для ушей, резкими.

Старясь попасть в ритм, я сначала принялся раскачиваться в трансе из стороны в сторону, а затем закружил на месте. Когда голова очистилась от ненужных переживаний, когда точно шелуха отпали мысли о мирском, остановился, зажмурил веки. Во тьме из трех вспыхнувших точек нарисовался сияющий всеми цветами радуги треугольник, однако его тут же расчертили не меньше десятка кривых линий.

По-прежнему с закрытыми глазами, погруженный в бой барабанов, отдающей пульсацией в шее, висках и ушах, я начал создавать симметрии.

Дрожащие пальцы плохо слушаются меня, едва-едва держат поблескивающие линии, приходится прикладывать максимум сил, чтобы не сломать углы фигур, не вдавить слишком сильно. По лбу скатываются крупные капли пота, оставляя после себя холодящие влажные следы.

Наконец, фигуры достигли нужной симметрии, я зашептал заклинание, наделяя их моим смыслом. Те, постигнув новую сущность, ярко вспыхнули, отчего мне пришлось еще сильнее зажмуриться. Бой барабанов сменился тихой мелодией, наполненной звоном хрусталя, воем горного ветра, скрипом песка под ногами и едва слышными женскими смешками — мой светящийся треугольник приобрел собственный голос.

Можно открыть глаза.

По началу взгляд не фокусируется, металлические горельефы расплываются в одном большом пятне, но постепенно острота зрения возвращается ко мне. В нескольких шагах от меня в странном свете комнатушки парят иероглифы-шифры, переплетаются в замысловатых штрихах.

Вот они, знания, до которых добрались чародеи Кси'Хэ. Знания, которые позволяют открыть портал в иное измерение. Знания, способные вызвать Откровение.

Я должен их украсть.

В горле сухо, как в Великой пустыне; сердце бьется так, будто собирается выпрыгнуть из груди; ноги едва держат меня. Давай же! Сделай, что должен!

Я разгадал шифр легко, у каждой магической школы он практически одинаковый, начертил перед собой указательным пальцем символ-отмычку — и сияющие иероглифы испустили световые щупальца, впились в мое тело множеством крючьев.

Из меня вырвался душераздирающий крик. Боль охватила каждую частицу естества, проникла под кожу, вонзилась в мясо, вползла в сосуды. Мое сознание разбилось на миллион стеклянных осколков.

Это страшнее смерти, я будто попал в ледяной поток не в силах ни вздохнуть, ни понять происходящее. Мысли стерлись. Но надо держаться. Всё просто. Не обращать внимание на мучения, сосредоточиться — вот что является настоящим якорем в хаосе чужого колдовства.

Сияющие крючья впились глубоко в кожу, из маленьких ранок заструился белый свет. От чудовищного напряжения пальцы сжались в кулаки. Иероглифы-шифры слепят, размывают пространство серыми пятнами. Горельефы за ними то теряют очертания, то ходят волнами, как поверхность воды после броска камушка.

Я ощутил, как моего сознания коснулись склизкие щупальца знаний чародеев кси'хэ, как всплыли образы, никогда не принадлежавшие мне, как мысли приобрели другой ход, другое строение.

Разум трещит и стонет, но вот миг, второй — и давление резко ослабело.

Энергетические крючья растворились закручивающимися спиралями дыма.

Я медленно выдохнул, не веря, что всё позади.

Пошевелил пальцами, повел плечами — больше никаких взрывов боли. Сделал шаг, другой, прислушался к себе. Голова ватная, конечно, но серьезных изменений не почувствовал. Хотя буду честен — когда они, эти изменения, вообще ощущались сразу? Не-е-ет, они сольются с моим сознанием и проявятся гораздо позже.

Хорошо, одну часть плана я выполнил. Теперь приступим ко второй, последней, — самостоятельно откроем портал и остановим наступающее Откровение.

По памяти четко воссоздал в голове иероглифы-шифры, с губ сорвались заклинания, прозвучавшие хрипло и неестественно громко в абсолютной тишине. Тени, до того прятавшиеся в углах комнаты, расползлись по стенам, металлическим горельефам и потолку, погружая всё в чернильный мрак. Лишь пол под моими ногами испускает свет. Дыхание начало вырываться изо рта густыми клубами пара, я зябко поежился.

Ни звуков, ни запахов, ни движений, ни силуэтов. Лишь холод и тьма, точно я попал из крепости-дворца в зимнюю ночь — не хватает только блеска звезд. Ноги в сандалиях озябли, тело начала сотрясать дрожь. И я скорее ощутил, чем увидел, движение слева от себя.

Замер.

Вгляделся, напрягая глаза.

Из теней соткалось худое, изможденное существо, отдаленно напоминающее человека. Высокое — длиннее меня на три головы, — с висящими складками кожи, руки-палки дрожат, ноги едва переставляют согбенное тело. Лысую башку испещряют гноящиеся шрамы. Посверкивают бельма, уставившись в мою сторону. Нос вдавлен, вместо губ — лохмотья кожи. Из одежды только грязные рваные шаровары.

Я, не дожидаясь пока тварь подойдет совсем близко, соткал сияющие треугольники, опоясал себя кругами концентрированной энергии.

— Остановись — или умрешь, — сказал.

Высокая фигура скрипуче расхохоталась, но замерла. Её пальцы прошлись по голой морщинистой груди, оставляя после себя красные следы. Широкий, от уха до уха, рот распахнулся; это невозможно, слишком большое нас разделяет расстояние, однако меня окатило гнилостным смрадом, к горлу подступил тошнотворный ком.

— Преклони колени, раб! — Голос твари низкий, булькающий, словно состоящий из нескольких. — Ты в божественных чертогах! Если будешь себя вести неподобающе, то окажешься прямиком в яме с душами! В кого ты веруешь, раб? В Сеетру, Ифоотру, Теетопа или, быть может, в самого Великого Баамона?

— Уж точно не в иллюзию.

— Позволь подойти к тебе, убери эти пульсирующие штуки — магия в этих священных местах запрещена! Неужели не понимаешь: волшебство здесь бесполезно. Ты можешь убить меня, спалить, превратить в прах, но я все равно буду жить.

— Проваливай туда, откуда вылез. Я закрываю это место. Больше у вас нет доступа к человеческим душам.

Высокая фигура приблизилась ко мне, спросила:

— Мне должно бояться гору костей и мяса? Бояться того, кто рожден от матери и чей удел — смерть? Бояться человека слабого духом, такого ничтожного, одинокого и заблудшего?

Я лишь хмыкнул в ответ.

Над головой раздался шелест кожистых крыльев; за существом мелькнули тени, на миг приобрели странные, изломанные силуэты — и пропали. Вдали ярко блеснуло, точно вспыхнула звезда, холодный белый свет на несколько мгновений озарил верхушки причудливых елей, скалистых гор и пирамид. Взгляд выхватил тысячи длиннолапых худых существ, порхающих в иллюзорных небесах.

Всё исчезло так же быстро, как и появилось, вновь погрузившись во тьму.

— Чародей, твое колдовство бесполезно, — сказала фигура. — Преклони колени, не будь глупцом. В конце концов, думай о выгоде! Боги столько могут тебе дать — твой ум даже не в силах представить. Ты будешь способен менять реальность, создавать всё, что пожелаешь! Деньги, воинов, замки, чудовищ. Станешь властелином мира!

— Ты повторяешься.

От меня не ускользнуло, как чудовище приблизилось ко мне еще на шаг.

— Мы ведь можем сменить милость на гнев, раб. И тогда ты познаешь нереальную боль. По кускам разрежем тебя, выпотрошим и сожрем кишки прямо на твоих глазах! Я уже предвкушаю, как твоя теплая плоть усладит мой рот, как кровь утолит жажду! М-м-м, вкусно. — Фигура причмокнула, облизала кончиком длинного языка пальцы и когти. — Кожистый мой, еще не поздно принять наш дар.

— Придумай что-нибудь получше. Такими угрозами испугаешь разве только подростка.

Я, стараясь сделать это незаметно, усилил заклинания, пальцами начертил в воздухе иероглифы-шифры, наложил несколько слоев защиты на энергетические фигуры. Пусть урод только даст повод — мало ему не покажется.

Воздух вокруг меня зазвенел от переполняющей силы, начал подрагивать как от всполохов огня.

Фигура выросла надо мной, раздалась в плечах, заслоняя собой темноту. В её поблескивающих огромных бельмах отражаюсь я — испуганный, нервный, слабый. В них можно утонуть, пропасть, исчезнуть; они тянут меня к себе; в ушах раздаются едва слышные приглашающие шепотки: хватит сопротивляться, сдайся, прими новую сущность, стань другим — лучше, умнее, быстрее. Отринь человеческое…

Я с трудом, но все же опустил взгляд на освещенные плиты подо мной. Морок ослабел.

— Ты сделал свой выбор, — сказала фигура и скрипуче расхохоталась. — Пощады от нас не жди — мы предупреждали. Уговоры закончились. Раб, я заглянул в тебя и увидел… неужели ты настолько жалок? Так много страстей — так мало сил. И ты рискнул сунуться сюда? Твои татуированные помощники не дадут нужной энергии здесь. Ты обречен.

Чудовище щелкнуло пальцами.

Запахло жженным металлом; из мрака в нескольких локтях от нас появился призрак — по началу зыбкий, нечеткий, распадающийся на облачка. А потому я не сразу узнал себя — по крайней мере, таким был когда-то. Юноша, становящийся мужчиной. С длинными волосами и тонкими чертами лица. С взором, полным амбиций.

Призрак приобрел ясные формы, теперь на нем без труда можно разглядеть просторную белую робу, украшенную вышитой вязью символов аккаратской школы магии, вот уже несколько тысячелетий лежащей в руинах. Моя молодая копия беззвучно смеется, рассказывает невидимому собеседнику что-то очень забавное, судя по всему. Над вытянутыми вверх ладонями крутятся колдовские знаки.

— Этот юноша на тебя похож, — сказала фигура вкрадчивым голосом. — Хотя постой… Это же ты и есть, хе-хе-хе. Какой ты статный. Девчонки, наверное, бегали за тобой, колдун? Сложно поверить, что сейчас ты так сильно изменился. От былой красоты ничего не осталось — только шрамы.

— Ты зря теряешь время.

— У нас его очень много, раб, поверь. Бесконечность! Поэтому давай узнаем, что произойдет дальше.

Он вновь щелкнул пальцами. Рядом с моей призрачной копией из тьмы соткались дымчатые фигуры, приобрели четкие, явственные формы. Одна из них, девушка с короткими волосами в большой робе, делает пассы руками, держит перед собой колдовской знак. Её губы крепко сжаты, бровки нахмурены, лоб рассекает одна большая морщина, немигающий взгляд сосредоточен только на деле.

Другие же фигуры, покрытые синеватыми татуировками, сидят на коленях в глубокой медитации, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. С их губ срываются редкие искры, медленно кружатся, танцуют в воздухе и, затухая, падают на пол.

— Ты помнишь их? — спросило чудовище. — Я ведь взял их из твоей головы, разумеется, помнишь. Что тебе так не дает покоя, колдун? Девушка? В неё ты был влюблен? Или — в одного из татуированных, хе-хе-хе? Слышал, чародеи практикуют мужскую любовь — они считают её более возвышенной, духовной.

Я не отрываюсь от призраков.

— Думай, как пожелаешь, — ответил.

— Всмотрись, раб. Насладись воспоминаниями. Когда это произошло? Двадцать лет назад? Давно-о-о для жалкого человечка. Целая жизнь прошла с тех пор. Но ты не забываешь, мыслями так или иначе возвращаешься к этому. Слабый, запутавшийся, лишенный всех иллюзий. Ты уже мне проиграл, будь уверен. Но мне интересно досмотреть до конца.

Мой призрачный двойник продолжает ухмыляться, что-то беззвучно говорить девушке. Колдовской иероглиф легко летает вокруг него, то распадаясь на две миниатюрные копии, то вновь соединяясь. Я всегда любил покрасоваться — особенно за счет других.

Колдунья вдруг резко бросилась на моего призрака, кидая магический знак в лицо.

Продолжая растягивать рот в мерзкой улыбке, двойник отпрыгнул, однако всё равно получил овеществленной энергией по глазам. Из его глотки вырвался душераздирающий вопль, прокатившийся громким эхом по тьме.

Я скривился, бросил мимолетный взгляд на чудовище, но то лишь пожало плечами, продолжая смотреть на развернувшееся представление.

Мой призрак согнулся пополам. Дымчатые ленты, точно змеи способные летать, принялись извиваться в воздухе вокруг него. Девушка, ошарашенная, испуганная, застыла на месте. Её рот раскрылся в беззвучном крике. Татуированные, глубоко погруженные в транс, не очнулись и никак не отреагировали на произошедшее. Если бы рядом оказался учитель, трагедии можно было бы избежать, однако никто так и не появился.

Мой двойник, ослепленный брошенным заклинанием, опутанный магическими цепями, обезумевший, потерявший контроль над колдовством, широко вскинул руки — на ладонях повисли сотканные из дыма кнуты, — и атаковал. Взмах, удар — хлыст одним движением рассек девушку напополам. Она непонимающе застыла, вздрогнула. А затем её верхняя часть туловища отделилась от остального тела, фонтаном захлестала кровь. Продолжая орать, мой призрак переключил все внимание на татуированных. Через несколько мгновений их головы слетели с плеч…

Я закрыл глаза.

Чудовище затряслось от смеха.

— Хе-хе-хе, неплохо-неплохо, раб! Мне понравилось, как ловко ты избавился от ненужной девахи! Р-р-раз — и нет проблем! Ты хорошо повеселился, одобряю! И часто ли у тебя такие припадки? Молчишь? Что ж, ладно. Тут всё понятно без слов, человечек. Ты совсем невиноват. Девчонка сама спровоцировала и атаковала. Подумаешь, ты её дразнил, с кем не бывает… Но с другой стороны, разве нормальный человек уничтожит в ответ всех остальных? Есть в тебе, гнильца, раб, есть.

Я лишь бросил:

— Тебе виднее.

Он продолжает хохотать. Из тьмы на его смех выходят демоны. Фигурами они похожи на людей — на изломанных, больных, изъязвлённых болезнями людей. Высокие и низкие, неестественно худые и толстые, грустные и веселые, с лицами измазанными кровью и собачьими мордами — все они окружают меня, наперебой кричат, толкают друг друга. Их жадные взгляды направлены в мою сторону.

— Мы изгрызем твои кости! — хрипло закричал один.

— Напьемся теплой, вкусной крови! — бросил в ответ второй.

— Ты не уйдешь, не уйдешь, не уйдешь! Наш! Наш! Пути назад нет, боги отдадут тебя нам, мы не пощадим, не пощадим! Сотрем душу, выпотрошим, съедим!

— Жалкий колдунишка!..

— Он воняет страхом!

От смрада демонов к горлу подкатила тошнота.

В воздухе из дыма ткутся узоры моего прошлого: миниатюрные двойники, точно игрушки, калечат, убивают, растерзывают. Рушатся башенки, складываются под себя храмовые шпили, взрываются снопом искр двухэтажные домики. Люди, такие ненастоящие, больше похожие на царских бронзовых солдатиков, умирают десятками — их головы рассекают мои кнуты, тела распиливают колдовские иероглифы, отрезают ноги ленты овеществленной энергии.

Мужчины, женщины, дети — моим нереальным двойникам наплевать.

Вот светляки догоняют беременную девушку с длинной косой, вонзаются ей в спину — и уже через миг её грудная клетка раскрывается, точно крылья бабочки, призрачные внутренности потоком низвергаются на землю. Вот мальчишка, абсолютно голый, перепачканный в грязи, вдруг замирает и подкашивается — кнут случайно задевает его лицо, превращает в кровавую кашу. Вот парень-маг закрывает собой стайку детей, пытается что-то предпринять, но без татуированных он не способен колдовать, а потому становится легкой жертвой — светляки растерзывают и его, и ребятишек.

Миниатюрные сценки из дыма мелькают передо мной как в круговерти.

Я стараюсь сохранять каменное выражение лица, не реагировать, хотя пальцы, сдерживающие заклинания, дрожат, а болезненные спазмы крутят кисти. Отбрасывающие золотистое свечение треугольники и круги сжигают призраков, угрожающе шипят на сгрудившихся демонов.

— Какой жестокий раб! — заявил самый высокий, с глазами-бельмами. — Убивает и своих, и чужих, не жалеет детей и женщин! Мы любим таких, у нас здесь для подобных есть особое местечко, где боль и страдание длятся вечность! Ну же, убери свое никчемное колдовство — долго ты все равно не сможешь держаться. Мы доберемся до тебя!

— Прощение нужно заслужить! — хихикнул мерзкий уродец с заляпанной слизью собачьей мордой. — Очисти душу, позволь нашим клыкам и зубам добраться до твоей гнили!

— Ты никчемный человечишка! Жалкий раб! Сдайся-сдайся-сдайся!..

Демоны разом замолкли; мои призрачные двойники, миниатюрные башни и шпили растворились сизым дымком, оставив лишь сладкий аромат пряностей. После криков, гогота и писков наступившая тишина показалась оглушающей.

Я сглотнул, выдохнул — медленно-медленно, борясь с желанием закричать, дрожа от предчувствия чего-то страшного. Лица коснулся холодный ветерок, отчего по коже побежали мурашки. Мышцы свело судорогой.

Твари отошли от меня, и тогда высоко во тьме вспыхнули две алые звезды. Их свет ударил по глазам, но взгляд я не отвел. Темнота будто бы попятилась, уступив место красноватому, больному сумраку. Впереди показались очертания циклопической, огромной фигуры, застилающей собой весь видимый горизонт. Её два пылающих глаза-звезды повернулись в мою сторону, пригвоздив меня к месту.

Шквал чужих эмоций обрушился с силой стихии — нечеловеческая ярость затопила сознание, проникая всё глубже и глубже в ядро души. В мои уши будто кто-то заорал, пришлось зажмуриться и резко замотать головой, стараясь не выпускать из рук заклинания. Крик прошиб меня насквозь, отозвался болью в груди, сжал ледовыми тисками сердце.

Весь мир — светящиеся камни под ногами, красноватая тьма вокруг, демоны — перестал существовать, сжался до пределов моего тела. Миллионы невидимых игл впились в меня, глаза обожгло изнутри, в глотку скользнуло что-то противное, мерзкое, склизкое, добралось до пищевода и яростным комком упало в желудок, где принялось рвать кишки.

Но я не издал ни звука, готовый к подобной ситуации. Боги всегда ведут себя одинаково — воплощаются в виде стихии или нечто невообразимого, ломают волю через физическую боль и, пока тебя крутит от нечеловеческих страданий, проникают в сознание, перестраивая там всё под себя. Когда в висках захолодело, когда черные щупальца чужой воли коснулись меня, когда в затылок словно вкрутили сверло, мой рассудок распался на осколки.

И вот тут моего непрошенного гостя ждал неприятный сюрприз — я давно уже не человек.

Нечто инородное в моем сознании принялось искать привычные образы, принципы и парадигмы строения мыслей, закопошилось в запутанной паутине памяти, попыталось притянуть к себе нити, ведущие к чувствам, но наткнулось лишь на хаос. Оно в замешательстве остановилось.

И тогда я перестал сдерживать свои заклинания — энергетические фигуры сорвались с пальцев, потоки силы радужно расцветили пространство вокруг меня, зашипел сам воздух.

Световые треугольники, эллипсы, квадраты и ромбы располосовали демонов, мгновенно оставили после себя лишь черное месиво плоти, устремились к богу. Суть моего колдовства была не в том, чтобы уничтожить всех врагов, а чтобы спрятать свою сущность, затенить свой истинный возраст и заарканить одного из Великих здешнего мира. И твари купились, не заметили подмены, пытаясь угрозами спровоцировать меня.

Потоки мощного света, вырывающиеся из моих рук, устремились к громадной твари. Раздался страшный рокот, затряслась сама земля. Два алых глаза-звезды подернулись дымкой, их поверхность заволокла черная паутина. Тьма в двух шагах от меня сгустилась, раскинулась бесчисленными щупальцами и принялась атаковать. Однако первые же удары разбились о защитный купол иероглифов.

Стараясь сосредоточиться на основной задаче, я стиснул зубы, сфокусировал взгляд, насколько это возможно, на боге. Нечто, ворвавшееся в мою голову, попыталось выскользнуть, убежать, но заклинания запечатали его.

Я захохотал — громогласно, сотрясаясь всем телом.

Быстро нарисовал кончиком указательного пальца знак-отмычку на лбу, и между мной и громадной тварью установилась прочная, нерушимая ментальная связь. Мы стали целым, общим разумом. Миллионы невидимых коготков впились в сознание бога, все преграды снесло одним легким заклинанием. Душераздирающий рев прокатился по красноватой тьме, поднял в воздух столбы пыли, невесть как возникшей здесь. Я ни на миг не ослабил хватку, вцепился в чужой разум.

Сотни неразборчивых образов обрушились на меня, перед глазами стремительно поплыли разноцветные кляксы, напоминающие разводы масла в воде. Взору не за что ухватиться — ни одной знакомой детали, ни одного знакомого силуэта. Водоворот ярких красок. Привычные звуки стали восприниматься иначе, наполнились новыми смыслами и тональностями. Даже мой смех преобразился, растянувшись в протяжный низкий гул.

Пот заливает лицо, челюсти стиснуты, зубы болезненно скрипят, мышцы сведены. Боль волнами скручивает тело, однако я не сдаюсь, копошусь в сознании чудовища. Вбираю в себя детали, образы мыслей, тайные иероглифы, позволяющие запечатать этот портал и в будущем использовать знания для колдовства.

Моя личность рассыпается, точно песчаная скульптура на ветру.

Но иного выхода нет.

Уже через столько изменений проходил — выдержу и в этот раз. Не будет Откровения!

Я усиливаю натиск, растворяясь в окружающем пространстве, отказываясь от своей самости.

Бог надрывает глотку в последнем яростном крике.

* * *

Стоило шагнуть через распахнутые врата дворца-крепости, как в глаза тут же ударил солнечный свет. Я зажмурился, выставил раскрытую ладонь перед лицом. Постоял немного, давая себе привыкнуть к ярким лучам. Вздохнул — глубоко, до предела, до боли в легких. Запахи горячего песка и собственного пота показались самыми прекрасными на свете. Абсолютная тишина после грохота портала-измерения оглушающая, давящая.

Чародеев нигде невидно, в темных коридорах ни разу с ними не столкнулся и даже не слышал — наверное, убежали.

Я огляделся. С высоты крепости простирающийся внизу мир кажется ненастоящим, игрушечным. Но вот только мои разрушения отнюдь не игрушечные: длинная каменная лестница чернеет подпалинами и глубокими кратерами, оставленными после магических ударов, древний город за стенами практически полностью разрушен — одни горы каменных обломков.

Из оцепенения меня вырвал знакомый голос:

— Учитель…

Я вздрогнул, увидел мальчишку в шаге от себя, всмотрелся в его лицо, пытаясь вспомнить, где же видел раньше и почему он здесь.

— Простите, учитель, — затараторил он, — я помню о вашем приказе, но не смог прятаться в горах после того, как услышал грохот, к тому же местность прочесывали колдуны, они едва не схватили меня, поэтому пришлось покинуть убежище. Я хотел помочь вам, долго всматривался в город, наблюдал, как маги насылали на вас чары, пытался себя отговорить от опрометчивого поступка, как вы и просили, но не смог, не смог, не смог! Я решил, что как только вы зайдете в крепость, буду поджидать вас на выходе, вам же наверняка потребуется помощь, ну, и вот…

От его нескончаемого потока слов разболелась голова. Я вскинул руку, спросил:

— У тебя нет бурдюка с водой, мальчик?

Тот нахмурился.

— Я Жакерас, учитель. Вы опять забыли меня?

Но просьбу выполнил — достал из наплечной холщовой сумки костяную флягу. Я протянул было руку, чтобы взять её, однако реальность подернулась рябью. Мальчик размылся, потерял свои очертания. Земля под моими ногами стала словно мягкая глина. Лестница, ведущая к стене, далекий город, голубоватое небо — всё закружилось передо мной. Затем вспыхнуло, на миг ослепило, навалилась полная тьма. Но не успел я и прийти в себя, как меня резко толкнуло вперед. Тело наполнилось свинцом, каждое движение сопровождается звоном. Я не сразу понял, что на мне доспехи. Меня окружают солдаты — много солдат. Их крепкие ноги в сандалиях поднимают в небеса клубы пыли.

— Вы сейчас в штаны от смеха наложите от одной веселой истории, — рассказывает паренек с небольшой бородкой. — Это случилось не со мной, а с моим приятелем, но обо всех подробностях я знаю, поэтому всё будет в деталях и интересно. Уж поверьте! В общем, сказ о любителе запихнуть свою палку в неподходящие отверстия, если вы понимаете, о чем я!

В сознании всплыло его имя — Хен. Так зовут парня.

От резкой смены обстановки я захохотал.

Глава пятая. Хара

Великий Карлаг, джунгли

Она смотрит на свои раскрытые ладони, вглядывается в переплетение линий жизни, как те сходятся под острыми углами, как некоторые из них перечеркивают другие. Уже запекшаяся кровь пачкает кожу, покрывает клинописью алых пятен. Неразгаданные послания. Священные молитвы, дарованные богами. Из вырезанных в деревянных стенах окон доносятся человеческие крики, лязг стали, хруст ветвей и истеричный гогот попугаев. За спиной хнычут дети, зовут её по имени, трясут. Мир порвался на лоскуты, как старый, никому ненужный балахон. Глядите, как торчат нити! И их уже никак не соединить, ничего не поможет…

Хара хохотнула.

То место на лбу, куда коснулся указательным пальцем клейменный, жжет кожу, тонкой острой иглой горит в черепе и мозгах. Изредка пульсирует, отчего смех сотрясает тело, подхватывает и уносит далеко-далеко. Но откуда-то из глубин сознания вырвался истошный крик, позвал её. Дура! Очнись! Нужно спасти остальных!

Хара силится вспомнить, почему так важно оторваться от созерцания своих ладоней и подняться. Пытается сконцентрировать мысли, но те разлетаются, как стайки испуганных воробьев. Хнычут за спиной дети, зовут её по имени, умоляют. Кто-то из них даже подошел к ней, стал трясти за плечи.

Она заливисто захохотала.

Память услужливо показала ей картинки того, что произошло целую вечность назад. Вот она взмахивает мечом, пытаясь разрезать напополам клейменного. Кончик клинка движется по смертоносной дуге. Однако проклятый мальчишка уворачивается от удара, выгибается под неестественным углос, словно вместо костей у него хрящи. Вот она, одновременно крича, заносит высоко меч, но клейменный касается кончиком указательного пальца её лба, и силы разом покидают её.

— …Госпожа! — Детский пронзительный голосок донесся словно издалека. — Госпожа! Вставайте! Ну же!

Кровь на ладонях. Смыслы, спрятанные алыми пятнами на коже. Кем они оставлены и зачем?

— Пожалуйста! Придите в себя!

Барабанные перепонки разрывает от этих истерических воплей. И где-то на грани слышимости — треск дерева, лязг металла о металл, чавканье вспоротой плоти, предсмертные хрипы, шелест листьев. Нос сшибает тяжелый запах крови, на языке — противный медный привкус. Взгляд застыл на раскрытых ладонях.

— Госпожа! Он же рядом! Он вернется!

Клейменный после того, как коснулся её, развернулся и вышел из бунгало в ночь. Призраки, напоминавшие летающих угрей с человеческими лицами, последовали за ним. Её и детей оставили в покое.

Хара одернулась, вспомнила о нечто важном и медленно-медленно обернулась.

В углу, возле расстеленных деревянных кроватей, лежат два тела с вывернутыми головами, кожа на их шеях морщинится складками.

Яла и Ана.

Её милые добрые девочки, её нежные цыплятки.

Мертвы.

— Пожалуйста! Хватит! Вы должны нам помочь!

Хара посмотрела на надрывающегося в крике мальчишку. Тонкие кисти, длинные пальцы, созданные для игры на куилтаре — дудочке со сложной системой дырочек на бронзовом корпусе. Узкие плечи, ноги-спицы. И весь угловатый, нескладный, с непропорционально большим туловищем — ребенок, становящийся подростком.

Вместо лица у мальчишки размытое пятно.

— Ахар, вставайте!

Имя, произнесенное на карлагский манер наоборот, привело её в чувство.

Она словно окунулась в ледяное озеро и выбралась обратно. Страх, перемешанный с паникой, охватил, прокатился волной с головы до ног. Жжение во лбу исчезло, невидимые оковы спали.

Хара резко вскочила. Сотни эмоций, до того спрессованные, спрятанные из-за колдовства клейменного, вырвались наружу, как гной из воспаленной вскрытой раны. Ужас, отчаяние, ярость, злость и, конечно же, счастье за то, что убиты не все дети.

— Где мои стражи?

Ответил все тот же — вспомнить бы только его имя! — мальчишка с красивыми пальцами:

— Мы… мы не знаем.

— Давно я сижу в таком состоянии?

— Нет, недолго.

— Вы ранены?

— Нет.

— Я скоро вернусь — никуда не выходите.

Хара отыскала на полу перепачканный в крови меч, подняла его и направилась к входной двери бунгало.

У порога валяется уже посиневшее тело Гетина — на шее страшная алая рана, остекленевшие глаза невидяще смотрят в потолок, рот широко распахнут, руки лежат на груди.

Хара стиснула челюсти.

Она оказалась на веревочном мостике, спертый воздух джунглей тут же обволок её липким коконом. Горло засаднило. Глазам, непривычным к темноте, потребовалось время, чтобы привыкнуть. Из источников света — только несколько масляных ламп, висящих на крючках возле домиков хозяина и врачевателя — помощник Гетин не успел пройти свой обычный обход. Всюду трупы: уткнувшись лицами в доски, её стражи лежат на канатных мостиках, возле кухни на открытой террасе вакханалия из искромсанных тел торговцев и их женщин, на площадке у лифта изрезанные охранники постоялого двора. Царящая тишина кажется противоестественной.

Непрошеной гостьей возникла мысль: все мертвы, никого не осталось. А значит, и…

— Хара, хвала богам! — донесся знакомый голос.

Из бунгало врачевателя вышел Дживат вместе с тремя её стражами. Зел ведет перед собой клейменного, связанного, с холщовым мешком на голове. Позади всех плетется хозяин постоялого двора Залтет. Похоже, раненный — левая рука висит плетью, рубаха пропиталась кровью.

Хара бросила под ноги ненужный меч и чуть ли не подбежала к Дживату.

— Госпожа, вы целы! — воскликнул капитан, подскочил к ней и, наплевав на все уставы, крепко обнял её за плечи.

Она не сопротивлялась, обняла в ответ, вдыхая запах его тела — смесь мускуса и пота. Прижалась лицом к широкой груди, выступили предательские слезы. Губы дрожат, а сердце горит, жжет от боли. Сотни невысказанных слов повисают в воздухе.

— Вас не ранило? — спросил Дживат. Хриплый голос показался оглушительно громким, режущим слух.

Хара отстранилась от него, помотала головой. Конечно, его лица не видит, но по тому, как неуверенно он стоит, как покачивается, как горбит спину, можно понять, насколько слаб. Лечение еще не закончилось, лихорадка прошла всего лишь несколько дней назад. Ему бы в кровати валяться…

— Дети… — прошептала она.

И против воли посмотрела на клейменного. Мир под ногами покачнулся, как на палубе корабля во время сильного шторма. Перед мысленным взором пронесся недавний кошмар: она заходит в бунгало детей, ведомая странным, животным чутьем, чернильная тьма окутывает её, несколько мгновений ничего не происходит, а потом…

Сейчас в трех шагах от неё возвышается обыкновенный побитый мальчишка. Сутулая спина иссечена глубокими порезами, руки связаны бечевкой, одно из плеч повернуто под странным углом, на голове бесформенный мешок — ничего не выдает в нем убийцу. Вокруг него больше не летают призраки.

— Хара, кто? — спросил Дживат.

— Яла и Ала. Раб свернул им шеи.

Зел зло сплюнул под ноги, впечатал навершием эфеса в затылок клейменного — тот едва не распластался на площадке, но в последний момент устоял.

— Выродок! — в сердцах бросил помощник. — Гнилое семя! Его надо убить прямо здесь!

— Это решаешь не ты, — спокойно сказал Дживат.

Хара провела пальцами по щеке:

— Много раненых? И как вы вообще его поймали?

— Не уверен, что ты хочешь об этом узнать сейчас. Может быть, утром будет более удачное время…

— Говори!

— В живых только мы и еще шестеро наших людей. Все остальные мертвы. Мне жаль. Ни торговцам, ни служкам, ни стражникам Залтета не удалось спастись — перебиты все.

— Как же вы тогда его поймали?

— Он сам, — ответил уже Залтет, хозяин постоялого двора. — Просто остановился и дал себя связать.

Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь шелестом листьев да тяжелым дыханием капитана.

Хара принялась кусать нижнюю губу, лихорадочно обдумывая дальнейший план действий. После всего случившегося из нее словно высосали все силы, пришлось вцепиться левой рукой в деревянные перила.

— Залтет, вы как?

— Гетин жив? — вопросом на вопрос ответил хозяин постоялого двора, баюкая раненную руку.

— Нет. Клейменный сохранил жизнь детям и мне…

— Мы должны убираться отсюда, — сказал Дживат. — Я здесь и трети колокола больше не проведу. Ноги меня еле держат, но я справлюсь, госпожа.

— А тела? Мы не можем просто так оставить их здесь! К тому же я не брошу Залтета одного.

— Мы возьмем его с собой в Оранеш, а это место сожжем, чтобы прогнать обитающее тут зло. Или оставим Залтета здесь, если он не пожелает.

— Наверное, ты прав, — сказала она. — Но дети поедут не в клетке.

— Разумеется, моя госпожа. Это мудрое решение.

— И души Ялы и Аны мы очистим самостоятельно.

— Как прикажете…

Хозяин постоялого двора, покачнувшись, шагнул к мальчишке, угрожающе навис над ним.

— Лучше разберитесь с выродком! — пробасил он. — Его надо убить! Сейчас же!

Все пары глаз уставились на неё.

Хара застыла, точное изваяние. Предательская мысль вспыхнула в сознании: «нет, я этого не сделаю, даже не просите». Захотелось рассмеяться и замотать головой, однако взор вновь упал на открытую террасу возле кухни, на груды тел, в темноте выглядящие черными размытыми силуэтами, — и внутренности сжала невидимая рука.

Она должна принять решение.

— Убейте его. Только быстро.

Зел, державший всё это время меч, размахнулся и молниеносным движением попытался снести голову мальчишке. Однако клинок разрезал лишь пустоту: клейменный ловко ушел от удара, выкрутил руки в суставах под невообразимым углом, веревки упали ему под ноги. Затем раб подпрыгнул, в воздухе врезал коленом в челюсть Зелу, тот выронил меч и, пряча лицо в ладонях, оказался на полу.

Дживат не успел даже коснуться эфеса в поясных ножнах, когда его подсекли. Он с грохотом рухнул.

По-прежнему с мешком на голове, клейменный ногой подцепил клинок, подбросил его в воздух до уровня груди и схватил. Блеск, неприятный свист — и Залтет резко дернулся, точно испугался. Он сделал шаг назад, второй, третий, покачнулся. Его рана на шее сначала показалась незначительной, но из длинного разреза бурным потоком хлынула темная кровь, всего за несколько мгновений залила и пропитала одежду насквозь. Хозяин постоялого двора булькнул, прислонился поясницей о деревянный парапет, а затем его тело повело назад — в мрак джунглей.

Хара было кинулась к нему, но уже поздно: великан свесился и полетел вниз, точно тряпичная кукла.

— Помни, сука, что ты мне обещала, — сказал клейменный. Его голос через холщовый мешок звучит приглушенно, почти неслышно. — Доведи меня до своего храма, да-да-да-да. И ты, и твои детишечки сохраните жизни. Но попытаешься схитрить — и я убью каждого, кто тебе дорог. Помни: если обманешь, следующим будет не хозяин блевотного клоповника, а твой писькосос Дживат.

— Зачем ты это делаешь?! — спросила Хара, сотрясаясь одновременно от гнева и ужаса.

Он не ответил. Бросил под ноги меч, выставил, прижатые кистями друг к другу, руки вперед и молча застыл. Сила, прятавшаяся в нем, исчезла.

Придя в себя, Дживат поднялся, врезал кулаком в его солнечное сплетение и, пока тот согнулся и пытался отдышаться, связал ему руки валявшейся на полу веревкой.

Хара поспешила в бунгало детей.

* * *

От горючего масла ствол дерева стал черным, поблескивающим. Ноздри щиплет от едких запахов, въевшихся в одежду, коней, повозки. Сами джунгли пропитались ими. Зел ударил кресалом о кремень, брызнула бойкая искра, упала на ствол — огонь полыхнул с яростным неистовством, ударил в лицо горячей волной.

Хара окинула взглядом отряд, поглаживая по холке свою черноокую лошадку. Остались лишь восемь воинов, включая Зела и Дживата. Клейменного заперли в клетке одного, вон сидит, прижимаясь спиной к прутьям решетки и звеня цепями пут — то ли отдыхающий, то ли раздумывающий. Ублюдок.

Все, кроме помощника капитана, уже на конях, в том числе и дети — Хара не могла их оставить вместе с чудовищем. Отряд готов продолжить путь.

Пламя охватило ствол, перекинулось на бунгало, навесные мостики, открытые террасы, гостевые домики. Жадно скворчит и стреляет искрами. Такое неумолимое, первобытное, очищающее. Это неправильно, однако взгляд не отвести от огня, его танец завораживает, вводит в транс. Сознание отказывается принять простую истину — там, на постоялом дворе лежат мертвецы. Перед тем, как спуститься, Хара приказала своим людям еще раз проверить все бунгало — и никого живым не нашли. Резня оказалась поистине чудовищной.

— Нам надо уходить, — сказал Дживат, всё еще неуверенно сидящий в седле после болезни. — Госпожа, души усопших не пропадут.

— Я знаю, мой милый. — Она задумчиво смотрела на пламя еще некоторое время, а потом бросила: — Уезжаем.

Отряд двинулся во тьму и духоту джунглей, продолжая долгое, изматывающее путешествие.

* * *

Еще на подступах к Шоргиру, единственному портовому городу в Оранеше, путь им стали преграждать орды обезьян. Маленькие твари цеплялись за колеса повозок, бросались под ноги коней, отчего те всхрапывали и вставали на дыбы. Мохнатые ручки требовательно тянулись к людям. От визгливых криков быстро разболелась голова. Казалось, обезьяны оккупировали всю вымощенную каменными плитами дорогу — их мельчащие тощие тельца ковром усеивали путь до самых центральных ворот. В одной из мелких деревушек Хара закупилась бананами, яблоками, орехами и теперь разбрасывалась ими, пытаясь протиснуться вперед. Не дай боги раздавить хотя бы одно визжащее чудовище — здесь они почитались как самые священные животные, приближенные к любителю пиров Ифоотре.

Сам город раскинулся в широкой просторной долине. Его вычурные грибообразные шпили храмов высились к небесам. Каменные дома с продавленными, необычными стенами виднелись везде, куда падал взор. Всюду чернели окна в форме замочных скважин.

Город делила на две неравные части спокойная бурая река, практически тут же впадающая в изумрудное море. На одной части циклопическим спрутом раскидывался царский дворец в окружении вил и храмов, на другой — землю пятнали хилые хибары да полуразвалившиеся одноэтажные здания. Этот контраст богатого и бедного еще больше подчеркивал необычность Шоргира.

Отряд подъехал к дорожной развилке, где у деревянного указателя откровенно скучали лысый воин в тяжелых бронзовых доспехах да хитроватого вида пузан в дорогом кафтан-халате, льняной накидке, узких штанах и кожаных сандалиях. До городских стен оставалось еще не меньше ста локтей, но даже с такого расстояния на них были видны разноцветные горельефы — красивые, однако поблекшие, покрытые зеленой плесенью.

Пузан, лениво взмахнув веером, поинтересовался, куда путники направляются — один его вид говорил, что он желает как можно поскорее избавиться от незнакомцев и продолжить ничего не делать. Кроме отряда, в Шоргир никто не входил. Ответ держал Дживат: торговые дела привели известную на всю Геткормею госпожу Хару Пламя в славную столицу Оранеша, где ей предстоит хорошенько отмыть свой товар — с этими словами капитан кивком указал на сидящих по двое на лошадях детей, — нанять быстроходный корабль и уплыть на родину. Один из их людей был отправлен вперед отряда, дабы оповестить власти и снять виллу.

При упоминании виллы пузан оживился, почесал пальцами-сосисками плечо, пнул под зад тощую обезьянку и принялся копошиться в кипе бумаг, что лежали перед ним на грубо сколоченной деревянной стойке. То ли намеренно оттягивал время, то ли действительно вел дела плохо.

Хара повелительно взмахнула рукой, и Дживат вытащил на свет две золотые монеты. Вручил одну вояке, другую — пузану. Те взяли без колебаний, словно для них это было также естественно, как дышать или справлять нужду. А после быстрой проверки лошадей и грязных мятых бумаг — кивнули в сторону искусно расписанных врат, ведущих в город знати и царя, и отпустили.

Отряд въехал в ту часть Шоргира, где издревле жили самые богатые, влиятельные, ведущие род от первых старейшин-прародителей города. Хара долго не понимала, как им удастся снять виллу близко от царского дворца — в Геткормее подобное невозможно! — да еще на берегу моря, но стоило пройти врата и всё стало на свои места: город зарастал плесенью, джунгли отвоевали себе часть пространства. Да, здания красовались искусной выделкой, горельефами и чудной архитектурой, однако то была работа древних мастеров. Сейчас же не хватало людей, чтобы счищать всю грязь. А потому царю Оранеша приходилось идти на крайние меры: сдавать возле дворца виллы, некогда принадлежавшие самым знатным, дабы хоть как-то пополнить опустевшую казну. После распада Карлага на два независимых государства, у обоих дела шли плохо. Бесконечные войны с Зигиром медленно, но уверенно подтачивали их. И потому, к слову, наняли на службу колдунов — Певцов Смыслов. Те отгоняли наседающие джунгли, заставляли поля колоситься от пшеницы и ржи, избавлялись от бандитов. Так и жили годами…

Храмы, тоже выстроенные в этой части города, поражали воображение монументальностью, циклопичностью: прямые колонны, высокие своды, протыкающие небеса шпили, стены из огромных гранитных блоков. Отряд следовал под тяжелыми взглядами каменных истуканов, изображавших бога-обезьяну Ифоотру, Бронзовую Царицу, многоликого Теетопа, Соотепа и ястребоголового Фаарона.

За всё время пути до виллы им практически никто не встретился, если не считать редких стражников-копейщиков, патрулировавших стены царского дворца. «Белая» часть города напоминала свежий труп в серебряных церемониальных доспехах — тень былого величия еще осталась, однако смердит страшно.

Впрочем, Хара была уверена, что вот в «черном» Шоргире дела обстояли получше — разросшиеся трущобы пестрели за стадий до речной долины.

Отряд долго петлял по широким улицам, Дживат ворчал, крутил головой, пытаясь разобраться с указателями — оранешцы вместо иероглифов или новомодного тошатханского алфавита использовали сложную систему цветов и геометрических фигур. Пересекающиеся круги, закрашенные красным. Зеленые треугольники, как бы протыкающие желтые квадраты. Синие ромбы с нависшими над ними параллелограммами. И что вообще это могло значить? Как назло, на пути никто не попадался. Так отряд и передвигался от одного здания к другому, надеясь на удачу.

Наконец, им навстречу вышел радостный Зел, отвел их к нужному месту.

Вилла оказалась одноэтажной, утопающей в буйной зелени. Выглядела она на удивление гармонично: большие широкие окна, черепичная крыша, портики, фрески на фасаде, выполненные изящно, без пошлости — рыбы разных форм и размеров плавали в морской (или речной, тут уж не разберешь) пучине.

Внутри вилла была огромной — Хара насчитала семь просторных комнат, правое крыло выводило в широкий открытый двор с садиком и пристроенной к нему экседрой, где можно было в жаркие дни прятаться в тени и наслаждаться свежим воздухом. Места хватит всем!

Дживат со своими людьми быстро перетащил пожитки из повозок в дом, расположил детей в одной из самых больших комнат и, несмотря на все уговоры отдохнуть после долгого путешествия, направился в столовую готовить жаркое — хозяин виллы обещал выделить слуг только к утру. Хара приказала Зелу сбегать в порт и разыскать корабль, на котором они смогут наконец-то добраться до дома, а сама, уставшая и вымотанная, поплелась в гостиную — плюхнуться на подушку и хотя бы немного вздремнуть!

Клейменного, конечно же, оставили в клетке на улице.

* * *

— Ты бы только знал, как сильно я устала, — сказала она, отхлебнула вина из бокала.

— Могу себе представить.

— Если бы ты умер, не знаю, как бы справилась со всем.

— Нашла бы себе нового красавца-командира!

— Ты издеваешься надо мной!

Он не сдержался от короткого смешка, прислонился плечом о стену, поглядывая в открытое окно.

На улице стрекочут сверчки, задорно поблескивают звезды. Шелестят листья на слабом оранешском ветру. Угадываются очертания сахарных пальм. Пахнет пряностями, а во рту ощущается сладковатая кислинка вина.

— Нужно отправить почтовую птицу в храм, — сказал Дживат, отхлебнув из обычного глиняного стакана. — Там наверняка волнуются. Возможно, уже выслали помощь.

— Завтра утром займусь письмом в первую очередь.

Она откинулась на подушки, прикрыла верхнюю часть лица ладонью, давая возможность воспаленным от жары и духоты джунглей глазам немного отдохнуть.

— И не беспокойся насчет корабля, — заявил Дживат.

— Разумеется. Ведь ни одного корабля, отправляющегося в Геткормею, нет! Пока мы здесь застряли неизвестно насколько!

Он указательным и большим пальцами покрутил скрипучие ставни окна, хмыкнул.

— Меня беспокоят портовые слухи, — сказала Хара. — По крайней мере то, что сообщил Зел, пугает. Признаюсь, у меня поджилки трясутся и мурашки размером с бегемота. Не хочется верить, не хочется думать обо всем этом. Словно… — Она попыталась подобрать нужное слово. — Словно весь мир обезумел. Тебе самому-то нестрашно?

— Наша родина и раньше начинала войны, Хара.

— Но не собирала большую часть населения. Не враждовала открыто с колдунами из других школ. Не пыталась превратить целую страну в пепел. Не объявляла о своих намерениях захватить весь мир. Мне продолжать? Неужели ты считаешь, подобное нормальным? Боги, да подумай о том, как война отразится на храме! Все наши лекари отправятся на поля сражений.

— Видимо, иначе никак.

— Не согласна. Мудрый правитель никогда не доведет народ до бойни. Есть много иных, мирных способов, как подавить противника. Например, экономические ограничения — просто не давай врагу торговать! Свяжи его! Как сделали с Малым Коатом. Эта страна уменьшилась до размеров верблюжьих яичек — не рассмотришь на карте.

— Ты сегодня словоохотлива.

— А вот ты — нет.

Распаленная, злая, она нарочито громко отхлебнула и в который раз оглядела покои — просторные, богато и со вкусом обставленные, уютные. Здесь очень много места, повсюду на стенах деревянные панели, шелковые занавеси. Аккуратная, незаметная мебель — никаких тебе монструозных тронов, кроватей размером с корабль. Резные стулья, небольшие шкафчики для одежды, стол, книжная панель, состоящая в основном из исторических трудов Тигелина. И самое главное — уголок с резными богами-тотемами. Нельзя представить лучшего места для молитвы и отдыха.

— Ты скучаешь по дому? — спросил Дживат. — Мы так давно не видели родину. Я уже начинаю забывать, как там было хорошо. Никаких треклятых джунглей, пустынь и обезьян. Знаешь, я пока болел, постоянно возвращался мыслями в то время, когда был обычным служкой в храме. Никаких проблем, переживаний. Только лес кругом, сады, за которыми нужно следить, да вездесущий запах вареной репы. Счастливые мгновения.

— Я тебе даю слово: это наша последняя вылазка за пределы Геткормеи. Я больше сама не смогу. Вымоталась. Устала. Сил нет. Наверное, отправлю кого-нибудь другого. Если, конечно, не начнется война. Тогда будем думать только о том, как спасти детей. — Она опустила голову. — Наверное, я плохая настоятельница. Вместо того, чтобы сидеть и управлять храмом, уехала на другой конец мира, а всю ответственность переложила на чужие плечи.

— Не говори так. Жалость к себе мало кому идет. Мне кажется, ты перебрала вина.

— Как ты со мной разговариваешь!

— Как тот, кто говорит правду, — начал дразнить её он.

Хара бросила взгляд на его лицо — размытое пятно без единого намека на глаза, нос, рот. Только если напрячь всё внимание, если заставить себя волевым усилием смотреть в одну точку, то получается что-то разобрать.

Сейчас у неё ничего не вышло — Дживат остался безликим. Мешает выпитое вино, выпавшие на её долю неприятности с детьми-рабами и бойня на постоялом дворе.

Волна ужаса накрыла Хару с головой. Её в один миг словно выкинули в морскую пучину. Дыхание перехватило. Мысль о недуге заполонила собой сознание.

Давай, расскажи ему правду.

— Ты знаешь… — Она запнулась.

Ну же! Хватит молчать!

— Я весь внимание, — саркастично сказал Дживат и сел на подушку напротив неё. — Смелее.

— Я не знаю, как это выглядит со стороны. Возможно, ты сможешь мне помочь, хотя и не уверена. И…

Опять слова не идут.

Ты словно несмышленая девчонка! Соберись! Перестань жевать сопли и скажи.

— Вечер тайн? — спросил с весельем голосе Дживат.

— Я серьезно! Ты можешь быть чуточку внимательнее! Прошу!

Он собрался, положил глиняный стакан на столик и даже перестал сутулиться.

Она же сделала долгий глоток, облизнула нижнюю губу, поставила бокал на пол. От волнения её руки дрожат, ладони вспотели, а горло перехватил невидимый обруч. Говорить правду — всегда тяжело и мучительно. А может, просто переспать с Дживатом? Признаться в любви и…

Это только всё усугубит. Ты окончательно запутаешься в своих чувствах. Проблема не будет решена.

Но чем он поможет? Прочтет тайное заклинание? Приготовит снадобье, которое исцелит её?

Не узнаешь, пока не скажешь. Но точно станет легче.

Проклятье! Собачье дерьмо! Жабья дырка! Ссохшийся обезьяний член!

— Куда делась твоя словоохотливость? — съехидничал Дживат.

— Ладно… — Просто начни. — Думаю, ты имеешь право знать… — И ничего не бойся. — Это не легко… — Хуже не станет. — И…

— Пожалуйста, скажи уже. Я не понимаю.

Она произнесла всё на одном выдохе:

— Я попыталась вчера отравить клейменного. Подлила в его тарелку с едой целый флакончик скорпионьего яда, который купил по моему приказу Зел в трущобах. Я хотела убить мальчишку. Особенно после того, что он сделал на постоялом дворе. Он не имеет права жить. И… ты знаешь… Он не умер, хотя чуть ли не вылезал тарелку!

Но ведь это не то! Трусиха! Глупая, жалкая трусиха!

Хара сжалась, словно её сейчас начнут бить. Ощутила боль в указательном пальце и не сразу поняла — это она же другой рукой так сильно его сдавила! Сердце бешено бьется, как у загнанной лошади. Приходится буквально заставлять себя дышать.

Вдох. Выдох. Вдох.

— Ты об этом хотела поговорить? — спросил Дживат. — О клейменном? Знаешь, есть множество других способов лишить человека жизни — не только яд. Например, копье в бок. Или кислота в лицо. Или просто поджог повозки. В Оранеше, как и в Великом Карлаге, раб — всего лишь вещь. Ты вольна поступать с ним, как пожелаешь. И никто не будет тебя осуждать, поверь мне. К тому же учитывая обстоятельства…

— Забываешь, что клейменный — не человек. Он чувствует опасность. Помнишь, как я на постоялом дворе приказала убить его? Он среагировал невероятно быстро. Мне кажется, для него и клетка ерунда. Захочет — выберется в мгновение ока. Яды его не берут. Но мы не можем притащить его в храм! Я боюсь этого!

За закрытой дверью послышался мальчишеский смех, сопровождающийся громким топотом, будто по внутреннему двору бегает стадо бегемотов. Дети так быстро забыли бойню и теперь преспокойно предаются играм.

Хара поймала себя на мысли, что завидует им. Ей-то кошмары снятся каждую ночь. Да и неуютно, когда знаешь — там, на улице, в клетке сидит воплощение ужаса.

Погрузившись в размышления, Дживат поднялся, принялся ходить туда-сюда из одного угла комнаты в другой. Раздражающая привычка, появившиеся во время их путешествия по Великому Карлагу.

— Ты мог бы обратно сесть? — попросила Хара.

— Мне так легче думается. После лихорадки мысли все время не собрать в кучку.

— И о чем размышляешь, позволь поинтересоваться?

— Как нам спасти остатки отряда и избавиться от мальца.

Хара тяжело вздохнула и с удивлением для самой себя выпалила:

— У меня есть еще одна тайна. Раз уж сегодня вечер откровений, то, наверное, больше нет смысла скрывать: я не вижу лиц. Вообще. Я проклята. Уже пять месяцев. Не знаю, как это произошло и почему, но боги отвернулись от меня. Думаю, поэтому мы наткнулись на клейменного — одержимый как-то притянул меня к себе. Привел в нужный дом, заставил выбрать его, пожалеть.

— Тоже мне тайна.

Она опешила. Кубок застыл в её руках.

— Так ты догадался? — спросила. — Как давно?

— Еще дома, в храме. Ты стала странно себя вести. Когда общалась с кем-то, то долго всматривалась в лицо, твой взгляд становился расплывчатым, далеким, зрачки расширялись, будто ты лизала жабий живот. Сложно подобное не разглядеть. Но я делал вид, что ничего сверхъестественного не происходит. Поверь: все твои люди так поступали и поступают. Твоя тайна на самом деле не тайна.

Она едва не расхохоталась. Столько времени молчала, терпела, играла, страдала — и напрасно. Все давным-давно догадались. Кажется, она раздула проблему на пустом месте. Да уж, хороша!

Мир расплылся в ярких кляксах, по щеке скользнула горячая, жгущая слеза, повисла на подбородке.

— Я… Я… — Хара с трудом проглотила ком в горле. — Мне нужна помощь. Я больше не могу тянуть отряд! Пожалуйста, скажи, что не отвернешься. Не бросишь меня. Это очень важно. И тяжело. Я стольких людей погубила! Мне порой кажется, что мы вообще не вернемся домой. Никогда не увидим храм. Клейменный всех нас убьет!

Дживат встал в дверях, положил ладонь на бронзовую ручку. Чуть опустил голову — наверное, рассматривает пол или сандалии.

— Я помогу, — сказал он. — И никто от тебя не отвернется. Я, Зел, Армай и остальные готовы отдать собственные жизни, чтобы ты добралась до храма. Хара, пожалуйста, я не умею говорить красиво, подбирать нужные слова, поэтому скажу прямо: ты не одна. И не надо винить себя. Мы все в долгу перед тобой. И лучше настоятельницы я не видел.

Он открыл дверь и уже сделал шаг, когда Хара бросила ему вслед:

— Я должна рассказать детям правду.

— Что ты не видишь лица?

— Нет. Что я не торговка. А они больше не рабы.

— Мудрое решение, настоятельница.

И, затворив за собой дверь, ушел.

Она осталась в одиночестве.

* * *

На следующее утро она успела принять горячую ванну, позавтракать — вареные яйца, салат из яблок, апельсинов, бананов, стакан теплого парного молока — и посидеть в саду, когда из черной части города явился Зел. Взволнованный, он сообщил ей о том, как случайно столкнулся на рынке с Джайей и Ташем, разговорился с ними и решил привести в их дом.

При упоминании молодой матери и ее двенадцатилетнего сына Хара одновременно обрадовалась и огорчилась. Обрадовалась потому, что с их встречи прошло много времени, они не успели нормально попрощаться, да к тому же были из одной страны, а огорчилась — из-за неприятных воспоминаний, связанных с постоялым двором, черной лихорадкой и клейменным.

— Ты знаешь, где они поселились?

— Нет, госпожа.

— А зачем они в Шоргире?

— Не знаю.

— Они выглядят больными?

— Нет, госпожа, иначе я бы их сюда не привел.

— Куда они направляются?

— Это мне неизвестно.

— Боги! Ты что, молчал всю дорогу до виллы, как последний чурбан?!

Пока они шли во внутренний двор, Хара засыпала вопросами Зела, но вразумительных ответов от него не добилась. Нетерпение переполняло её, движения стали резкими — едва случайно не врезала локтем помощнику капитана, когда в очередной раз повернулась к нему.

Наконец, они пересекли сад и столовую, Хара, не рассчитав, так сильно распахнула двери, что те с грохотом ударились о стены.

От столь шумного появления стоящие во внутреннем дворе Джайя и Таш вздрогнули, повернули головы в её сторону.

— Я думала, мы больше никогда с вами не встретимся!

Мать почтительно склонила голову, коснулась указательным и средним пальцами медного обруча на лбу и сказала:

— Госпожа, нет большей радости, чем видеть вас в добром здравии! Пусть Великий Баамон и дальше благоволит вам! Да не познает сей дом голода, смерти и хвори.

— Ты перепутала: это должна говорить я, а не ты!

Хара расхохоталась и, наплевав на условности, крепко обняла Джайю, затем Таша.

С их последней встречи они выглядят куда здоровее: стоят уверенно, кожу покрывает ровный бронзовый загар, их спины больше не сгибает лихорадка. Статные, пышущие силой. В движениях матери появились грация, аристократическая уверенность; ее сын пополнел, округлился.

— Вы голодны? — спросила Хара. — Я могу приказать слугам принести вам суп из баранины, фрукты и ягодный сок.

— Спасибо, госпожа, но мы сыты, — ответила Джайя немного сдержанно.

— Где вы остановились? Только не говори, что в черной части Шоргира! Мое сердце не выдержит этого!

— Мы стеснены в средствах…

— Ладно, обо всем расскажешь! Нам нужно столько обсудить!

Хара сама удивилась тому, как естественно и привычно на неё налезла личина купчихи. Властные повадки, резкий голос, больше никакой кротости, на лице неизменная широкая улыбка, плечи расправлены. Она как бы увидела себя со стороны: стоит себе такая уверенная, гордая, незнающая сомнений, а её окружает роскошь — внутренний двор украшают оранешские колонны, чьи гранитные поверхности испещрены золотой вязью иероглифов, на специальных подставках через равные расстояния стоят глиняные вазы, привезенные со всего мира, на потолке — фрески, выполненные по заверениям хозяина виллы самим Иомерлем Трехглазым.

В воздухе витают запахи цитрусов — лимонов и апельсинов.

— Пойдем в мои покои.

Они последовали к ней.

— Располагайтесь как дома, — сказала Хара. — Вино не предлагаю — утро еще в самом разгаре. Да и пить, скорее всего, вы не будете.

Она скрестила руки на груди, встала напротив окна.

Джайя опустилась на подушку, Таш уселся рядом с нем.

— Да, госпожа, вы правы: от вина мы откажемся. Вы простите мою вялость и нерешительность — больше десяти дней здесь сидим, хотели найти купеческое суденышко да отплыть в Аккарат или в Тошатханский Союз. Узнали у бродячего колдуна, что в Шоргире сейчас полно кораблей — торговля со страшной силой разгорелась после вестей о войне между Геткормеей и пустынниками. Ну, и вот мы оказались тут. Однако никто не захотел нас брать. Мы застряли, а монеты заканчиваются.

— Где вы остановились?

Таш неуверенно взял с тарелки абрикос, посмотрел на мать, спрашивая разрешения. Та кивнула, и он с радостью впился зубами в сочную, сладкую мякоть.

— В старом клоповнике, который все считают постоялым двором, — ответила Джайя. — В черной части города, недалеко от района ремесленников.

— Вы остановитесь у меня.

Не вопрос — утверждение.

— Госпожа, это, конечно, щедрое предложение, но…

— Подумай о ребенке, — перебила Хара. — Мало вы переболели черной лихорадкой? Хотите еще подцепить какую-нибудь заразу? Не спорь, пожалуйста. Давай не будет тратить время впустую. У вас сейчас непростая ситуация, я могу помочь — так в чем проблема? Не вижу причин не соглашаться. Найдете корабль — и уплывете.

Джайя пожала плечами и кивнула.

— Мы и правда сейчас в бедственном положении, поэтому я приму предложение.

— Вот и славненько. Прикажу Зелу, своему помощнику, пойти вместе с вами. Он поможет принести вещи.

— Их у нас немного, госпожа.

Хара махнула рукой, подошла к рабочему столу, налила себе из большого кувшина в глиняную кружку воду, отхлебнула. Смоченное горло перестало саднить. Взгляд упал сначала на лицо матери, затем — сына, однако ничего, кроме размытых пятен, рассмотреть не удалось.

— Залтет так переживал из-за нашего скорого ухода, — сказала Джайя, устраиваясь поудобнее. — Надеюсь, он не прожужжал вам этим все мозги. Гетин уговаривал нас остаться, но мы очень спешили…

Сердце Хары сжала невидимая рука. Перед мысленным взором предстал Залтет с перерезанной шеей. Вот он непонимающе стоит, бешено вертит глазами, вот руками пытается остановить бьющую фонтаном из раны кровь, вот перевешивается через перила и летит во тьму джунглей… А после — горящий постоялый двор с горами трупов. Черные, жирные клубы дыма, пепел, запах паленого человеческого мяса, истошные крики попугаев и страшные, чуждые джунгли вокруг…

— Нет… — Хара едва не поперхнулась водой. — Вроде с ним всё было в порядке. Даже пытался шутить. Мы сами не долго просидели на одном месте — вскоре двинулись в путь. Нам-то, знаешь, нужно попасть домой, в Геткормею. Я порядком вымоталась из-за этого путешествия. Иногда кажется, будто оно длится уже целую вечность!

И попыталась рассмеяться. Но горло сжало, поэтому получился скорее предсмертный хрип, чем жизнерадостный хохоток.

В дверь постучали, в проеме показался наемный слуга, напомнил о скором обеде.

Хара гаркнула, и их вновь оставили наедине.

— Видела клейменного мальчишку на улице, — заметила Джайя. — Вы держите его в клетке, словно дикого зверя, тогда как остальные рабы спокойно передвигаются по дому. Понимаю, это не мое дело, однако, госпожа, разумно ли так поступать? В конце концов, я и мой сын обязаны ему жизнью, я должна хотя бы спросить у вас, почему вы так грубо с ним обращаетесь. Выглядит он грязным, худым, неухоженным. Собираетесь заморить его голодом?

Таш взял с бронзовой чаши новый абрикос, покатал его в руках, а затем спрятал его в кармане шаровар.

С внутреннего двора донесся звон разбитой посуды, сменившийся ворчанием Дживата, детским смехом и причитаниями слуги.

— Боюсь, моя хорошая, клейменный заслужил такое обращение, — сказала Хара. — Не хочу сейчас вдаваться в подробности, но я больше не выпущу его из клетки без тяжелых цепей на руках и ногах. Он слишком опасен. Ты не знаешь, но он убийца, не знающий ни жалости, ни пощады. С ним нельзя обращаться, как с нормальным человеком…

…Они разговаривали до того момента, пока не забили храмовые колокола. День медленно перевалил за половину. В вилле стало невыносимо душно. Захватив с собой Зела, Джайя и Таш направились за своими вещами на постоялый двор. К вечеру обещали вернуться.

Как только дверь за матерью и её сыном закрылась, Хара тяжело покачнулась, оперлась рукой о стену. Из неё словно вытащили стержень. Не в силах ничего поделать она разревелась. Обжигая щеки, бурными потоками потекли слезы. Грудь сперло, а дыхание перехватило.

В приступе Хара согнулась пополам и полностью отдалась печали. Огромная, тяжелая, невидимая плита легла на спину. Больше так нельзя жить! Ложь отравляет не только её, но и окружающих! И сколько еще боли она вытерпит? Как долго продержится? Месяц, два, полгода? От усталости она уже готова лечь и умереть!

Хватит! Нужно остановиться! Иначе — конец, пустота, небытие.

Клейменный… с ним надо покончить.

Пусть её покарают, но нельзя держать демона в этом мире. Да, он захватил мальчишеское тело, потеснил душу, но…

— Великий Баамон, за что? — спросила Хара. — Чем я заслужила подобное? Долгие годы я верой и правдой была предана храму, соблюдала священные эдикты, жила согласно древним писаниям. А взамен получила проклятие и чудовище! Пожалуйста, если ты слышишь, прекрати это. Дай мне довести детей до Геткормеи! Не могут они пропасть! Больше никогда ни о чем не буду просить…

Заплакать она так и не смогла.

* * *

Вечером вернулись Джайя с сыном. Встречали их всем отрядом вместе со слугами — Хара хотела устроить небольшое представление и проверить некоторые свои догадки.

Как только входные двери распахнулись, дети-рабы, выстроившиеся в ряд, почтительно склонились, Дживат и его люди, согласно священному эдикту, коснулись пальцами головных обручей, таким образом отдавая честь. Джайя даже не вздрогнула при виде большой толпы, лишь легонько кивнула и уверенно направилась к Харе. Таш непонимающе вертел головой, однако, судя по походке, тоже не особо удивился. Словно перед ним вот так расстилались каждый день.

Зел, тащившийся с сумками позади матери и сына, следовал за ними, как привязанный. От него разило острой уличной едой и вином.

Гостей привели в покои Хары, где их оставили наедине с хозяйкой дома.

— Всё, теперь вы от меня никуда не денетесь! Закормлю вкусностями — во-о-от такие животы отрастите! Даже Ифоотра обзавидуется! Выделю самую лучшую комнату! Вам возле столовой или внешнего сада? Вы даже представить не можете, как хорошо здесь! Особенно по вечерам: высыпают звезды, поблескивают в темноте, как драгоценные камушки, стрекочут светляки, шелестят листья! В общем, красота!

— Мы будем рады любому месту, — сказала устало Джайя. — Даже если вы нас положите возле отхожего места. Нам не привыкать к тяжелым условиям.

Хара нахмурилась:

— Что-то случилось?

— Не буду юлить, госпожа. Вообще-то да.

Она провела тонкими пальчиками по шее мальчишки, тот прижался к ней.

— Зел вас как-то обидел? Я уловила от него запах вина…

— Нет-нет, не ругайте его — это я виновата. На рынке купила ему кувшин оранешского и уговорами заставила выпить. Там вообще приключилась забавная история, но сейчас бы хотела поговорить о другом. — Джайя обернулась. — Нас же никто не потревожит?

— Нет. Дживат охраняет вход. Зела я отправила на улицу, чтобы проветрился немного. Ваши вещи, как видите, лежат здесь. Честно говоря, думала, их будет побольше. Вы простите мой менторский тон, но девушка вашего возраста и статуса должна иметь много одежды, а не довольствоваться обносками. Думаю, мы с этим…

Джайя вскинула руку, сказала:

— Уверена, вы уже обо всем догадались. Не хочу ничего от вас скрывать, госпожа. Я и мой сын — непростые геткормейцы. Мои предки на протяжении многих поколений прислуживали богу-царю.

— Попали в немилость? — спросила Хара. — Или Таш — отпрыск самого…

Она многозначительно умолкла. Джайя расхохоталась.

— Нет. Это было бы слишком… безумно! И нереально. При таком раскладе нам бы дальше собственного дома не дали уйти.

— Хорошо, тогда расскажи подробнее! Только умоляю всеми богами, взываю к твоему рассудку — не стойте в дверях. Садитесь, куда хотите. После беседы поужинаем. Сегодня повар-слуга приготовил нечто невероятное — запек утку и нафаршировал местными фруктами. Запах на кухне стоит одуряющий, хочу сказать!

На подоконник с сада сел зеленый попугай с роскошным красно-желтым хохолком, озадаченно повертел головой, распахнул широкие крылья, словно захотел кого-то испугать, а затем унесся обратно в ночную тьму.

Увидев это маленькое представление, Таш чуть ли не подбежал к окну и уселся рядышком на скрипучий плетеный стул. Его лицо, спрятанное в мареве проклятия, повернуто в сторону сада. Видимо, мальчишка ждет еще одного попугая.

Хара и Джайя опустились на огромные перьевые подушки друг напротив друга.

— Мой дед входит в консисторий Золотых Посохов, а родители занимают высокие финансовые должности, госпожа. Всю сознательную жизнь мы ни в чем и никогда не нуждались. Роскошь у меня в крови, как бы высокопарно это ни звучало. Сама я каких-то высот в царской структуре не достигла, довольствовалась лишь ролью жены потомственного эвпатрида — признаться, жены влюбленной и счастливой.

Джайя провела рукой по волосам, приглаживая их. Хара многое бы отдала, чтобы сейчас увидеть её лицо.

— Мой муж, госпожа, хороший и честный человек. Был всегда со мной ласковым, внимательным, добросердечным. Мы с ним одного возраста и ранга, поэтому легко находили общий язык. Мы — счастливое исключение из правил, когда брак заключается по любви, а не из-за интриг. — Она замолчала на некоторое время. Затем продолжила: — Сама не знаю, почему вам доверяю и говорю всё это. Возможно, вас подослали мои родители. В любом случае, в Геткормею я не собираюсь возвращаться.

— Я сама по себе, Джайя. У меня нет хозяев.

— Я в это не очень верю, госпожа. У каждого есть хозяин, даже когда мы думаем иначе.

— Почему ты говоришь о муже в прошедшем времени? Он умер?

— Нет. Но он очень далеко. Мы с ним, скорее всего, больше никогда не увидимся. К тому же, насколько можно доверять слухам, Геткормея объявила войну Немату, а значит, вся знать вместе с остальной армией отправилась в пустыню. Возможно, мой муж там и умрет… Я бы… Я бы, наверное, этого не хотела, даже несмотря на всё случившееся…

И опять тишина, нарушаемая стрекотом кузнечиков, шелестом листьев в саду да шуршаньем камушков под сандалиями дежурящих стражников. В воздухе витают ароматы запеченной утки и цитрусов.

Хара оторвала виноградину с веточки на бронзовой тарелке, бросила в рот. Тот под давлением языка о нёбо лопнул, брызнул сладкий сок.

— Ума не приложу, зачем такой знатной особе убегать из страны, — сказала она. — Причина должна быть невероятно важной.

— Вы же и правда священнослужительница? — спросила Джайя, проигнорировав её слова. — Вас тоже занесло очень далеко от родины. Но, возможно, только вы и сможете нам помочь. Я уже так много всего перепробовала — бродячих знахарей, колдунов… Всё без толку. И вот я подумала — решение же перед моим носом! Вот я дура! Вы и ваш раб нас уже вылечили от черной лихорадки, так почему бы не…

— Расскажи всё по порядку. Что произошло в Геткормее?

Джайя подогнула под себя ноги, повернула лицо в сторону Таша, притихшего возле окна.

— Дело в книге, — начала она. — Мой личный старик-знахарь, человек мудрый, многоопытный, ученый, купил за горсть медяков на рынке сборник сказок. Тоненькая такая, знаете ли, книжка в кожаном переплете. Написанная без использования иероглифов, с помощью одних только букв из новомодной тошатханской азбуки. Старик посчитал, что мальчику будет полезно освоить новую для него грамматику. Я не сопротивлялась, так как не видела в этом ничего дурного.

— Я не понимаю, — сказала Хара. — При чем здесь сборник сказок?

— Пожалуйста, дослушайте до конца.

Таш подошел к их столу, оторвал с тарелки виноградину и вернулся к распахнутому окну. Протянул раскрытую ладонь с ягодой во тьму ночи, пытаясь приманить попугая.

— По началу всё шло хорошо, — продолжила Джайя. — Мой сын быстро схватывал, научился бегло читать — старик не мог нарадоваться, с какой легкостью проходило обучение. Вот только в один день моя жизнь превратилась в настоящий кошмар. — Она ссутулилась и опустила голову. — Я не знаю точно, но, похоже, книга оказалась проклята. В ней таилось зло. Таша мучили кошмары по ночам — его крики разносились по всему дворцу, пугая слуг, меня и его отца. По началу всё списали на детскую впечатлительность, но через некоторое время стали происходить странные вещи: слуги жаловались на то, как разные предметы в доме просто повисали в воздухе. Мой муж высмеивал глупых рабов, пока сам не столкнулся с подобным.

Хара налила ей в кубок разогретого вина, однако Джайя только отрицательно помотала головой.

С внутреннего двора послышались приказы Дживата — он назначает дежурных, обозначает для каждого периметр охраны виллы, проверяет мечи.

— Госпожа, вы посчитаете меня безумной, но дослушайте! — Голос её дрогнул. — В тот проклятый день мы, как назло, всей семьей собрались за общим столом, чтобы отпраздновать наступающий священный месяц тогеров. Мой отец, напиваясь, рассказывал про свои финансовые успехи, про то, как наш род крепчает, накапливает значимость и связи, муж слушал его, кивал, в нужные моменты поддакивал, я за столом откровенно скучала, перебрасываясь пустыми фразами с матерью, а Таш сидел подле меня, возясь с игральными костями, которые он выпросил у нашего командующего стражей. — Она сглотнула, собираясь с силами. — А потом начался кошмар. Бокалы взлетели к потолку, лампы зыбрызгали целыми снопами синих искр, земля под ногами затряслась, тарелки с яствами вспыхнули, точно облитые черным маслом. Мы все испуганно подскочили, попытались выбраться из дома, но двери были заблокированы. Вокруг моего сына появился ореол ослепительного света, с губ его сорвались страшные, наполненные шипящими фразы на неизвестном языке. До сих пор помню крики наших рабов, которые при виде Таша, закричали: «одержимый! Одержимый!»

Она сдавленно хмыкнула, умолкла, заново переживая события того дня.

Хара пересела на подушку рядом с ней, обняла за плечи.

— Я верю тебе, — сказала. — Дыши глубоко, всё это случилось в прошлом. Теперь ты здесь, со мной. И обещаю тебе: я помогу. У меня много связей по всему миру, кто-нибудь нам да подойдет. Всё, милая, ты больше не одна, можешь переложить часть забот на мои плечи. Только не давай унынию взять над тобой верх. К тому же я не услышала конец рассказа.

Джайя сжала кулачки, напряглась.

— Я не хочу утруждать вас, госпожа, долгими объяснениями, — прошептала она. — И так ясно: мой отец и муж отвели Таша к Золотым Посохам, и те без долгих раздумий объявили сына проклятым. Сказали, что единственный выход — быстрая смерть. Никакие лечебные снадобья, никакие мантры или заклинания не помогут. Я… — Она вжала кулаки в колени. — Я не могла в это поверить! Отец заявил мне, что всё решено, Таша отравят быстрым ядом — он не узнает и ничего не почувствует, а я молодая, крепкая, сильная, нарожаю еще. Вот так просто и обыденно!

Хара покачала головой.

— Мужчины бывают бесчувственными, — сказала. — И жестокими, сами того не понимая.

— Я пошла против воли родителей, против мужа — и вместе с Ташем сбежала из Геткормеи. Уже больше года мы кочуем из одной страны в другую в поисках лекарства. Пока никаких успехов нет. В моменты отчаяния я готова опустить руки, принять яд и умереть.

Хара поднялась с подушки, подошла к Ташу, сидящему на подоконнике с виноградиной на раскрытой ладони. Нежно провела пальцами по пятну его лица, ощутила покатый лоб, маленький вздернутый нос, гладкие щеки, выпирающий подбородок.

Мальчишка чуть отстранился от неё и подошел к матери. Оба выглядят испуганными, усталыми, как два намокших под дождем воробушка.

— Я не требую, но может ли ваш сын показать свое проклятие? Пусть не в полную силу…

— Да, госпожа, он это сделает. Я понимаю.

Она что-то прошептала успокаивающее Ташу, затем легонько рукой подтолкнула его в середину комнаты. Тот шмыгнул носом, встал на ковер, повел плечами. Зачем-то развязал ремешки на сандалиях, снял их, потоптался голыми ногами. Его движения стали резкими, дерганными, словно тело не хочет слушаться его.

Таш повернул голову в сторону матери, но та сидит, как каменное изваяние, не выдавая своих чувств, не подсказывая. Тогда мальчишка широко раскинул руки, словно собрался давать представление. Повисла неловкая тишина.

Харе показалось, будто её бешено бьющееся сердце невероятно громко ухает в клетке ребер — и все слышат, как она волнуется. Ладони вспотели, колени дрожат — пришлось прислониться спиной к стене. В горле пересохло, хотя за сегодняшний день она выпила не меньше двух кувшинов воды и четырех чарок вина.

Язычки пламени в масляных лампах дрогнули, заплясали тени на стенах. В воздухе повисли ароматы мирры и жженного можжевельника. Из распахнутого окна донесся крик обезьяны, но тут же резко оборвался.

Таш глубоко вдохнул, и тогда Хара увидела рябь в воздухе вокруг его фигуры.

Поднос, глиняные стаканы, бокалы, ножи на небольшом деревянном столике слабо задрожали, выбивая на столе мелкую дробь ударов — тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук. Пламя в лампах практически полностью погасло, погружая комнату в глубокий сумрак. Кто-то словно вытянул всё тепло, кожа покрылась мурашками от холода, изо рта начали вырываться клубы пара.

Мальчишка выгнулся дугой, и посуда медленно поднялась в воздух, зависла под самым потолком.

При виде парящих бокалов, кружащих вилок и вертящихся вокруг своей оси тарелок у Хары разболелась голова. В груди заныло. В голове мелькнула непрошенная мысль: «а если и мое проклятие как-то связано с тошатханским алфавитом?»

— Джайя, — сказала Хара ставшими непослушными губами, — я верю вам. И помогу.

Вокруг мальчишки исчезла рябь, тот без сознания упал на ковер. Одновременно с этим с потолка посыпалась посуда.

* * *

Утро следующего дня принесло добрые вести: Дживат отыскал в порту корабль, отправляющийся в Геткормею.

Капитаном оказался никто иной, как лысый тошатханец Рашай Ветер. Неизвестно каким образом его занесло на берега Оранеша, почему он резко сменил свой курс, однако Рашай настаивал на встрече. Мало того: сам отыскал Дживата и договорился с ним.

Хара не знала как реагировать — то ли радоваться, то ли насторожиться. Уж не ловушка ли это? Случайная ли встреча? Какую награду потребует? Как вообще узнал о том, что её отряд прибыл в Шоргир и снял здесь виллу? Дживат успокаивал её, сомневался в западне и сводил всё к чистой удаче.

Местом встречи назначали пирс в белой части города. Как только солнце-око застыло в зените, Хара с капитаном, Зелом и еще пятью своими людьми вышла из виллы.

Погода выдалась душной и жаркой. На крышах домов дрожал воздух, птицы от духоты прятались в тенях улиц, где их и ловили обезьяны. От вымощенной каменными плитами широкой дороги исходил страшный жар, кожа сразу покрывалась потом, а ноздри словно забивали затычки из воска. Попадающиеся редкие прохожие — в основном слуги в бесформенных рубахах-юбках — обтирали мокрые лбы платками или обмахивались листьями пальм.

Хара благословила всех богов, что не стала спорить с Дживатом и забралась в паланкин. Шелковые стенки спасали её не только от чужих взглядов, но и от палящих солнечных лучей. Внутри было прохладно, пахло абрикосами. Несли паланкин Зел и трое его подчиненных.

Белый порт оказался таким же полумертвым, как и остальные улицы знатного Шоргира: у причала покачивались четыре утлых суденышка со спущенными парусами, выделялась лишь бирема с тараном-когтем, торговые ряды поражали пустотой, на скамейках лениво лежали грязные слуги, в тени гранитных постаментов, прямо в пыли, играли в кости два моряка с длинными косицами.

Как и было оговорено, на пирсе вместе со своими людьми ждал Рашай Ветер — с последней встречи ничуть не изменившийся: на руках бесчисленные четки, борода заплетена в три косички, перехваченные золотыми кольцами, лысина блестит на солнце, даже белые шаровары и рубаха с короткими рукавами, похоже, были теми же.

Зел и его люди опустили паланкин, Дживат откинул шелковый полог и помог Харе выйти.

— Славная встреча, госпожа! — воскликнул Рашай. — Могли ли мы представить, что нити наших судеб вновь сплетутся? Признаться, в последнюю нашу встречу я вел себя несколько… хм, грубо… поэтому надеюсь искупить свою вину янтарным ожерельем. Дарю его вам! Только без обид, госпожа! Сами понимаете: когда большую часть времени проводишь среди своих людей, то понемногу забываешь о правилах хорошего поведения.

— Что вы, я не сержусь. Признаться, давно обо всем забыла. За ожерелье говорю вам спасибо, хотя и не стоило так утруждаться. Отдайте его одному из моих слуг — у меня руки в сладком соке абрикосов.

— Я уже давно топчу эту землю, моя госпожа, и усвоил одно главное правило: не держать на людей зла. Ибо бывает множество причин, почему они ведут себя так, а не иначе, — он хохотнул. Его грубый, скрежещущий смех резанул слух. — Моряки — народ прямой, вспыльчивый. И я, конечно же, не исключение. Разве что монет у меня побольше, хе-хе-хе. У нас много правил, условностей, примет.

— Я думала, торговцы не любят попусту сотрясать воздух. Мы пришли поговорить о вашем роде занятий? Боюсь, у меня есть еще дела.

Она надменно вскинула голову, оглядела Рашая и его людей. Все держатся расслабленно, но эта расслабленность показная. За долгие месяцы проклятия, потеряв способность читать лица, она приобрела другую — улавливать чувства в чужих интонациях, манере двигаться, вести себя.

Странно, но тоштаханский купец напряжен, потому что напуган. Да, он это пытается всячески скрыть, любой бы другой не заметил — только не она.

Спокойнее, милая. Главное сама держись на высоте.

— Давайте поговорим наедине, госпожа, — сказал Рашай. — Я практически всех своих отправил по борделям и постоялым домам. В черном городе сегодня никто не заснет, хе-хе-хе! Поэтому на биреме сможем все хорошенько обсудить. Пожалуй, это вопрос жизни и смерти, ни много ни мало.

Дживат резко выступил вперед.

— Я пойду с госпожой, — бросил он.

Хара примирительно положила ладонь на его кисть, сжала.

— Я справлюсь сама, капитан. Рашай, ведите.

Тоштаханский купец низко поклонился, деревянные четки на руках щелкнули бусинами. Затем, вальяжно раскачиваясь из стороны в сторону, первым направился к боевому кораблю. Над головой заголосили вездесущие чайки, кружась над скинутыми в кучу тюками на пирсе. Хара вышла из-под тени длинного опахала, который держит слуга из виллы, последовала за Рашаем.

— Нынче странные времена, госпожа, — начал купец. — Многие видят необычные, противоестественные вещи. До меня доходят самые разнообразные байки — одни страшнее других. О морских чудищах, появившихся возле берегов Зигира, о мертворожденных детях с тремя глазами или руками-клешнями, о беднягах, у которых ночью из груди прорастает ствол дуба. Бредни дураков! Но порой сам сталкиваешься с… невозможным.

— Я вас не понимаю.

— Госпожа, сейчас объясню, — продолжил Рашай. — Вы, наверное, ломаете голову, почему наша встреча произошла в Оранеше, хотя еще в Карлаге я собирался направляться в Тошатханский Союз — то есть в совершенно противоположную сторону. Видите ли… — Он на миг замолчал, затем продолжил: — Случились некие непредвиденные обстоятельства, которые потребовали самых быстрых и решительных мер. Выражаясь проще, мне срочно пришлось найти священнослужителя — того, кто поет песни богам.

Хара поежилась. На миг мелькнула мыслишка, будто торговец знает кто она.

— Терпение, госпожа. Тут без объяснений не обойтись, иначе ничего не поймете и посчитаете меня безумцем, — Рашай сплюнул под ноги, вытер тыльной стороной ладони бороду. — В общем, я со своими людьми срочно добрался до Оранеша. В отличие от Карлага здесь найти настоящего священнослужителя проще — весь город в треклятых храмах. Ну и… отыскали местную общину, поклоняющуюся Баамону, уговорили посмотреть наш кораблик — да только толку от них не было никакого. Они лишь обосрались да убежали.

Доски пирса под их ногами жалостливо скрипят, чавкают водой.

— С оранешскими священнослужителями решили больше не связываться, — продолжил Рашай. — И вот вспомнил я про геткормейцев. Вы же народ особый, поклоняетесь богами, заветам следуете, древние обряды проводите. У вас даже дети с младенчества приучаются к святым эдиктам! Кто и мог мне помочь, так это геткормеец. Через него я планировал выйти на служителей храма какого-нибудь могучего бога и попытаться справиться со своей проблемой. Так что изначально в Шоргире мы искали ваших соотечественников, госпожа. Но судьба вновь нас свела вместе! Я считаю это знаком!

— И вы готовы поплыть в совершенно другую сторону? В Геткормею?

— Верно. Придется двинуть в страну тогеров, но иного выхода не вижу. Признаюсь сразу, я даже готов взять на борт вашего клейменного мальчишку, если вы, конечно, от него не избавились.

— Нет, с ним всё в порядке.

Они с пирса по дрожащей, тонкой доске взобрались на борт биремы.

Хара осмотрелась. Пика мачты с собранным парусом устремлена в небеса, как бы помогает их держать, не дает им обрушить на головы людей водяные хляби. В ширину корабль небольшой — едва разминутся четыре человека. Однако в длину… Да здесь хватит места для тридцати-сорока гребцов. Загибающийся коготь тарана угрожающе блестит на солнце. На борту приятно пахнет солью, потом и деревом. Людей нет — по всей видимости, тошатханец действительно отправил всех пить и спать со шлюхами.

— А в чем проблема-то? — спросила Хара.

Рашай остановился напротив лестницы, ведущей в нутро биремы. Посмотрел на неё.

— Госпожа, давайте я сразу не буду от вас ничего скрывать. Дело в том, что я не только торгую янтарем, но и перевожу… хм… особый груз. Видите ли, мы, тошатханцы, в основном занимаемся купеческими делами. Поэтому нас разбросало по всему миру. Оранеш, Аккарат, Геткормея, Немат, магические школы — всюду можно встретить моих соотечественников. И жизнь такова, что многие умирают не дома — кто от заморской болезни, кто от яда, кто от бандитского меча, а кто и случайно, по воле богов.

— Вы перевозите трупы? — догадалась Хара.

— Да, — ответил он, остановившись на верхней ступеньке лестницы. — Там, внизу, у нас лежат тела. Не так много, как вам представляется. В основном мужчины, но есть и женщины с детьми — мир суров, тут уж ничего не попишешь. Мы засаливаем трупы, чтобы они не воняли и медленнее разлагались, обматываем парусиной и прячем во тьме корабля. Дома их ждут безутешные близкие.

— А вы работаете по доброте душевной?

Он пожал плечами, сказал:

— За золотые монеты. Но не вижу в этом ничего дурного, госпожа. У нас на родине перевозить тела считается чуть ли не священной задачей, поэтому у меня и моих людей есть некоторые привилегии, назовем так. — Он чуть смягчил голос. — Хара, давайте спустимся вниз. Вы всё сами увидите. Не люблю лишние разговоры. И не бойтесь: я буду рядом, с вами ничего не случится.

Она обернулась, бросила последний взгляд на пирс, где её дожидается Дживат с отрядом — с палубы биремы они кажутся мелкими, незначительными, точно жуки, — кивнула и последовала за Рашаем по лестнице вниз, в сумрак. Ступени натужно заскрипели под ногами, до ушей докатываются тихий плеск волн и крики чаек.

Хара на едином выдохе спустилась, тени обняли её, утопили во тьме — пришлось некоторое время постоять, давая перестроиться глазам. Под палубой корабля оказалось даже не так темно, как она представляла — солнечные лучи бьют из отверстий для весел, оголяя небольшие островки света, в которых танцуют пылинки.

Рашай махнул рукой в даль и, не дожидаясь её ответа, пошел вперед, нарочито уверенно, не пригибаясь, хотя лысая макушка в опасной близости от деревянных балок. Хара не дала себе испугаться, не впустила подленький внутренний голос в чертоги разума. Вот только забыла дышать. Поэтому, когда оказалась возле торговца, грудь начало распирать от боли, а сердце гулко застучало, отдаваясь тяжелыми ударами в плечах.

Она, надеясь, что делает это незаметно, приоткрыла рот и глотнула воздуха. Чуть не поперхнулась им — язык закололо от едва ощутимого, но все же неприятного, кисловатого аромата.

— С вами всё в порядке? — шепотом спросил Рашай.

— Да, просто ногу чуть не подвернула.

— Пожалуйста, осторожнее, госпожа. Простите мою нерасторопность — сейчас будет свет.

— Спасибо.

Он словно из воздуха достал кресало и кусочек кремня, высек искру, тут же упавшую на воткнутый в металлический треножник факел. Пламя жадно объяло промасленную тряпицу, прогоняя тени в удаленные углы.

И Хара увидела: ряды тел, завернутые в плотные серые саваны, лежат на лавках вдоль всей длины корабля. Каждый мертвец надежно привязан тремя-четырьмя веревками к скамье, чтобы при качке не вывалиться.

— И ваши гребцы не боятся плыть рядом с трупами?

— До недавнего времени — нет. Опасаться стоит только живых. По крайней мере, мы раньше так думали.

Она против воли хмыкнула.

Представила, как бы сама себя вела, если бы была моряком. Вот сидит на узкой деревянной скамейке, держась натруженными мозолистыми руками за весло. Из круглого отверстия, куда вставлена уключина, брызгает соленая вода, обжигая кожу. Света под палубой биремы практически нет — факелы зажигают редко, в портах или в экстренных случаях, — поэтому кажется, будто мир состоит только из окружающей тьмы да шума моря. И по левую сторону от неё покоится на лавке мертвец. Если дать волю разгулявшемуся воображению, то…

Хара себя остановила.

— Пока не вижу ничего сверхъестественного, — сказала она.

— А вы всмотритесь, госпожа.

Рашай взял факел с треножника, поднес его к ближайшему трупу. Ткань савана, там, где должна быть завернута голова, шевелится, то поднимаясь, то опускаясь. Её складки приобретают черты лица — толстые, двигающиеся губы, длинный нос и запавшие глаза.

Внешне оставаясь спокойной, Хара поднесла ладонь к трупу, коснулась его головы, попыталась ощутить теплоту дыхания. Но даже сквозь саван кожу обжег мертвецкий холод.

— Вы разыгрываете меня.

— Если бы, госпожа.

— И подобное делают всё?

— Большая часть.

— А вы заглядывали под саван? — спросила она.

— Да, — ответил торговец. — И увидели лишь бездыханное, просоленное тело. Но стоит его укрыть, как всё возвращается на свои места.

Хара рассеянно кивнула.

— Госпожа, давайте вернемся к изначальной теме нашей беседы, — спокойно сказал Рашай. — Вы знаете в Геткормее священнослужителей, которые нам помогут? Даже сын собаки поймет, что мы имеем дело с проклятием. А значит, вся моя команда в опасности. Я отвезу весь ваш отряд на родину, включая клейменного мальчишку, даже выделю отдельную палатку на своем корабле. Платить ничего не надо. Только помогите.

— Думаю, Рашай, нас и правда связала судьба. Я приму ваше предложение. Вот только я бы хотела кое-что вас попросить…

Они перебросились еще парой фраз, договорились и вышли на палубу, залитую солнечным светом. Предстояло еще многое сделать.

* * *

Когда Хара, Дживат, Зел и двое её воинов явились с виллы на пирс, большая часть её отряда уже заняла места на биреме. Стоит шум и гам, моряки что-то кричат друг другу, один из них, точно обезьяна, ловко вскарабкался на верхушку мачты, проверяет связанные паруса. На носу торгового корабля возвышается Рашай Ветер, рассматривает пирс, то ли прощаясь с городом, то ли ищет взглядом недостающих. Недалеко от него — Джайя с Ташем в окружении детей-рабов.

В белом порту сегодня многолюдно: грузчики тащат на плечах огромные бесформенные тюки, им вслед бросают ругательства надсмотрщики. С торговых рядов доносятся приглашения попробовать сладкие абрикосы, сливовое вино, мягкий теплый хлеб, заполучить янтарный амулет от сглаза, колье из когтей леопарда от импотенции, проверить балансировку нокронговского клинка и купить себе в подарок славный меч!

Хара под крики чаек поднялась по мостику на борт торгового корабля. И тут же, проигнорировав приветствия Рашая, Джаи с сыном и успокаивающие речи Дживата, ушла подальше от остальных к тарану, где облокотилась о деревянную балюстраду и свесила голову. Рыдания вот-вот готовы вырваться на волю, все тело трясет, потряхивает, желудок скручивает в болезненный узел. Она успокаивает себя, говорит, что всё прошло, самое страшное уже позади. Однако перед мысленным взором вновь и вновь появляются отчетливые картинки расправы с клейменным. Корчащееся тело. Вонь обожженной кожи. Скрюченные пальцы. Ручейки крови, стекающие по деревянному настилу клетки.

У нас ничего не могло получиться.

И все-таки получилось.

Мальчишка-демон нас обманул! Он так легко и непринужденно уворачивался от клинков моих людей на постоялом дворе. Ел яд, в конце концов! И ничего — выживал. В какой-то момент я даже поверила, что его нельзя убить, что он неуязвимый. И всё равно пошла на преступление…

Ты сделала это ради спасения других детей, сказал внутренний голос.

Но теперь я проклята. По-настоящему. Баамон отвернется от меня. Я больше не смогу быть настоятельницей. Как возвратимся домой, сложу с себя сан.

Как пожелаешь. Только сначала помоги Джайе с сыном. Рассказав правду о себе, ты уговорила их вернуться в Геткормею. Помни: ты пообещала скрыть их в храме до тех пор, пока не снимешь проклятие с Таша.Держи свое слово — это самое важное.

Из раздумий её вырвал подошедший Рашай.

— Всё получилось? — спросил он и прислонился спиной к балюстраде.

— Если хотите знать ответ, подойдите к Дживату, — огрызнулась Хара.

— Да перестаньте. Вы и без меня понимали, насколько опасен клейменный. Удивительно, как долго вы с ним провозились. Надо было избавиться от него еще тогда, когда купили. Это же даже не человек, госпожа! Пустой сосуд, который занял демон. Клеймо не наносят на здорового раба, вы же осознаете это!

Закипая от злости, Хара начала вываливать на тошатханского торговца все подробности расправы:

— Ваш яд морской змеи, который вы вчера мне любезно дали, подействовал волшебным образом! Я просто откупорила кувшинчик и вылила его на спину клейменного! Его кожа тут же покрылась красными волдырями, начала на глазах слезать, точно плоть с утопленника! О! Как он орал! Вы бы только слышали. Никогда не думала, что можно так драть глотку. Но ничего-ничего, мой капитан не стал терять время даром — и вонзил длинный кинжал под лопатку мальчишке. А затем подоспели другие мои люди! — Она истерично хохотнула. — Буквально за несколько мгновений клейменного нашпиговали копьями! Обожаю видеть такую садистскую жестокость! Я слышала, как хрустят кости, видела, как стальные острия протыкают мягкую податливую кожу, чувствовала на языке привкус крови! У мальчишки не было шансов. Он умер с мешком на голове. Но словно и этого было мало, я распорядилась сжечь клетку напротив виллы. Славный был костерок! С запахом горелой плоти и жженных волос! А после, как ни в чем не бывало, я с отрядом явилась в порт, забралась на корабль, чтобы насладиться чудесным путешествием до дома! Поэтому будьте добры — оставьте меня в покое!

Последние слова она произнесла чуть ли не крича.

Рашай выслушивал её тираду молча.

— Мы отправляемся в путь, госпожа, — сказал он наконец.

Отлепился от балюстрады и двинулся отдавать команды морякам.

Хара вновь оказалась одна. Треклятые слезы не шли. В ушах звенели последние слова клейменного, сильные, звонкие, наполненные яростью и нечеловеческой злостью: «я отомщу, сука! Найду и отомщу! Никто не доберется до дома! Я обещаю!»

— Вот уж вряд ли, уродец, — прошептала она. — Теперь ты стал частью плаща душ Сеетры.

Глава шестая. Релин

Город-сателлит Юкнимея

Он широко распахнул рот, но вместо крика из груди вырвался лишь сдавленный клекот.

Каждая частица тела вопит от боли, обрушивающейся на него каскадами.

Им управляет только одно глубинное желание — освободиться, вырваться.

Окровавленное копье, торчащее из солнечного сплетения, словно насмехается над ним. Оно стало частью его самости. Одно неотделимо от другого — не разобрать, где заканчивается плоть и начинается древесина и металл.

Нестерпимая боль.

Убивающее ощущение невесомости.

Кровь, стекающая ручейками на песок.

И спасительное черное забытье, приходящее, как назло, в самую последнюю очередь.

* * *

А затем он очнулся в подземелье, так, по крайней мере, ему показалось…

* * *

Яркая вспышка.

Сдавленный кашель.

Тело бьется в конвульсиях — руки скручивает, ноги болтаются в пустоте.

Страшно простреливает спина, изрезанные до мяса пальцы ложатся на острие копья, безуспешно пытаются её сломать.

Релин разрыдался бы от отчаяния, если бы мог. Если бы не висел на пике. Если бы внутренности не горели от воткнутого древка.

Кошмар наяву длится до вечерних сумерек.

Или снова просто потерял сознание?

* * *

А затем он очнулся в подземелье, так, по крайней мере, ему показалось. Ощупал себя, но не нашел ни ран, ни шрамов. Живой и здоровый! Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Поэтому он посидел на каменных плитах еще некоторое время, прислушиваясь к себе. Похоже, ему приснился дурной сон, как его насадили на пику! Но этот сон был такой реальный, четкий, с миллионом подробностей…

* * *

Ему удалось выдавить из себя долгий, дерущий глотку хрип. Во рту тут же стало солоно от собственной крови, с нижней губы потекла струйка, повисла на подбородке.

Релин скорее конвульсивно, чем намеренно, дернулся, древко под ним опасно заскрипело.

Освободиться.

Вытащить.

Прекратить эту нескончаемую боль.

Нет сил терпеть.

Мысли в его голове сверкают, точно падающие на ночном небе звезды — тяжелые, редкие, не оформившиеся. Дыра в солнечном сплетении вновь обожгла внутренности. Сдавленное сердце, до того быстро стучавшее, вдруг замедлило бег, отозвалось в плечах гулкими, слабыми ударами.

От навалившейся усталости опустились веки. Темнота оказалась не полной, в ней чертятся разноцветные росчерки.

Он заснул.

Или умер.

Не так уж и важно.

* * *

А затем он очнулся в подземелье, так, по крайней мере, ему показалось. Ощупал себя, но не нашел ни ран, ни шрамов. Живой и здоровый! Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Поэтому он посидел на каменных плитах еще некоторое время, прислушиваясь к себе. Похоже, ему приснился дурной сон, как его посадили на пику! Но этот сон был такой реальный, четкий, с миллионом подробностей.

Он осмотрелся. Вокруг узкий бесконечный коридор. Свет исходит из ниоткуда, точно сами камни источают его. Стены местами покрыты зеленым мхом, с высокого потолка свисают лоскуты паутины, едва покачивающиеся на сквозняке. Пахнет затхлостью, мокрыми тряпками и старыми костями. Здесь холодно, мурашки то и дело бегают по спине, не спасает даже накидка из шерсти.

Стуча зубами и выдыхая облачка пара, Релин поднялся, неуверенно оперся ладонью о стену, но кожу тут же обожгло ледяное прикосновение. Проклятье! Пришлось одернуть руку. Не зная какое направление выбрать, он наугад двинулся вперед. Его шаги и дыхание гулким эхом отдаются в коридоре, словно идет не один человек, а целая армия.

Иногда в стенах попадаются выдолбленные в камне ниши — в них покоятся завернутые в прозрачные вуали мумии. Их пустые черные глазницы, ощеренные в жутких ухмылках рты, ввалившиеся носы пугают до дрожи.

Порой дорогу преграждают заросшие паутиной мраморные скульптуры, сделанные с таким искусством, которому бы позавидовали лучшие аккаратские мастера. Старые бородатые мужи, облаченные в бесформенные огромные балахоны, вытягивают руки ладонями вверх. Плачущие девы. Дети с гладкими фарфоровыми лицами. Релину приходится буквально боком протискиваться рядом со скульптурами, чтобы пройти дальше.

Он продвигается вперед, не ощущая усталости, лишь промозглый холод да забивающий ноздри запах сырости. Абсолютная тишина не давит на нервы, наоборот — успокаивает, расслабляет. Его тень безразлично перетекает все неровности на каменных стенах, следует за ним, точно неумолчный страж, точно двойник, застрявший в мире тьмы.

Погруженный в думы, Релин не сразу заметил блеск по левую сторону от себя. Резко остановился, повернул голову.

Зеркало, огромное — в высоту от пола до потолка, в ширину в десять локтей — возникло перед ним, словно из ниоткуда. Гладкое, идеально отполированное — не какая-то начищенная до блеска бронзовая панель! Релин сделал шаг назад. Под глазами его отражения черные круги, щеки ввалились, подбородок вызывающе выпирает, вид такой изможденный, будто он уже несколько дней как умер. Кожа на локтях в синяках, а на груди — в районе солнечного сплетения — высохшее темно-бурое пятно.

Пальцы коснулись холодной зеркальной поверхности — коснулись пальцев двойника. Душераздирающий крик Релина прокатился по коридору. В вены прыснули расплавленный металл. В миг по телу прошла волна страшного жара, свела мышцы, раздробила кости на тысячи осколков. Перед глазами ярко вспыхнуло, но тут же погасло.

Двойник, каменный коридор, свет, льющийся из стен, пятна зеленисто-черного мха в отражении исчезли.

Релин увидел картины из своего сна-кошмара: погруженная во тьму ночи древняя крепость, возвышающаяся над миром, небольшой очищенный от песка плац, люди, насаженные на пики, проколотые, недвижимые, мертвые. И среди этих людей — он. То умирающий, то оживающий. Он комично подрагивает руками и ногами, хрипит, исторгает из себя кровь. Лягушка, насаженная на прутик злым мальчиком. И вокруг нет никого, кто мог бы ему помочь. Чернильное небо над головой переливается разноцветными звездами, свет луны серебрит небольшой участок земли…

* * *

…Его голова упала на грудь, но он держится, не дает себе потерять сознание.

Тяжелые, такие невероятно тяжелые, веки опустились, пообещали покой, отдых, долгий необходимый сон; пришлось приложить максимум сил, чтобы открыть глаза и не моргать.

Изрезанные в лохмотья ладони сдавили острие копья, и то, на удивление, поддалось.

Древко застонало под весом его тела.

Ну же!

Ломайся, тварь!

Еще чуть-чуть, еще немного…

Собрав последние силы в кулак, Релин резко дернулся. В груди раздался омерзительный хруст.

Пика — да! да! получилось, всратые боги всего мира! — сломалась под ним.

Тело кулем упало в песок. От удара голова приложилась о землю, в глазах брызнули звезды.

А после, захлебываясь в собственной крови, Релин утонул в черной пучине забытья.

* * *

Сон длился вечность.

* * *

В чувство привели песнопения — монотонные, басовитые и горловые. Десятки голосов доносятся сначала издалека, с другой части мира, там, где нет ничего, кроме пустоты, тьмы и эха тишины, но постепенно они приближаются — или это его выдернуло и потянуло к ним? Не так уж и важно.

Релин очнулся, разбуженный песнями рабов, празднующих победу во дворце-крепости. Правую часть лица колет песок вперемежку с мелкими камушками; ухо саднит и чешется; шея болезненно затекла; лежащая под грудью рука отозвалась резью. Он с трудом сел, первым делом осмотрел себя. Рассчитывал увидеть омерзительную круглую дыру в солнечном сплетении, однако на нем не оказалось ни одной раны.

Ничего нет! Даже шрама!

Взгляд упал на лежащее рядом с ним окровавленное острие копья, затем на торчащий из земли обломок древка. Релин тяжело вздохнул. Значит, ему этот кошмар не привиделся.

Улицы вокруг дворца-крепости пусты — восставшие рабы не удосужились выставить даже вшивенький патруль. Релин пожалел, что рядом с ним нет хотя бы одной фаланги шарист-пехотинцев. Сейчас он бы без усилий перерезал всех врагов, пока те в стельку пьяны!

Однако мечтать не вредно.

Юкнимея уже потеряна.

Насаженные на копья люди в свете луны кажутся сломанными куклами. Лица — бездушные резиновые маски, руки висят плетьми, бороды свалялись, грязные хламиды перепачканы в крови. Капитан крепости, его помощники, управляющий складом, главный виночерпий, даже несколько слуг из Аккарата — все висят здесь. Жакерас со своими людьми ничем не отличается от остальных пронзенных — такой же мертвый. Оживать — если он вообще на это способен! — не спешит.

Борясь с усталостью, Релин поднялся, боязливо огляделся в поисках патрулирующих улицы рабов. Никого. Он развернулся, рассмотрел вызывающе распахнутые врата города и побежал в их сторону. Перед мысленным взором появились картинки, как в него, свистя, летят стрелы, как воют в боевой рог, как за спиной раздается шлепанье босых ног и радостное улюлюканье восставших, как за ним начинают охоту, однако он спокойно вышел за пределы Юкнимеи, ни с кем не столкнувшись.

Перед ним расстелилась бескрайняя пустыня.

Несмотря на весь ужас пережитого, свобода опьянила. И Релин не смог ей не воспользоваться.

* * *

Губы растягиваются в улыбке. Радостное волнение переполняет легкие, делает тело невесомым.

Свобода. Одурманивающее сознание чувство. Дорога, ведущая во все стороны. Бесчисленные перспективы.

Релин иногда останавливается, заставляет себя мыслить разумно, объективно. Глушит радость. Я в пустыне, мои следы тянутся на песке от одной далекой дюны к другой. Над головой жарит солнце. От пота пропиталась вся одежда, сандалии в эйфории я выкинул. У меня нет ни еды, ни воды. Сколько еще смогу идти? К концу вечера я — труп, если не придумаю что-нибудь. До ближайшего оазиса на верблюде-то ехать дней пять, а уж пешком… К тому же у меня нет проводников, одному не выжить. Конец. Смерть.

А потом Релин хохочет. Так надрывается, что падает в песок, хватается за живот. Он бессмертный! Еще вчера его насквозь проткнули копьем! После такого не дышат! А он сейчас боится умереть от жажды и солнечных лучей! Да в пекло всё! Пусть его режут, колют, травят, сжигают, топят, бьют, закапывают. Наплевать! Впереди его ждет вечность!

Отсмеявшись, он встает и идет — от одного бархана к другому. Опьяненный свободой. Переполненный радостью. Вольный.

* * *

Пустыня — это песчаное море. И в нем легко раствориться, исчезнуть. Весь мир со своими городами, домами, храмами, магическими школами, илотами, знатью, учеными, книгами, законами и эдиктами перестает существовать. Имеет смысл только настоящее, миг, в котором живешь здесь и сейчас.

Релин умирал уже три или четыре раза — точно он не помнил. И каждый раз рыхлое солнце высушивало из него всю влагу. Смерть была тяжелой и долгой. Сначала от жажды саднило горло, появлялись звуковые и визуальные галлюцинации — мерещились обезьяны на барханах, над головой кружили стаи грифонов, — а потом наступал черед настоящей боли. Скручивало живот, голова раскалывалась. Все заканчивалось тем, что он падал на песок и, трясясь от лихорадки, хрипя, умирал в агонии. После оживал — просто приходил в себя. Стоял, непонимающе мотал головой, воспоминания о смерти казались лишь дурным сном.

Релин продолжал путь.

Местность вокруг менялась. Земля стала каменистой, с черными проплешинами обсидиановых осколков, дюны незаметно превратились в торчащие тут и там скалы, всё чаще попадались чахлые, тоненькие деревца, прижимающие ветки с редкими острыми листьями к стволам. Небо над головой приобрело бронзовый оттенок, а солнце наполнилось краснотой, точно кровью. Жара усилилась.

Релин часто натыкался на сложенные в пирамидки человеческие черепа в песке. Порой — на выбеленные ветром и временем скелеты. Из песка высились полуразрушенные колонны и руины давным-давно заброшенных храмов — поистине циклопических размеров, словно здесь молились своим богам титаны.

На полузасыпанных песком, лежащих на земле горельефах Релина провожали оскаленные морды чудовищ и позабытые герои. Пустыня была отнюдь не мертва: ночную тишину разрывали крики шакалов, в каменных углублениях таились змеи, а днем на границе видимости все время улавливалось стремительное движение, но стоило повернуть голову и взгляд натыкался лишь на унылый, пустынный пейзаж.

Заброшенные храмы сменялись редкими насыпными курганами, похожими на гигантские наконечники стрел. На их верхушках горячий ветер трепал бесцветные, серые полотнища. Многие караваны оставались среди здешних песков навсегда — гибли от сабель бандитов, от желудочных болезней, плохой воды или еды, — и выжившие или те, до кого каким-то чудом добирались вести о гибели родственников, друзей, почитали память умерших, воздвигая в пустыне каменные курганы. Безумие, рожденное горем.

Релин тешил себя надеждой, что еще чуть-чуть и путь приведет его к людям. Однако дни сменяли друг друга, а он продолжал идти. Ночи полнились шепотом призраков, страшными криками и хохотом. По утрам духи всегда оставляли после себя на песке бесчисленные следы детских ножек, а на каменных валунах — глубокие борозды от когтей. Хвала небесам, никто не показывался в темноте, в открытую не нападал, лишь пугал.

…Релин спрятался в тени кургана, давая себе немного времени передохнуть. Сегодня солнце нещадно палит. Как зависло в полдень, так и висит там, словно время ему не указ. Легкие обжигает горячий воздух, горло нестерпимо жжет. Липкие мерзкие капли пота стекают по лицу, на губах солоноватый привкус. Кружится голова.

Релин прислонился спиной к большому камню кургана. У него в запасе день или два, прежде чем сдохнет в очередной раз. Завтра будет едва переставлять ногами, поэтому много не пройдет. И вот свербит мыслишка убить себя, взять камень и садануть им по лбу. Затем оживет и бодренький пойдет дальше.

В песок рядом с ним ударила стрела.

Он тупо уставился на раскачивающееся древко и черное оперение, когда в воздухе опять засвистело. В левое плечо шибануло, тело развернуло, бросая на камни. Противно хрустнули позвонки.

Релин вскочил и побежал, желая обогнуть курган. С левой стороны до него донеслось радостное улюлюканье — с небольшой насыпи натягивают миниатюрные луки пятеро темных фигур. Подробнее их не рассмотреть из-за солнца, бьющего в глаза. Вжикнуло раз, второй, третий — стрелы смертоносными жалящими осами воткнулись в землю, чудом не задев его.

Он, держась ладонью за больное плечо, оказался на другой стороне кургана, медлить не стал, рванул к развалинам храма.

Ну же! Быстрее!

Рядом с ним песок поднялся облаком, возник широкоплечий бугай, весь замотанный в рваные тряпки, блеснул длинный клинок в его руке. И тут же засвистело лезвие.

Релин отвел ногу назад, сделал вид, что собирается убегать к поваленной колонне, но тут же кинулся на бугая, впечатал тому кулак в нижнюю челюсть. Враг замешкался, попытался отмахнуться. Этого времени хватило добежать до развалин храма и укрыться за полуразрушенной каменной стеной.

Частое, надсадное дыхание вырывается хрипами из груди, перед глазами прыгают разноцветные кляксы, летают красные мушки, сердце стучит как у перепуганного зайца. Раненное плечо пульсирует болью.

Облизав пересохшие губы и пытаясь не думать ни о чем, Релин схватил торчащее древко стрелы, попробовал вытащить из себя. Пришлось напрячь мускулы руки, челюсти свело, однако застрявший в плоти наконечник с противным чавканьем выскользнул из раны, заляпал кровью пол. Сознание помутилось, из глотки вырвался стон, полный боли. Словно в насмешку со стороны кургана докатилось торжествующее улюлюканье. Одна из пущенных стрел ударилась о стену, с тихим звоном отскочила.

Релин прикинул дальнейший план. Сколько у него времени в запасе? Как много людей напало? Как выглядели? Он припомнил морду бугая, встрепенулся — если удалось всё правильно рассмотреть в горячке боя, то перед ним из песка вылез один из восставших в Юкнимее рабов. Бронзовая кожа. Глубокие морщины на щеках. Бритая на аккаратский манер голова. Вытатуированный на лбу иероглиф, обозначающий символ раба. Запавшие глаза, затянутые черной пеленой.

Да, точно он!

Релин тихо выругался.

Похоже, ублюдки не поверили в его смерть и отправились в погоню. Чистой воды безумие!

Он прислонился спиной к переборке, коснувшись затылком каменных плит. Быстро осмотрелся. За долгие годы от храма сохранились лишь две несущие стены, за которыми он сейчас укрывается. Перед ним — развалины, поваленные колонны, засыпанная песком крыша.

Проклятье! Удобная позиция для врага, стоит выйти — и нашпигуют стрелами.

Он в ловушке.

Рядом с Релиным, возле входа в развалины храма, заскрипел песок. Релин вжался в стену. На напольные плиты легла тень бугая. До ушей донеслось тяжелое дыхание и шуршание одежд, обостренное обоняние уловило едкий запах мужского пота.

Он уже тут, рядом, пришел разрубить тебя, шепнул внутренний голос, всё больше погружая его в состояние животного ужаса.

Релин пододвинулся к выходу из развалин, сжал кулаки.

И как только в проеме показалась лысая голова, он бросился на противника. Саданул со всего размаха лбом по носу бугая, большие пальцы впились в его глаза, выдавливая их. Полный боли крик. Сморщенное, не по годам старческое лицо, застывшее в маске страдания. Нить слюны, повисшая на тонких, похожих на белесых червей, губах. Раб не успел даже вскинуть меч.

Релин несколько раз ударил его кулаком в горло — до тошнотворного хруста. Затем выхватил меч и нырнул обратно в развалины. За спиной несколько стрел воткнулись в песок, опять не причинив ему никакого вреда.

Эйфория переполнила его, радость заклокотала в груди. Получилось! Получилось! Теперь у него есть оружие! Пусть гады сунутся — он им покажет, разрубит на куски!

Клинок оказался весь покрытый ржавчиной, с многочисленными щербинами и сколами. Эфес с несоразмерно большой неудобной гардой. Релин выплюнул ругательство. Таким мечом хватит отбить только один-два удара, балансировки никакой, да и слишком тяжелый, особенно неудобно с больным плечом.

— Чтобы вы все сгорели в пекле, уроды! — в сердцах бросил Релин.

До сих пор не верится в такую удачу. Кто в трезвом уме полезет в логово врага с опущенным мечом?

И тут Релина осенило. Конечно же! Очевидно! В трезвом уме! По всей видимости, мозги ублюдков одурманены вином, травами чернушки или еще какой гадостью. Отсюда такая медлительность, дезориентация, непоследовательность в действиях.

Хорошо, пусть так. Но сколько всего рабов выследили его? Есть ли смысл сидеть в развалинах и ждать… чего? Пока они придут в себя или дождутся подкрепления — если оно, конечно, вообще существует? По всему выходит, лучше попытаться всех убить.

Релин ухмыльнулся — и выбежал из укрытия.

Стрела вжикнула, проткнула ему живот, отозвалась разрушительной болью в теле, ногу повело в сторону. Едва удалось не растянуться на песке и не выронить меч.

Собрав волю в кулак, Релин рванул со спринтерской скоростью. Расстояние от развалин до кургана он преодолел за считанные мгновения. Ноги словно сами понесли его вперед.

Однако когда он оказался среди лучников, его успели нашпиговать стрелами. Одно острие торчит из груди, древко второго наполовину вошло в живот, третье пронзило здоровую руку в локтевом суставе. Несмотря на это, его ржавый меч все равно вкусил крови. Рабы оказались слишком неповоротливыми. В любой другой ситуации у Релина не было бы шансов — ему бы не дали даже подступить к каменной насыпи. Но не сейчас. Клинок срубил головы противников, разрезал шеи, вонзился в распахнутые рты, полные гнилых желтых зубов.

Боевая ярость отступила. Никто не ушел, все погибли. Нечеловеческая жестокость. Бойня, резня, а не благородное сражение. Кровь, кишки, перерубленные кости.

Релин отбросил меч, упал на колени, сплюнул. Его свободу не отнимут! Не отнимут!

Он повалился на раскаленные камни и умер.

* * *

Трупы давным-давно остались позади. Курганы больше не попадались на пути, как и чахлые деревца, как и развалины храмов — словно всё вернулось с того, с чего началось. Может, он заблудился и ходил кругами. Духи, если они вообще существовали, не желали его отпускать.

Стопы давно покрылись царапинами и кровавыми волдырями. Камушки так и норовили вспороть кожу, добраться до мяса. Монотонный, наполненный бескрайней тоской путь. Отчаяние, ссохшееся на такой жаре до апатии. Надсадное дыхание, причиняющее боль в легких.

Призраки прошлого с радостью вцепились в сознание, разрывая его на части, на лоскуты. Релин вспомнил отца, мать и жен.

— Нет, отпустите меня, — зашептал он непослушными губами. — Вы больше не властны надо мной. Хватит… Я один… Свободный…

Отец словно находится в шаге от него. Говорит прямо в самое ухо. Кожу обжигает его наполненное винными парами дыхание. Борода касается шеи. Но стоит обернуться — и никого. Только голос преследует, от него нельзя спрятаться, убежать, отмахнуться.

— Не будь дураком! — зло бросил отец. — Ты принадлежишь мне! Ты моя плоть, а значит, моя собственность! Оглядись, остолоп! Дом, сады, дворец, Аккарат, город-саттелит, пустыня, весь мир находится в моих владениях! Я тгон, царь, бог! Ты даже дышишь моим воздухом! Захочу — и отберу. Тебе нигде не скрыться. Топай, дурак! Мечтай о свободе, но правда не ускользнет от тебя!

Релин бы отмахнулся от голоса, как от назойливой мухи, если бы у него остались силы. Его шатает из стороны в сторону. Кажется, будто кожа на жаре плавится, стекает с него, оголяя мышцы и кости.

— Сын, ты ни на что не способное ничтожество. Никакое бессмертие не поможет тебе. Тешь себя иллюзиями, строй песчаные замки — в пустыне, ха-ха-ха! — убеждай, но ничем это не закончится. В тебе нет ничего от нашего рода Львов. Ущербный, жалкий, слабый, бесхребетный недоносок! Нужно было утопить тебя еще младенцем!

— Мне… мне наплевать, отец. Я выберусь. Найду оазис или мелкий городок. Заживу там — и больше никогда вы не услышите обо мне. Клянусь. Я отрекаюсь от своих предков. Я больше не Лев.

— Посмотрите на него! Какие мы важные! Ты же понимаешь, что у тебя еще есть шанс. Последняя надежда на прощение. Вернись домой, в мой дворец. Склони колени и исполни мою волю. Ни в чем не перечь, откажись от собственного мнения, перестань читать свои жалкие свитки! Иди по стопам братьев! И, быть может, я тебя прощу!

— Нет, не будет этого.

— Подохнешь, как жалкий пес. Без денег, без власти! Тоска одолеет тебя, как одолевала всегда! И начнешь топить её в вине. — Отец хохотнул. — Я хорошо тебя знаю, сын. Смирись — ничего не получится. Ты обречен на провал. Служи мне! Отрекись от себя!

Релин споткнулся о камень и чуть не упал — в самый последний миг нашел равновесие, остановился.

Пот заливает глаза, воздух перед ним дрожит, песок под ногами пышет жаром. Местность стала плоской, как поверхность блюдца, лишь вдали возвышается плато. Небо приобрело оттенок старой, задубевшей кожи. Кажется, пустыня захватила весь мир.

Перед мысленным взором возникла картинка из далекого прошлого, затмила собой реальность, утянула в свой омут. В памяти всплыли образы, запахи, ощущения. Черный гранитный дворец, где он, Релин, и его семья проводили четыре месяца в году. Длинный просторный коридор, заставленный цветами в горшках. До ушей доносится журчание воды в фонтанах. Павлины распушили перья и важно ходят из одного угла в другой. Пахнет фруктами и птичьим пометом, хотя слуги всё дерьмо тут же убирают. Ему, Релину, страшно. Ужас сковал каждую частицу тела, спер горло. В нескольких шагах от него отец — огромный, высокий, с отросшей густой бородой, в черных господских шелках — избивает мать и братьев. Массивные кулаки обрушиваются на тех с неумолимостью маслобойного пресса, оставляют после себя красные следы. Отец опять напился и решил втолковать свои жизненные принципы семье. Мать уже распростерлась на полу, недвижимая, потерявшая сознание. Плечо старшего брата выгнуто под неестественным углом. Младшему, похоже, выбили зуб. И скоро очередь дойдет до него, до Релина, надо бежать, спрятаться, нельзя так покорно принимать судьбу, нельзя позволять обращаться с ним подобным образом, но пусть, пожалуйста, отец остановится, хватит их бить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Он замотал головой, прогоняя навязчивые, спутанные образы.

— То было и прошло, — раздался знакомый, милый сердцу голос — её голос. Давно позабытый, задавленный в глубинах памяти. Принадлежавший женщине — нет, скорее девушке — из совсем другого времени и пространства. Когда он был счастлив. Когда жил. — Хватит, любимый. Ты делаешь самому себе больно. Не впускай отца в свое сердце, ему там нет места. Держись, сопротивляйся. Помнишь, как вместе мы с этим справлялись? Просто представь что-нибудь хорошее. Меня, например. Помнишь ту фиолетовую шелковую рубаху без рукавов? Как она красиво на мне сидела! Борись!

— Ты тоже мертва, — сказал Релин, глядя вдаль. — Никого не осталось. Тебя здесь нет. Ты лишь голос в моей голове. А твой истлевший хладный труп давно сожрали черви. Я не хочу никого слышать. Оставьте меня в покое!

— Не прогоняй меня, мой милый. Я тебе сейчас нужна — и не спорь. Я прихожу, когда ты нуждаешься во мне. И всегда буду приходить, потому что я твоя жена. Твоя любовь. Твой утерянный смысл жизни. И пусть я не существую, но образ мой живет в тебе. Я ничем не отличаюсь от настоящего человека! Пожалуйста, не отрекайся от меня!

— Заткнись-заткнись-заткнись! Тебя не существует! Умолкните все!

— Назови моё имя. Хватит, мой милый, от прошлого можно убежать, только если примешь его. В твоей жизни есть отец и была я. Не загоняй себя в яму, прошу! И я тебе обещаю: всё выправится, станет хорошо. Самая темная ночь перед рассветом, помнишь, любимый?

— Ты мертва, — с нажимом в голосе повторил он.

Перед мысленным взором предстала она, его первая жена. Его Сая. Вот она лежит на животе и играется пальчиком с линией смятых простыней. Из одежды на ней — только шелковая юбка, едва прикрывающая бедра. Молочная кожа — удивительно, как она умудрялась не загореть, хотя большую часть времени проводила на солнце — выглядит безупречной, мраморной — ни шрамов, ни прыщей, ни складок. Сая опирается локтями о кровать, отчего её спина сексуально выгнута. Длинные черные волосы каскадом растекаются на простынях. Милые сердцу веснушки приковывают к себе взор. Всё в ней безупречно, любимо. И можно рассматривать бесконечно. Узкие плечи. Длинные аристократические пальцы. Зеленые, точно агаты, глаза, в которых всегда тонешь, исчезаешь и начинаешь мямлить как идиот. Тонкая талия…

Сая умерла при родах. Её больше не существует.

Релин споткнулся о камень, упал на колени. Подниматься не стал, погруженный в диалог с призраком.

— Перестань уже видеть только плохое. — Голос жены наполнился странной печалью и болью. — Ты себя так погубишь. А тебе надо жить, понимаешь?

— Я теперь бессмертный. Мне ничего не страшно — ни клинки, ни яды, ни вода, ни огонь, ни старость.

— Можно ходить на двух ногах, разговаривать, есть, но всё равно быть мертвым. Твоя душа, любимый, по-прежнему уязвима. С тоской ты так и не справился. Приступы апатии будут продолжаться, даже несмотря на перспективы. А теперь представь себя через сотню лет — молодой, прекрасный, однако пустой, истлевший. Без жажды жизни.

— Что за повелительный тон, Сая? Сделай то, сделай это — я не ребенок. Меня оскорбляет подобный разговор.

— Прости за правду: в нашей жизни я частенько исполняла роль матери. И хотя ты постоянно оберегал меня, заботился, следил, чтобы я ни в чем не нуждалась, однако сам нуждался в поддержке. Твоя тоска иногда полностью поглощала тебя. Ты тонул в ней. Вспомни, любимый, как днями напролет лежал в кровати и смотрел в потолок, ничего не делая. А ты ведь тогда еще даже не пил!

— Я стану другим. Со свободой пришли и силы.

— Хотелось бы в это верить, мой хороший. Но здесь нужно нечто большее, чем просто слова. Меня рядом с тобой нет, а потому ты должен сам себе помочь. Иначе бессмертие, твой дар, превратится в проклятие. Выжжешь себя изнутри.

Релин, сидя на коленях в песке, словно заново пережил те дни с Саей — полные светлых и грустных моментов.

Как они каждый закат встречали на крыше одной из башен дворца-крепости, разговаривая друг с другом о любви и наблюдая за умирающим днем.

Как порой проводили целые сутки в кровати, наслаждаясь своими телами, познавая друг друга, занимаясь сексом так, словно это был в последний раз.

Как по её просьбе он читал ей «Диалоги о героях» Агамерля и пошлые байки Тимелина, записанные на старых свитках, а она, тихонько сидя в плетеном кресле, смотрела на него как-то по-особому, будто видела в нем не просто её мужа, а человека, способного перевернуть целый мир.

Как они вместе лежали в теплой ванне и мечтали о ребенке. Который в итоге забрал Саю в загробный мир.

Всё пустота, тлен.

Всё бессмысленно и ненужно.

Хмыкнув, Релин зачерпнул ладонями горку песка и, не говоря ни слова, смотрит как та поблескивает на солнце. Несколько камней порезали пальцы, отчего кровь крупными гранатовыми каплями падает на колени, впитывается в грязные шаровары. Вокруг шепчет пустыня, но слов её не разобрать. Наверное, только кочевники смогли бы понять её послания, ибо она их мать, жена и дочь.

Я схожу с ума.

— Глупая сучка ничем тебе не поможет, — раздался в голове голос отца, резкий, хриплый и мало узнаваемый. — Она принесла тебе только боль. Ибо роду Львов запрещено спать с женщинами из низших сословий. Ты нарушил правило и получил заслуженное наказание! Я приказываю тебе, сын: возвращайся домой в Аккарат. Стань одним из моих слуг и, возможно, я прощу тебя.

— Ты не обязан выслушивать его тирады, — тут же вклинился голос Саи. — Он всего лишь человек, милый. Из плоти и крови. Ошибающийся, напыщенный, самовлюбленный и эгоистичный. Монстр, которого ты слышишь, лишь плод твоего воображения. Отринь его. И если станет легче, отринь меня! Только не сдавайся, борись!

Если бы в его теле еще оставалась влага, Релин бы заплакал, но смог выдавить лишь сдавленный всхлип. Тело повело в сторону, и он повалился в песок не в силах пошевелиться.

— Отстаньте… от меня… Вас нет.

— Ты пошел в свою никчемную мать, Релин! Она тоже ни на что не способна! Только пьет и трахается с молодыми парнями! Может, ты тоже из любителей мальчиков? Признайся, сын, член встает, когда видишь мужской оголенный торс? Да ладно тебе! Не морщись! Мне ты можешь сказать! Я ведь твой отец! А отцам доверяют такое!..

Договорить ему не дали, вклинилась Сая:

— Просто сосредоточься на своих ощущениях, любимый. Я здесь, я рядом, мой хороший, мой самый нежный. Слова остаются словами до тех пор, пока ты сам в них не поверишь. Твой отец может сколь угодно говорить гадости, но не в пускай их в сердце. — Она вздохнула. — Ты не должен возвращаться. Уходи как можно далеко. Рано или поздно дойдешь до людей. Только сторонись Аккарата.

— Дай мне поговорить с сыном, сука! Свои тупые мыслишки оставь для червей! Идиоткам слова не давали! Ты ничего в своей никчемной жизни не добилась в отличие от меня! Перед тобой не склоняются люди, не умирают ради тебя! Ты, сука, всего лишь дочь моего домового управителя! Ничто! Пыль под ногами!

Релин зажал уши ладонями и зажмурился настолько сильно, насколько позволили тающие силы. Забила крепкая дрожь, отдающаяся в коленях, локтях и в шее. Словно кто-то начал его трясти со всей силы. Желудок болезненно скрутило. Голоса не исчезли, стали настойчивее, злее, громче, заглушая даже его мысли. Из глаз, наконец, брызнули липкие, жгучие слезы.

— Он моя собственность! Моя! Никто не заберет его у меня — не посмеет…

— Не слушай, милый…

— Я здесь главный! Я решаю!..

— Всё хорошо. Ты должен отдохнуть, любимый…

Релин закричал, вкладывая всю ярость, злость, отчаяние. Однако это только в голове, в мыслях. На деле же из груди вырвался мучительный стон — тающий, слабый, хриплый. После чего его скрутил долгий, болезненный кашель. Помимо голосов перед внутренним взором смерчем закружились образы.

…Отец схватил незажженный факел с металлического треножника и навис над ним, точно гора над мышью. Он ухмыляется, обнажая желтые ряды зубов, в уголках рта чернеют нити морщин. Его глаза в тенях коридора исчезают, кажутся пугающими провалами. Ему, Релину, страшно — очень, очень страшно! — под кожей поселился неприятный зуд. Однако убежать, спрятаться за мамой или затаиться в шкафу не успел — тяжелый факел обрушился на его плечо. Хрустнула сломанная ключица…

…Сая набрала в рот столько воды, что её щеки надулись, как у бурундука. Не долго думая, она смешно выпучила глаза — изящные брови взлетели вверх, выгнулись двумя полумесяцами — и надавила ладонями на щеки. С хлюпаньем вода струей вылилась на стол. Он, понимая, насколько глупо, по-детски это выглядит, все же не сдержал улыбки. Попробовал сосредоточиться на книге, которую читал, но внимание полностью переключилось на жену…

…Пес жалобно скулит на мраморных плитах, пытается подняться, однако из-за перебитых в суставах лап у него ничего не получается. Маленькая вытянутая мордочка опущена в пол, черные шарики глаз даже не смеют посмотреть на людей. Смоченная дегтем шерсть топорщится, торчит во все стороны. Он, Релин, рыдает, кричит, умоляет отца оставить пса в покое! Это его вина! Он всего лишь хотел найти себе друга! Но старший Лев не преклонен: взял из рук раба пылающий факел и бросил в собаку. Пламя взвилось до самого потолка…

…Его лихорадит. Видимо, вчерашняя баранина оказалась все-таки не свежей. И теперь нет места в его теле, откуда бы он не выделял из себя жидкость. Желудок горит, обжигает горло желчью. Но рядом с кроватью с утра до ночи сидит Сая — её ничуть не пугает его болезненный, тошнотворный вид. Кормит с ложечки бульоном, носит напиток из корня цикория. Релин поймал себя на мысли, какая же она все-таки божественно прекрасная…

…Трон, скрытый в чернильных тенях. На нем угадывается медвежий силуэт отца… Слеза, повисшая на подбородке печальной жены. Черный локон лежит на щеке… Хриплый издевательский смех, полный желчи, ненависти… Теплый поцелуй в губы — легкий, воздушный, нежный… Огромные ладони в крови… Шелест одеял и утренний свет, бьющий сквозь ставни… Отец хватается за плеть, выхватывает из его рук книгу, швыряет в стену и бьет по спине… Сая гладит пальцами свой округлившийся живот и смотрит на него не просто влюбленно, а словно видит воплощение бога…

Релин так и не понял, что получил солнечный удар и потерял сознание. Всё выглядело так, будто он из одного зыбкого, горячечного сна перешел в другой, кошмарный, полный чудовищных образов. Его бросало из стороны в сторону бурное, черное течение боли.

Вскоре он умер на камнях, больше не пошевелившись.

* * *

В чувство привел холодный пол — позвоночник заныл, в лопатках закололо, а поясницу обжег лед. Еще не понимая, где находится, Релин сел. Попробовал открыть заплывшие глаза, но получилось не с первого раза. Протер слипшиеся веки пальцами. Вроде стало полегче. Вокруг опять каменный коридор, уводящий в обе стороны в бесконечную тьму. Ровный слабый призрачный свет льется из стен. Пахнет сыростью и дохлятиной. Из звуков только его тяжелое дыхание.

Релин не без труда поднялся, постоял несколько мгновений, приходя в себя. Затем ноги сами понесли его вперед. В сознании еще пылают обрывки того бреда в пустыне. В ушах звенит от криков отца и шепота Саи.

Однако с каждым пройденным шагом образы вянут, становятся серыми, блеклыми, нереальными.

Как и в прошлый раз, когда он был в каменном подземелье, на пути встречаются скульптуры, стоящие в центре, — их лица кривятся от ужаса, руки раскинуты в стороны — в стенных углублениях лежат мумии в саванах — сотни, тысячи мертвецов. Но никаких зеркал. Дорога разветвляется, дробится на перекрестки, ведущие в одинаковые коридоры. Релин двигается наугад.

И едва не пропустил узкую лестницу наверх. Проход кажется настолько узким — придется чуть ли не подниматься боком. Примерно такие же есть в дворце-крепости, только начинаются они не из подземелий, а с верхних этажей, и ведут к бойницам. Ступени щербатые, высокие, предназначенные скорее для гигантов, чем для обычных людей.

Релин коснулся ногой первой из них, постоял в нерешительности, обдумывая, как лучше поступить — продолжить бродить по бесконечным, одинаковым коридорам или же попытаться найти выход наверху?

Релин зашагал по лестнице.

Из камней струится чистый, белый свет, хотя его недостаточно, чтобы прогнать тьму на высоких потолках. На грани слышимости доносится далекий стук капель. Лестница змеится, сворачивает резко вправо, влево, вниз, а затем — вверх. Никакой логики. Никаких коридоров, проходов, залов, лишь бесконечные ступени. Гигантская кротовья нора.

Релин то дрожит от холода, выдыхая плотные, поблескивающие облачка пара — стены покрываются инеем, кончики ледовых сталактитов выступают из тьмы потолка, под сандалиями хрустит лед, — то потеет от невыносимого жара и прикрывает ладонью нос и губы от порывов горячего, душного воздуха. От столь резких перепадов температур начала кружиться голова, в горле застрял противный ком. А ступени всё не кончаются. Приходится делать частые остановки, чтобы перевести дух и подавить жгучее желание вернуться обратно.

Стены вдруг широко подались в стороны, наверху впереди предстал прямоугольник абсолютной черноты, увеличивающийся с каждым пройденным шагом.

Релин, по-прежнему опасаясь столкнуться с чем-то непостижимым, ирреальным, стирающим разум одним своим видом, всё же рискнул дойти до конца. Пройдя последнюю ступень, он застыл в гигантском каменном проеме, отделяющем лестницу.

Перед ним — открытая всем ветрам широкая смотровая площадка, огороженная гранитной балюстрадой. В обоих её углах прямо из напольных плит растут два дерева размером с трехэтажный дом. Голые, скрюченные ветви тянутся к чернильным небесам, словно вскинутые руки молящегося. Они густые и кажутся хрупкими, ветер подует — и сломает их. Но внимание привлекают не они, а висящие на тонких веревочках человеческие черепа. Здесь их никак не меньше сотни. Пустые глазницы, верхние ряды заточенных треугольных зубов, покатые лбы, змейки трещин на костяных поверхностях…

Релин приблизился к деревьям и разглядел, что их стволы и ветви странно поблескивают. Да они же выбиты из темного мрамора, а не созданы природой! Чудные скульптуры!

Стараясь держаться от них подальше, он подошел к балюстрадам, положил ладони на них и осмотрелся. Вокруг чернеет абсолютная мгла. Нет ничего — ни блеска звезд, ни отсветов факелов в городе или деревушке, ни далекой линии горизонта. Тьма, густая, овеществленная — протяни руку и коснешься, почувствуешь пальцами пронизывающий, стылый холод пустоты. От подобной мысли закружилась голова, а под ложечкой засосало.

Релин провел ладонью по лицу и скорее случайно, чем намеренно, посмотрел через плечо, — брови удивленно взлетели верх. Во всей красе предстала обитель, крепость, цитадель — подходящее слово не подобрать, ибо ни одно из них не смогло бы точно охарактеризовать увиденное. Громадина стены заслоняет собой весь угол обзора. Рядом с ней Релин кажется не песчинкой или жалкой букашкой, а точкой, ничем. Своими размерами она подавляет, заставляет ощутить себя незначительным. Свет, идущий из крупных каменных блоков всё хорошо освещает, а потому от взора не ускользают многочисленные щербинки, пятна черного лишайника, редкие бойницы окон, в которые не влезет даже ребенок, не говоря уже о взрослом. Воздвигнуть подобное здание не под силу человеку, всё в нем наполнено чуждой циклопичностью, минималистичной, древней красотой, граничащей с ужасом.

А потому, когда стена цитадели стала медленно крениться, падать, Релин едва не потерял рассудок. Сердце остановилось, внутренности сжал невидимый кулак. Смерть показалась неизбежной, такой же очевидной, как мысль о том, что солнце встает на востоке, а прячется на западе.

Тень громады накрыла его и площадку с балюстрадой. Однако вместо того, чтобы обрушиться, стена замерла, точно склоненный колосс. Полетела в лицо пыль, посыпались мелкие камушки. Некоторые из них упали на мраморные деревья с подвязанными черепами, послышался характерный звон костяшек. Прямо на глазах из цитадели стали выдвигаться, будто языки из многочисленных ртов, смотровые площадки, полезли новые стены, начали складываться под невообразимыми углами, будто лист бумаги под пальцами мальчишки. Цитадель кажется живым существом.

Охваченный мистическим трепетом, Релин не устоял на ногах и сел, опершись одной рукой о пол. На лице застыло завороженное выражение, в глазах появился лихорадочный блеск. Нечто подобное он ощущал в последний раз, когда в детстве, будучи еще совсем-совсем мальчишкой, он смотрел в ночное небо и поражался блеску звезд.

Прошла целая вечность прежде, чем неведомая сила выдернула его из убаюкивающего, похожего на транс, созерцания складывающейся цитадели и унесла в черное забытье…

* * *

…В очередной раз ожив, Релин прошагал по пустыне от силы стадий, когда заметил движущиеся черные точки вдали на холме. По началу в сердце поселилась надежда — купцы! караванщики, отправляющиеся в ближайший оазис! — однако вскоре стало очевидно, что никакие это не караванщики. Во-первых, нет верблюдов — как торговцы повезут товары без вьючных животных? А во-вторых, на жарком солнце ослепительно ярко горят доспехи, вытащенные клинки и наконечники копий.

Восставшие рабы. Черноглазые ублюдки. И двигаются они куда быстрее, чем он, подгоняемые то ли одурманивающими травами, то ли жаждой мести за убитых братьев.

Релин решил не убегать и направился навстречу черным точкам. Он старается идти гордо, с выпрямленной спиной и высоко поднятой головой, как и полагается господину. Но внутри в нём всё дрожит от страха, тело трясет от напряжения.

Когда его и восставших рабов разделяла лишь сотня шагов, когда они уже не казались мороком, когда настал момент для решительных действий, он, Релин, не успел сделать ничего.

Первая выпущенная стрела проткнула ему колено и обездвижела. Вторая — вонзилась в шею, прямо в артерию, кровь полилась ручьем и тут же пропитала песок под ним. Тело еще сопротивлялось, боролось за жизнь, сознание то ускользало, то возвращалось.

Мир предстал чередой картинок. Небо, подернутое дымкой, расползающееся паутиной трещин мироздания. Солнце, заставшее в зените. Чернота. Лица рабов, склоненные над ним, — пустые, лишенные эмоций. Чернота. Его рука, поднятая чудовищным усилием. Чернота. Копье, вскинутое над ним, заслоняющее собой всю реальность. Металлический четырехгранных наконечник, смотрящий прямо ему в лицо. А затем — боль во рту, крошащиеся зубы, пронзенное нёбо, кровь.

Чернота — и забытье.

* * *

Его ноги и руки привязали к деревянному шесту грубой толстой бечевкой — крепко, надежно, без единого шанса освободиться. Пальцы и ладони посинели, потеряли даже малейшую чувствительность, словно стали частью какого-то другого тела.

Несут шест с его тушей двое. Поддерживают руками, дабы не соскользнул. Тащат словно козла на вертеле. Твари. Релин в редкие мгновения, когда сознание возвращается к нему, успевает лишь сделать несколько глубоких вздохов и лихорадочно обвести глазами происходящее, но потом его убивают — или вонзают клинок в живот, или перерезают шею кинжалом, или хватают стрелу и всаживают в глаз, или протыкают копьем.

Каждое пробуждение — если это слово вообще подходит для того, кто умирает и оживает бесчисленное количество раз! — приносит невыносимые страдания. Смерти раскаленным клеймом остаются в памяти. Жжение кишок, вываливающихся наружу из распоротого живота. Хруст пронзенных металлом ребер и чавканье легких. Остановившееся от болевого шока сердце. Выколотый глаз, кровавой слизью стекающий на песок.

Бесконечная вереница мучений.

Иногда в память впечатываются другие детали, кроме собственной гибели. Лица восставших рабов. Их поблескивающие, заполненные чернотой глаза. Кожа, обтягивающая черепа. Впалые щеки. Губы, испачканные то ли кровью, то ли в дурманящей сознание отравой. Лбы, испещренные морщинами.

Релин потерял счет времени, дни и ночи слились в один миг вечности. Он не знал, куда его тащат, зачем и почему. Способность связно мыслить покинула его, хотя если бы потрудился сложить одно с другим, то понял бы, что путь вел только в одно место — в дворец-крепость. Сил ни на что не осталось — ни кричать, ни плакать, ни умолять, ни думать.

Он стал предметом, ничем, слился с камнями, песком, небом, солнцем.

По крайней мере, так ему казалось.

А потом что-то изменилось. Воздух взорвался криками и звоном железа. Релин крепко зажмурился, съежился, ожидая получить кусок ржавой стали в бок. Всем своим естеством пожелал превратиться в валун, дабы больше не терпеть мучения. Однако его сердце продолжает биться, продолжает выстукивать ритм.

Деревянный шест резко дернуло, повело в сторону. Релин ударился о землю, клацнули зубы, брызнули звезды из глаз.

Те рабы, что несли его, лежат рядом с ним, истекая кровью. У одного оперение стрелы торчит из глазницы, у другого — из груди. Раны смертельные — с такими только к богине смерти.

Остальные ублюдки бегают вокруг него, пытаются отбиться от трех бородачей с длинными полуторными клинками. Звенит сталь, раздаются нечеловеческие крики, чавкает вспоротая плоть, скрипит песок под сандалиями. А затем — жуткая тишина.

Рабы погибли. Кто-то лишился головы, кто-то получил длинную, глубокую рану от низа живота до ключицы, кого-то проткнули насквозь, как жука протыкает иглой мальчишка.

Релин лежит в окружении девяти трупов. Неотрывно, не моргая пялится на бородачей-спасителей, не зная убьют ли его сейчас или позже.

Узнавание пришло не сразу: да перед ним же стоят бессмертные Жакераса!

Тогда где же их предводитель?

Словно в ответ за спиной раздался знакомый голос:

— Великий тгон, вот мы и встретились!

* * *

Они шли весь день и вечер, устроили привал лишь, когда выступили звезды. Сильно похолодало — тело сотрясала дрожь, а зубы стучали. Онемели ноги и руки. Псевдокупцы разожгли небольшой костерок, вынув и разложив на песке из заплечной сумки высушенные брикеты верблюжьего дерьма.

Релин тянул озябшие ладони к танцующим язычкам пламени. Один из бородачей накинул на него теплую шерстяную хламиду. Кровоточащие стопы саднили и чесались, кожаные сандалии, которые пришлось снять с мертвого раба, давили в пятке, ремешки обтягивали ногу слишком туго.

Жакерас и его люди сидели вокруг костра, жуя галеты и запивая теплой водой из фляг. Практически не разговаривали друг с другом, перебрасывались лишь время от времени скупыми фразами.

— Откуда у вас всё эти вещи? — спросил Релин, дожевав кусок вяленого мяса. В последний раз он ел целую вечность назад.

— Украли, — буднично ответил Жакерас. — Если таковым можно считать, что мы забрали свои же вещи.

— Крепость кишела рабами!

— У моих людей много талантов. Без пищи, одежд и оружия мы бы далеко не ушли, поэтому, собственно, выбора не было. Рискнули — и получили подарочки. Конечно, мы бы могли поступить как вы, великий тгон, однако… — Он растянул губы в широкой улыбке, показывая белые, словно жемчужные, зубы. — Это слишком радикально. Боюсь, смерть не приносит нам наслаждение. Сойти с ума пока не входит в наши планы.

Седобородый хохотнул. Кажется, свалившиеся на голову неприятности совсем не выводят его из привычной колеи. Он ведет себя точно так же, как во дворце-крепости — ест, шутит и сыплет афоризмами.

Ему все доставляет удовольствие, мелькнула мысль.

— У меня много вопросов, — сказал Релин.

— Позвольте, тгон, перейти на «ты». В конце концов, я старше вас.

— Мне все равно. Говори так, как посчитаешь нужным.

— Задавай свои вопросы, великий.

Показалось, или слово «великий» произнес с издевкой?

— Как вы меня выследили?

— Если коротко: любой бессмертный чувствует другого. Нас мало на свете, а потому настроиться на тебя не составило труда. И хвала богам, мы успели вовремя! Еще несколько дней в руках одержимых рабов — и твой рассудок омрачился бы. В другой раз старайся меньше умирать, великий тгон.

— Что по-настоящему случилось с илотами? Вы же знаете, да? Их черные глаза, странное поведение…

Жакерас положил ладони на колени, глянул на него с хитрым прищуром и некоторое время помолчал. Псевдокупцы делают вид, будто не слушают их беседу, лениво жуют мясо, взгляды устремлены на танцующие огоньки. Кто-то из них почесывает густую бороду, кто-то давит сандалией маленькие камушки. Пламя потрескивает, дымит, но согревает, тепло приятно покалывает руки, лицо и колени. А вот в спину дует холод, густая тьма окружает их.

— Все рабы в городе-сателлите прокляты, — ответил наконец Жакерас. — Их души уничтожены, обесмыслились под натиском парадигмального хаоса. А хаос мыслей ворвался в наш мир, овеществился. Отсюда вытекают внешние изменения с илотами: их глаза почернели, а лица преобразились. Они больше не люди, великий тгон, — нечто иное, неподвластное нашему разумению.

— Я не понимаю.

— Это нормально. Всем нам нужно время, чтобы осознать новое. Прости мою патетику, тгон, но грядут перемены. Наступает Откровение. Я чувствую. Вода в наших флягах превращается в кровь, люди становятся одержимыми, кошмары поглощают все прочие сны. Даже ты ощущаешь его приближение.

Релин ухмыльнулся.

— Ты, Жакерас, все-таки бродячий проповедник, — сказал. — Тот, кто на площадях обещает конец света, живописует картины разрушений, предрекает матерям гибель их детей… Я в подобное не верю.

— Ты отрицаешь очевидное! — нахмурился Жакерас. — Не заставляй сомневаться в тебе!

— Иначе что?

— Ты бессмертен! — проигнорировал он его вопрос. — И на собственной шкуре убедился в этом! Сколько раз ты уже погибал — от жажды, от голода, от стали? Молчишь? Что ж, ладно. Просто держи эту мысль в голове. Я не какой-то уличный проповедник, готовый за обол брызгать слюной и обещать гнев богов! Подобное сравнение оскорбляет меня и братьев!

— Тогда объясни, почему меня сделали бессмертным? Без экивоков и нагромождений непонятных слов.

Жакерас тяжело вздохнул:

— Миру угрожает опасность вот уже несколько тысячелетий. Самодовольные глупые, жадные цари, магические школы и их безумные предводители, новые учения, культы — все это вызывает необратимые, практически неконтролируемые реакции, которые так или иначе ведут к вымиранию человечества. Тгон, поверишь ли ты мне, если скажу, что идеи материальны и несут сильный заряд, способный рушить горы, превращать города в прах, создавать немыслимых чудовищ? Лишь единицы понимают структуру нашего мира, по каким законам он живет… Например, если тысяча людей поверит в пятиглазого монстра, то он появится в действительности.

Релин кивнул. Сознание напрочь отказалось принять правду седобородого — уж слишком подобное выглядит сказочным.

— Мир десятки раз был на краю гибели, — продолжил Жакерас. — И если бы не один человек, его отвага, самопожертвование и сила воли, то мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Для меня и братьев — он и бог, и отец, и смысл жизни. Таким он станет и для тебя — но позже. Придет время, и вы встретитесь. Пока поверь на слово: он отличается от всех людей, с которыми ты когда-либо общался. Он словно состоит из противоречий — одновременно простой, как плотник, искренний, добрый, щедрый, величественный… — Жакерас спохватился, хохотнул. — Что-то я увлекся, тгон!

— Как зовут этого человека, состоящего из одних добродетелей? — не без иронии спросил Релин.

Костерок треснул, в воздух взмыло несколько искорок.

Один из бородачей — боги, как же они похожи друг на друга! — достал из сумки засушенный брикет верблюжьего дерьма и подбросил в пламя. Стало заметно теплее.

— Свое настоящее имя даже он забыл, — сказал Жакерас. — Наш учитель живет на свете больше четырех тысячелетий, можешь себе подобное представить? Он воочию видел, как строилась Великая стена в Геткормее, как превратился в прах древний город Мототха, как тахангир выкосил половину миру, как родились Черные сердца. Зовем мы своего наставника Вором…

Релин медленно выдохнул.

— Отличное прозвище вы подобрали, ничего не скажешь! — заметил он.

Жакерас откинул голову и заливисто расхохотался, сотрясаясь всем телом. Псевдокупцы растянули губы в хитрых улыбках, будто только что услышали самую великую глупость в мире.

— Тгон, ты меня неправильно понял! Мы употребляем слово «вор» в старом, тогерском значении. «Товензис» — то есть «свободный от оков и творящий смыслы». Наш наставник — воплощение независимости. А потому ему подвластно всё, для него не существует преград. Его не способны остановить ни время, ни смерть, ни боги, ни цари, ни люди. Пожелай он мог бы захватить весь мир! Но для него существует только одна цель — остановить надвигающееся Откровение, погибель мира.

— А духи нашептывают ему человеческие тайны и рассказывают о конце всего сущего? — уколол Релин.

Отрицательно помотав головой, Жакерас ответил:

— Ты увидишь его — и поймешь. Твой скепсис понятен. Вору достаточно коснуться любого, чтобы узреть его будущее. Таким образом он видит картину всего мира. Предположим, через пять лет ты окажешься на поле битвы, окруженный врагами пострашнее людей — ходячими мертвецами, упырями или призраками. Небо будет в огне, а земля под ногами станет исторгать из себя кости и кровь. Тогда будет понятно — скоро наступит Откровение. Ведь мы все связаны, тгон. Никого не обойдет жестокая участь. По таким вот обрывкам чужих жизней наш наставник ищет пути спасения — лишает магические школы колдовства, убивает царей, способных уничтожить человечество, находит забытые артефакты. И пока Откровение отодвигается. Однако все равно маячит перед глазами.

— А он не боится стать, собственно, самой причиной конца мира?

— Резонный вопрос, — сказал седобородый. — Вот только Вор учел подобный поворот событий, а потому он невозможен, тгон. Пока не буду вдаваться в подробности, просто поверь на слово. Чуть позже ты поймешь.

Релин хмыкнул, но настаивать не стал. Задал следующий вопрос:

— И все-таки, зачем меня сделали бессмертным? За какие такие заслуги? Я не известный философ, не политик, не царь, не фодег-генерал, не колдун — так, пропойца, нытик, слабак. У меня нет особых талантов, кроме как целыми днями топить тоску в вине. Почему я? Чем руководствовался ваш наставник? И, пожалуйста, — не надо мне рассказывать про предназначение. Требую честного ответа.

Жакерас взял у одного из бородачей флягу, начал жадно пить; его кадык лихорадочно запрыгал вверх-вниз.

Окружающая их пустыня, полнится звуками: клацают когти по камням, шумит песок под лапами неведомых тварей, хлопают кожистые крылья. Если напрячь слух, то до ушей доносится тихий-тихий неразборчивый шепот, словно кто-то желает выговориться, поведать историю. Релин старался не задумываться о странных звуках — в здешних местах не может быть ни животных, ни птиц.

Тогда кто издает звуки? Кто хохочет в ночи?

— Я не знаю мотивов нашего наставника, — признался Жакерас, перестав пить и отдав флягу обратно. — Я, как и мои братья, просто доверяю судьбу человеку, в своих способностях сравнявшемуся с богом. Представь огромный, сложный тканный ковер. С одной стороны мы видим прекрасные узоры и картинки, наслаждаемся изумительной работой мастера. А с другой стороны ковра безобразно торчат нитки, ничего не разобрать, взгляду в этой вакханалии не за что зацепиться.

— Кажется, я улавливаю, к чему ты клонишь…

— Да, тгон. Мы все находимся с обратной стороны ковра. И ничего не в силах понять. Может быть, позже, спустя годы, нам удастся осознать великий смысл — но не сейчас. Нужно набраться терпения.

Релин нахмурился, помотал головой.

— Я так не могу, — сказал. — Вы же понимаете, насколько безумно это всё звучит? Конец мир, демоны, одержимые, богочеловек, древние проклятия и тканные ковры! Я не способен проникнуться вашими идеями, Жакерас. Устроен иначе. Мне это не близко, прости. Наверное, я не оправдал ваших надежд.

Седобородый поднялся, бросил:

— Мы уже прилично засиделись — давайте спать. Время для подобных разговоров совершенно не подходящее, как и место. Нашим телам и разуму необходим хороший отдых! Мы успели, тгон, прихватить с собой достаточно циновок, чтобы не лежать на острых, холодных камнях.

— Нужно распределить дежурства…

— Не стоит, — махнул рукой Жакерас. — За нами больше никто не гонится. Одержимые вернулись в город — смирились с потерей, тгон. К нескольким бессмертным они не сунутся. Поэтому спи спокойно. Нас не потревожат.

— А огонь?

На его вопрос никто не ответил. Псевдокупцы начали готовиться ко сну — вытащили циновки из сумок, принялись оттаскивать большие камни от костра.

* * *

Заря успела согнать звезды с небосвода и расцветить неровную линию горизонта золотом, когда Жакерас разбудил всех. Ворча, лениво позевывая и приходя в себя, бородачи скатывали циновки, омывали лица водой из фляг. Тени покидали пустыню — проступали холмы, валуны приобретали форму и четкость, начал поблескивать песок. Ночной холод отступил, сменившись приятной прохладой.

Дрожа, дуя на продрогшие пальцы, Релин подошел к седобородому и заявил:

— Я пойду один.

— Тгон, это глупо в твоей ситуации. Подумай сам: куда ты двинешься? В какую сторону? Или ты собираешься бродить по здешним барханам ближайшие десять лет? Я понимаю, что наш вчерашний разговор ни в чем тебя не убедил, но прошу — дай нам немного времени. Ты сам всё поймешь.

— А если я не хочу? Если по-прежнему считаю тебя бродячим проповедником? Если мне наплевать на твоего Вора, или как вы его там зовете? Свобода — вот что меня интересует. Я наконец-то избавился от всех своих обязанностей, а ты предлагаешь мне вновь навесить ярмо на шею! Или эти речи про свободу выбора — лишь пустые слова? И я должен, обязан пойти с вами?

Жакерас коснулся его локтя и отвел на несколько шагов от своих братьев. На его лице застыла маска печали — не гнева, как ожидал увидеть Релин.

— Тгон, не совершай поспешных решений. Пожалуйста. Давай хотя бы доберемся до ближайшего города — и если не изменишь мнение, то разойдемся. Не раньше.

— Понимаешь… — Он задумался, пытаясь сформулировать свои мысли правильно. — Я вам правда обязан за спасение, однако… Однако я уже все решил. Вот хоть убей, но не верю я в то, что вы меня сделали бессмертным просто так, за какие-то будущие заслуги. Что-то стоит за этим. И потому единственный мой выход остаться самим собой — делать все против.

Брови седобородого взлетели вверх.

— И кто из нас еще безумец, тгон? То есть ты из чувства юношеского бунтарства не пойдешь с нами, обрекая себя на страдания в пустыне? Пожалуйста, одумайся! Мы действительно не станем держать тебя насильно, однако же нельзя отставлять благоразумие!

Релин вздохнул, нервно пожевал нижнюю губу. Ему с одной стороны хотелось присоединиться к псевдокупцам — пора бы уже перестать их так называть! — но с другой, боялся потерять свое единственное богатство, свободу. Второе пересиливало первое.

— Я не могу, Жакерас. Буду тебе благодарен, если в путь дадите немного еды, воды, циновку и покажете, в какой стороне Тошатханский Союз — я направлюсь туда, где и затеряюсь среди людей. Стану жить, как обычный свободный человек, необремененный обязательствами. Я просто устал от ответственности. И не верю в предназначения.

Седобородый долго пристально смотрел ему в глаза, затем кивнул и сказал:

— Вижу тебя не переубедить, тгон. Ты настроен решительно. Что ж, ладно, пусть будет так. Я понимаю. В конце концов, мы все разные. Возможно даже, мой учитель просчитал и этот вариант и дает тебе время осмотреться, определиться. Распорядись правильно свободой — и ни при каком условии не возвращайся в Юкнимею, там тебя ждут одержимые. — Он облизнул губы. — Мы дадим тебе в дорогу воду, пищу и одежду с циновкой. И укажем путь. Уверен, мы еще встретимся.

Он растянул губы в доброй, отеческой улыбке, похлопал его по плечу.

А после сдержал обещание: снарядил в путь и отпустил.

Релин и бессмертные разошлись так, будто они находились на перекрестке оживленной дороги, а не в сердце пустыни.

Впереди ждал Тошатханский Союз — по крайней мере, бывший тгон, сын Нуаса, внук Мешатета, предок Мантеса Льва на это очень сильно надеялся.

Глава седьмая. Хен

Великая пустыня, недалеко от реки Кулат

Вражеская армия занимает большую часть пустынной равнины, напоминая единое существо. Ощетинившееся море копий и боевых стягов. В представлении Хена кочевники — толпа бронзовокожих голодранцев на верблюдах, не знающая ни порядка, ни священных заветов, ни законов отцов. Спящие на земле грязные дикари, не брезгающие сырым мясом. Животные, трахающие всё движущееся.

Как же он ошибся!

От геткормейской их армия практически ничем не отличается: такие же ровные ряды, такая же жесткая дисциплина, разделение на фаланги туноларов, джиаристов, шогриев и харистов…

— Будет нелегко, — озвучил его мысли стоящий справа Мирт. — Говорил вам вчера: нужно всем помолиться Великому Баамону! А вы: нет, нет, мы не будем! В итоге оказались на передовой! Мы же, мать нашу, на первой линии! Не долго нам осталось землю топтать… Еще и Рыжий вчера кровью окропил свой обруч! Одно слово: полудурок!

— Не звени яйцами, — бросил Лысый, скрипя кожаными ремнями доспехов. — Всё будет хорошо.

— Приободряющая речь! Продолжай в том же духе!

Рыжий коснулся своим щитом плеча Мирта, сказал:

— Да ладно тебе! Мой план сработает, вот увидишь. Баамон любит жертвы — ему моя кровушка, что сладкая водица. Обруч заколдованный! Лучше бы послушал мой совет! Меньше бы сейчас дрожал от страха.

— Вы, живущие у рек, совсем не почитаете богов! Накличешь ты на нас беду, помяни мое слово!

— Вот только не начинай! К тому же с нами инвирь, Приносящий Удачу! Вообще ничего нестрашно!

— Мы уже из-за тебя оказались в первых рядах!..

Мирт и Рыжий продолжают препираться, но Хен перестал их слушать. Небо приобрело грязно-золотистый оттенок; черные тучи, тяжелые и грозные, нависают над головами, глухо рокочут. Солнце касается горизонта, словно не желает видеть предстоящую бойню.

От духоты крупные капли пота усеивают лицо, дышать нечем, шею словно сдавливают невидимые руки призраков. Кто-то из воинов открывает рот, так как пазухи носа забиты песком, кто-то тыльной стороной ладони проводит по красным, воспаленным глазам, кто-то часто сплевывает на разгоряченный песок. Голова идет кругом от того, сколько собралось здесь геткормейцев. Точно человеческое море, армия растекается от одного края мира до другого.

Хен поежился, получше ухватился за ручку круглого щита, ощущая на плече его вес, потоптался на месте. Стенки бронзового шлема давят на виски и затылок, от наносника чешется кожа, ременная юбка сидит непривычно после шаровар, тугие ремешки сандалий впиваются в икры и стопы — всё мешает и раздражает.

— Живот сводит, — буркнул Толстяк. — Надеюсь, не обделаюсь перед пустынниками.

— Вы магов видите? — спросил Рыжий. — Как их там называют? Певуны Мыслей?

Его поправил Вор:

— Певцы Смыслов.

— Как толстую бабу не называй, худее от этого она не станет.

— Нет нигде чародеев-то, — пробормотал Мирт. — Может, выжидают.

Лысый почесал кромкой щита себе нос.

— Да не будет их, — сказал. — Первое сражение всегда пробное. Только пехота против пехоты, меч против меча. Всё по-честному. Обе стороны оценивают силы друг друга, примеряются.

— Успокоил, — проворчал Рыжий.

Капитаны на конях объезжают выстроенные фаланги пехотинцев, кричат, стегают бедняг кнутом и обещают кары небесные тем, кто посмеет дрогнуть в бою. Черные, зеленые, белые, красные, золотые стяги реют на ветру. От Хена не ускользает, как много солдат носят освященные им амулеты. После того, как в армии расползлись слухи об инвире, каждый посчитал своим долгом найти Хена и попросить себе немного удачи. Безобидные иллюзии. В конце концов, в геткормейской армии есть воины, которые в качестве оберега натягивают на щиты лица убитых врагов — зрелище омерзительное и пугающее.

— То есть помощи от Посохов можно и не ждать? — спросил Мирт.

— Вот бы они нам наколдовали каменную кожу или магический щит… — протянул Хен.

— Угу, размечтался, — буркнул Рыжий. — Даже если половину армии выкосят, они пальцем не пошевелят.

— Что-то и священников не видать, — задумчиво пробормотал Мирт. — Как своих казнить — так это пожалуйста, мы тут как тут. А как до дела доходит, так и нет никого.

Вырви Глаз осмотрел свой протез, пошевелил культей, проверяя ремешки, чему-то скептично хмыкнул и поравнялся с остальными. Топорщась, его седые волосы выбиваются из-под шлема. Круглый щит в левой руке смотрится игрушечным, неуместным, чьей-то глупой шуткой.

— Чем дальше от нас священнослужители, тем лучше, — сказал он.

— И то верно, — поддержал его Мирт.

Мимо на белом тонконогом коне галопом проскакал капитан. Рыжий проследил за ним взглядом, едва слышно выговорил:

— И нашего царя след простыл. Похоже, и он в битве не собирается участвовать — отсидится в лагере вместе со шлюхами, больными, колдунами и жрецами. Неплохо устроился. Спрашивается: зачем ему в пекло лезть, головой рисковать? Не, пусть чернь подыхает — ей положено.

Его в плечо щитом ударил Мирт:

— Заткнись, а то услышит, не дай бог, капитан или еще кто, потом бед не оберемся!

Две армии стоят друг напротив друга. Расстояние между ними велико — ни одна стрела не долетит, будь лучник даже непревзойденным мастером. Бряцают доспехи, ржут кони, до ушей доносится чей-то надсадный кашель.

Хен вспомнил, как геткормейское войско оказалось здесь, посреди песков пустыни. Перед мысленным взором появились картинки: громада Великой Стены, за которой заканчивались владения его родной страны и начинались неизведанные, опасные земли, долгие дни похода, пустыня, сменившаяся после Костяной Степи, — и однообразный, равнинный пейзаж. По дороге гибли люди — от жажды, от желудочных болезней, от жары и от нещадных тренировок.

Никто не был готов столкнуться врагом лицом к лицу.

Утром одного из бесконечных дней на горизонте возникло черное, движущееся пятно — армия пустынников. До Хена и ребят постоянно докатывались сплетни, что всем им придется столкнуться с войском немыслимой численности. Кто-то говорил о миллионе пехотинцев и стотысячной коннице, но таких обычно поднимали на смех — у страха глаза велики. В любом случае, пугало другое: до Немата, страны кочевников, были еще сотни стадий, а враг уже отправил армию, сравнимую с геткормейской. Что будет дальше?

— Жаль нельзя напиться, — сказал Рыжий, тяжело вздохнув. — Пьяным как-то полегче стоялось бы. Знавал я одного солдатика, который перед боем всегда выпивал графин абрикосовой хмелюги и становился быстрым, ловким, неуязвимым. Верите или нет, но из сражения тот выбирался без единой царапины. Малый бы прославился, да только подцепил какую-то болезнь от шлюхи и помер.

— Ты же до того, как в армию записаться, был обычным вором, — поддел Мирт. — Все твои друзья — шелупонь подзаборная, бродяги, убийцы, падшие женщины. Из честных людей у тебя в знакомых только мы. Поэтому хорош болтать! И без тебя тошно.

— Вот как прижмет тебя кочевник, как навалится — я спасать не побегу. Подумаю: пущай помирает, он мне и так кровь знатно попил, упырь треклятый. Я вон поближе к Хену буду. К нему удача липнет, с ним безопаснее. Я еще землю хочу потоптать, мне здесь нравится. Это ты, старый пень, уже свое пожил, пора помирать!

К удивлению, Мирт в ответ ничего не сказал, лишь уставился вперед, глядя на вражескую армию.

Хен попытался сохранить в памяти образы ребят. Слева от него Толстяк, давным-давно скинувший вес, то и дело поправляет съезжающий на бок шлем. За ним Звон нервно вертит в руках копье, Лысый переговаривается с Вырви Глазом. Справа шепчет молитву Мирт. За его спиной пытается подшутить Рыжий.

Хен обернулся. И увидел улыбающегося Вора.

— Первый серьезный бой нас ждет на поле ратном, — сказал тот. В голосе послышалась печаль. — К подобному нельзя подготовиться душой. Кровь прольется, кто-то умрет — и умрет напрасно. Жаль, мир так устроен. Иначе хотелось бы видеть всё. Но ведь рядом есть друзья верные, друзья храбрые. С ними ничего не страшно. С ними пройти можно любой огонь. Не правда ли?

Хен поежился от слов колдуна.

— Да, конечно, — ответил непослушными губами. — Держись поближе ко мне. Ведь я инвирь.

— Всегда ношу амулет костяной, освещенный тобой, любопытный. Даже сейчас он со мной. С ним ни за что не расстанусь. И не продам жаждущим неудачникам.

— Приятно слышать.

— Верь в свои силы, парень. Мы справимся.

— На другое и не рассчитываю!

Улыбнувшись, Хен все же отвел взгляд — смотреть прямо в голубые, пронзительные глаза Вора выше его сил.

Тучи налились чернотой, закрыли большую часть неба, лишь местами сквозь их прорехи вырывается мертвенно-золотистое свечение закатного солнца. Воздух звенит от напряжения, ноздри трепещут от фантомных запахов пепла и крови. Приходится постоянно сплевывать, дабы избавиться от привкуса горелого. От удушья давит виски. Пехотинцы вокруг нетерпеливо водят плечами, некоторые жуют листья оливы, некоторые переговариваются друг с другом, некоторые опустошенно смотрят под ноги, затерявшись в воспоминаниях. Их тут десятки тысяч. И если обернуться, то за головами и доспехами не увидишь пустыню — только беспокойное человеческое море, готовое вылиться на врагов смертоносной волной.

Протрубили боевые рога.

Солдаты подобрались, сомкнули ряды. Зазвенели доспехи, заскрипел песок под сандалиями, круглые бронзовые щиты прижались к плечам. Возле каждого строя появились капитаны — воины в тяжелых черных панцирях и массивных шлемах, украшенных лошадиными гривами. Кто-то из них пеший, с одним лишь длинным копьем, чье древко украшает вязь кредо воина, а кто-то — на боевом коне.

Армия не пришла в движение, не устремилась в бой — она лишь приготовилась к сражению. Рога протрубили еще несколько раз, низкий протяжный гул вызвал вибрацию в костях и нервную дрожь вдоль позвоночника. Наступила абсолютная давящая тишина.

Вражеское войско никак не отреагировало на геткормейцев, пустынники продолжают стоять точно неприступные истуканы. Из ровных фаланг выступила черная точка, устремилась в их сторону.

Сердце успело ударить в грудную клетку сто раз прежде, чем эта точка превратилась в небольшое пятно, наполнилась деталями. Взгляд различил массивные плечи, необъятных размеров кирасу и кожаную юбку до колен. Воин. Лицо будто грубо высечено из камня: нижняя челюсть выдвинута вперед, тяжелые надбровные дуги, высокие скулы. Шлема нет — по-женски длинные черные волосы каскадом ниспадают на спину. В левой руке — полуторный меч с чуть искривленным лезвием. Пустынник шагает спокойно, гордо, не спеша.

Из армии геткормейцев ему навстречу выдвинулся харист-пехотинец — высокий доходяга в легком доспехе и с длинным копьем за спиной. Из защиты на нем только кираса, тут и там потертая от многочисленных царапин. Парень такой тонкий, худой, что не покидает ощущение — он просто не дойдет до врага, упадет от порыва ветра.

Двое воинов встретились в центре вытоптанного поля, встали в десяти шагах друг от друга. Перебросились парочкой фраз, но с такого расстояния ничего не слышно. Пустынник оказался на две головы выше хариста и гораздо шире в плечах — настоящая гора мышц. Если бы сейчас можно было делать ставки, то большинство бы потратило монеты на великана. Тот держится уверенно, сам его вид источает скрытую угрозу и невероятную силу. Да и несмотря на размеры, двигается он по-змеиному грациозно. Чего нельзя сказать о доходяге — едва ли не заплетается в собственных ногах, даже копье вытащил из-за спины неумело, чуть не выронил из рук.

— Что-то не похоже на славную драку героев, — проворчал Рыжий. — Интересно, кому из фодег-генералов пришло в голову отправить именно его. Вы вообще слышали о нем раньше? Я вот его впервые вижу, например. Из какой дыры он вылез? Худой как палка. Ручки напоминают цыплячьи ножки. Моя первая жена выглядело гораздо опаснее.

— Без разницы кто выиграет, — сказал Мирт. — Всего лишь дань традиции. При любом исходе нам придется биться.

— Ты, как всегда, полон светлого оптимизма…

— Это непростой доходяга, — вклинился в разговор Лысый. — Разные слухи ходят по лагерю, удивляюсь, как вы еще не слышали. Этот малец — известный охотник за головами. И прозвище у него — Укол. Я слышал, что он с одного удара способен убить любого мастера фехтовальщика.

— Молодой он слишком, — засомневался Рыжий. — Растет ли у него вообще борода?

— А ты посмотри!

В центре поля пустынник взмахнул мечом и ударил. Клинок расчертил воздух, но доходягу не задел — тот успел в последний миг резко шагнуть назад. Оба воина застыли, оценивая друг друга.

Хен поймал себя на мысли, что будь сейчас он там, то давно бы обделался от страха. Нервишки бы сдали и, как баран, понесся бы в атаку. И так закончился бы его земной путь — с отрубленной головой или распоротым боком.

Доходяга собрался, вытянулся точно струна. Его копье разъяренной змеей полетело в лицо пустынника. Но тот легко отбил удар мечом, отскочил назад.

Снова оценка сил противника. Снова повисшее напряжение в воздухе. Снова долгое ожидание.

Армия застыла. Тучи страшно загудели, наполнились свинцовой чернотой, густая тень накрыла поле брани.

Великан и доходяга схлестнулись в битве. Зазвенело железо — клинок выбивает крещендо о кончик острого копья. Удары точные, экономные, быстрые — никаких широких замахов или сложных выпадов. Пустынник меняет тактики: то атакует с невероятной для человека его комплекции скоростью, то уходит в глубокую оборону. Меч в его руках выглядит комично маленьким, точно игрушечный ножик. Однако орудует он им в совершенстве. Доходяга, на удивление, не уступает ему в технике боя, предпочитая держаться на расстоянии. Оно и понятно — если противник приблизится слишком быстро, то копье уже не поможет. Так они и сражаются, точно две разъяренные кобры.

Удар, блок, удар, блок, контрудар, блок… Ничего похожего на танец — в сгущающихся сумерках два размытых силуэта.

Хен не сразу понял, что перестал дышать и моргать. Зубы стиснуты. Пальцы сжимают древко копья и ремешки щита. Сердце бешено стучит, отдаваясь дробью ударов в лопатках. Будто это он там сражается не на жизнь, а насмерть. Пригибается, когда пригибается доходяга. Водит плечами, когда водит плечами доходяга.

Давай же! Ну! Атакуй! Быстрее! Еще быстрее!

Юнец оступился — наверное, неправильно поставил ногу или замешкался. Широко вскинул руку, копье устремилось резко влево от пустынника, тело повело назад. Кончик клинка вонзился ему в шею — быстро, точно укус. Доходяга рухнул на песок, попытался подняться, но тут же упал.

Наверняка всего лишь царапина. Вставай, у тебя еще есть время. Ты же практически победил!

Размахнувшись, великан отрубил ему голову. Ударил фонтан крови из перерезанного горла. Тело юнца обмякло. Бой героев закончился. Пустынники на своей стороне поля заулюлюкали, зазвенели клинки, ударяемые о щиты. Боевые барабанщики начали отбивать быстрый грозный ритм. Победитель молча направился к своим, где и затерялся среди боевых фаланг.

— Отлично! — бросил Рыжий. — Кажется, боги сегодня не на нашей стороне.

— Я бы с самого начала ставил на гиганта, — проворчал Звон.

Рыжий обернулся, посмотрел на Лысого, сказал:

— Вот тебе и великий опасный воин! Говорил же — молокосос!

Затрубили рога. Армия пришла в движение, и людской поток понес Хена вперед, прямо на линию врага.

Он покрепче прижал к груди щит.

* * *

Как только фаланга тунолар-пехотинцев врезалась в строй врагов, заскрежетало железо, ударились друг о друга щиты. Со всех сторон стиснуло — показалось, кираса сдавила грудь до хруста ребер. Враги, вот они — прямо перед тобой, скалят лица, выплевывают проклятия и даже не думают сдаваться. Рука, сжимающая копье, работает сама собой, колет, насаживает, царапает. Мышцы напряжены до предела. Не останавливаться. Бить. Держать строй, как учили, как вбили в мозг сотней тренировок. Куда ни кинь взор, везде люди — свои, чужие. Уши режут полные боли вопли, хрустят кости, звенят доспехи. Ноздри трепещут от смрада крови.

Хен закрылся щитом, на бронзовую пластину обрушились удары клинков и копий, кисть тут же онемела, отдаваясь болью в локте и плече. Затем он замахнулся копьем, ударил во врагов, тут же ушел в оборону. Ему наплевать, попал ли он по кому-нибудь или нет. Слева его прикрывает Толстяк, сражающийся с таким остервенением, будто битва доставляет ему несказанное удовольствие. Справа — Мирт, прячущийся в основном за щитом. По крайней мере, так кажется по началу. У его ног лежат поверженные враги.

Хен зарычал, точно раненый зверь, бросился в наступление. Сзади его подперли свои же, не дали отступить.

Приходится биться. Острие копья вонзилось в глаз врагу; тот сразу осел, точно тряпичная кукла, из рук выпало оружие, но его место занял новый пустынник. И всё по новой: замах, удар, блокирование щитом, замах, удар… Выматывающая рутина.

— Держать строй, сукины дети! — заорал капитан, наравне с остальными прогрызающий себе путь в человеческом море. — Напирайте, напирайте, напирайте!

И они в едином порыве шагают вперед, отталкивая противника назад. А затем еще раз — и еще. От натуги их кости готовы вот-вот сломаться, а от страшного давления всё темнеет перед глазами. Однако продолжают сражаться. Их мозги засыпают, на помощь приходят животные инстинкты. Бить. Рвать. Кусать. Крушить.

Кровь льется рекой. Мечи, ножи, копья, серпы вспарывают глотки, пронзают лица, отрезают руки и ноги. От страшных воплей рвутся барабанные перепонки. У кого-то разорвана щека, лоскуты кожи висят склизкими червями, в крови блестят осколки зубов; кому-то копьем пробили кирасу и теперь выпавшие кишки болтаются между ног; кто-то пятится к своим, пытаясь остановить хлещущий алый поток из обезображенного израненного плеча.

Хен поет вместе со своей фалангой боевую песнь геткормейцев, и строй врагов постепенно отступает, продавливается под их натиском. Это придает еще больше уверенности, до того онемевшие мышцы наливаются силой, копье пронзает сразу нескольких пустынников, а потому приходится отпустить древко и вытащить короткий меч. Под ногами пружинят мертвые тела. Хрустят кости, сандалии чавкают.

Битва кипит. В какой-то момент приходит четкое осознание — враги вовсе не люди. Их кожу пятнают зигзаги татуировок, лица словно собраны из множества мелких частей; их густые бороды топорщатся в разные стороны, точно вздыбленная шерсть диких котов; глаза мутные, водянистые. Настоящие демоны. Чудовища, сошедшие из древних фресок. Пусть они внешне похожи на людей, пусть ходят на двух ногах, пусть носят такие же доспехи, но им не обмануть истинного геткормейца.

— Строй! — донесся крик тунолар-капитана. — Бороться до конца!

От страшной жажды пересохло в горле, язык, как наждак, царапается о верхнее нёбо. Все богатства мира за глоток воды. Но остановиться — значит умереть. Блок щитом, от которого остались практически одни щепки; от удара пустынника кисть отдается болезненными уколами, теперь уже его черед замахиваться мечом… Лицо жжет чужая кровь, стекает струйками по щекам, повисает каплями на подбородке. Лезет в глаза, мир окрашивается в ало-черные тона.

Хен засмеялся. Переполняющая его эйфория делает меч легким, прогоняет усталость, наполняет силой. И пустынники проседают, строй тунолар-пехотинцев пронзает их, точно раскаленный нож масло. Победоносный клич оглашает поле брани.

И именно в этот момент левый бок пронзило острой болью. Хен прикрылся щитом, опустил голову, пытаясь понять, что произошло. Чуть ниже под грудью на кирасе топорщится рваными краями дыра, из которой хлещет кровь.

Один из геткормейцев в горячке битвы случайно задел его копьем! Едва удалось подавить желание проткнуть тупого ублюдка. Все мысли сосредоточились на ране, закружились голодным вороньем. Пульсация в левом боку отозвалась болью в теле.

Я умру? Вот так глупо? Не от меча или копья врага, а от своего?

От накатившей паники Хен едва не пропустил удар пустынника — лишь в последний момент прикрылся щитом и подрезал мечом тому на ноге сухожилие. Эйфория от битвы испарилась. Пришло чудовищное осознание: врагов вокруг тысячи тысяч, сражение в самом разгаре. А он зажат, словно в тиски, тунолар-пехотинцами. И умирает. С каждым мгновением из него вытекает всё больше и больше крови. Скоро силы покинут его. Уже ночью он будет в царстве Сеетры.

Ужас холодной волной пробежал по телу.

* * *

В небеса вознеслись они — мертвые братья. Насаженные на длинные копья, они повисли над полем битвы, своим видом вселяя ужас жестокостью врага. Чудовищные знамя, истекающие кровью. Кто-то из пехотинцев на кольях еще жив, дергается, орет, сучит ногами по воздуху, зовет на помощь и лишь сильнее насаживает себя на острие, всё ниже и ниже сползает вниз.

Пустынники обретают второе дыхание: усиливают натиск, выравнивают строй. Превращаются в единое боевое существо, состоящее из тысяч голов, злых глаз, хищных ртов и ощетинившихся копий и мечей.

Пытаясь наплевать на боль в боку, Хен сражается — на пределе сил, стискивая челюсти, ни на миг не останавливаясь. Однако всё чаще приходится скорее защищаться, чем атаковать. По щиту стучат удары, барабаня устрашающий ритм войны. Иногда достается и по кирасе — от вмятин остаются синяки. Ноги кровоточат от бесчисленных царапин, оставленных наконечниками копий и клинками. За стопы хватаются раненые, умоляют их спасти.

В горячке битвы, когда строй тунолар-пехотинцев сломался, пропали Мирт, Толстяк, Звон, Лысый и Вырви Глаз. Но рядом прикрывают Рыжий и Вор — оба работают чуть ли не синхронно, выкашивают пустынников с поразительной легкостью.

Зазевавшись, Хен получил кромкой вражеского щита в висок. На миг мир потонул во тьме, колени подогнулись. Лишь чудовищная давка не дала упасть. От удара шлем скатился на бок, врезался бронзовым наносником в верхнюю губу. Меч едва не выпал из рук. От сильного головокружения к горлу подступил неприятный комок. В лицо полетело копье, стальной наконечник едва не распорол щеку, вырвал приличный клок волос. Ухо обожгло что-то горячее, обильно потекло по скуле.

— Держаться до конца! Навались! Бейте, бейте!

Хену удалось вскинуть щит повыше, влепить металлической кромкой в ненавистную татуированную харю пустынника, а затем вогнать острие клинка в худое загорелое горло. Брызнула тугой струей черная кровь. Ублюдок оскалился, показывая ряды треугольных зубов; в глазах застыла ярость вперемешку со страхом. Но всего через несколько мгновений дух вылетел из него, стал частью плаща богини смерти, а тело обмякло. Обмякло, но не упало — из-за давки. Так и осталось болтаться, точно сломанная тряпичная кукла.

— Ты живой, Хен? — донесся голос Рыжего откуда-то слева.

Собственное имя режет слух.

— Да, я в порядке.

— Держись! Скоро все кончится.

Бок пульсирует болью в такт сердцу. Невидимые иглы колют грудь и плечо. Даже малейшее движение сопровождается резью, отдающейся искрами в глазах, — каждый вздох напоминает пытку. В рану словно напихали горячих углей. Хен заставил себя сосредоточиться на битве, но свои же навалились на его плечи с двух сторон, так сдавили, что захрустели ребра. И боль стала всепоглощающей, удушающей. Враги, битва, братья — всё отошло на второй план. Из груди вырвался мучительный, животный стон, сразу же потонувший в общем грохоте сражения.

Пустынники попятились назад, их первые ряды закрылись большими прямоугольными щитами, шаг за шагом увеличивая расстояние между геткормейцами.

Тяжело дыша, обливаясь потом от усталости, Хен переглянулся с другими туноларами. У всех на лицах читается непонимание. Некоторые даже оскалились, показывая поблескивающие в сумраке зубы. Взгляды не отрываются от пустынников. В повисшей тишине ощущается угроза. Затрубили боевые рога; капитаны принялись раздавать команды — собраться, закрыться щитами, ждать.

Посаженные на длинные тонкие копья братья, возвышающиеся над толпами, точно деющие магию колдуны, уже не орут — головы лежат на нагрудных доспехах, плечи опущены, кровоточащие руки безвольно висят плетьми. Страшные знамёна.

— Ох нехорошее у меня предчувствие, — сказал Рыжий, вставший по левую сторону от Хена. Его лицо пятнают разводы крови.

— Вот и засунь его себе в задницу, — пробурчал Хен.

— Как гласит древняя поговорка…

— Прекрати. И без того тошно.

— Ты прав. Извини.

Солнце скрылось, оставив после себя растекшееся алое марево над неровной линией горизонта. Небеса приобрели чернильный оттенок. Выступили первые звезды — Таш и Шуктха. На песчаную равнину словно набросили темное покрывало. Мир потерял детали, превратился в пристанище теней и неясных силуэтов. Ряды пустынников лишь угадывались в общих чертах. Тут и там на поле боя стали загораться факелы — маленькие колышущиеся пятнышки света в царстве мрака.

— Ничего не видно, — проворчал Рыжий, возясь с ремешками щита на кисти.

— Тем больше у нас шансов выжить, — сказал Вор. Случайно задел плечом Хена.

— Ага, как же. С таким же успехом можно сражаться с закрытыми глазами.

— Не гадь в штаны времени раньше.

Вражеский строй кочевников разошелся в стороны, как водные хляби из древних сказаний. И в получившемся проеме в ряд выстроились боевые колесницы. Сумрак многое скрывает, но даже жалкого света десятков горящих факелов хватило, чтобы увидеть самые важные детали. Огромные колеса щетинятся острыми иглами. Из стальных боков торчат загнутые косы. Толстоногие лошади, запряженные в чудовищные колесницы, рвутся в бой, топчут копытами сухую землю, недовольно ржут. Их бока защищают бронированные пластины.

Хен сжался, словно враг уже обрушился на них. Колени предательски задрожали; пальцы до белизны сдавили рукоять короткого меча; дыхание перехватило. Прячущийся в его голове трусливый голосок заорал от страха, потребовал бежать без оглядки с поля боя.

Рыжий пошатнулся, цветисто выругался. Остальные братья-тунолары зароптали; по рядам прокатились испуганные крики и проклятия.

— Ты видел Мирта? — спросил Болтун Вора. — Где остальные? Я их потерял, они рядом?

Вор пожал плечами.

— Сейчас нужно думать о себе, — ответил он.

— Но… Я… Мы должны бежать…

— Нет, мы выстоим.

Он сказал это столь убедительно, что страх чуть притупился. Даже тунолары вокруг перестали испуганно озираться, ища в толпе командиров.

Колесницы пустынников покатили в их сторону…

* * *

Люди все-таки не выдержали напряжения, и строй распался. Новобранцы, никогда не участвовавшие в больших сражениях, попытались разбежаться, поддались панике. Защищенные лишь бронзовыми кирасами и легкими пластинами на коленях и локтях, они толкаются, сминают своих же, топчут, пытаются протолкнуться через строи недрогнувших ветеранов-джиаристов. Страх превратил их в обезумевших животных.

Хен, Рыжий и Вор практически сразу потонули в толпе.

Где-то рядом затрубили боевые рога; сквозь крики ужаса донеслись приказы капитанов. Свои же тунолары, пробегая мимо, задевают плечи, едва не сбивают с ног. Человеческий поток уносит назад, к тяжеловооруженным харистам. Вокруг безумие, хаос. И потому, когда колесницы пустынников врезались в людей, стало только хуже: косы сразу же собрали богатый урожай, крутящиеся шипы превратили первые ряды туноларов в куски мяса. Полилась кровь. Крики страха сменились воплями ужаса. Некоторые из туноларов бросили копья, мечи, щиты, упали на колени, воздавая молитвы и обливаясь слезами, — и стали легкой жертвой.

Хен поспешил за Вором, тот повел их через толпу, — ничего не оставалось, как довериться ему, потому как он сам потерял всякую ориентацию в пространстве. Они начали ловко лавировать между воинами, чудом уходя от линии атаки. Рыжий не гнушается отталкивать щитом, подсекает копьем тех, кто мешает ему пройти. В отличие от Вора у него не получается быть столь проворным, поэтому он берет решительностью. Некоторые воины после столкновения с ним уже не встают с земли, зажимая кровоточащие носы или держась за переломанные конечности.

— Это же свои! — заорал Хен. — Нельзя так!

— Потом будешь возмущаться, — бросил Рыжий.

— Я не позволю!

— Ты жить хочешь или морду мне набить?

Ответить не получилось: Вор резко обернулся, крикнул, чтобы они не отставали.

Страшно залязгало железо, словно великан начал греметь тяжелыми цепями, и через миг толпу прокосила вражеская колесница, оставляя за собой кровавое, шевелящееся месиво. Закованные в броню лошади топчут воинов, пробивают копытами доспехи. Крутятся лезвия на массивных колесах. Стоит кому-нибудь из туноларов оказаться рядом с ними — и его разрывает на части, отрубает руки, сносит голову.

Хен замер не в силах даже вздохнуть. Время замедлило бег. Взгляд выхватывает детали: кровь, ошметки кожи, волосы на рифленых стенках колесницы, кишки, намотанные на спицы, блеск легких пластинчатых доспехов возничих. На фоне этой стальной махины люди кажутся маленькими, ничтожными.

Рядом просвистела стрела, едва не угодила в шею. Хен очнулся, вздрогнул. Некоторые из харистов в строю натянули луки и попробовали убить пустынников, однако у них ничего не получилось.

— Давайте ближе к нашим! — крикнул Вор, пытаясь перекричать шум битвы.

— Нас не пропустят, — сказал Рыжий.

— Доверься мне.

Лавируя в толпе, они практически успели добежать до тяжеловоруженных джиаристов, когда сзади раздался характерный металлический грохот. Повинуясь инстинкту, Хен резко прыгнул в сторону, приложился плечом о землю. Зубы клацнули друг о друга, отдаваясь резью в скулах. Раненный бок обжег острой болью. Колесница пустынников, грохоча и разрезая воздух острыми косами, размытым силуэтом проскочила мимо, обожгла лицо горячим.

Рыжий — его надсадный крик врезался в уши миллионами игл — страшно заорал. Кажется, захрустели чьи-то кости, чавкнуло.

Боясь потерять собственный меч, Хен вскочил, бешено завертел головой. Колесница оставила после себя кровавую дорогу из смятых тел. Кто-то еще из умирающих пытается подняться, не понимая, что остался без ног. Кто-то стонет, тянет переломанные культи к ночным небесам, словно перед гибелью хочет коснуться ярких звезд. Но большинство не двигается. Взгляд переместился на Вора — тому удалось отскочить от смертоносных лезвий и шипов и теперь склонился над кем-то… Рыжий!

Хен подбежал, ожидая увидеть искромсанное тело друга.

Рыжий зажимает ладонью длинную рваную рану на ноге, из вспоротого плеча свисают лохмотья кожи, пятнают черно-алым рифленую кирасу. Видимо, колесница проскочила мимо него, задев лишь по касательной. Чудо — да и только.

— Нам повезло, — сказал Хен.

Вор помотал головой.

— Я так не думаю. Если не поторопимся, он истечет кровью. Тебе придется его понести.

— Ладно… хорошо…

— Я попробую нас защитить, отдай мне меч.

— Ты оставляешь меня без оружия?

— Иного выхода нет. Ну же! Надо спешить.

— Не знаю, хватит ли мне сил. Меня самого задело…

— Тем более ты должен отдать меч.

Затрубили боевые рога пустынников — протяжно, гулко. Вражеская армия пришла в движение — так, что задрожала земля под ногами. Грохот доспехов, ржанье коней пересилили стоны, крики и мольбы о помощи. Рыжий скривился от боли, попытался подняться самостоятельно, но ничего не получилось. Кровь сочится из его пальцев, стекает по тыльным сторонам ладоней, мажет кисти, а затем падает на песок. Хен положил руку друга себе на плечо и помог ему встать. Вес того прижимает их к земле, к тому же раненый бок пульсирует болью — тут как бы самому не упасть.

Нераспавшиеся в суматохе ряды геткормейцев-ветеранов направились на врага. Тяжеловооруженные харисты ощетинились длинными копьями, вытащили полуторные клинки шогрии, джиаристы закрылись массивными прямоугольными щитами. Оглядываясь по сторонам и стараясь не уронить Рыжего, Хен застыл в ожидании команды Вора.

— Будет тяжело, — только и сказал тот.

* * *

Как им удалось не погибнуть под прессом двух — своих и чужих — армий, помнилось смутно. Творившейся хаос и ужас на время задавил разум, разбудив животное начало. В памяти сохранились лишь какие-то неясные обрывки. Разлитый в воздухе запах смерти — тяжелый, давящий, комком застрявший в горле. Страшный грохот, режущий уши. Безбрежный океан безумия — куда ни кинь взор, всюду кипит сражение, льется кровь, звенят клинки. При столкновении обе армии разрушили строи. Кто стоит перед тобой — друг или враг — не разобрать. В темноте люди кажутся дикими зверьми, монстрами из самых глубин пекла.

Хен тащит на себе Рыжего — тот практически перестал сам идти, повис на плече, бормочет что-то неразборчиво. Вокруг мелькают хищные лица, бронзовые кирасы, мечи, копья, плащи, превращаются в одно сплошное месиво. Кажется, будто сейчас, в этот самый миг, возникнет пустынник, вонзит клинок в шею и ощерится безумной ухмылкой, или свой, не разобравшись, примет за врага, проткнет копьем, или пронесется колесница, порежет в кровавые лоскуты, или…

Вор всегда рядом. Его меч живет отдельно от рук, словно смертоносный вихрь, вырезающий всё, что приближается ближе чем на два шага. Невидимым росчерком вспарывает шеи, отсекает головы, руки и ноги. И неважно кто атакует — закованный в глухую броню джиарист-пустынник с огромным стальным щитом или юркий тунолар в одной кирасе, превосходно владеющий копьем, — их всех ждет гибель. Сам Вор будто танцует, кружится. Каждое его движение наполнено энергией смерти. В ход идет не только меч, но и поясной кинжал и даже песок под ногами.

— Держись, Рыжий, — подбодрил друга Хен. Его голос глохнет в общей какофонии битвы. — Скоро всё закончится… Вот увидишь… Еще немного, еще чуть-чуть… Только не сдавайся, ну же! На тебе всего лишь царапина — завтра будешь уже как новенький… И не вздумай умирать, понял? Без твоих советов Мирт обнаглеет…

С каждым пройденным шагом Рыжий становится тяжелее и тяжелее, повисает ярмом на шее. Вдобавок ко всему раненный бок дает о себе знать; боль накатывает жгучими волнами, перед глазами мутнеет и разливается неприятное онемение. Но сдаться сейчас — значит умереть. Ничего не остается, как стиснуть челюсти до хруста, до рези в скулах — и продолжать идти. Обливаясь потом, Хен следует за Вором. Взгляд скользит по напирающим со всех сторон пустынникам, по редким геткормейцам, по кровавой каше под ногами, по развивающимся стягам своих и чужих. Окружающий хаос битвы заставляет сердце биться испуганной птицей. Когда всё закончится? Как отсюда выбраться? Куда направляется Вор?

И нет сражению конца…

* * *

В какой-то момент врагов стало больше. Да и действовали они куда слаженнее обычных туноларов: держали массивные щиты перед собой, строй не разрушали, не позволяли окружить себя. Закованные с ног до головы в броню. Стойкие. Упорные. Геткормейцы бросались на них, но ничего не могли сделать — гибли десятками. И потому очевидно, что Вор попытался держаться от этих пустынников подальше, но то ли ошибся, то ли они намеренно завели в ловушку.

В итоге его, Хена и Рыжего зажали в кольце.

На расстоянии девяти шагов стоят пустынники. Их глаза зло поблескивают в темноте; рты ощерены, показывая желтые ряды острых, как у диких зверей, зубов. От малейшего движения доспехи позвякивают. Ублюдки стоят плотно — скрежещут друг о друга бронзовые плечевые пластины. Оголенные клинки горят серебряным огнем.

Приклеив на лицо легкую ухмылочку, Вор ждет атаки. Ноги полусогнуты, одна рука сжимает меч, готовый в любой миг превратиться в смертоносный вихрь, другая — отведена за спину. Дыхание у него ровное, спокойное, хотя по лбу и щекам текут струи пота. Кираса на груди красуется многочисленными вмятинами и рваными дырами, однако на самом Воре нет ни единой царапины. Ременная юбка перепачкана в пыли.

— В дымке вижу… силуэты худых существ… — пробормотал Рыжий.

Хен поправил его руку у себя на плечах, встряхнул друга и сказал:

— Ты бредишь.

— Они… тянут длинные ру… руки…

— Хорошо. Только не теряй сознание.

Где-то далеко протрубил боевой рог. Решив воспользоваться моментом, пустынники двинулись на них. Вор кинулся на щиты, стал лупить мечом по ним, высекая искры. В его сторону острым жалом полетел клинок, но он без труда увернулся от удара, мало того — свободной рукой умудрился впечатать кулаком в щеку нападающего. Затем резко отскочил на два шага назад.

Кольцо сжалось еще сильнее. Хен испуганно завертел головой. Инстинкты кричат бросить Рыжего, найти себе хоть какое-нибудь оружие. Перед мысленным взором появилась картинка, как его протыкают сразу с нескольких сторон мечами, нашпиговывают сталью, словно свиную тушку. Лишь усилием воли удалось подавить это. В голову никак не лезет, что смерть — вот она стоит, дышит в затылок, а ничего сделать нельзя, даже обороняться нечем. Погибают остальные — их пронзают копьями, затаптывают, давят конями, режут, оставляют с серьезными ранениями, — но не он, Хен. В конце концов он же инвирь, приносящий удачу!

Пустынники приблизились еще на два шага. Уже можно ощутить, как тяжело они дышат, как от их массивных доспехов исходят волны холода, как звенят цепья на стальных рукавицах, как бьются в унисон сердца. Вор атаковал: прыгнул на первый ряд врагов, нашел открытый участок между щитами, вогнал туда клинок, а затем завертелся юлой. Строй дрогнул, распался. Брызнула кровь, раздались сдавленные крики, тут же прервавшиеся захлебывающимся бульканьем. Сразу несколько пустынников рухнули на песок, как подкошенные.

Однако удача недолго сопутствовала Вору: меч врага вонзился ему в спину, с легкостью пронзив кирасу, навылет вышел из груди. Во все стороны ударил ослепительный свет, точно вспыхнуло миниатюрное солнце; глаза сами собой зажмурились.

Звон железа.

Чавканье вспоротой плоти.

Крики.

Шуршание песка под сандалиями.

Когда сияние исчезло и Хен пришел в себя, он увидел, как Вор сражается с пустынниками, словно ничего не произошло. Его меч выделывает чудные восьмерки и круги, сдерживая наступление сразу пятерых. Однако враги действуют слаженно, как единый организм — ведут себя осторожно, атакуют поочередно, прикрывают друг друга. Несмотря на все мастерство, Вор сдает позиции, отступает.

Хен принял решение мгновенно: опустил на землю Рыжего, схватил клинок поверженного пустынника — эфес обжег горячим ладони и пальцы, мышцы руки напряглись от непривычной тяжести — и встал рядом с колдуном.

— Держись! — бросил Вор. — Мы справимся.

— Самое время спасти нас, колдун!

— Жди.

— Вот уж обнадежил…

Один из пустынников резко прыгнул в сторону, Хен замахнулся и ударил, его по инерции повело вперед, полуторный клинок разрезал пустоту, в мозгу молнией сверкнула лихорадочная мысль — ошибся, ошибся, ошибся! Пока он закончит выпад, пока развернется корпусом, пока попытается закрыться мечом, его уже проткнут и убьют… Его левая ладонь закрыла собой движущееся острие вражеского клинка.

Миг — и вспышка боли прокатилась от кисти до плеча. Затем добралась до бедра. Из груди непроизвольно вырвался крик.

Надрывая глотку, Хен, насколько мог, перегруппировался, вонзил меч в шею пустынника. Покачиваясь, отошел на три шага назад. Похоже, руку прилично задело, пальцы не сжимаются, подрагивают, жгут невидимым огнем, но вот на бедре всего лишь царапина — повезло. Потом взгляд переместился на врага: тот уже упал на колени, закашлял кровью.

Рыжий на песке потерял сознание, на фоне ночной темноты его лицо выделяется неестественной белизной. На миг даже пронзила страшная мысль, что он мертв.

Вор бьется со змеиной грацией, ни на миг не останавливаясь, будто совсем не знает усталости. Его меч скользит размытым силуэтом, кружит вихрем, не давая пустынникам приблизиться. Иногда ему даже удается оставить длинный кровавый росчерк на чье-нибудь лице или шее. В целом же, враги напирают, сдавливают в кольце. Еще сто-двести ударов сердца — и Хен, и Вор, и Рыжий погибнут. Еще чуть-чуть — и битва проиграна. Еще…

Слух резануло громкое лошадиное ржанье. Справа мелькнуло что-то черное, огромное, тяжелое. Навалилось на врагов, подмяло их под собой. Заскрежетали доспехи, зазвенели ломаемые клинки. Воздух наполнился ощутимым запахом крови, шибанул в нос. От криков боли замерло, заледенело сердце. За краткое время строй закованных в тяжелую броню, умелых пустынников превратился в месиво из тел.

Вокруг Хена, Вора и Рыжего закружила геткормейская конница.

Во главе её выделяется неестественно худой, насупленный капитан — Черный собственной персоной. Удивительно, как вообще еще держится в седле и не падает под весом блестящих, словно сделанных из обсидиана, доспехов. Щеки ввалились, кожа обтягивает череп так сильно, что кажется вот-вот порвется. Огромные серые глаза горят безумием. Тонкие губы искривлены в усмешке. В правой руке переливается серебряным огнем меч.

Черный остановил взгляд на Воре — да так и застыл. Ходячий мертвец. Вестник из загробного мира Сеетры. От него будто исходит аура гнили и выжигающей пустоты. Видно, как остальным конникам тоже неуютно рядом с ним, хоть они и стараются не показывать этого. Держатся чуть в стороне.

Хен нахмурился, не зная чего ожидать. Подошел к Рыжему, попытался привести его в чувство, но безуспешно. Кровь маленькой лужицей растеклась под ним, впиталась в песок. Однако жизнь еще теплится в нем — на шее ощутимо бьется жилка. Вор и Черный смотрят в глаза друг другу — кажется, целую вечность. Словно общаются с помощью мыслей. И это выглядит безумно: вокруг кипит битва, армии сталкиваются, сражаются до последнего вздоха, а эти двое стоят, таращатся. Наконец Черный вскинул руку и отдал команду. К Хену подскочили невесть как оказавшиеся лекари, помогли взять Рыжего и повели в сторону геткормейского лагеря.

* * *

— Ты чего один здесь сидишь? — спросил Мирт.

Он подошел к нему, бросил на песок пустую холщовую сумку, плюхнулся на неё, смотря туда же, куда смотрит и он — на бескрайнее поле мертвецов.

— Да вот размышляю, — ответил Хен.

— О чем?

— Обо всем понемногу.

— Сложно представить, что эта бесконечное сражение закончилось. Я думал, не выстоим…

— И мне так казалось.

В сотне шагов от лагеря простирается поле прошедшей битвы. Трупы устилают каждый клочок земли, взгляд ни на чем долго не останавливается, скачет от одной детали к другой: по наклоненным стягам, по торчащим из тел людей мечам, копьям, стрелам, по отрубленным головам, по кровавым разводам на песке. Победители — в основном расчищать поле отправили тунолар-пехотинцев — бродят среди мертвых, добивают выживших врагов, зовут лекаря, если находят раненного геткормейца. Кое-где чернеют силуэты священнослужителей-цаплеголовых, молчаливо взирающих на происходящее. Не хватает лишь пирующего воронья.

— Все ребята выжили? — спросил Хен. Задумался, уточнил: — Я еще не виделся ни с кем.

— Боги на нашей стороне. По крайней мере, сегодня. Все целы. Разве только Звон отделался глубокой царапиной на плече. Но на нем заживает все, как на собаке, ты его знаешь.

— Да уж, надеюсь. Я соскучился по его вечно кислой роже.

— Тебя она порадует: у него под правым глазом растекается здоровенный синяк. В бою сам себя приложил щитом по лицу.

Хен кивнул. Его до сих пор трясет. Эту дрожь не заглушила даже фляга с крепкой хмельной настойкой. Под перевязанной раненной рукой горит болезненный огонь, зло покусывает. Пальцы на здоровой сжимаются и разжимаются. Стоит опустить веки — и вновь перед мысленным взором разворачивается сражение, звенят доспехи, бьются клинки, ржут лошади, льется реками кровь, за ноги цепляются умирающие. Поэтому приходится смотреть вдаль и стараться не моргать — до рези, до жжения. Над пустыней поднимается раскаленный шар солнца-ока, окрашивает всё в мертвенно-бронзовый свет.

Мимо туда-сюда снуют лекари и воины.

Мирт тяжело вздохнул, пригладил бороду грязной ладонью, спросил:

— Как ты? Крепко тебе досталось.

— Бок лишь зацепило, хотя в горячки битвы мне казалось, будто рана смертельная. Знаешь, было такое неприятное онемение. Но врачеватель уверил, что ничего страшного не произошло — так, царапина. — Хен посмотрел на перевязанную руку. — С пальцами куда сложнее. Их не чувствую совсем. Клинок перерубил все сухожилия. Видимо, на всю жизнь останусь калекой, хотя Вор убеждает меня, будто сможет вылечить.

— Может, не все так страшно. Ты подожди себя жалеть — еще успеется.

— Ты видел Рыжего? Я к нему боюсь идти. Мало ли…

— Много крови потерял. Но жить будет. Сходи к нему — он уже пришел в сознание, даже пытается шутить. Увидел меня и стал как обычно спорить. Удивительный человек. И поверь мне: Рыжий нас всех переживет. Его даже все демоны мира не смогут убить. Лекари уже разрешили взять этого дурака в нашу палатку.

— Я и не мечтал о большем. Спасибо, что сказал.

Некоторые мертвецы испускают слабое голубоватое свечение. Хен раньше подобного никогда не видел. Сначала думал, будто ему всё кажется, устал после битвы, но ошибся: сияние привлекло колдунов. Те стоят над убитыми, о чем-то разговаривают, обсуждают. Иногда к ним подходят священнослужители в железных масках цаплей, чадят кадилом.

Это не моя проблема. Пусть разбираются другие.

— Слушай, — начал Болтун, — расскажи, куда вас занесло в горячке сражения? Я думал, вас всех убили после того, как строй распался.

— Нас вытеснили ближе к пустынникам. Сдавили со всех сторон. Я в тот момент мало думал — всё больше копьем махал. Веришь или нет, но даже и вспомнить нечего. Так, обрывки воспоминаний. Вроде как наш строй распался. Наши начали убегать. Остались только Вырви Глаз, Звон, Толстяк, Лысый и я. Мы и бились. Рубили всё, что движется.

— И вас даже не ранили?

— Благодаря Вырви глазу и Лысому. Первый хоть и калека, но берет напором. Ты бы его видел! Меч в его руках превращается в разъяренную змею! Никогда с подобным не сталкивался! Нам очень повезло с ним. Из-за его ярости эти трусливые пустынники боялись близко подходить. Лысый же оказался умелым командиром. Именно он направлял нас.

— А как выжили после колесниц?

— Ты допрашиваешь меня, что ли? — хохотнул Мирт. — Колесницы проскочили мимо нас. Основной удар пришелся на вашу сторону — мы были довольно далеко. И я благодарю за это Соотепа!

Они замолчали на некоторое время. Солнце медленно ползет по венозной сини небес; под его палящими лучами вышибает пот, а над пустыней поднимается дрожащее марево. Запах мертвечины становится сильнее, забивает нос. К горлу подкатывает мерзкий, горький ком. В виски стучат сотни мелких молоточков, глаза сдавливает.

Первым тишину нарушил Мирт:

— Можно вопрос?

— Конечно.

— А правда ли, что тебя, Рыжего и Вора спас Черный? Это не чья-то глупая шутка?

Хен ухмыльнулся, хотя сухие потрескавшиеся губы плохо слушаются. В памяти всплыл тот случай у шатров, когда Вор околдовал Черного с помощью сияющих иероглифов. То чудесное появление конницы во время битвы было не случайным. Вор призвал Черного!

— Просто повезло, — сказал Хен. — Но да, он нас спас.

— А правда говорят, что он выглядит как оживший мертвец?

— Ага.

Мирт присвистнул, покачал головой. Его пальцы вспорхнули, изобразили простой символ, защищающий от злых духов. Показалось или после них в воздухе осталась легкая дымка, тут же исчезнувшая на ветру?

— Вечером нажремся до беспамятства, — сказал бывший капитан. — Приходи к нам — нечего тут сидеть с лекарями.

— Я постараюсь…

— Думаю, сегодня весь лагерь будет гулять.

— И шлюхи заработают свою месячную норму за день?

— О, их персики скрасят сердца многих воинов, уж поверь!

Хен аккуратно положил забинтованную руку себе на колени, поморщился от боли.

— Даже не верится, что мы победили, — бросил он.

— А ты знаешь, как всё произошло-то?

— Так, в общих чертах.

— Зря мы вот владыку поносили! — начал Мирт. — Пока наши центральные строи бились с пустынниками, перемешались друг с другом, пока мы с тобой резали и отбивались, царская конница атаковала врага с правого фланга. Откинула строи джиаристов, шогриев, посекла их в мясо и оказалась возле лагеря этих бородатых ублюдков! Не знаю как, но царю удалось добраться до фодег-генералов, убить главного заронт-командующего и окружить вражескую армию. Мы взяли в кольцо! А дальше всё пошло по обычной схеме: фаланги пустынников распались, мораль упала — ведь все видели гибель своего предводителя. К тому же не ожидали атаки со спины. После битва быстро закончилась.

— Я слышал похожую историю от лекарей: царь пробил линию обороны и ворвался в стан врага, — сказал Хен.

— Да, так и было.

— То есть получается все пустынники мертвы?

— Не знаю. Наверное.

Они разговаривали недолго, обменивались вопросами и ответами, скупо делились переживаниями после случившегося. Мирт пытался выглядеть бодрее, чем был на деле — под его глазами чернели круги, на щеках отчетливо расползлись морщины, борода скаталась. Хен же не скрывал усталости, говорил емко, по делу и шепотом. Но старался ничего не умалчивать от друга. Наконец, когда солнце застыло в зените и от жары почти плавились камни под ногами, Мирт похлопал Болтуна по колену и поднялся.

— Ждем тебя вечером, — сказал.

— Попробую выбраться.

— Рыжего тоже с собой возьми! Нам всем нужно хорошенько напиться!

Они расстались. Хен отправился в шатер врачевателей немного поспать.

Интерлюдия. Вор и геометристы

Живот от выпитого вина урчит, мучает кисловатая отрыжка, но в целом — мир чудесен. Радость переполняет меня, губы растягиваются в широкой улыбке. Тело легкое, словно ничего не весит; ноги то и дело заплетаются, и я едва не теряю равновесие. Геткормейцы, палатки, костры, лошади в стойлах — всё раскачивается, плывет. Мелькают лица, в спину доносятся веселые крики и стук деревянных кружек. Лагерь отмечает победу. Перебравшие солдаты повсюду на пути — лежат в беспамятстве на песке, что-то бормочут, разговаривают с невидимыми собеседниками. Стараюсь аккуратно переступать бедняг.

До меня долетают обрывки фраз:

— …ты меня… э-э-э… ценишь? Хороший ты… друг! Выпьем!

— …в общем, пустынники сами мне на меч прыгали! Я их насаживал одного за другим! Сотни три убил! И всё в одиночку! Да чего вы хохочете? Я вам сейчас докажу…

— …до Немата доберемся — всех кочевников перережем, всех! А баб их в плен возьмем! Говорят, они в постели хороши, знают, как мужчину ублажить! Вот я своей такую приведу, в доме место выделю — и буду учить. Заживем втроем…

— …да правду говорю: член у меня до колена, как у коня! Подождите, щас портки сниму…

Иногда я останавливаюсь, перевожу дух, мотаю головой, пытаясь отыскать свою палатку. Ни Мирта, ни Звона, ни Толстяка не вижу. Проклятье! Кому рассказать: отправился за вином — и заблудился! Видимо, всё же перепил. Такого со мной давненько не случалось — наверное, в последний раз сильно набирался лет сто назад. Но ведь праздник! Я среди простых людей, значит, и вести себя должен просто.

Доковылял до границы лагеря, плюхнулся на песок, пытаясь прийти в себя.

Шум остался позади, в глаза больше не бьет яркий свет костров и факелов, впереди простирается лишь необъятная ночная пустыня. Ушла дурнота. Конечно же, винные пары полностью не выветрились, но хотя бы возвращается ясность мысли.

Расслабленный, счастливый, я вскинул голову.

До чего же звезды сегодня прекрасные! Переливаются, блестят, подмигивают — их тысячи тысяч! Под ними столько всего случилось — и грустного, и веселого, и захватывающего, и скучного. Они — мои друзья, которые никогда не покидают меня ни в беде, ни в радости. Такие же бессмертные, вечные, чья судьба гореть до скончания времен…

А хорошо вот так иногда остановиться и перевести дух! Понять, как хорош мир — особенно после бессмысленного, кровопролитного сражения. До сих пор порой в воздухе несет падалью, тяжелым смрадом гниющих тел, ноздри забивает запах крови, хотя наш лагерь находится в двух стадиях от места битвы… Пальцы потянулись к бурдюку с вином на поясе, но ничего не нащупали.

Я вздохнул, попытался было встать, когда на плечо упала горячая капля. Кожу закололо, мелькнула мысль, что, кажется, дождь начинается, надо бы поскорее отыскать своих и укрыться в шатре. Но тут же пришло понимание: вокруг Великая пустыня, здесь никогда не идут дожди.

Капнуло еще раз — и еще, и еще.

Затылок, спину, ключицы что-то обожгло.

Я провел ладонью по мокрой шее, посмотрел на пальцы — и остолбенел. Кровь. Алое пятнает костяшки, стекает по коже. Брови сошлись на переносице, из груди вырвался сдавленный стон. Все остальные звуки — пьяные крики, стук кружек и ложек, ржанье коней — затихли, словно лагерь внезапно вымер.

Миг — и на меня обрушился кровавый ливень, обмочил с ног до головы. Мир потонул в мрачно-красном потоке, ослепляя. Я вскочил, развернулся в сторону шатров, выставил руки перед собой. Ноги сами понесли вперед. Шаг, второй, третий — уже должен наткнуться на тканевую стенку палатки или на раскиданные мешки с вещами. Уши силятся уловить испуганные вопли геткормейцев, звон кружек. Хоть что-нибудь! Но я продолжаю идти в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием падающих кровавых капель.

Страх обрушивается на меня с мощью кузнечного молота. Ледяной ужас сжимает пальцами сердце — нет возможности даже вздохнуть. В черепной коробке бьется паника. Все мое естество бунтует, требует остановить происходящее. Нечеловеческий крик рвется из груди. Я знаю: вновь теряю связь с реальностью.

Кровавый дождь усиливается. Его струи стекают по лицу, попадают в рот, оставляя после себя горьковато-медный привкус. Глаза подслеповато щурятся, всё тонет в оттенках алого. Одежда прилипает к телу, хлюпает при каждом шаге. Мокрый песок под ногами сменяется скользкими камнями.

Позади меня раздался голос — жалостливый, слабый, едва пересиливающий шум дождя:

— Долго еще, господин? Мы уже выдохлись. Дети устали!

Я обернулся. Сначала видел перед собой пустоту, однако в воздухе соткался темный призрачный силуэт, почернел, приобрел объем. И вот уже горбится под кровавыми струями старик. Древний, лошадиное лицо испещрено морщинами, реденькая бородка висит. Щеки впалые, глаза ввалились, лихорадочно блестят. На лбу — длинный шрам. Бедняга кутается в тонкий шерстяной плащ до колен. За ним плетутся человек двадцать — в основном женщины и дети.

— Где мы? — спросил я.

— Ч-ч-что?…

— Куда мы идем?

— В-в-вы шутите, господин?

— Просто ответь!

— Но… но… но…

На лице старика отразилось отчаяние. Его тонкие посиневшие губы попытались выдавить что-нибудь членораздельное. Длинные побелевшие пальцы сдавили полы плаща. На кончике огромного носа повисла кровавая капля, а затем упала.

Я еще раз осмотрелся: слева и справа громоздятся друг на друга гигантские каменные глыбы, их верхушки исчезают в пелене дождя. Под ногами — широкая насыпная дорога, поднимающаяся куда-то вверх. И больше ничего. Похоже, я веду этих людей в гору, но куда именно?

— Ладно, старик, не переживай — шучу, — сказал я.

— Господин, да разве шутят так? Сейчас, когда твари поблизости!

— Твари?

— Вы же первыми их почувствовали!

Я едва слышно выругался. В голову полезли незнакомые мысли, переживания, события, будто чьи-то холодные пальцы закопошились под черепом. Их немного, порхают на грани сознания, но они мешают думать. Я попытался их отогнать, сосредоточиться на происходящем — получилось плохо, все равно что сражаться с морской волной. Наполняюсь чужой памятью и эмоциями.

Взгляд зацепился за одежду — теплые штаны заправлены в черные кожаные сапоги до колен, на мне несколько бесформенных рубах, давным-давно потерявших цвет от бесчисленных стирок, поверх них — тяжелый шерстяной плащ с огромным количеством дырок. На поясе висят ножны с длинным мечом; костяной эфес покрывает чудная резьба. Но я ведь был в одних шароварах и тунике после битвы в пустыне — без оружия!

Старик коснулся моего плеча, легонько потряс.

— Господин, с вами всё в порядке? — заискивающе спросил он.

— Да, я просто задумался.

— Так мы идем?

— Конечно. Скажи остальным, чтобы вели себя тихо. Впереди тяжелый переход. К слову, последний, но нам всем нужно собраться. Понимаешь? Ошибемся — и погибнете. Поэтому убеди женщин молчать. Ни звука! Не кричать, не стонать, даже дышать через раз. Ступать аккуратно. Детям, если возможно, вставьте кляпы — порвите одежду, на лоскуты разрежьте. И давайте торопиться — до храма осталось всего ничего.

Понятия не имею, почему так сказал — новый голос в голове на несколько мгновений перехватил контроль над телом.

— Да, господин! Сейчас всё сделаем.

— Так пошевеливайтесь.

Вскоре снова двинулись в дорогу под кровавым ливнем. Я выбирал путь наугад, по наитию — дорога в гору разветвлялась, дробилась на десятки узеньких троп между каменными глыбами. Иногда приходилось протискиваться, царапаясь об острые гранитные выступы. Однако люди вели себя тихо, как мышки. Матери зажимали рты своим детям, старик и другие мужчины обвязали нижние части лиц платками и лоскутами одежды.

Когда ливень перестал лить, сменившись моросью, больше не приходилось напрягать глаза и всматриваться в даль. Поэтому на одном из поворотов чудовище, сидевшее на огромном валуне, мы заметили издали. Скрестив ноги, оно медленно оглядывало местность. Человекоподобное. С неестественно длинными конечностями. Утыканное ножами, мечами, серпами, копьями — окровавленные острые кончики щетинились на плечах, груди, животе, торчали из обезображенного бесформенного лица.

Я замер, повернулся к людям, приложил указательный палец к губам. В ответ мне закивали; в их глазах горел животный страх. Ладонь легла на эфес клинка, но чужой голос тут же приказал не атаковать — бой ничем хорошим не закончится. Чудовище гораздо опаснее и страшнее, чем кажется. К тому же поблизости наверняка есть еще. Необходимо просто опустить взгляд и идти. Я послушался, хотя всё мое естество бунтовало. Жестами показал людям уставиться под ноги, следовать за мной и ни в коем случае не оборачиваться в сторону чудовища.

А затем направился вперед.

* * *

— Господин, неужели мы дошли? Радость-то какая!

— Сегодня счастливый день — для всех вас, — бросил я не без издевки.

— Велики дела богов! Баамон пощадил нас, а Сеетра обошла стороной! Я отдам им во славу свою кровь!

— Лучше побереги её для себя.

В толпе раздались радостные крики. Люди, хоть и усталые, вымотанные донельзя долгим переходом, осенили себя священными знаками, восхваляющими добродетель Жаатры. На грязных, окровавленных после дождя, лицах замелькали тени улыбок; глаза наполнились блеском жизни. Дети перестали осторожничать и теперь крутят головами, с интересом посматривают вперед.

Широкая дорога ведет к циклопическим каменным вратам, с двух сторон прижатым горными хребтами. Рядом с ними люди кажутся совсем ничтожными, точно жуки под сапогами. Изображенные на бронзовых панелях львы ощеривают пасти, оголяя ряды острых треугольных зубов. Над ними нарисованы небеса и тучи, солнце, вихри стилизованного ветра. Еще выше них — абстрактные фигуры. Треугольники, квадраты, трапеции, октаэдры и прочее-прочее.

За этими массивными стенами людей готова принять обитель геометристов — последнее пристанище человечества.

Я зашагал к вратам и резко свистнул. Из каменных зубцов показалась мальчишеская голова в остроносом шлеме, но тут же скрылась. До ушей донеслась какая-то возня за стеной — бряцанье блях на доспехах, крики, ругань. Наконец, зазвенели натягиваемые цепи, закрутились древние лебедки, и врата с протяжным скрипом начали открываться.

В лицо дохнуло волной горячего воздуха, ноздри затрепетали от запахов свежей выпечки и гари кузницы. Рот наполнился слюной.

Не обращая внимания на спасенных людей за спиной, я вошел во врата, их густая черная тень на несколько мгновений укрыла меня, заставив сердце биться быстрее. Пришлось ускориться, чтобы пройти ненавистный участок. Через миг я оказался в просторном внешнем дворе, лица вновь коснулись лучи алого солнца.

Путь преградил Релин.

— Ты пропадал больше двадцати дней, — бросил он.

— Это вместо приветствия? — спросил я. — На равнине опять вылезли твари.

— Ты изучил их?

— Кого? Людей или чудовищ?

— Ты знаешь ответ.

— Да. Дорогу с каждым разом всё труднее пройти. Был бы один — вернулся бы быстрее.

— Обошлось без жертв?

— Ага, никто не пострадал. Все живые и здоровые.

Релин кивнул, посмотрел в сторону прибывших. Вокруг них уже стоит наш лекарь, заглядывает в глаза.

— Предугадывая твой вопрос: не знаю, откуда они, — сказал я. — Нашел их недалеко от Костяной степи. Удивляюсь, как им удалось выжить на открытой местности.

— Думаешь, не люди? Шпионы?

— Проверь сам.

— Тебе-то в глаза что-нибудь бросилось?

— Я немного думал о другом. Например, как им всем не сдохнуть.

— На дороге недалеко от обители по-прежнему караулит чудовище?

— А как сам думаешь? Куда оно денется?

Нахмурившись, Релин бросил:

— Проклятье! Вор! Почему мне приходится из тебя чуть ли не клещами вытягивать ответы?

— Я хочу отдохнуть, — сказал, проигнорировав его вопрос.

Доковылял до скамейки, плюхнулся на неё, вытянул с блаженством ноги и достал из-за пояса флягу.

Откупорив крышку, я жадно присосался к горлышку. Хмельная настойка тут же обожгла рот, скользнула жидким огнем по пищеводу. Волна тепла прокатилась по телу.

— Ты и вне обители напивался? — спросил Релин.

— Тебе-то какое дело?

— Если не заметил, мы все страдаем, но не топим тоску в дурмане. В Имзунгере запрещено пить.

— Поживи с мое — тогда и вернемся к этому разговору, — огрызнулся я.

— Из них ты большую часть не помнишь, — парировал Релин. — Слушай, хотя бы на людях не нажирайся. Запрись в покоях и глуши тоску сколько влезет. У кузнеца, например, вчера дочь умерла, но вместо того, чтобы страдать, он работает.

— Обитель падет. Твари доберутся до всех людей. И поверь, ты им ничем не поможешь.

Мимо, таща на спинах тяжелые мешки, прошли геометристы в серых робах. С кузницы доносится мерный стук молота о наковальню. Возле большой статуи молящегося на коленях праведника метлой чистит улицу беловолосый мальчишка. Беременные девушки бредут вдоль стены вместе с детьми-несмышленышами. Иногда на обитель ложится густая тень облаков, заслоняющих солнце.

— Меня сделал бессмертным Жакерас, а не ты, — сказал Релин и замолчал. Наконец, его лицо разгладилось, голос смягчился. — Если тебе интересно, он, Хара и Найват отправились к Тагралю. Возможно, отыщут еще выживших. Конечно, безрассудно смертным покидать обитель, но их разве остановишь? Ты и сам знаешь, какой у них характер. Я бы с ними отправился, но…

— А про Хена что-нибудь слышно? — перебил я.

— Так, обрывки сведений. Говорят, он ведет армию мертвецов к Миттурату.

Лекарь, проверявший новоприбывших, повернулся в их сторону, приглашающе махнул рукой Релину. Тот кивнул и бросил мне:

— Ладно, позже поговорим. Пока отдыхай.

Он ушел. Я отхлебнул из фляги. После выпитого усталость навалилась еще сильнее. Голова опустилась на грудь, длинные волосы попали на глаза, скрыв двор.

Мелькнула непрошенная, пугающая мысль, что рассудок подвел меня, когда вел людей в гору. Я перестал воспринимать происходящее. Сейчас уже сложно вспомнить подробности, однако даже тени тех ощущений заставляют кожу покрываться мурашками. Будто я был в пустыне, пил вино, когда реальность выбросила меня на каменную дорогу… Будто не видел никогда кровавого дождя… Будто не осознавал, кого веду в Имзунгер и зачем…

Неужели вновь прыгаю по временам? Но после Откровения большая часть магический способностей покинула меня, а Фрактальная цитадель давным-давно разрушена.

Очередной долгий глоток настойки обжег горло сильнее прежнего, вернул в настоящее. Смахнув волосы со лба, я посмотрел на новоприбывших. Лекарь уже проверил их, Релин объясняет основные правила жизни в обители — на его лице привычная располагающая улыбка, добрый взгляд, прямо святой из легенд. Воины возле стены напряжены, готовы к атаке, случись что. Держатся поближе к бессмертному. Новенькие же оглядываются, растягивают губы в широких улыбках. Их детям не терпится поскорее попасть в обитель — дергают за длинные юбки матерей, что-то спрашивают.

Убрав флягу, я поднялся, покачнулся. Измунгер за мое долгое отсутствие не изменился: все также уныл, полуразрушен и мрачно неприветлив. Навес над кузницей держится на честном слове — когда-нибудь он обрушится и похоронит под собой людей. На скульптуре молящегося святого отвалилась часть лица, гранитное тело местами покрылось паутиной трещин из-за землетрясений. Храм геометристов опасно кренится на левую сторону.

От окружающего запустения настроение еще сильнее испортилось.

Ладно, пойду к себе. Хоть напьюсь.

* * *

Голова раскалывается от боли. Невидимые иголки вонзаются в лоб, в виски, в затылок, отдаваясь нечеловеческой резью при малейшим движении. Во рту мерзко. Желудок скручивает узлами, пульсирует. Вдобавок ко всему мутит, покои крутятся, будто я нахожусь внутри запущенной юлы. Благо окон нет — сейчас бы свет выжег глаза.

Упав с кровати, я поднялся. Колени подрагивают, ноги неуверенно держат отяжелевшее тело. В районе горла пульсирует что-то кислое, едкое. Графин чистой воды дело не исправил — похмелье и не подумало уходить, отдается гулом набата в черепе.

Это же сколько вчера выпил, если сегодня себя так чувствую? Под левой ногой звякнуло. Взгляд скользнул вниз: на полу валяется пять пустых глиняных бутылок. Это не считая моей бронзовой фляги. Проклятье!

Я доковылял до таза с чистой водой на столике, окунул руки по кисти, затем брызнул себе на лицо, пытаясь отогнать накатывающую дурноту. Немного полегчало. Раскиданную одежду пришлось собирать по всем покоям: штаны валялись у входа, рубаха оказалась под кроватью, сапоги и вовсе лежали под ворохом другого грязного белья.

Я остановился возле зеркала, скептично осматривая себя. Худой, насупленный, изможденный. Борода висит колтунами; в ней застряли кусочки еды, частицы листьев. Грязь, въевшаяся в кожу, пятнает лицо. Длинные волосы висят сосульками — смывать с них кровь после дождя придется еще очень долго. В прежние спокойные времена меня бы приняли за нищего бродягу. За сумасшедшего нищего бродягу.

Собирался выходить из покоев, когда взгляд уловил движение слева от себя. В мрачном, неосвещенном углу вырисовывается человекоподобный силуэт — непропорционально вытянутый, тонкий. Разумеется, там никого не может быть, я бы уловил чужое присутствие, однако все равно не отделаться от мысли, будто кто-то смотрит на меня. И ждет.

— Уходи, — пробормотал. — Релина убеждай.

Знаю: стоит мне поднести зажженную свечу в угол, как мрак рассеется и подрагивающий лепесток пламени оголит только паутину и пятна плесени на стенах.

— Я буду игнорировать тебя, сколько смогу.

Силуэт шевельнулся — едва заметно, почти неуловимо.

— Сегодня разговоров не будет.

После сказанных слов воздух загустел. Стало трудно дышать. Накатила паника. Удары сердца болезненно отдались в ребрах. Я успел прислониться ладонью о стол, иначе бы потерял равновесие и растянулся на полу — то ли сказалось похмелье, то ли так силуэт дал понять, кто здесь принимает решения. Тени в комнате загустели; на их фоне отчетливее проступила человекоподобная фигура. Она выросла в размерах — практически коснулась головой потолка.

Я решительно дошел до двери, открыл её. И сделал шаг к выходу, когда до ушей донесся тихий, точно шорох шелковых одеяний, вкрадчивый голос. Кто-то позвал меня. Однако ноги уже понесли на улицу.

* * *

Небо алое с редкими разводами черноты. Судя по легкому сумраку и тишине, солнце только-только встает, а это значит, что я проснулся ранним утром. Никто не помешает мне нормально прийти в себя после попойки. Ветер налетает резкими, холодными порывами, сразу же немеют щеки, а пальцы теряют всякую чувствительность. Бодрит! Сейчас бы плащ не помешал, но его оставил в покоях. Возвращаться туда — вот уж ни за что.

Я потянулся, когда приметил недалеко от статуи высокую фигуру. Худая, горбатая, закутанная с ног до головы в черный плащ, капюшон скрывает лицо. Напоминающая живую тень, с которой столкнулся у себя в комнате.

Меня будто молнией прошибло.

Не колеблясь ни мига, я рванул в сторону странного существа.

Фигура в плаще полуобернулась ко мне. А затем распалась в воздухе на миллион чернильных клякс. От нее не осталось и следа.

Я подбежал к статуе, остолбенел. Мышцы горла сковала судорога, скулы натянулись, отдаваясь резью. Пальцы сжались в кулаки.

Из земли в шаге от меня торчит лицо.

Детское лицо.

На первый взгляд его можно принять за резиновую маску. Вот только никакая это не маска. Кожа неестественно желтая, стеклянные пустые глаза безразлично смотрят в небеса, красноватые губы полуоткрыты, обнажая желтоватые зубы, рот набит землей. Девочка или мальчик — уже не разобрать.

Слух резанул женский крик — пронзительный, полный ужаса и боли. Я обернулся. На ступеньках храма геометристов стоит одна из тех девушек, которых привел вчера в Имзунгер. Она смотрит на землю под моими ногами, смотрит на торчащее детское лицо.

— Са-а-ая! — донеслись до меня её вопли, приглушенные рыданиями. — Сая! Са-а-ая!

Необходимо торопиться — люди в опасности. Завертев головой, я начал прикидывать, куда тварь отправилась. В главный храм? В здания послушников и монахов? В ремесленническую? Или же в общий жилой дом?

Думаю, последнее. В остальных местах слишком сильная остаточная магическая аура — уродцев отпугивает колдовство бывших школ. К тому же самые уязвимые для атак именно новоприбывшие, так как они еще не усвоили главные правила обители. Значит, мне необходимо найти покои, где их всех поселили, и защитить.

Воздух в общем доме показался спертым, сухим. За спиной донёсся грохот колокола — видимо, один из послушников или монахов услышал крики девушки, спустился и увидел мертвое лицо в земле. Сейчас Имзунгер загудит, как разбуженный улей, — это мне на руку. Коридор загибается, ветвится; эхо шагов громом раздается в нем; двери распахиваются и из покоев выходят встревоженные, но уже готовые к отпору, обители крепости — на многих надеты доспехи, руки сжимают мечи, кинжалы и копья. Я пробежал мимо них даже, не оглядываясь.

Где-то далеко слева от меня раздался приглушенный вскрик. Поворот. Еще один. И вот уже на месте: в конце коридора возвышается высокая тварь в плаще. Возле нее на коленях стоит старик. Пытается дернуться, но его словно сдерживают невидимые оковы, не дают пошевелиться. Рот широко распахнут — не по своей воле, глаза бегают туда-сюда, тело бьет дрожь, по лицу катятся крупные градины пота. Человекоподобная фигура положила маленький камушек ему на язык и тут же исчезла, распалась черным пеплом, как на улице возле статуи.

Я подбежал к старику, склонился над ним, надеясь, что еще не поздно. Он вертит головой, отмахивается, пытается ударить меня — возможно, не отошел от шока и принимает за чудовище. Но силой мне удалось развести его руки, зафиксировать тело. Поздно: камень во рту разросся до размеров спелого апельсина — его уже не вытащить. На глазах он увеличился, челюсти широко распахнулись, кожа на щеках натянулась, раздался отчетливый хруст костей.

Во взоре старика стоит мольба, а не испуг; ноздри хищно ощерены, нос пытается вздохнуть, но тщетно. Через миг брызнула кровь, попала мне раскаленными капельками на лицо. Оголяя гортань, нижняя челюсть бедняги висит на лоскутах кожи, падает на шею. Ряд желтоватых кривых зубов смотрится ирреально на фоне алого.

— Прости, я не успел, — сказал я непослушным голосом.

Корчась от боли, старик попытался подняться, но тут же затих. Душа покинула тело. Под ним натекла густая темная лужа крови.

Готовясь к худшему, я поднялся, встал перед дверью, ведущей в покои новоприбывших. Ладонь легла на рифленую ручку; кожу кольнул неприятный холод. Я открыл дверь. Ни звука не доносится по ту сторону — мертвая тишина. Если люди и спали, то крики старика должны были их разбудить.

Еще с порога потянуло тяжелым смрадом, желудок скрутило, а к горлу подкатил жгучий ком. Красноватый утренний свет проникает через открытые окна, а потому рассмотреть все не составляет труда.

Я шагнул в покои. От одной стены до другой растягивается паутина из кровавых лоскутов — кишки перекручиваются с жилами, порванной кожей и волосами. Органы висят на потолке размытыми пятнами; с них на мраморный пол капает — и этот единственный звук во всем огромном помещении сводит с ума. Взгляд цепляется за висящие на сплетениях «паутины» оторванные детские ручки и ножки, за отрубленные головы женщин — их лица кривятся в нечеловеческом ужасе.

За спиной послышался топот, сменившийся проклятиями. Рядом со мной оказался Релин.

— Твари стали хитрее, — сказал он.

— Почему ты не предупредил людей об опасности? — устало спросил я.

— Как раз наоборот: им рассказали о возможных атаках. Мало того, я приставил к ним шестерых охранников.

— Значит, кто-то из них нарушил указ.

— Похоже на то.

— Я только зря их вел сюда.

Релин зажал тыльной стороной ладони нос, поморщился. К такому запаху никогда не привыкнешь.

— А что с девушкой во дворе? — спросил я. — Это же её ребенка закопали?

— Да, её. Вот только она сама мертва: чудовища превратили её череп в костяной фарш на глазах всего Имзунгера.

— Если разрешишь, я бы мог колдовством прогнать монстров из обители.

— Нет. Ты привлечешь лишнее внимание. Мы недавно видели великана. Он точно нас учует. Противно такое говорить, но лучше пожертвовать новоприбывшими, чем всеми. Слишком большая опасность.

— Понимаю…

Из дальнего угла покоев докатился стон.

Я среагировал молниеносно: не обращая внимание на «паутину» над головой и стекающие капли крови, подбежал к месту. Девушка. Еще жива, хотя и выглядит плохо. Похоже, беременная. Видимых ран нет. Я поднял её на руки — боги! она легче пушинки! — и понес к выходу.

Релин нахмурился, загородил порог.

— Постой, ей нельзя покидать это место.

— Почему?

— Во-первых, все новоприбывшие прокляты. Во-вторых, эта девушка вчера не была беременной.

На несколько мгновений повисла тишина.

— Ты уверен?

— Более чем, — ответил Релин.

— Думаешь… она…

— Вероятнее всего. Я прикажу лекарю осмотреть её. Но не позволю её выносить за пределы покоев.

Я тяжело вздохнул, но спорить не стал. Положил девушку на пол возле шкафа. В сознание она так и не пришла; лицо её горит лихорадочным румянцем; сухие, потрескавшиеся губы что-то неразборчиво шепчут. Даже плотная шерстяная туника не может скрыть, как ходит ходуном плоть на её животе. Ни один человеческий ребенок на подобное не способен. Мать сейчас должна орать от боли, биться в конвульсиях, однако все совсем иначе — улыбнулась, покачала головой.

Стараясь в коридоре не смотреть никому в глаза, я направился к себе. Устроив огромный шум, твари наверняка уже сбежали — бесполезно их искать в обители. А потому самое время напиться.

* * *

Облокотился о деревянный стол, ножки подо мной натужно заскрипели. Во втором глиняном кувшине осталось немного сладкой вязкой жидкости, поэтому, недолго думая, долил всё в кружку и залпом опрокинул в себя. Рот обжег горячий ком, скользнул в пищевод, разливаясь блаженным теплом. Немного полегчало. Но зрение от выпитого стало подводить: пламя свечи из лепестка превратилось в размытую кляксу, шкаф и кровать раздвоились.

— Ты должен их убить, — сказал силуэт в углу. Голос у него низкий, хриплый, раздражающий. — Зачем бороться? Все рано или поздно станут частью плаща Сеетры.

— Не существует никакого плаща, — парировал я. — Как и тебя. Я выдумал всё, сам поверил в это, вот ты и появился. Но на деле — ты ничто, пустота, даже не тлен. А потому убирайся.

— Разве мысли не материальны, бессмертный? Может, открою тебе тайну, но Откровение уже наступило! Сопротивление бесполезно. Ты проиграл, сел в лужу — называй как пожелаешь! Исправить ничего нельзя. Люди верили в богов — они и появились, обрушили кару на головы смертных. И кого тут винить в собственной глупости? Уж точно не тебя, уверяю.

От хмельной настойки в воздухе разливается запах кислятины, покалывает кончик языка. Чадит самодельная пузатая свеча; из-за закрытой двери покоев доносится привычный шум: болтовня послушников, топот сапог, шуршанье плащей. И если напрячь слух, то можно уловить звон наковальни кузнеца. Обитель живет, делает вид, будто утром ничего не произошло.

— Я не хочу разговаривать с тобой, тень, — бросил.

Прозвучало не совсем членораздельно.

— Неужели? — иронично обронила фигура. — Будь действительно так, ты бы поступил как обычно: убежал бы. Но ты вернулся, начал пить — и без собеседника здесь не обойтись. А я рад помочь. Можно сказать, мы связаны невидимыми крепкими узами, бессмертный. К тому же я всегда говорю только правду — и ничего, кроме правды. Поэтому не кисни.

— Трахни себя в зад!

— Посмотрите: человек, проживший больше пяти тысяч лет, опускается до уровня деревенского пьянчужки! Ну же! Придумай что-нибудь оригинальнее! Или последние мозги оставил на дне кружки?

— Сволочь… — пробормотал я.

— Давай прекратим эти бессмысленные распри. И просто поговорим. Как лучшие друзья.

Силуэт в углу выдохнул — так летний ветер колышет оконную занавесь. Его плечи подернулись, словно от озноба. Неестественно длинные, тонкие руки коснулись стен.

— Ты задавался вопросом, бессмертный, сколько людей вообще выжило после Откровения? Ты же ни единожды покидал стены обители! Там, за стеной, творится ночной кошмар! Мертвые встают из могил, придуманные боги сжигают города в пепел, монстры из древних легенд рушат горы. Текут реки крови, и нынче человеческая жизнь не стоит и бронзового обола. Прах к праху. Еще несколько месяцев — и никого не останется. Все умрут. Кроме, пожалуй, бессмертных! — силуэт хрипловато рассмеялся над собственной шуткой.

— Оптимистично, — бросил я, стараясь не обращать внимание на его слова. Но против воли мысли закрутились вокруг этой темы.

— Ты думаешь, обитель в горах вас всех спасет? Не-е-ет, люди лишь отсрочивают свою погибель. Рано или поздно великаны придут сюда и не оставят камня на камне. Или случится что похуже — например, нагрянут боги. Вор, даже ты можешь превратиться в пыль! Разве тебе не страшно? Ну да, в Имзунгере пока гораздо спокойнее, чем на равнинах, да и тварей здесь пока немного. Но надолго ли? Это Релин глупец, он прожил меньше твоего и пребывает в иллюзиях. Возомнил себя спасителем, древним героем! Убедил и других бессмертных сопротивляться даже после того, как наступило Откровение! Но ты-то! Ты лучше их знаешь, что спасения нет!

Я случайно задел рукой глиняную кружку. Та с громким звуком упала на стол, разбрызгала капли настойки. Из губ вырвалось проклятие. Я поставил кружку на место и рукавом вытер липкое пятно.

— Пока большая часть бессмертных находится за пределами обители, пока эти дураки пытаются спасти тех, кто давно обречен, ты должен убить всех, — сказал силуэт. — Разом. Быстро. Поверь мне, ты сделаешь им огромное одолжение. Родители больше не увидят смерть своих детей, а молодые не познают горький вкус безнадеги. Неужели тебе хочется увидеть тот момент, когда демоны вновь попадут в Имзунгер и начнут терзать малышей, выедать плоть женщин, сминать черепушки мужчин? Спаси их всех от страшной смерти!

— Нет.

— Признайся, ты любишь жестокость! Любишь, когда другие страдают, истекают кровью и умоляют им помочь! Возбуждаешься, да?

— Уйди прочь.

— В любом случае…

— Я сказал: уйди прочь! — крикнул я столь сильно, что задрожал стол.

Повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском фитиля свечи и моим тяжелым дыханием. Фигура исчезла, растворилась во тьме.

Я остался один.

* * *

Холод камней обжигает ладони и пальцы. Горный ветер налетает сильными порывами и едва не скидывает с верхушки врат Имзунгера. Из-за него слезятся глаза, но все равно приходится всматриваться вдаль. Релин и несколько воинов кутаются в плащи, зябко ежатся. Иногда тишину нарушает чье-нибудь витиеватое проклятие да бряцанье доспехов.

Все не отрывают взор от ближайшей горной пики. Загораживая часть красноватого с черными прожилками неба, возвышается великан. Вертит по сторонам бесформенной, точно огромный кусок гранита, головой по сторонам. Мертвенные слюдяные глаза цвета старой ржавчины обшаривают каждую пядь земли. Многосуставчатые обгоревшие руки лежат на гряде, пальцы сдавливают каменные валуны. При любом движении с мощных плеч разлетаются сероватые облака пепла. Великан размером с гору, но не издает ни звука. Абсолютная тишина. А потому я более, чем уверен, что этот уродец — иллюзия.

— Думаешь, он не настоящий? — спросил меня Релин.

— Ты и сам знаешь.

— Ну да… Будь он действительно тут, то от обители не осталось бы ничего. Но твари однозначно стали активнее за последние дни. Этот кровавый ужас с новоприбывшими, летающий остров с мертвыми деревьями, чудовища на подступах к Имзунгеру… Не знаю, не нравится мне это.

— Будем выжидать или уведем людей отсюда?

— Спускаться через полчища уродов я не рискну. Посидим в осаде — ничего страшного не случится. Не впервой, в конце концов.

— Хорошо.

Я кивнул. Широкая тропа, идущая от ворот и теряющаяся у горных пик, усеяна детскими костями — пустые глазницы черепов смотрят в нашу сторону. Вдали чернеют точки обсидиановых монолитов, идеально прямоугольных и выточенных. На их верхушках сидят закутанные с ног до головы в серые плащи твари; их длинные полы развеваются на ветру. Каждый ублюдок держит в руке витиеватый посох, сделанный из человеческих позвонков.

— Так близко к нам они не подбирались, — сказал Релин.

— Может, закинуть их стрелами? — предложил один из его татуированных помощников, бывший колдун-геометрист.

— Последствия неясны, поэтому — нет.

Некоторые из черепов на дороге медленно открывают и закрывают челюсти, будто выброшенные на берег рыбы. Кости дрожат. Иногда из-под них выползают блестящие черные змеи. В воздух поднимаются облака мух, сводят с ума жужжанием.

— А если Хара с Найватом сейчас попытаются вернуться? — спросил я.

— Значит, они умрут.

— И ты готов рискнуть ими, Релин?

— У меня нет выбора.

Он размял замерзшие пальцы, подул на них. Бессонные ночи последних дней сказались на нем: глаза ввалились, под ними чернеют круги, кожа сильно стягивает выпирающие скулы. Да и сам он весь словно усох, сгорбился. В выбивающихся из-под капюшона волос много седых.

— Можно сделать одиночную вылазку, — предложил татуированный геометрист. — Отправлюсь я, мастер Вор и еще четверо проверенных бойцов. Осмотримся, прикинем, есть ли шансы уйти незаметно. Даже при самом плохом раскладе один из нас точно вернется. — В его голосе послышалась ирония. — Думаю, это хороший план: мы и не рискуем всеми, и не отсиживаемся впустую.

Релин посмотрел на меня.

— Согласен? — спросил он.

— Хорошо, но только через несколько дней. Я бы хотел сначала понаблюдать за тварями. Может, сами уйдут.

— Как скажешь, друг.

— Тебе бы не помешало отдохнуть. Выглядишь как оживший труп.

— Я беру пример с тебя.

Он ожидал увидеть мою ехидную улыбку, но я лишь кивнул и посмотрел за каменные врата. Гигант повернулся в нашу сторону, распахнул широкий лягушачий рот, обнажая ряды длинных треугольных зубов, морщинистый язык и черный зев нёба. Разумеется, ни звука не вырвалось из его глотки. У каменных гряд, где он стоит, в воздухе ткутся перекрученные, горбатые фигуры тварей. Там собирается маленькая армия. И вот тут уже нельзя сказать наверняка, существуют ли она на самом деле или всё это иллюзия.

— Командующий, сообщить людям о чудовищах? — спросил татуированный геометрист.

Релин вздрогнул, непонимающе посмотрел на него, ответил:

— Разумеется. Или ты считаешь, что мы сможем умолчать о гиганте за стенами?

— Вы правы. Простите мою глупость.

— Ничего утаивать не станем. Только не пугай их излишними подробностями. В остальном — как сочтешь нужным.

— Понял, командующий.

— А нас, кажется, ждет еще одна бессонная ночка. Выставим побольше людей на дежурство. Остальные пусть соберут самые нужные вещи, наденут доспехи и держат при себе оружие.

Мой взгляд зацепился за недалекий черный монумент. Показалось, или он увеличился в размерах? Напряг зрение до рези в глазах. С ним однозначно что-то происходит — то ли пульсирует, то ли воздух вокруг него дрожит, как при утреннем мареве. Однако сидящее на его верхушке в позе лотоса фигура не двигается. Плечи опущены; голова в плаще склонена; костяной посох лежит на коленях.

— Ты чувствуешь изменения? — спросил я Релина.

Тот на миг задумался, посмотрел туда же, куда и я.

— Наверное, да, — ответил он. — Правда, мне тяжело понять, что именно. Это… Это…

— Давит на виски и покалывает в солнечном сплетении. Холодок скользит по позвоночнику. Ноет сердце, вибрируют кости. А еще в кончиках пальцев разливается энергия, будто еще миг — и с них сорвутся змейки молний. Так бессмертные реагируют на колдовство. Похоже, твари все-таки настоящие, реальные. И у нас огромные проблемы.

— После Откровения я совсем перестал доверять своим чувствам, — признался Релин. — Интуиция кричит об опасности, но, чаще всего, она подводит. Мысли, эмоции и реальность перемешались.

— Но обычные люди вообще блуждают в полной тьме, — заметил я. — Бессмертные легче переносят последствия Откровения.

— Я так не считаю, Вор. Мы чаще в плену иллюзий, чаще сходим с ума. Вспомни Хена. Вспомни, кем он стал. Не-е-е-ет. Мы уязвимее прочих, и последствия наших поступков куда разрушительнее. Мы близки к безумию.

На тыльную сторону ладони упало что-то холодное. Я опустил взор — кровавая капля стекла к кисти, оставляя за собой алый след. Сразу же начался промозглый дождь, забарабанил по крышам, каменным вратам и деревянным настилам. Со стороны обители раздались недовольные крики; кузнец прекратил бить по наковальне. Заржали лошади в конюшне.

Твари на монолитах оживились, принялись костяными посохами чертить в воздухе непонятные иероглифы. Сначала ничего не происходит, но затем на дороге громко застучали черепа, над ними закружили черные магические точки, похожие на разжиревших мух. Мое сердце сдавило от напряжения. Миг, второй, третий… Под кровавым дождем кости из серого стали густо-алыми.

И вот горный склон огласили крики тысяч и тысяч неживых глоток. Они болезненно ударили по ушам, вселили ужас, вызвали отчаяние. Даже мне, повидавшему уйму всего на свете, стало не по себе. Лица Релина и его помощников же побелели. Черепа распахивают челюсти, надрываются в истошных воплях, однако ничего больше не происходит — мертвецы не поднимаются из земли.

— Нас решили попугать, — с кривой улыбкой сказал я.

— Ты уверен? — спросил Релин. — Нам не стоит опасаться?

— Будь мы за воротами, то пришлось бы туго — разодрали бы в клочья. Но здесь, в обители… Мы в безопасности. Ты никогда раньше не видел подобное?

— Нет.

— Если спуститься с гор, то орущие черепа встречаются гораздо чаще, чем выжившие люди, — пошутил я. — Стоит к ним подойти вплотную, как тебя разрежут на куски эти черные точки, похожие на мух. Я пару раз от них умирал — лучше сдохнуть в кислотном озере, поверьте. Но на безопасном расстоянии нам ничего не грозит.

— А в разведку как пойдем, мастер? — уточнил помощник-геометрист.

— Спустимся с противоположной стороны обители — по отвесной скалистой стене, — я посмотрел на Релина, обратился к нему: — Вели сегодня людям спать в одном помещении. Нельзя допустить, чтобы вновь кто-нибудь погиб. Нас и так очень мало.

Релин кивнул. Я же еще раз окинул горную долину под нами, остановил взор на циклопическом гиганте, пытающемся тщетно отломить руками-ковшами каменные пики, на дороге из костей и черепов, на чернильных монументах, на сидящих на них тварях с костяными посохами, попытался осознать или ощутить опасность. Но — ничего. Внутри нет отклика. А значит, остается только довериться чутью и пойти к себе — вусмерть напиться.

Кровавый дождь заметно усилился, хлещущие струи ударили в лицо, проникли под плащ, поэтому я отпустил руки с гранитного парапета, бросил Релину, что мне необходимо передохнуть, и зашагал по ступеням лестницы вниз, уже мысленно представляя, как хмельная настойка согреет меня…

* * *

— Убей их всех, — в тысячный раз предложил силуэт в темном углу покоев.

— Сожри свой член, — сказал. Язык немного заплетается, по телу расползается приятное теплое онемение, глаза полуприкрыты. Еще чуть-чуть — и завалюсь спать.

— Но ты же знаешь, что я прав. Что выхода нет. Что обитель окружена. Сделай людям одолжение: пусть они умрут от твоей руки, а не от клыков или когтей тварей.

— Ну разумеется…

Выделяющаяся на фоне тьмы тень пошла рябью, чуть увеличилась, словно сделала шаг ко мне. Игнорируя её, я залпом влил в себя половину глиняного стакана, сморщился от жгучего кислого привкуса и блаженно откинулся на спинку стула, тот подо мной скрипнул.

— Ты лучше меня знаешь, как устроен нынешний мир, — вкрадчивым голосом заметила фигура. — После атаки чудовищ все обитатели Имзунгера не умрут в прямом смысле этого слова. Их души навечно останутся в этом мире и будут страдать. Превратятся в живую глину богов. Ты готов на подобное? Даже Релина, возможно, ждут неприятности.

— Подумать только: выдуманный фантом пытается учить разуму! Сгинь!

— Хорошо, игнорируй меня и дальше. Но тогда расскажи обо мне главному! Почему ты скрываешь?

— У него и без того проблем хватает. А с моими выдумками, рожденными в пьяном бреду, я справлюсь как-нибудь сам.

— Другие выдумки уже стоят перед вашими стенами, бессмертный. И отмахнуться от них, как от меня, не получится.

— Дай мне спокойно нажраться, уродец! Разговор на сегодня окончен!

Тень послушала меня — и скрылась. Я остался один.

* * *

Твари сплошным ковром покрывают дорогу внизу — нам не пройти. Клацают массивными челюстями, мотают непомерно большими головами, взрыхляют длинными когтистыми пальцами каменное крошево под ногами. Они отдаленно напоминают детей — горбатых, искореженных детей. Дело в их лицах с маленькими носами, толстыми губами, пухлыми щеками и круглыми, ничего непонимающими глазами — как у младенцев.

Я жестами отдал команду свернуть с дороги влево, в узкий черный проход между двумя горными выступами. Люди беспрекословно послушали меня и, пригибаясь, стараясь двигаться как можно бесшумнее, скрылись в тенях.

В алых небесах парит дом. Самая обыкновенная одноэтажная халупа, которую раньше можно было увидеть в любой деревне или в бедном районе любого города. Глиняные стены, покосившиеся окна, крытая соломой крыша. Вот только одного взгляда на этот дом достаточно, чтобы застыть в страхе, чтобы сердце учащенно забилось в груди, чтобы ужас ледяной хваткой стиснул кишки. Само его существование сковывает сознание. Даже мне неуютно, когда ложится его тень.

Сколько идиотов верит в эту чушь, если реальность подстраивается поднас?

Приходится идти боком, так как проход в горе сужается, каменные выступы царапают грудь и лопатки. Воздух затхлый, нечистый, пропитанный нечистотами, гадко дышать, кожа словно покрывается слизью. Но вот мы оказались на открытой местности; одна из бесчисленных дорожек Имзунгера ведет с вершины вниз — в долину. Я и остальные прижались к валунам, пригнулись, опасливо огляделись.

Словно из ниоткуда поползли клубы сизого тумана. Мы не успели опомниться, как нас пожрала пелена. Видимость упала до трех-четырех шагов; тишина усилилась, теперь каждый звук раздается противоестественно громко — режет слух; одежда пропиталась холодной влагой.

Я застыл в нерешительности. Люди в ожидании окружили меня — в основном наш разношерстные отряд состоит из бывших геометристов. Лишь двое из личной охраны Релина. Татуированные лица повернуты в мою сторону. Никто не выказывает страха или паники, но ладони большинства лежат на эфесах поясных мечей.

Возвращаемся домой? Или двигаемся дальше?

Я стиснул челюсти. Сизая мгла поглотила каменные пики вокруг, скрыла окружающие горы. Весь мир ужался до крохотного клочка земли. На валунах заблестели миниатюрными звездами капли.

Похоже, ответ очевиден — необходимо поворачивать назад.

Однако в тот же миг из молочной пелены вывалилась худощавая фигура, укутанная в теплый плащ. Лицо её скрывается в капюшоне, ладони и пальцы — в длинных рукавах. Она упала на колени, подняла небольшое облачко пыли, принялась причитать.

Мои люди оголили клинки — звон вынимаемого железа громким эхом прокатился по округе. Я же лишь сжался, предчувствуя плохое.

Фигура продолжает что-то неразборчиво шептать.Голос её тихий, грубый. Мой взгляд выхватывает многочисленные заплаты на плаще, давным-давно потерявшем свой цвет. Одежда — холщовая рубашка, дырявые штаны, кожаные сапоги до колен — старая, пыльная, будто просвечивающаяся. Инстинкты кричат об опасности, когда смотрю на незнакомца. Подойти к нему — значит, запятнать себя до скончания времен. Уйти от него — проклясть свою душу.

А потому только остается стоять и ждать.

Фигура быстрым, резким движением рук скинула с себя капюшон. И глазам предстало бесформенное, ужасающее лицо. С него стекают капли плоти, повисают длинными нитями на подбородке. Ни глаз, ни рта, ни носа. Так выглядит плавящаяся на огне свеча.

Теперь нам не уйти.

Уродец направил руку на одного из геометристов, и в то же мгновение с его пальцев и ладони ударил поток жидкой плоти. Боец попросту не успел среагировать: его с ног до головы заволокла мерзкая гадость, с чавканьем облепила лицо. Он даже не смог закричать — рухнул на землю, как подкошенный, откинул меч и попытался снять с себя пульсирующие, бесформенные сгустки. Из рукава фигуры выстрелило щупальце, обхватило страдающего геометриста и молниеносно потащило в свою сторону.

Тело бойца всосалось в уродца — буквально растворилось в складках плаща. Разум, как и всегда, отказался поверить в случившееся, но сработали рефлексы: я выхватил из-за пояса маленький кинжал, бросил в оплывающее лицо врага, а затем нырнул под ближайший валун. Мои люди тоже нашли себе укрытие и спрятались в ожидании приказов. Никто не рискнул атаковать.

И снова тишина.

И снова вымораживающее душу ожидание.

Я с силой стиснул челюсти.

До ушей докатываются звуки уродца в плаще: шуршание камней под его сапогами, чавканье пульсирующей плоти, неразборчивый шепот. Люди вокруг меня прижимаются к щербатой поверхности валуна. На суровых лицах отпечатано клеймо скорой смерти. Костяшки пальцев, сжимающих эфесы мечей, белы. Откуда-то сверху вылетело щупальце, обхватило шею татуированного геометриста — того помощника Релина на стене, — подняло высоко в воздух.

— Рассредоточиться! — заорал я. — Не бегите группами! Твари чувствуют ваши мысли!

Люди бросились врассыпную. Схваченного бойца сожрал уродец. Прикинув в голове примерный план отступления, я рванул от валуна к спускающейся дороге, свернул влево, ускорился. Всё меркнет в тумане, вырисовывается зыбкими силуэтами. Практически ничего невидно — как бы на полном ходу не напороться на что-нибудь острое… За спиной послышались крики.

Я отвлекся на них, а потому не увидел, как из сизой мглы вынырнуло новое чудовище. Миг — и серебристый быстрый росчерк прошел по моему животу. За ней последовала вспышка боли. Колени подогнулись, тело повело в сторону. Я потерял равновесие и грохнулся на камни.

Предо мной возвышается человекоподобная тварь, утыканная клинками. С ней уже ни раз встречался — она долгие месяцы блокировала основную дорогу, ведущую к обители. На чудовище практически нет одежды, не считая обрывков ткани на руках и коленях. Из многочисленных ран стекают капли черной вязкой жидкости, похожей на кровь. Они скользят по обугленной коже, струятся по блестящим лезвиям, повисают на эфесах. На обезображенном шрамами лице горят желтым пламенем глаза. Порванные губы кривятся в неправдоподобно широкой лягушачьей улыбке. В левой руке — сильно загнутая сабля.

Я бросил взгляд на рану — от пупка до основания бедра струится чистый белый свет. Будь у меня органы, сейчас бы лежал с вывалившимися наружу кишками. Видимо, тварь тоже не ожидала подобного исхода, замешкалась, не решаясь нанести удар. Этой заминки мне хватило, чтобы садануть ногой ей по колену, повалить на землю, подняться и побежать.

Времени добивать нет — сейчас здесь начнется настоящий воплощенный кошмар. Воздух уже наполнился смрадом крови, кожу болезненно покалывает, а на грани видимости мелькают разноцветные кляксы. Из тумана проступил высокий черный проход между двумя каменными глыбами — именно отсюда мы и пришли. Я юркнул в него. За спиной донеслось шлепанье босых ног и бряцанье железа — тварь все-таки не захотела отстать от меня. Впереди что-то происходит, но из-за плотных сизых клубов толком ничего не рассмотреть. Возможно, кто-то из моих бойцов тоже смог добраться сюда.

В какой-то момент приходится идти боком; от волнения сердцебиение отдается в висках и в горле; перед глазами пульсируют красные круги; пальцы сбиваются в кровь о выступающие камни. Я оказывался в подобных ситуациях тысячи раз, однако до сих пор не научился избавляться от страха. Пытаюсь убедить себя, что если меня загонят в ловушку, что если иных путей больше не будет, что если твари возьмут количеством, то смогу применить колдовство. Камня на камне здесь не оставлю — и наплевать на обитель. Рассудок важнее.

И словно в насмешку проход наполнился звуками: хихиканьем, криками, чавканьем, хрустом перемалываемых костей, дребезжанием, писком… Над головой в тумане замелькали чернильные тени. Воздух похолодел — с моих губ стали срываться клубы пара. Я ощутил, как над головой повис летающий дом. От его присутствия в солнечном сплетении закололо; на мои плечи словно легла тяжелая гранитная плита.

Стены подались в стороны, стало свободнее. Проход вывел на небольшой участок, окруженный густой сизой мглой. И тут же за спиной засвистело. Я уловил движение, тело, натренированное бесчисленными битвами, мгновенно среагировало — ноги подогнулись, плечи повело в сторону, спина подалась назад. Отскок, уворот, отскок, уворот, еще один и еще… В смертоносном танце на меня бросается тварь, утыканная клинками. Сабля в ее длинной костистой руке принялась выделывать восьмерки и круги. Однако я быстро свернул уродцу шею. Его бьющееся в конвульсиях тело упало мне под ноги, торчащие клинки заскрежетали о камни.

Я осмотрелся. Воздух звенит от напряжения, окружающие звуки не смолкают, наоборот становятся громче, настойчивее. В тумане соткалась призрачная фигура геометриста — того татуированного парня, которого пожрала плавящаяся тварь в плаще. Рот бедняги раззявлен в молчаливом крике, в глазах горит нечеловеческий страх. Искореженные руки тянутся в мою сторону.

Я сделал шаг назад — и на то место, где только что стоял, брызнула кровь из клубов сизой мглы, пятнами застыла на валунах. Ужасающий крик резанул по ушам, отдался колкой болью в барабанных перепонках. Затем откуда-то сверху шлепнулась склизкая кровавая масса. Взгляд выхватил бьющееся сердце, скрученные кишки, почки, печень, обтянутые сосудами легкие. Вопль сменился хихиканьем и чавканьем. В тот же миг туман выплюнул геометриста — живого, настоящего, пусть и до смерти напуганного. Он заметил меня, сделал несколько шагов в мою сторону, когда гигантская пятерня схватила его и утащила обратно. Земля под ногами ощутимо задрожала.

Доверяя чутью, я побежал. Воздух засвистел в ушах. Мир вокруг меня превратился в ночной кошмар. Из земли проступают страдающие лица, над головой мелькают чернильные тени, хлопают кожистыми крыльями, на камнях расцветают кровавые цветки, источают тяжелый смрад. За спиной доносится топот великана. Эхом разлетаются вопли моих бойцов. Из мглы проступают призрачные фигуры чудовищ, пытаются преградить мне путь, тянут худые рука и щупальца. Холод обжигает легкие, а под сапогами хрустит лед.

Ужас подгоняет меня, придает сил. Если замешкаюсь — мне конец. Если на миг отвлекусь — утащат в бездну. Если попробую кого-нибудь спасти из своих — потеряю рассудок. А потому приходится отринуть разум, наполнить себя пустотой, задавить все мысли. Только бы не остановиться. Только бы двигаться. Клацают мглистые челюсти. Растут костяные деревья с ветками, покрытыми черепами. Валуны затягиваются паутиной кровеносных сосудов.

И нет кошмару конца…

* * *

— Никто из отряда не вернулся и не вернется, — сказала тень.

Я склонил голову, бросил:

— Прошел всего день.

— Долго собираешься заниматься самообманом, бессмертный?

— О, этим искусством я овладел в совершенстве.

— Релин не показывает, но он в гневе. Он ненавидит тебя. Ты даже не попытался никого спасти — просто сбежал как трус. Но в отличие от главнокомандующего я считаю иначе. Ты понимаешь, что все бессмысленно. Нас рано или поздно перебьют. Люди обречены.

— И потому я должен их убить?

— Спасти их души, бессмертный. Это единственный выход. Суровые времена требуют суровых мер. Ну как же ты не понимаешь — прежней морали нет. Больше не существует ни добра, ни зла. Старые парадигмы порождают лишь чудовищ. Стань иным. Переродись. Освободи людей!

— Ты зря стараешься, демон.

Тень растворилась во мраке комнаты.

* * *

На следующее утро обитель скосила неизвестная хворь. Треть людей покрылась черными бубонами и больше не могла подняться. Страшные крики прокатывались по коридорам. Лекари ходили от одного больного к другому, однако не знали, что делать. В ход шли настойки, кровопускания и молитвы — ничего не помогало. В воздухе витал смрад ужаса. Релин велел проверить склады с едой, его люди пересмотрели все мешки с мукой, заглянули в каждый ящик с овощами, но ничего подозрительного не нашли. Стали ходить разговоры о проклятии.

Неприятности на хворях не закончились. В каждом зеркале обители появились омерзительные морды тварей, один вид которых вызывал оторопь. Они кривились, хохотали без единого звука и пальцами подзывали к себе. Из стен потекла кровь — залила покои, а от тяжелого смрада пришлось открыть окна, хотя погода стояла холодная.

Боясь остаться наедине с тенью, я помогал убираться, сидел с больными и выносил горшки. После неудачной вылазки находился в подавленном состоянии.

Когда дел немного поубавилось, я залез на верхушку врат и стал наблюдать за горной долиной. Тешил себя иллюзиями, что, возможно, кто-нибудь из геометристов вернется. Дежурящие воины ничего мне не говорили, но в их глазах сквозила ненависть. Они сторонились меня.

Тварей за стеной стало больше; на дороге уже яблоку негде было упасть — везде копошились, скреблись, рычали, стонали уродцы. Они прямо на глазах возникали из костей, покрывались поблескивающей слизью, ощетинивались иглами. Увеличилось и число черных монолитов в горах. Воздух вокруг них искрился, расползался энергетическими щупальцами. Раскачивались из стороны в сторону закутанные в длинные грязные плащи человекоподобные фигуры, трясли посохами.

Я тяжело вздыхал, пытался прогнать из головы слова тени, но они вновь и вновь возвращались, всё настойчиво гудели, требовали прислушаться к ним. Они обрасталисмыслом и логикой. Мне становилось чуть легче, когда на ворота поднимался Релин, вставал рядом со мной и смотрел вдаль. Мы с ним практически не разговаривали после того, как я вернулся с вылазки. Возможно, он действительно меня ненавидел, как говорила чернильная фигура. Не знаю.

* * *

— Будущее обещать быть мрачным, бессмертный.

— Пожалуйста, уйди. Хватит мучить меня!

— Ты знаешь, что нужно сделать. Освободи людей. Я забочусь об их душах…

— Нет, я не могу. Нет. Нет. Хотя некоторые из них уже больны… Нет. Ты намеренно пытаешься запутать меня… Нет. Я… Я запутался.

— Тебе необходим отдых. Выпей немного, а потом ложись. Обещаю, эта ночь станет спокойной.

— Я… Я… Я…

* * *

На второй день заболевшие начали умирать. Их тяжелым зловонием пропитались даже гранитные стены обители. Трупы складывали штабелями в коридорах. Я смотрел на них и не понимал, как за столь короткий срок все эти люди превратились в нечто омерзительное, почерневшее, съежившееся. Мы будто выносили обугленных детей. Проклятие тварей за стеной не давало никаких шансов выжить. Мужчины и женщины, старики и подростки — между ними не было разницы. Смерть уравняла их, сделала похожими друг на друга.

Ближе к ночи тела вынесли на улицу и сожгли. Костер поднимался до небес, клубы черного дыма ветер уносил в сторону чудовищ — и те, радуясь смерти, выли, гудели, хохотали. Люди же горбились от тяжести выпавших переживаний; на лицах отражался страх. Релин и вовсе в какой-то момент не выдержал и ушел к себе. Я до утра взял командование: приказал накинуть на все зеркальные поверхности в обители тканевые занавеси, закрыть входы в те места, где стены кровоточили, хорошенько почистить покои, в которых лежали заболевшие. Пытался довести себя до изнеможения, чтобы вернуться к себе и заснуть мертвецким сном. Мысли путались. Чем больше я работал, тем навязчивее звучал голос тени.

Освободить. Спасти. Освободить. Спасти…

* * *

— Смерть близка, — сказала высокая фигура в тенях. Её голос стал низким, грубым, шершавым. — Я чую её. Вся обитель в огромной опасности. Скоро всё уже закончится — окончательно, бесповоротно. Ты принял решение, бессмертный?

— Я… Я не могу, демон…

— Ты стараешься ради людей. Я знаю. Я чувствую. На тебе большая ответственность. Не подведи их. Чудовища не оставят от нежных, мягких душ ни лоскута. Страдания будут вечными. Нельзя допустить подобного. Только великий человек способен на освобождение.

— Сон. Мне необходим хороший сон…

— Если не ты, то кто?

* * *

Я вышел на улицу ранним утром. Башни, здания, скульптура молящегося геометриста — все тонет в тенях. Взгляду не за что зацепиться — вокруг царство серого и черного. Прочие цвета вымерли, усохли. Слабый ветер поднимает к небесам лепестки пепла; центральную площадь занимает гора сожженных тел. Стоит абсолютная тишина, не нарушаемая даже воплями чудовищ. Мое дыхание — самый громкий звук. Запах гари щекочет ноздри, забивает глотку. На вершине ворот чернеют сгорбленные силуэты дежурящих воинов. Среди них выделяется худощавая фигура Релина.

Что ж, тем проще.

Я направился к ним — зашагал медленно, неспешно. Бряцают кольца доспеха, спрятанного под теплыми шерстяными одеждами; длинные полы плаща тянутся за мной, шуршат о камушки и песок. Накинутый на голову глубокий капюшон дает ложное ощущение уверенности. Оголенный меч тянет левую руку; его эфес приятно покалывает ладони и пальцы.

В самой густой тени кузни блестят две колкие точки — человекоподобная фигура провожает меня взглядом. До ушей долетает её едва слышный неразборчивый шепот. Неестественно длинные пальцы чертят в воздухе священный знак, каким раньше — еще до Откровения — обычный люд отгонял злую силу.

Я заставил себя не смотреть в сторону искусителя, внимание сконцентрировалось на воинах, дежурящих на воротах, — они моя цель. Лестница до них кажется бесконечной, время замедляет бег, тянется, как горячая смола. Одна ступень следует за другой — и снова, и снова, и снова. Привычный мир остается в прошлом, распадается на миллионы пепельных лепестков — без права на возвращение, сжигая все мосты за спиной. Решение принято.

Один из геометристов-стражей повернул голову в мою сторону, мой клинок тут же оставил на его шее длинный кровавый росчерк. Тот вздрогнул — брови сошлись на переносице, — непонимающе посмотрел на меня. А затем его колени подогнулись, тело повалилось на плиты.

Я бросился в атаку, закрутился юлой. Тишину нарушили крики. Зазвенело железо, омерзительно зачавкало. Всего за несколько мгновений под моими ногами растянулись десять мертвецов. Меч с легкостью отбивает сонные выпады, находит бреши в обороне, вспарывает глотки, пронзает глазницы, отрезает головы.

— Ты обезумел! — донесся до меня страшный крик Релина.

Главнокомандующий выхватил из ножен палаш и побежал в мою сторону. На выпады, финты и отскоки нет времени, а потому я сразу же обрушил на него град ударов, пытаясь победить силой и напором. Все стражи мертвы и не представляют никакой угрозы — никто не вгонит мне в спину копье. Наши мечи лязгают, выбивая ослепительные искры. Релин начал отступать. Его лицо покрылось бисеринками пота, губы сжались, на скулах заиграли желваки. Когда он наконец допустил первую ошибку — открыл корпус, — я срубил его кисть с палашом, а потом по эфес вогнал сталь под ребра.

Мы оба так и застыли, глядя в глаза друг другу.

— Прости, у меня нет выбора, — сказал я. — Я должен спасти души людей. Больше нельзя тянуть.

Он попытался что-то возразить, но закашлялся кровью. Его глаза помутнели, мышцы лица разгладились. Тело навалилось на меня, я подхватил его и бережно положил на каменные плиты. Клинок вытаскивать не стал.

— Я не Хен, — забормотал. — У меня есть причина, да. Никто не понимает, никто! Тень права — спасения нет. Род людской обречен — твари повсюду! Надо остановить, пока еще есть возможность. Есть возможность… Есть возможность… — Мысли путаются в голове, но не даю себе замолкнуть. — Мир сей от сотворения на плечах гигантов лежит. И я — один из тех гигантов. Не позволю! Не дам! Из земли сырой полезут мертвецы — души живых для них точно глина. Я… В руках моих — спасение. И боли больше не будет. Запрещу из голов глупых. Тень права. Откровение на меня снизошло.

Несмотря на усиливающуюся боль в затылке, я собрал возле погибших четыре копья, вернулся к Релину и пригвоздил его к плитам — так, чтобы не смог быстро подняться. Одно копье — в живот, два других — в предплечья, последнее — в распахнутый рот.

Против воли взор замер на горной долине, раскинувшейся перед обителью. Чудовища не двигаются, застыли, точно гранитные изваяния. Но костлявые морды повернуты в мою сторону. Выжидают, твари. Разве только возле черных монументов шевелятся фигуры в плащах.

Мне надо торопиться.

— Место это проклято, — сказал. Собственный голос показался чужим, хриплым. Очень сильно напоминает голос тени. — Разумеется, напоминает. Ведь я её придумал, хе-хе-хе!

Я обернулся к открытому двору обители, вскинул руки и сосредоточился. По кистям прокатились горячие волны, с губ сами собой стали срываться нужные слова заклинания. Воздух вокруг меня словно нехотя завибрировал, задрожал; над головой соткались призрачные иероглифы, принялись едва слышно шипеть и кружиться. Сила, дремавшая во мне многие месяцы, не находившая выход, захватила тело, мощными потоками заструилась по кровеносным сосудам, сдавила сердце, грудную клетку. Я с трудом сдерживаю её, пытаюсь вогнать её в рамки собственных парадигм и смыслов. Она — как дикий зверь, попавший в силки. Она — не желает поддаваться контролю.

Над крышами зданий замигали разноцветные огоньки, похожие на звезды, на рассыпанную алмазную крошку. Испуская слабое дрожащее свечение, они издают едва слышный треск — с таким звуком рвется бумага под пальцами. С каждым ударом сердца их становится всё больше и больше — и вот над крепостью переливается целое облако колких точек. Из земли на каменные стены лезут густые тени, вытягивают худые черные лапы. Взгляд выхватывает разнообразные силуэты человекоподобных существ с длинными ногами-спицами, рогатыми головами, вытянутыми шеями и жадно раззявленными пастями. Под едва различимый треск искусственных звезд тени лезут во все открытые проемы — в распахнутые окна, двери, щербатые дыры между массивными блоками.

— Прах к праху, — зашептал я. — У всякого живого должен быть единый конец — смерть. Плоть существует благодаря духу, и без оного она становится гнилью, кормом для червей или пламени. Бремя на мне тяжкое, бремя нечеловеческое. Но я справлюсь. Прочь сомнения! Идите вон из моей головы! Вам не свести меня с ума… не свести… не свести…

Из раскрытых ладоней тянутся к небесам тоненькие энергетические нити. С каждым выдохом из легких вырываются золотистые облачка, которые тут же осыпаются на землю мириадами искр. Кружащие иероглифы налиты колдовством, дрожат, вибрируют от переполняющей их силы. Под моим напором реальность всё больше поддается, становится мягкой, податливой, как глина — делай с ней, что пожелаешь.

Перед зданиями из пустоты материализовались черепа. Они, оставляя за собой шлейфы магической энергии, похожие на развевающиеся шелковые платки, принялись летать, кружить возле пляшущих теней на стенах. Некоторые из них заклацали челюстями, полными острых треугольных зубов, некоторые принялись издавать протяжные вопли.

В ответ обитель молчит, словно все люди внутри умерли. В окнах царит чернильная пустота. Мое сердце размеренно ударило раз, другой, третий. Ожидание отдалось болью в солнечном сплетении. Миг — и массивные двустворчатые двери крепости с грохотом распахнулись. На ступени упал мужчина; его крик эхом разнесся по внутреннему двору. Тщедушное, сгорбленное тело тут же вспыхнуло зеленым колдовским пламенем, исчезло в нем, сохранив лишь смутный силуэт. Огонь ударил высоко вверх, коснулся ската крыши и зачадил густым жирным дымом.

— Прости меня, — зашептал я, дрожа от страха и изливающейся из меня силы. — Я сей гигант, на плечах которого лежит мир…

Из обители высыпают с воплями люди, загораются, точно облитые с ног до головы смолой. Мое колдовство скручивает их, заставляет лопаться сосуды и глаза, покрывает кожу жгучей черной паутиной. Летающие черепа бросаются на толпу, валят с ног, высасывают жизненную силу. Боль — это очищение. Пламя — есть врата в мое царство пустоты и юдоли.

— …твари за стеной ждут. Слышите их вопли? Нам необходимо поспешить. Склоните колени, дети мои…

Огонь ревущим хаосом объял практически весь внутренний двор. Он не причиняет вреда домам, каменным стенам и деревянным конструкциям, не оставляет никаких следов. Что нельзя сказать о людях — их плоть, точно воск, стекает с лиц, рук и ног, оголяя кости. Страшные вопли прокатываются по Имзунгеру. Кто-то в считанные мгновения распался на части в магическом огне, кто-то стал преображаться, обрастать лишними конечностями и наростами, кто-то столкнулся с таким же несчастным и соединился с ним, превратился в единый бесформенный ком, а кто-то умер под натиском голодных летающих черепов.

— …я не придуманный бог. Не придуманный. Не придуманный. Не стану разделять мужчин и женщин, стариков и детей — мне всё едино…

Кружащие вокруг моей головы иероглифы стали темно-багровыми. Нечто подхватило меня и подняло в воздух. Энергия переполнила тело, вылилась из кончиков пальцев разноцветными искрами. От ощущения невероятной легкости губы растянулись в улыбке — до боли в щеках и скулах. Я широко раскинул руки и засмеялся. Поднимаюсь всё выше и выше — над бушующем пламенем, над умирающей толпой, над крепостью, над всей землей. Моя кожа наполняется теплым золотистым сиянием, ноздри трепещут от жарящейся плоти, лицо чуть остужают легкие порывы ветра. Где-то внизу, сквозь крики людей, вой летающих черепов и треск дрожащего воздуха, доносятся мольбы Релина прекратить безумие. Но мне наплевать, ведь я парю, переполняюсь силой.

Но что-то пошло не так: не успел среагировать, как грудь сдавил пронзающий холод, кисти больно вывернуло, по спине пробежала волна онемения. Иероглифы закружились с такой скоростью, что превратились в размытые кровавые силуэты. И чувство эйфории сменилось ужасом — всепроникающим, выворачивающим нутром и безграничным. Против воли рот распахнулся в крике, и из него вырвались лучи яркого ослепительного света. Боль корчащихся внизу людей передалась мне, захлестнула с головой, точно океанская волна. Она не дает вздохнуть, стирает мысли, концентрирует на себе. Каждая частица тела кричит от отчаяния.

Души мужчин и женщин, детей и стариков — останови! хватит! мамочка, мамочка, мамочка! земля вскипает! — вливаются в меня. Энергия, держащая в воздухе, начинает медленно крутить тело вокруг невидимой оси — я словно попадаю в водоворот. Взгляд зацепляется стены обители: сотни пар красных глаз смотрят на меня, твари повсюду, занимают каждый клочок свободного пространства, фигуры в плащах тянут костяные посохи в мою сторону. Позади чудовищ из-за ворот выглядывает грубое лицо великана, высеченное словно из необработанного куска гранита. В черноте глубоко запавших глазниц горят мертвым фиолетовым светом две точки-звезды. Из ноздрей вырываются облачка пара. С широких лягушачьих губ стекают черные капли, похожие на кровь. Мое сердце сковывает холодом. Когда уроды успели ворваться в обитель?

Утреннее розовеющее небо закрыла циклопическая тень, погрузила мир во тьму и холод. Она улыбнулась. Она пообещала спасение всем людям. Она родилась из мыслей в моей голове. Вечно голодная. Требующая. Жестокая. Непрощающая. Тень долгие месяцы в обители выжидала, юлила, умоляла, недоговаривала, пугала — и теперь предстала во всем своем могуществе. Затянула собой небеса. Такая же необъятная, как мое безумие.

Крутясь в колдовском водовороте, я дико захохотал. Истерическое веселье, смешанное с ужасом происходящего, переполнило меня. Мир бешено закружился, завертелся, теряя формы, очертания, превращаясь в размытые пятна цветов. Крепость, люди, чудовища на стене, пламя — всё стало зыбким, неразборчивым, непонятным. Тело, точно тряпичную куклу, бросает из стороны в сторону, пыльцы хватают лишь пустоту. Полет сменяется падением в ничто. Но я продолжаю смеяться и плакать одновременно. Слезы жгут веки. Отчаяние захлестывает. Крики горящих звучат оглушительно, режут слух. Реальность выцветает, становится абсолютно черной. Я внутри тени. Тень внутри меня. Не за что зацепиться. Вокруг лишь тьма — и больше ничего. Месяца. Годы. Вечность. Я всех погубил. Падаю в бездну — поделом мне.

* * *

— Господин, с вами всё в порядке?

Голос показался знакомым. Я разлепил веки, ужас уколол сердце — темно! темно! я в пустоте! — но глаза привыкли к сумраку. Проступили очертания шатров, палаток, развевающихся на ветру стягов. Тишина не мертвая: то и дело доносятся ржанье лошадей, зычный храп, неразборчивые тихие разговоры, приглушенный смех. В ночном небе сияет луна в окружении ярких звезд.

— Где я? — спросил.

— Вы не помните? В лагере.

Передо мной сидит настоящий бугай. Лицо одутловатое, грубое, с черными синяками под поблескивающими острым умом глазами — в сумраке их цвет не разобрать. Нос свернут. Длинные светлые волосы висят жирными сосульками. В плечах неестественно широк. Каждая рука размером со ствол дуба — мощным мускулам можно только позавидовать. Тонкая туника перепачкана в грязи, в вине и в жире. Мой взгляд остановился на левой ноге — точнее на тяжелом бронзовом протезе. Я вспомнил бугая.

— Хешитас, это ты…

— Тише, господин! — возразил великан. — Не произносите мое настоящее имя. В лагере я — Вырви Глаз. Вы потеряли сознание?

Против воли веки обожгли слезы. Мир подернулся легкой дымкой. Перед мысленным взором предстали пережитые ужасы: монстры, пламя, гибнущая обитель.

— Я… я вновь попал в будущее, — начал говорить на старом аккаратском диалекте. — И видел Откровение! Хешитас, мы обречены! Столько боли, столько ненависти… Ты понимаешь? Скажи, что понимаешь! Я… я… Монстры разрывали живых людей. А из небес шел кровавый дождь. Тени разговаривали со мной. Женщины больше не могли рожать. Мир, полный страданий. Без надежд, без любви. — Я всхлипнул, от слез заболела голова. — Откровение близко, мой друг. И я больше не хочу видеть его. Не могу. Нет сил. Каждый раз. Снова и снова. Эти воспоминания из будущего никуда не деваются, остаются во мне! Сидят в самом сердце! Боль переполняет меня…

— Господин, мы должны говорить на общем языке, — сказал Хешитас. — Вдруг нас кто-нибудь услышит? Пожалуйста, успокойтесь. Всё уже позади. Я тут, я помогу вам. Сейчас дойдем до нашего шатра, и уложу вас спать. Немного отдохнете.

— Мы должны остановить Откровение! Всеми правдами и неправдами! Должны найти источник проклятия!

Здоровяк положил руку на мое плечо. Жар его ладони заколол кожу.

— Все под контролем, господин. Жакерас с Релиным, Рашай — с Харой. Мы следим за Хеном. Скоро увидим Найвата. Пока план ни разу не сорвался. Геткормейский царь и глава Певцов Смыслов будут убиты. И мы вновь отсрочим конец света. У нас все получится — будьте уверены.

— Я боюсь погубить мир. Вдруг я источник проклятия? И из-за меня случится Откровение? В будущем видел такое… Столько людей погибло по моей вине. Я сам их убил, понимаешь? Сам! Сжег последнюю человеческую обитель! Камня на камне не оставил! Предал всех! Предал Релина, Хару и Найвата. Встал на сторону чудовищ! И это воспоминание теперь сидит у меня в голове. От него не избавиться, нет, нет… Это нечестно, нечестно! Я этого еще не сделал, а оно уже стало частью моей памяти!

Хешитас помог подняться. Положил мою руку себе на плечо и потащил в сторону лагеря. Я продолжал всхлипывать. Щеки стянуло от слез. Губы дрожали. Сердце тяжело билось в груди. Ноги едва держали меня. Я будто стал глубоким стариком — слабым и жалким. Вновь и вновь прокручивал в голове то, как сжег людей в обители. Мне не было оправдания — и не будет. Но надежда — мизерная, смешная — на счастливый исход еще оставалась. И я должен спасти мир…

Content

Сергей Тягунов
Парадигма

Пролог

Часть первая. Души из пепла

Глава первая. Хен

Глава вторая. Хара

Глава третья. Найват

Глава четвертая. Хен

Глава пятая. Хара

Глава шестая. Релин

Интерлюдия. Вор и ускользающая реальность

Глава седьмая. Найват

Глава восьмая. Хен

Глава девятая. Хара

Глава десятая. Релин

Часть вторая. Спаситель

Глава первая. Хен

Глава вторая. Найват

Глава третья. Хен

Глава четвертая. Найват

Интерлюдия. Вор и чародеи Кси'Хэ

Глава пятая. Хара

Глава шестая. Релин

Глава седьмая. Хен

Интерлюдия. Вор и геометристы