Татьяна Полякова

Дневник чужих грехов

Помнишь, мы же договорились,

Когда еще не родились,

Что встретимся так.

Ты в железной машине,

Поперек сплошных линий,

Разобьешь мое сердце о перила моста…

Znaki «Стрелки»

До отправления электрички оставалось еще полчаса, и я зашла в книжный магазин на первом этаже вокзала. Магазин довольно большой, прямо напротив входа на специальном столе с табличкой «Новинки» выложены книги, вышедшие на днях. Та, что нужна была мне, стояла на солидной стопке таких же книг. Скромная темно-синяя обложка, крупными буквами название «Жизнь», и ниже, чуть мельче: «Дневник женщины».

Я подошла, взяла в руки увесистый том. Только начала листать, как рядом оказалась продавец, женщина лет пятидесяти, короткая стрижка, внимательный взгляд.

— Это второй том, — кивнула она на книгу в моих руках. — Первый вышел почти год назад.

— Да, я знаю, — ответила я.

— Невероятно, правда? — приглядываясь ко мне, продолжила женщина.

— Что? — увлекшись своими мыслями, спросила я с некоторой заминкой. — Вы имеете в виду ее популярность?

— И это тоже. Человек день за днем рассказывает о своей жизни, о каких-то, на первый взгляд, незначительных событиях, а в результате перед нами целая эпоха. Удивительно, как ей это удалось? Обычной женщине с заурядной жизнью…

— Ну, жизнь в прошлом веке была чрезвычайно насыщена событиями, — усмехнулась я.

— Да, но ведь она пишет о себе, о соседях, о жизни в небольшом селе… казалось бы, кому это может быть интересно?

— Люди любят подглядывать в замочную скважину, — вновь усмехнулась я.

— Думаете, поэтому? Обычное любопытство, что там у соседей? А по мне, эта книга просто завораживает…

— Меня-то уж точно, — ответила я и, кивнув женщине, направилась к кассе. — Как расходится второй том? — спросила я девушку-кассира.

— Отлично, — сказала она. — Вы знаете, что весной выйдет третья книга?

— Да, читала в интернете.

Расплатившись, я сунула книгу под мышку, отказавшись от предложенного пакета, и пошла к перрону.

Электричка уже стояла на седьмом пути. Дорога до нужной мне станции займет полчаса, первая остановка на маршруте. У нее даже названия не было, станция I, именно так обозначали ее на карте. То же самое было написано на будке стрелочника рядом с платформой. За последние тридцать лет в этом смысле ничего не изменилось.

Мое место было возле окна, вагон быстро заполняли пассажиры, вечер пятницы, после трудовой недели народ возвращается из города домой, в районные города и поселки, их на маршруте два десятка.

Я привычно окинула взглядом пассажиров в поисках знакомых. Никого. Значит, кое-какие изменения все же произошли, раньше на нашей станции выходило немало народу, особенно вечером в пятницу. В те уже далекие времена до села проще всего было добраться электричкой. Автомобильная дорога была, но такая скверная, что ею без острой нужды предпочитали не пользоваться. От станции I еще два километра мне предстояло идти пешком. Два километра по здешним меркам — пустяк, но теперь, должно быть, иначе. Может, дорогу привели в порядок?

Еще раз окинув взглядом попутчиков и не обнаружив знакомых лиц, я принялась листать только что купленную книгу. Девушка, сидящая рядом, снисходительно улыбаясь, заметила:

— От этой книги все с ума посходили.

— У меня личный интерес, — ответила я.

— В каком смысле?

— Марта, что писала эти дневники, близкая подруга моей бабки.

— Да вы что? — помолчав немного, сказала девушка. — Серьезно?

— Еще как.

— И здесь рассказывается о вашей бабушке?

— Не только. Здесь, по сути, вся история нашего семейства.

— Здорово. Наверное, очень интересно читать об этом.

Я пожала плечами, подумав с усмешкой: «Интересно — не совсем подходящее слово».

Девушка продолжила говорить, а я время от времени кивала, держа на коленях книгу, открытую на пятой странице. Первая запись в дневнике начиналась так: «Сегодня рано утром пришла Агнес». Агнес — имя моей бабки. Прочитав предыдущую книгу дневников Марты, помнится, я задалась вопросом: о ком она? О жизни Марты или все-таки о моей бабке? В самом деле, ответить на этот вопрос совсем не просто, уж очень крепко переплелись их судьбы. Одна немыслима без другой, женская дружба длиной в шестьдесят лет.

— Извините, мне выходить, — прервала я монолог соседки, услышав объявление по громкой связи, убрала книгу в сумку и направилась к выходу.

Вслед за мной шла девушка лет двадцати с небольшим. Пока электричка тормозила, мы стояли в тамбуре напротив друг друга. Девушка не обращала на меня внимания, а я пыталась обнаружить в ее лице знакомые черты. Чья-то родственница, которую я видела еще ребенком? Чужие дети растут быстро. Проще было спросить, к кому она едет, но делать этого я не стала.

Девушка хмурилась, нервно поглядывая в окно. Вряд ли ее порадует мое любопытство. К тому же далеко не всех жителей села я знаю. Времена все-таки изменились.

На перрон мы вышли вдвоем. Девушка достала мобильный, шагая чуть впереди меня. Свет из будки стрелочника навевал мысли о долгих странствиях и домашнем уюте. На руке девушки поблескивали золотые часы, на которые я невольно обратила внимание: браслет на пружинах, такие были в моде лет пятьдесят назад. Странно вдруг их увидеть, у моей бабки были такие же, лежали в шкатулке в секретере, что стоял в спальне. Интересно, они все еще там?

— Мама, я на станции, — заговорила девушка, споткнулась и сердито выругалась. — Конечно, пойду, — продолжила она разговор с матерью. — А как еще отсюда добраться? Даже такси нет… Конечно, надо было, но я опоздала. Всего на десять минут. Ладно, пока, доберусь как-нибудь.

Она спустилась с перрона, в этом месте начиналась тропинка, а я свернула к будке стрелочника. Сейчас здесь было что-то вроде мини-вокзала, где имелся даже буфет и, конечно, касса, за которой сидел Константин Егорович. Совершенно седой, в очках с такими линзами, что они больше напоминали лупу. На стойке буфета напротив табличка с надписью «Закрыто».

Помнится, жил Константин Егорович на соседней станции, куда добирался с дорожными рабочими. Он поднял голову от газеты, услышав, как скрипнула дверь, я подошла ближе и увидела название газеты — «Гудок». За последние тридцать лет его пристрастия не изменились.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Анна, — улыбнулся он. — Вот так сюрприз. Значит, снова в наших краях? Надолго?

— Думаю, что насовсем.

— Да ты что? А как же Америка?

В Америке я, к слову сказать, никогда не жила.

— В Америке без меня обойдутся.

— Ага. А здесь, значит, нет? — засмеялся он.

— Похоже, что я не обойдусь.

— Выходит, сюда потянуло, — кивнул он. — К корням?

— Наверное. А может, просто тишины захотелось.

— Этого здесь сколько угодно. Чаю хочешь? Я Любу отпустил пораньше, но тебя чаем с удовольствием напою. Или кофе, по-городскому?

— Спасибо. Беспокоиться не стоит, домой тороплюсь, пока совсем не стемнело.

— Что ж, значит, в другой раз почаевничаем. Велосипед в кладовке стоит. Держи ключ. — Он протянул мне ключ, достав его из ящика стола. — Шины подкачал, тормоза в порядке.

— Спасибо, — сказала я.

Кладовкой он называл узкую комнату, в которую можно было попасть с крыльца. Выкатив велосипед, я прислонила его к стене дома и вернулась к Константину Егоровичу вернуть ключ.

— Удачи, — сказал он на прощанье, и я кивнула в ответ. Спустилась к тропе, повесила сумку через плечо, рюкзак пристроила на багажнике и покатила по тропинке, мысленно усмехаясь вдруг нахлынувшей радости. Чувство такое, что мне снова шестнадцать.

— Размечталась, — буркнула я.

Моему сыну уже на два года больше, но это моей радости отнюдь не уменьшило. Метров через пятьсот была развилка, едва заметная. Дорога уходила влево. Прямо по утоптанной тропе, которую хорошо было видно даже в темноте, я приехала бы в село, ответвление влево вело на хутор к дому бабки. Теперь этой тропкой почти не пользовались, но я могла бы проехать здесь и с закрытыми глазами, а делать крюк, направляясь сначала к селу, а оттуда уже на хутор, не хотелось.

Сворачивая, я бросила взгляд на тропу, что теперь осталась справа. Где-то впереди мелькнул светлый плащ девушки, или мне только показалось? Но эта мысль недолго занимала меня. Я крутила педали, ожидая того момента, когда лес кончится и я окажусь на открытом пространстве вершины холма, а чуть ниже появится крыша бабкиного дома.

От ручья поднимался туман, и в рано наступившей темноте дом с холма я не увидела, только угадывала его присутствие, но все равно замерла ненадолго и сказала громко:

— Ну, здравствуй!

Теперь тропа шла вдоль ручья. Говорят, еще лет семьдесят назад это была настоящая река, по ней даже баржи ходили. Во времена моего детства здесь еще можно было купаться. Дальше за поворотом большой омут. Если верить злым языкам, там мой прадед утопил свою жену, мою прабабку, чтобы жениться на богатой вдовушке. Правда, от Агнес я слышала другую версию. Когда-то здесь была мельница, принадлежавшая прадеду, которого в здешних краях до сих пор звали Старым мельником, хотя этот свет он покинул давным-давно; так вот, прабабка помогала ему в работе и случайно упала с высокого настила в воду. Плавать она не умела и камнем пошла ко дну. Мельник ее вытащил, но спасти не сумел.

Как бы то ни было, но на богатой вдовушке он женился, не прошло и полугода. А мой дед — который в местном фольклоре фигурировал как Молодой мельник — был уверен, что мать погибла не случайно, и затаил на отца лютую обиду.

Купаться здесь боялись, потому что не раз по ночам видели утопшую мельничиху, почему-то с веревкой на шее. Она заманивала простаков на самую глубину и безжалостно с ними расправлялась. Счет жертв шел на десятки, но ни одного конкретного имени не называлось. Так что в расчет эту часть эпоса я всерьез не принимала. Хотя Марта как-то рассказывала, что к ней прибежала соседка, бледная до синевы, и, заикаясь, твердила, будто видела рядом с омутом старую мельничиху. Та ухмылялась и звала ее за собой, между делом сообщив о неисчислимых бедствиях, которые вот-вот обрушатся на здешние края. Было это в августе тридцать девятого года, всего за несколько дней до начала Второй мировой.

В тишине я слышала журчание воды, течение здесь всегда было сильным. В этот момент впереди что-то мелькнуло, сгусток темноты на фоне ночного неба. Я невольно насторожилась, пока еще не догадываясь, что это может быть. И тут же пришел не страх, а, скорее, беспокойство, потому что на тропе, вне всякого сомнения, стоял человек. Судя по всему, мужчина. Я уже подумывала, а не повернуть ли назад, но для начала крикнула:

— Эй! Кто здесь?

В ответ что-то быстро и неразборчиво залепетали, а я с облегчением вздохнула. Юрис, местный дурачок. Парню было уже лет тридцать, говорил он плохо, лет с шести болтался по округе, его мать, вечно занятая работой, была уверена: Юриса здесь все знают и ни у кого рука не поднимется обидеть беднягу.

— Юрис, — позвала я, и он заковылял мне навстречу.

Ходил он сильно раскачиваясь, перегнувшись вперед. Вообще-то звали его Павлом, но слово «Юрис» он повторял особенно часто, поэтому уже много лет иначе его никто не называл.

— Ты чего здесь бродишь? — спросила я, не рассчитывая, что он меня узнает. — Напугал.

Юрис разулыбался, дотронулся до моей руки и радостно загукал.

— Я — Анна, — сказала я. — С хутора.

Он кивнул, однако вовсе не факт, что понял, о чем я.

— Идем, — позвала я и поехала дальше, стараясь двигаться помедленнее.

Юрис бежал за мной, размахивая руками. Однако очень скоро топот ног за спиной стих, я повернулась, чтобы узнать, что там с парнем, но на тропе никого не обнаружила.

— Юрис! — позвала громко. Тишина.

Ни шагов, ни иных звуков, ничего, что бы говорило о его присутствии неподалеку.

— Куда ж ты подевался? — пробормотала я.

Парень наверняка знает округу даже лучше, чем я. Хотя странно, что мать отпускает его в такое время. Впрочем, сейчас только половина десятого. Я позвала Юриса еще несколько раз, вглядываясь в темноту, и поехала к хутору.

Оставалось лишь подняться на небольшой пригорок, и вскоре впереди возникла темная громада дома. Возле ворот я затормозила, открыла калитку, придерживая велосипед рукой. Поднявшись на крыльцо, долго возилась с ключами и наконец вошла в просторные сени. Нащупала выключатель, раздался щелчок, но света не было. После смерти Стаса электричество на всякий случай отключили.

Вспомнив, что в мобильном есть фонарик, я отправилась к электрощитку, здесь же, в сенях, и через минуту свет вспыхнул, заставив меня на мгновение зажмуриться.

Я не торопясь огляделась, как будто видела все в первый раз. Полы в сенях земляные, теперь они, скорее, напоминали цемент. Дом построен полтора века назад, знающие люди утверждали, что он простоит еще столько же. Выходит, раньше действительно строили на века. Полы застелены полосатыми половиками. Вряд ли интерьер здесь особенно изменился за последние сто лет. Большой сундук слева, где когда-то хранили продукты, рядом шкаф и длинная скамья. Пока в дом не провели воду от колодца, что во дворе, здесь стояли ведра. Я это еще помню.

Я подошла к дубовым двустворчатым дверям. Они тоже оказались заперты. Я вновь принялась возиться с ключами.

Стаса нашли сидящим за столом в кухне. Когда он не явился на укол, фельдшер забеспокоилась и позвонила ему (от мобильного Стас отказался, но домашний телефон был здесь с давних пор). На звонок Стас не ответил, и фельдшер сообщила об этом участковому. Преимущество жизни в таких местах, как это: без внимания тебя не оставят. Через пятнадцать минут участковый входил в дом. Стас к тому моменту был мертв уже несколько часов.

— Грех жаловаться, — на похоронах сказала все та же фельдшерица. — Жизнь прожил долгую, правильную, хоть, может, и не легкую, а такая смерть людям в награду дается. Раз — и все. Даже испугаться не успел.

Надеюсь, так оно и было. Большой овальный стол красного дерева застелен вязаной скатертью. Поверх нее положено стекло, единственное новшество, на которое согласился Стас. Через день менять скатерть, кипятить ее да крахмалить вряд ли под силу одинокому мужику. На стульях чехлы из отбеленного льна. Огромный буфет, в котором выставлена посуда, три сервиза: кофейный, чайный и столовый. Все одной фирмы, с вензелем: буква «А» готическим шрифтом с завитушками. Комод с тарелками и столовыми приборами, диван с деревянной спинкой. Все добротное, красного дерева. Бабкино приданое. Точно так же, как сервизы и столовое серебро.

Я прошла, отодвинула стул и немного посидела, вслушиваясь в тишину. В доме было холодно. Включив электрочайник (мой подарок Стасу на день рождения), я отправилась во двор. Набрала дров в большую корзину и вернулась в дом. Пока чай заваривался, затопила печь в передней, решив, что с отоплением разберусь завтра, а сегодня переночую здесь, возле печки, выложенной белыми изразцами и занимающей весь угол. Около печки тут же стало тепло и уютно, и я предпочла пить чай за бабкиным столиком для шитья, покрытым кружевной салфеткой, сидя в ее любимом кресле, которое раньше казалось мне несуразно большим и уродливым. В детстве я воображала, что это превращенный в кресло дракон, но в один прекрасный момент он непременно оживет, вот я и предпочитала держаться от него подальше. А теперь подумала: бабка была права, сидеть в нем очень удобно, вытянув ноги на скамеечку, обитую плюшем, которую в детстве мы ехидно именовали «подкопытником», пить чай из фарфоровой чашки, которой лет сто, не меньше, и смотреть на огонь в печи, чуть приоткрыв чугунную дверцу.

Поленья в печи прогорели, я подкинула еще дров, чувствуя, как в дом возвращается тепло, и тут услышала под окном звук мотора, а потом сигнал. Два коротких, один длинный. Поднялась, накинула бабкину шаль на плечи и вышла на крыльцо. На верхней ступеньке сидел мужчина в кожаной куртке, услышав шаги, повернулся и сказал устало:

— Привет.

— Привет, — ответила я, садясь рядом. — Зайдешь?

— Здесь посидим.

— Ехал мимо? — зачем-то спросила я, прекрасно зная ответ.

— Увидел свет, решил проверить, — пожал он плечами.

— Рада тебя видеть, — улыбнулась я и поцеловала его в холодную щеку. Он тоже улыбнулся.

— Ты по делу? — немного помолчав, задал он вопрос, избегая смотреть на меня.

Эту его привычку я хорошо знала: то смотрит в сторону, то вдруг уставится в глаза и замрет, точно выпадая из реальности. Правда, происходило подобное только при встрече со мной. Причина мне была хорошо известна, я предпочитала о ней не говорить.

— Пса я к себе взял, с моей Стрелкой они вроде ладят, картошку выкопал и сдал Витьке, тебе она все равно не нужна. — Он достал из кармана конверт и протянул мне: — Вот, возьми. Денег немного, урожай в этом году небольшой…

— Себе оставь, — попросила я.

— С какой стати? — рассердился он и сунул конверт мне в руку.

— Спасибо тебе большое, Сережа. И за собаку, и за картошку.

— Ерунда, — отмахнулся он. — Времени свободного у меня сколько угодно, а Стас только четверть картофельника засадил. Одному много ли надо…

— А что за Витька? — спросила я, желая поддержать разговор.

— Витька Петриков. Я же тебе рассказывал: он открыл завод по производству патоки. Дела у него идут неплохо, расширяется. Кстати, он купил здание, где раньше был завод твоего деда. Тот ведь тоже на патоке хорошие деньги делал. Там одни стены оставались, так что купил за копейки, из-за места, уж очень удобное. Бабки вложил, все отреставрировал, любо-дорого смотреть.

— В Витьке всегда была предпринимательская жилка, — кивнула я.

— Вот-вот. Он дважды в неделю сюда наезжает. Будет рад тебя увидеть. Или ты завтра назад? Выставила хутор на продажу? — не дождавшись моего ответа, спросил он.

— Нет, — покачала я головой.

— Когда думаешь? К весне?

— Я не собираюсь его продавать, — неохотно ответила я. — Ни сейчас, ни весной. Никогда.

— Дому пригляд нужен, да и земле… А из Москвы сюда не наездишься. Можно купить дачу поближе.

— Можно. Но я собираюсь жить здесь.

На пару минут воцарилась тишина, пока он не спросил:

— В смысле? Что значит — жить здесь?

— Это значит — жить в этом доме, Сережа.

— Но… а как же… Вы что же… с мужем разошлись?

— В этом смысле ничего не изменилось. Сын теперь учится в Англии, с ним мы, в любом случае, виделись бы не часто. А работать я могу, где угодно, надо только интернет провести, компьютер у меня с собой.

— Интернет хоть завтра проведут… Аня, ты серьезно? — спросил он растерянно.

— Вполне.

— Но… что случилось-то?

— Да ничего не случилось. Хочу пожить здесь. Может, месяц, может, год, может, всю жизнь.

Он собрался что-то ответить, но в этот момент у него зазвонил мобильный, Сергей некоторое время искал его по карманам, руки его при этом заметно дрожали. Наконец он ответил:

— Звягинцев слушает.

Из старенького мобильного доносился истерический женский голос, Сергей терпеливо слушал, потом спросил:

— На электричке приехала? Из города? Сегодня вечером? Хорошо, съезжу на станцию…

Он убрал мобильный и поднялся.

— Ты на машине приехала? — спросил он.

— На электричке.

— Народу много сошло?

— Двое, я и девушка. Незнакомая.

— До развилки вместе шли?

— Нет. Я на велике. У меня велосипед на станции был… с прошлого раза… в кладовке у Константина Егоровича. А что случилось?

— Терентьева звонит… Ты ее не знаешь, с год как здесь поселилась. Дочь к ней должна приехать, звонила со станции, но до сих пор домой не пришла.

— В темноте заблудилась? Она дорогу хорошо знает?

Сергей пожал плечами:

— Заблудиться можно, если с тропы сойдешь. А зачем? Девчонка в городе живет, к матери приезжает не часто.

— Я слышала, как девушка звонила. С перрона она точно сошла, но в лесу я ее не видела. У Константина Егоровича я была минут десять, до развилки она уже, скорее всего, добралась.

— Куда ж она делась-то? — проворчал он. — Ладно, поеду.

— Я с тобой, — вызвалась я.

Сергей пожал плечами:

— Поехали.

Друг моего детства Серега Звягинцев был участковым, и обращение к нему граждан вполне понятно. А вот меня с какой стати разбирает?

Однако куда могла деться девушка? Зачем сходить с тропы, тем более если ты не местный? И окрестности толком не знаешь? Сверни она не в ту сторону на развилке, я бы ее непременно догнала. Да и с какой стати ей не там сворачивать, если приезжает она не в первый раз?

— Вдруг ее что-то напугало, она сошла с дороги и заблудилась? — последнюю мысль я высказала вслух.

— Хорошо, если так, — кивнул Сергей.

Сюда он приехал на мотоцикле, это самый популярный вид транспорта в здешних краях после велосипеда. Он завел мотоцикл, я села сзади, и мы помчались в ночь, как когда-то в юности. Хотелось обхватить его руками покрепче и прижаться щекой к спине. Но делать этого точно не следовало. И я, пряча лицо от встречного ветра, беспричинно улыбалась.

До станции мы добрались меньше чем за десять минут. Константин Егорович успел покинуть свой пост. Перрон, освещенный одиноким фонарем, был пуст.

— Как зовут девушку? — спросила я.

— Анастасия, — ответил Сергей, придерживая мотоцикл. — Здесь ее точно нет.

Но я все-таки позвала:

— Анастасия! Настя! — Прислушалась. — Если ее что-то напугало, она могла вернуться на станцию, — сказала я. Сергей кивнул.

— Я тоже так подумал, но ее здесь нет.

Он развернулся, и мы поехали в сторону села. Вскоре Сергей затормозил, оставил мотоцикл на тропе и дальше пошел пешком. Я вновь стала звать девушку, то и дело прислушиваясь. Все это время я оставалась возле мотоцикла, потом впереди мелькнул свет фонарика — Сергей возвращался.

— Ну, что? — крикнула я.

— Надеюсь, она все-таки добралась до села, потому что здесь ее нет.

Подойдя ближе, он передал мне фонарь, достал мобильный и начал звонить. Сначала матери девушки. Тут же выяснилось: Анастасия так и не появилась. Мать сообщила номер ее мобильного, мы вновь отправились пешком по тропе, теперь уже вдвоем. Сергей то и дело набирал номер Анастасии, а я вслушивалась в тишину. Нарушали ее только наши шаги.

— Черт, — сквозь зубы выругался Звягинцев.

— Что могло случиться? — хмурилась я. Здешние места представлялись мне самыми безопасными в мире.

— Надеюсь, ничего страшного.

Его нервозность была понятна, а я гадала, куда подевалась девушка. Моей фантазии на это явно не хватало.

— Поехали, — сказал Звягинцев, направляясь к мотоциклу.

— Что ты собираешься делать? — задала я вопрос.

— Ничего. На всякий случай, сообщу в полицию, до утра затевать поиски бессмысленно. Будем надеяться, она все-таки появится или ответит на звонки. Отвезу тебя и поеду к ее матери.

— Не трать время, я сама доберусь.

— Ну уж нет. Поехали, — повторил он, завел мотоцикл и вдруг сказал, поворачиваясь ко мне: — Может, у нас заночуешь? Мать будет рада. Завтра наболтается всласть.

— Завтра и зайду.

— Лучше сейчас.

— С какой стати мне у вас ночевать? У меня свой дом есть…

— В доме холодно…

— Уже нет.

— Ты не боишься оставаться одна? Дом на отшибе…

— Чего мне бояться? Это мой дом, и давай закончим с этим.

Он кивнул, соглашаясь, хоть и с неохотой, и мы наконец поехали. Сергей высадил меня у ворот.

— Пришли смс, если девушка появится, — попросила я.

— Не забудь запереть дверь. И калитку.

— Не забуду.

Мы простились. Я вошла в дом, подумала, не выпить ли чаю. Но мысли о девушке, которая вдруг куда-то исчезла, мирному времяпрепровождению не способствовали. Я умылась, постелила себе в передней, но перед тем как лечь, заглянула в комнату Агнес. Потянула дверь на себя, на мгновение почти поверив, что увижу ее, в сером платье в мелкую клетку, стоящей возле окна. Она повернется и ворчливо спросит: «Что тебе понадобилось в моей комнате?» — являться сюда без приглашения было запрещено. Оттого в детстве бабкина комната представлялась мне чем-то вроде пещеры Али-Бабы, и я не упускала возможности сюда проникнуть. Заглянуть в комод, в верхнем ящике которого лежали документы, счета и прочие совсем не интересные бумаги, или в шкатулку, стоявшую на комоде, но и в ней, к сожалению, не было ничего для меня интересного, все те же бумаги… Теперь я стояла на пороге, не решаясь войти.

— Бабушка, — вдруг позвала я и заплакала.

Как ни странно, уснула я довольно быстро, но вскоре меня разбудил звук мотора. Мотоцикл. Звягинцев вернулся? Скрипнула калитка, которую я не заперла. Зачем, если хозяева дома? Через минуту двигатель заработал вновь, свет фар на мгновение мелькнул в окне и начал удаляться. Я проверила мобильный: сообщений нет. Пока я гадала, зачем приезжал Сергей, и прикидывала, стоит ли ему позвонить, со стороны крыльца послышалось поскуливание.

Накинув шаль, я прошла к входной двери, распахнула ее, и навстречу мне бросился пес, помесь лабрадора с дворнягой.

— Верный, — обрадовалась я. — Привет, бродяга.

Накормить его было нечем, но он, похоже, на это и не рассчитывал. Обрадовался, что снова на хуторе, да еще допущен в дом. Стас в этом смысле его не баловал, считал, что место собаки во дворе. Верный улегся возле печки, вскоре задремал, но стоило мне шевельнуться, тут же вскидывал голову. Сон улетучился, я взяла мобильный и написала Сергею: «Девушка нашлась?»

«Нет, — ответил он. — Калитку все-таки не заперла?»

«Спасибо, что привез моего пса».

«Он небось рад до визга?»

«Мирно спит рядом со мной».

«Тогда спокойной ночи».

«Пока».

На этом мы закончили, но о пропавшей девушке я, конечно, думать продолжила. За развилкой, совсем рядом с тропой, болото. Неужто Анастасия, вдруг чего-то испугавшись, ушла с тропы и в темноте забрела в самую топь? Местные ходили туда за ягодами, болото особо опасным местом не считалось. Но это днем. А ночью? К тому же Анастасия человек здесь чужой, могла растеряться, запаниковать… Она должна была слышать наши голоса и непременно ответила бы. Допустим, мобильный потеряла, но уйти так далеко, что не услышала звук мотора и наши крики, точно не могла.

Утром меня разбудил пес. Ткнулся носом мне в щеку.

— Тебя выпустить? — сообразила я.

Взглянула на часы — половина девятого. Пора вставать. Я выпила чаю, сидя на крыльце и радуясь погожему дню. Поделила с Верным бутерброд, оставшийся от перелета, пес не отходил от меня, преданно заглядывая в глаза.

— Извини за скромный завтрак. Сейчас поедем в магазин и купим еды. Я помню, что ты не любишь консервы. А как насчет косточки?

Пес завилял хвостом. Увидев, что я беру велосипед, кинулся к калитке. Я заглянула в кошелек. Денег, что я получила от Звягинцева, надолго не хватит. Придется наведаться в город. Жаль, что вчера я не догадалась снять наличные в банкомате в аэропорту или на вокзале.

Я крутила педали, пес бежал рядом, а я думала о том, как мудро поступила, приехав сюда. Хотя у родственников мой поступок вызовет недоумение, и это еще мягко сказано. Впрочем, мне не привыкать. Семью я радовала редко, а вот поводов посокрушаться на мой счет давала сколько угодно. «Паршивая овца», как любила выражаться бабка. Но хутор, по неведомой причине, она оставила мне.

Впервые я увидела Агнес, когда мне исполнилось четыре года. Этот день я прекрасно помню. Родилась я за границей, где работали мои родители, за четыре года они так и не нашли времени выбраться к бабке, так что со знакомством мы затянули. Думаю, причина была проста: Агнес терпеть не могла зятя, и чувство это было взаимным. Впрочем, все мое детство я была уверена: бабка в принципе никого не любит. А если чувства и имели место, то были запрятаны на недосягаемую глубину.

Мы долго тряслись по ухабам на новеньком «Мерседесе» — папиной гордости и наконец подъехали к воротам.

— Ну, вот и родовое гнездо, — хмыкнул папа, не торопясь покидать машину.

Бабка вышла на крыльцо нас встречать. Я было кинулась к ней, уверенная, что, если передо мной моя бабушка, значит, любит меня по определению. Бабка окинула меня суровым взглядом и сказала:

— Вылитый отец.

Прозвучало это как приговор. Именно так родители его и восприняли. Так что мысль оставить меня на пару недель у бабки мгновенно их покинула. Агнес взяла меня за руку и сказала:

— Ноги не забудь вытереть. Тут тебе слуг нет.

Через год меня с ней все-таки оставили. Я научилась отлично мыть посуду, подметать пол, ворошить сено, полоть, гладить полотенца и прочую мелочь, но, к удивлению мамы, жизнью на хуторе была довольна. Я быстро сообразила, что, выполняя определенные правила, в остальном я предоставлена самой себе и могу делать что хочу: болтаться по окрестностям в компании сельских ребятишек, сколько угодно купаться в реке и даже отправиться на болото, где жил Бабай — плод неуемной детской фантазии.

Мама с Агнес не особо ладила, долгое время я считала, что причина в мамином замужестве. Увидев меня в бабкином фартуке, дергающей сорняки на грядке, всю в синяках и ссадинах (бабка была здесь совершенно ни при чем, она меня ни разу в жизни пальцем не тронула), мама ахнула «бедный ребенок» и поклялась больше никогда меня сюда не отправлять. И очень недоумевала, почему потом девять месяцев я приставала к ней с вопросом: «Когда поедем к бабушке Агнес?» Во втором классе в сочинении на тему «Как я провела лето» я живописала свою жизнь на хуторе, хотя июнь провела в Лиссабоне, а август — в Ницце.

— Неужели тебе не понравилось? — с беспокойством вопрошала мама, имея в виду чужеземные пляжи. Я уверяла, что понравилось, и робко спрашивала:

— Как думаешь, Агнес возьмет меня на все лето?

Мои обязанности с каждым годом множились, а любовь к бабушкиному хутору, вопреки всякой логике, росла…

Воспоминания пришлось прервать, я въехала в село. Предстояло решить, что сделать в первую очередь: навестить Звягинцевых или все-таки отправиться в магазин? Впереди показалось длинное здание из красного кирпича, недавно отремонтированное. Тот самый завод, о котором говорил Сергей, когда-то принадлежавший моему деду. Советская власть пришла сюда в сороковом году, завод, само собой, отобрали. Дед не стал дожидаться, когда за ним явятся, и ушел в лес, где, в конце концов, и сгинул. Хотя лично я в этом вовсе не уверена. Бабка в то непростое время укрывалась у дальней родни. Кстати сказать, ее младшая сестра Эльза в восемнадцать лет сбежала из дома, тем самым, по мнению родственников, сведя в могилу отца с матерью, вышла замуж за коммуниста и сама вступила в компартию.

Однако любовь Эльзы к сестре была куда выше партийной дисциплины, и она не только взяла к себе двух младших бабкиных детей, но и снабдила Агнес фальшивыми документами. Бабка у меня немка (до войны в городе их жило немало), можно лишь удивляться, как она не загремела в лагерь: и национальность никуда не годилась, а тут еще и происхождение самое что ни на есть антисоветское — старый дворянский род. А ее за каким-то чертом занесло на хутор. Но в мужья все равно выбрала контрреволюционный элемент — хоть и хуторянина, но уж точно не бедного, то есть кулака и мироеда, который, ко всему прочему, от советской власти в лесу прятался. А если советской власти боится, значит, знает за собой вину.

С приходом немцев бабка вернулась на хутор. Как ни странно, его даже разграбить не успели. Забрали зерно да скотину, а бабкино приданое в виде шкафов, перин да диванов так и осталось нетронутым. Как видно, граждане, которым положено было восстанавливать социальную справедливость, не особо верили, что советская власть здесь задержится.

В общем, бабка вернулась, и дед тоже. Правда, ненадолго. Тот порядок, который установили немцы, нравился ему не больше, чем предыдущий, и он вновь ушел в лес, на этот раз уже навсегда. Хотя на хуторе время от времени появлялся. Под покровом ночи, само собой. Двойняшки у бабки родились в конце войны, значит, как минимум за девять месяцев до этого они виделись и дед был жив-здоров. Вот только не ясно, куда потом делся. Агнес вопросы о деде попросту игнорировала с тем отстраненным и равнодушным видом, к которому прибегала, желая показать, что тема беседы ей не по душе.

Миновав здание фабрики, я вскоре оказалась на площади. Слева православная церковь, справа — кирха. Меня, кстати, в восьмимесячном возрасте бабка по отцу крестила, само собой, в православии. Неизвестно, как к этому отнеслась Агнес. Скорее всего, никак. Не помню, чтобы она ходила на службу, впрочем, возможно, все-таки и докучала Господу своими проблемами, большими и маленькими, но точно не в моем присутствии.

Если верить опубликованному дневнику, однажды она сказала подруге: «Бог если и есть, то нас давно забыл». Для Агнес звучит чересчур драматично, хотя ее подруге я склонна верить. Они ведь были, по сути, самыми близкими людьми, и бабка могла ей сказать то, о чем с другими предпочла бы помалкивать.

Представители двух ветвей христианства уживались мирно, возможно, по той причине, что особой верой похвастать селяне не могли, о доме господнем вспоминали по большим праздникам, в остальное время особого ажиотажа на службах не наблюдалось. Чего нельзя сказать о кофейне, которая так и называлась «Кофейня» и располагалась как раз между храмами. После службы народ сюда непременно заглядывал, чтобы узнать последние новости и вволю посудачить. Само собой, лидировали в этом женщины, но и мужики кофейней не пренебрегали.

Вторым центром сарафанного радио во времена моего детства были магазины. Сейчас их количество значительно выросло, только продуктовых стало штук пять. Но в целом вряд ли что особенно изменилось.

Проезжая мимо, я смогла убедиться, что кофейня не работает, о чем свидетельствовал клочок бумаги с надписью «Закрыто». У заведения уже давно новые хозяева, прежняя хозяйка умерла, дети ее разъехались, и этот бизнес привлекательным им не показался.

От площади в обе стороны тянулись улицы, ту, что за кирхой, по старинке называли немецкой слободой, хотя никаких немцев здесь давно уже не было. Те, кто еще оставался к концу войны, спешно покинули насиженные места. Из всех здешних немцев мне известны только двое: моя бабка да ее подруга Марта, но та была немкой лишь наполовину.

Деда Марты, местного пастора, забрали сразу. Был он глубоким стариком, но это его не спасло. А вот Марту не тронули. Надеюсь, дневник прольет свет на эту загадку. Жаль, что мне не пришло в голову поинтересоваться всем этим раньше, когда она была жива. В отличие от бабки, поговорить Марта любила. Но в молодости подобные истории занимают мало, а когда интерес появляется (а так обычно и бывает), вопросы задавать, как правило, уже некому.

В общем, вся надежда на дневники. Я свернула направо, Верный тут же бросился к кирпичному дому с низким заборчиком, выкрашенному синей краской, и теперь заливисто лаял. Пока я пристраивала велосипед рядом с калиткой, из дома вышла женщина в темно-синем платье и цветастой косынке, мать Сергея.

— Анечка! — всплеснула она руками. — Как хорошо, что приехала!

— Здравствуйте, Вера Сергеевна, — входя в калитку, сказала я.

Мы обнялись и расцеловались. В ее внимательном взгляде мне всегда чудилось осуждение, хотя Вера Сергеевна ни единым словом не упрекнула меня в том, что ее сын до сих пор не женился и оставил ее без внуков, а себя обрек на одинокую старость. Впрочем, Звягинцев в любой момент может все исправить. Будет и семья, и дети, а у матери — внуки. Так или иначе, а каждый в округе знал, что в его затянувшейся неустроенности виновата я. Точнее, его мальчишеская любовь ко мне, от которой он так и не избавился. Или просто этого не хотел. Иногда я сама чувствовала себя виноватой, но не часто. Влюбиться в него в свои шестнадцать я так и не успела, а потом в моем сердце прочно обосновался другой, и уж тут, как говорится, ничего не поделать. Строго говоря, сама я в любви ему не клялась, и его любовь не особо поощряла, так что непонятно, в чем моя вина. Но от этого никому не легче.

— Идем в дом, — обняв меня за плечи, сказала Вера Сергеевна.

Со всеми друзьями сына она была равно приветлива. И сейчас сразу начала задавать вопросы: надолго ли я здесь, как мои дела, как семья. На большинство из них отвечать не хотелось. Отделавшись ничего не значащим «все нормально», я перевела разговор на Звягинцева, точнее, на вчерашнее происшествие.

— Да, такая беда… — вздохнула Вера Сергеевна. — Мать сама не своя. Не знаем, что и думать. Сережа всю ночь на ногах. С утра из города приехали, лес прочесывают…

— Я тоже голову ломаю, что могло случиться? Неужто она в темноте на болото забрела?

— Тебе Сережа не говорил? — разливая чай, спросила Вера Сергеевна.

— О чем?

— Не первый раз у нас такое. Перед майскими праздниками тоже девушка пропала. Ты ее знать должна. Оля Зиновьева. Мать ее в пятнадцатом доме жила, сразу за церковью.

— Лида? Она ведь, кажется, умерла?

— Уж больше года. Дочка в городе жила, а здесь у нее тетка, Екатерина Осиповна. Ее уж ты точно знаешь, жена Коровина. Художника.

— Да, конечно, — кивнула я. — У меня его картины есть.

— Я в этих картинах ничего не понимаю, но жена у него — святая женщина. И за сестрой ходила, когда та слегла, и за мужем… У Коровина инсульт был, ты знаешь? Два года назад, ни с того ни с сего… Хотя, что я говорю, с болезнью всегда так. Был здоровый красивый мужик, казалось, лет сто проживет, и вдруг — раз… еле с того света вытащили. Теперь на инвалидной коляске, ни ходить, ни сказать ничего не может, только мычит. Руки ничего не держат. И это для него самое страшное, так Екатерина Осиповна говорит. Ведь он художник. Смотрит на свои картины и плачет. А ей каково? Она за ним как за дитем малым ходит. А тут сестра. Лида за два месяца сгорела. Была, и нет. Екатерина Осиповна как сестру похоронила, постарела лет на десять. Высохла вся. Одна тень от нее прежней осталась. Сейчас, правда, получше выглядит. Слава богу, время лечит… Похоронила она сестру, а тут опять несчастье. Просто злой рок. Племянница должна приехать в пятницу на электричке, Екатерина Осиповна ждет ее, пирогов напекла, а Оли все нет. Она звонить, само собой. Телефон не отвечает. Ну, думает, значит, в городе осталась. Обиделась даже, отчего, мол, не предупредила. Утром опять позвонила. Телефон молчит. И в город ведь не поедешь, мужа-инвалида не оставишь. С трудом дождалась понедельника. И позвонила Оле на работу. А там ей: ничего не знаем, сами, мол, гадаем, что случилось. На работу она не вышла. Екатерина Осиповна сразу к нам, то есть к Сергею. Что, мол, делать? Чувствую, беда. С пятницы племянница на звонки не отвечает, и на работе ее нет. Сережа мужиков собрал, пошли искать. Вроде все обшарили, а нашли случайно, уже на второй день. В ручье, тело под корягу течением снесло. От тропинки, считай, всего в десятке метров.

— Она утонула? — спросила я, теряясь в догадках, что девушке понадобилось возле ручья, да еще в такое время.

— Убили ее, — вздохнула Вера Сергеевна. — А тело в ручей бросили. Мы поверить не могли… У нас сроду ничего подобного не случалось. Двери запирали, если уезжали надолго, да ты сама знаешь. Конечно, сейчас не так, как раньше, люди другие, да и в домах поживы для ворья куда больше. Но все равно. Не привыкли мы к такому. У нас не в городе, все на виду…

— И что, нашли убийцу?

— Нет. Должно быть, кто-то из приезжих. Увидел, что девка одна со станции идет, вот и прельстился легкой добычей. Все лето своих с электрички встречали, так были напуганы. Только вроде успокоились, и нате вам. Я, конечно, надеюсь, найдется девушка живой и здоровой, но… — тут она вздохнула. — По Сереже вижу — плохо дело. Он мрачнее тучи. И молчит.

— Давно из города приехали?

— Да уж часа два как Сережа ушел. Ты чай-то пей, остынет. Сунулась со своими разговорами, только аппетит тебе испортила.

— Я вчера девушку на станции видела, — сказала я, сделав глоток. — Вместе с электрички сошли.

— Так ты на электричке приехала? И на хутор одна идти не побоялась?

— Я ж не знала, что у вас здесь такое творится, — пожала я плечами.

— Да уж… вот Сережа тебе вчера собаку и отвез. Боязно тебя на хуторе одну оставлять. Может, у нас поживешь? Места хватит.

— Спасибо. Я лучше у себя. С собакой не страшно.

— Да много ли толку от Верного. Он добрая душа, с котами дружит… В темноте по округе не шастай. Не приведи господи, найдется какой-нибудь душегуб… чего болтаю, — махнула она рукой. — Это все от нервов. Не обращай внимания. Но вечером одна не ходи. Ты надолго приехала?

Стало ясно, Сергей о моих намерениях матери не сообщил, и я с этим торопиться не стала.

— Пока не знаю. Может, на пару недель.

— А муж как же?

— Он в командировке. За границей. Сын в университет поступил, учится…

— В Москве?

— Нет, в Англии.

— Понятно. Что ж, помощь какая понадобится, обращайся. Верного, если что, я возьму. Не в Москву же его тащить. Я уж к нему привыкнуть успела.

Верный, который все это время лежал возле порога, поднял голову, поводя ушами.

— Чует, что о нем говорят, — усмехнулась Вера Сергеевна.

— Спасибо, что его приютили, но мы уж теперь вместе как-нибудь…

— Что ж, псина не человек, но и его бросать как-то не по-людски.

— Чай у вас замечательный, — поднимаясь, сказала я. — Рада была повидаться. Сергею привет.

— Передам. Он наверняка к тебе заедет. У него вся округа под присмотром, за всех душой болеет.

— У вас хороший сын, — кивнула я.

— Это точно, — ответила она, в голосе была печаль.

Она проводила нас до калитки, где мы и простились. Я поехала в магазин, Верный бежал рядом, помахивая хвостом, радовался прогулке.

Магазин на площади претерпел заметные изменения. Я напрасно беспокоилась, карточкой расплатиться было можно, а на входе стояли сразу два банкомата. С цивилизацией здесь полный порядок. Очереди возле прилавков уже в прошлом, так что штаб сарафанного радио теперь, как видно, в другом месте.

Однако вскоре от данного утверждения пришлось отказаться. Возле хлебного отдела стояли три женщины, одна моего возраста и две постарше, они вполголоса что-то обсуждали. Завидев меня, замолчали, та, что помоложе, молча мне кивнула, и они опять заговорили, но теперь совсем тихо.

Верный сидел возле дверей, а я с тележкой прошлась по магазину, выбирая продукты. Когда я подошла к хлебному лотку, женщины переместились на несколько метров в сторону. Беседа вроде бы закончилась, но на меня они поглядывали с заметным интересом. Их взгляды я решила игнорировать, а вскоре была уже возле кассы, пес меня наверняка заждался. Оказалось, что у него за это время появилась компания. Рядом с собакой на корточках устроился Юрис и почесывал Верного за ухом, что тот принимал вполне благосклонно. Похоже, они давние друзья.

— Тридцать лет мужику, а он все как дитя малое, — проследив мой взгляд, сказала кассирша и добавила со вздохом: — Беда.

Юрис выпрямился, автоматические двери перед ним открылись, и он вошел в магазин в сопровождении Верного.

— Ты куда с собакой! — прикрикнула на него кассирша. — Вас мне только тут и не хватало.

Верный окрик понял правильно и замер возле дверей, на него они не сработали и покинуть магазин самостоятельно он не мог, интеллигентно замер копилкой, дожидаясь, когда я расплачусь. А Юрис приблизился к кассе и начал что-то быстро говорить, тыча пальцем в выставленный рядом с кассой шоколад.

— Ага, — понаблюдав за ним, усмехнулась кассирша. — Сладкого захотелось?

Он радостно гукнул и кивнул.

— А деньги у тебя есть?

Он вновь радостно гукнул и потянулся к шоколадке.

— Эй, ну-ка положь. Знаю я тебя, мало того что денег от вас не получишь, еще мать скандалить начнет.

Юрис беспомощно хлопал глазами, вновь потянулся к шоколаду, а кассирша повысила голос:

— Иди домой! Понял? Домой иди.

— Пусть возьмет, — сказала я. — Я заплачу.

— Ему только волю дай, он тут все схомячит.

Но деньги за шоколад взяла, и я протянула его Юрису:

— Держи.

Он тут же развернул шоколадку, бросив обертку на пол, и умудрился сунуть в рот половину плитки.

— Нет, вы посмотрите! А убирать кто будет?

Юрис уже был возле двери, а я, подобрав обертку, бросила ее в урну возле кассы.

— Идем, — позвала я Верного, выходя на улицу.

Я складывала пакеты в корзину на велосипеде, когда из магазина появилась женщина, та, что помоложе.

— Анна, — окликнула она меня и подошла ближе. — Привет. А я думаю, ты, не ты…

— Я, — кивнула я с улыбкой, пытаясь вспомнить имя женщины.

— Давно не виделись, — продолжила она. — Наверное, с похорон Агнес. Ты у нас редкий гость. Когда Стаса хоронили, я родню навещала. Только вернувшись, узнала… Все так неожиданно…

— Это точно.

— А ты одна или с семьей?

— Одна.

— Если надумаешь хутор продавать, у меня есть надежный риэлтор. Сестра двоюродная. У нее рука легкая, все местные к ней обращаются. Контора у нее в городе…

— Спасибо. С продажей мы не торопимся. Может, еще сами поживем.

— Вот как… Я думала, хутор тебе достался…

— Так и есть.

— А… — начала она и немного смутилась. — Болтали, что с мужем ты не живешь… Слышала, что у нас за дела творятся? — как видно решив сменить тему, задала она вопрос.

— Ты о пропавшей девушке?

— Вот-вот. Сама подумай, куда она могла деться? Весной одна уже так пропала. А власть наша не чешется, на станцию хоть не ходи. Только вчера мать радовалась, дочка приезжает. Торт купила… и нате вам.

— Может, все не так скверно, — зачем-то сказала я. — Рада была увидеться.

Я поехала, так и не вспомнив, как зовут женщину. То, что обо мне ходят слухи, не удивительно, наше семейство всегда давало для этого повод. Агнес слухи никогда не комментировала, казалось, они ее вовсе не волновали. Следует брать с нее пример. Ирина, вот как ее зовут, — наконец-то вспомнила я. Кажется, она училась в одном классе с Серегой. И у них был роман. Точно. Как я могла забыть? Это она влепила ему пощечину… Помнится, мы приехали в клуб, Сереге купили новый мотоцикл, он явился на хутор похвастаться, и мы поехали в клуб. Большая компания, человек пять-шесть парней и мы с Танькой. Я соскочила с мотоцикла, и тут же от группы девчонок, что стояли возле клуба, отделилась одна, невысокая, пухленькая, с шевелюрой, выкрашенной в нелепый оранжевый цвет. И влепила Сереге пощечину с возгласом:

— Мерзавец!

Все тогда просто обалдели. Больше всех Серега.

— Ты спятила, что ли? — жалобно спросил он, а потом долго оправдывался передо мной, мол, знать не знаю, что на нее нашло.

Новости меня, само собой, не порадовали. Я привыкла считать здешние края местом совершенно безопасным. Но Ирина права: куда могла подеваться девушка? Теперь ясно, почему Сергей не пришел в восторг от моей затеи остаться на хуторе. И собаку среди ночи привез…

Оказавшись в доме, я первым делом разобралась с покупками. Верный на радостях, что ему позволено находиться в кухне, путался под ногами и здорово мешал. Я занялась приготовлением обеда, а заодно уборкой. Порядок здесь царил образцовый, но с похорон Стаса времени прошло много, так что пыли накопилось достаточно. Сороковой день мы отмечали в местном кафе и на хутор заглянули лишь на полчаса, проверить, все ли в порядке.

Я подключила отопление еще утром, и теперь в доме было тепло. Застелила постель в своей комнате, вымыла полы, предвкушая момент, когда устроюсь в кресле с книжкой в руках.

Накормив Верного, я и сама собиралась сесть за стол, но тут к калитке подкатил мотоцикл, и вскоре после этого Сергей постучал в кухонное окно. Отодвинув занавеску, я крикнула:

— Заходи! — и пошла его встречать.

В сенях он бросил на пол мешок, довольно большой, и объяснил:

— Тут картошка, морковь и прочее… мать собрала.

— Спасибо, но…

— Я ж тебе говорил: урожай я собрал, чего было добру пропадать? Так что на зиму тебе запасов хватит. — Тут он взглянул исподлобья и добавил: — Если не передумаешь здесь остаться.

— Не передумаю, — усмехнулась я.

— Мне бы радоваться, а я беспокоюсь. Гадаю, что вдруг на тебя нашло.

— Сойдемся на том, что я сама толком не знаю. Обедать будешь?

Он пожал плечами:

— Можно.

— Тогда садись.

Он пошел мыть руки, а я накрыла на стол. Верный улегся возле кресла и сонно на меня поглядывал.

— Пес осмелел до наглости, — кивнул на него вернувшийся Сергей.

— По-моему, просто объелся.

Некоторое время мы обедали молча, пока Звягинцев не сказал:

— Вкусно. Я и не знал, что ты готовить умеешь.

— Да я тоже не знала.

Мы оба засмеялись. Потом вновь замолчали. Сергей вдруг вскинул голову и в упор посмотрел на меня.

— Что? — спросила я, с трудом выдержав его взгляд.

— Я об этом всю жизнь мечтал. Прийти с работы, сесть напротив, а ты бы кормила меня обедом…

— У меня ничего не изменилось, — пожала я плечами.

— У меня, как видишь, тоже, — вздохнул он. — Мечтать, как известно, никто не запрещает.

— Это точно, — кивнула я. — Если мы еще способны мечтать, значит, все в порядке.

— Теперь, по крайней мере, я буду тебя видеть.

— Что там с девушкой? — спросила я, поднимаясь.

— С девушкой скверно, — отодвигая пустую тарелку, ответил Звягинцев.

— Не нашли?

— Нашли, к сожалению.

Я нахмурилась, ожидая продолжения, а он сказал с неохотой:

— Лежала метрах в двадцати от тропы, кое-как ветками прикрытая.

— Ее убили?

— Да. Несколько раз ударили по голове чем-то тяжелым.

— Твоя мама сказала, весной погибла племянница Коровина.

— В том-то и дело. Похоже, убийца у нас один и тот же. По крайней мере, следаки думают именно так.

— Ограбление?

— Сумочка пропала, но сомневаюсь, что у девчонки при себе было много денег. Сейчас с наличкой вообще туго, а с карточками связываться опасно.

— У нее были золотые часы. Я обратила внимание, когда она матери звонила.

— Часов на ней нет.

— Возможно, какой-то наркоман…

— Здесь молодежи почти не осталось, — сказал Сергей. — Заведись какой наркоман, я бы знал… Все на глазах. Будь убийцей кто-то из подобных типов, дело быстро бы раскрыли, а у нас, похоже, висяк. И весьма возможно, будет второй. Из города за легкой добычей к нам вряд ли кто приедет. Во-первых, чужака заметят сразу, во-вторых, рассчитывать на большие деньги не приходится.

— Логично, но тогда что же получается… кто-то просто убивает девушек?

Звягинцев вновь пожал плечами:

— От мыслей о серийном убийце никто не в восторге, но…

— Девушек изнасиловали?

— В том-то и дело, что нет. И ту, и другую убили тяжелым тупым предметом. И этим самым предметом били по лицу, пока не превратили его в кровавую кашу.

— То есть убийце чем-то не нравятся лица девушек? Потому и решили, что это может быть маньяк?

— Вообще-то, это не моего ума дело, я участковый, а не сыщик, но… девчонок кто-то убивает, и он здесь, среди нас.

— Да… — протянула я. — Вот так новость. Есть кто на подозрении?

Звягинцев усмехнулся, а я вздохнула:

— Глупость спросила?

— Маньяк, если речь все-таки идет о нем, в быту совершенно нормальный человек. Иногда даже симпатичный. Чаще всего на них следователи выходят случайно.

— Если он размозжил им голову, то был весь в крови. В таком виде далеко не уйдешь.

Звягинцев только вздохнул.

— Но хоть что-то о нем известно?

— Он среднего роста, физически довольно сильный. Правша.

— А какие-то следы…

— Под утро дождь шел. В прошлый раз и вовсе гроза.

— Он что же, специально в такое время на охоту выходит? — Я немного помолчала и продолжила: — Все-таки он очень рискует, если нападает на них по дороге.

— Я думаю, он поджидает их на станции, желая убедиться, что они отправятся в одиночку. Вероятность того, что в это время в лесу еще кто-то окажется, ничтожно мала. Тропой пользуются только те, кто на электричке приехал. А сейчас таких немного. Дорогу подлатали, и теперь из города несколько раз в день автобус ходит. Это раньше со станции толпа шла, а теперь… все больше на машинах да автобусах. В такое время в лес вряд ли кто отправится.

— Да уж, время неподходящее…

— Черные лесорубы у нас не водятся, а местным дрова не нужны, три года как газ провели. А если кому и понадобятся, то по ночам шастать не будут. В общем, рассчитывать на свидетеля не приходится.

— Всегда есть место случаю. Например, я вчера могла отправиться на хутор через село. А потом передумать и вернуться.

— Согласен. Вероятно, он видел, что ты свернула, выждал время…

— Ты следователям обо мне сказал?

— Конечно. Хоть и не хотел тебя во все это втягивать. Но они все равно узнают.

— Чего ж тогда со мной не поговорили?

— Я им рассказал о наших вчерашних поисках, ну и о том, что ты ничего подозрительного не видела. Они у тебя в любом случае появятся. — Он помолчал немного и продолжил: — Как бы они Егорыча подозревать не стали.

— Глупость.

— Когда зацепиться не за что, хватаются за соломинку. Алиби у старикана наверняка нет. Чисто теоретически, он мог закрыть свою шарашку, догнать девчонку на велосипеде или мотоцикле и успеть уехать с дорожниками.

— Мотоцикл я бы услышала.

— Тогда на велосипеде.

— А мотив? С чего он вдруг ополчился на девиц? Если он маньяк, чего ж тянул с убийствами столько времени?

— Согласен. Это глупость, но как бы старик под раздачу не попал.

— Сережа, — позвала я. — Я в лесу Юриса встретила. Возле ручья.

Он посмотрел на меня и чертыхнулся:

— Рассказывай.

— Нечего рассказывать. Увидела его на тропе, он убежал.

— Почему сразу не сказала?

— Не знаю. Забыла, наверное. Не придала значения. По-моему, подозревать Юриса так же глупо, как и Константина Егоровича.

— Вот черт… Как только в округе узнают об очередном убийстве, такое начнется…

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.

— Я имею в виду, сосед начнет подозревать соседа, все старые обиды расцветут буйным цветом… Не вовремя ты приехала…

— Я-то здесь при чем?

— Ты ни при чем, но косо все равно смотреть будут. Когда люди напуганы, в голову им приходят странные мысли.

— Я все равно не уеду.

— Да понял я… — отмахнулся Сергей. — Мне бы радоваться, но уж очень беспокойно… Дверь у тебя опять была открыта… — попенял он.

— Ты прав, нет привычки запираться.

— Придется обзавестись. Аня, — помолчав, позвал он.

— Что?

— Не хотел тебе говорить, но… это касается Стаса.

Я как раз включила чайник и теперь стояла, глядя на Сергея, в трех шагах от него. Звягинцев молчал, точно собираясь с силами.

— Я тебя слушаю, — не выдержала я.

— Может, в самом деле, говорить не стоило… но уж если начал… Я не уверен, что Стас умер своей смертью.

— Что? — растерялась я.

Подошла и вновь села напротив Сергея. Он смотрел в окно, хмурился.

— Когда я его нашел, дверь была не заперта. Он сидел за столом… Последнее время чувствовал Стас себя неважно, и фельдшер, и врач ему то и дело звонили… Я к тому, что телефон у него был под рукой. Почувствуй он себя хуже, должен был сообщить.

— Возможно, просто не успел, — сказала я. — В любом случае, проводили вскрытие, он ведь дома умер. А значит…

— Вскрытие в районной больнице делали. Тамошнего патологоанатома я хорошо знаю. Пьет как лошадь, говоря между нами. Я к нему уже после похорон Стаса ездил. Клянется и божится, что все сделал, как надо. Причина смерти никаких сомнений не вызывает. Но не очень я ему верю. Еще вопрос, что и как он смотрел, и что увидел. Дело-то вроде ясное: пожилой человек, болел, да еще жил один…

— Так и есть, — не очень понимая, куда он клонит, сказала я. Звягинцев кивнул.

— Вот-вот. У него ведь диабет обнаружили. Последнее время был на уколах. Я у врача спрашивал, существует ли способ свести диабетчика в могилу, не вызывая подозрений.

— О чем ты?

— О том, что если с ним хотели разделаться…

— Разделаться со Стасом? — перебила я. — Ты в своем уме? Да кому это надо?

— Именно поэтому я и молчал, — усмехнулся Звягинцев. — В самом деле, кому? Заговори я в ментовке об этом, начнут крутить пальцем у виска.

— Хорошо, — посоветовав себе набраться терпения, сказала я. — Есть причина, почему подобные мысли пришли тебе в голову?

— Я уже после похорон все сопоставил, — пожал он плечами. — Верный был в сенях, когда я пришел. Что собака там делала? Был бы в доме — понятно. Или на улице. А в сенях?

Я вдруг почувствовала беспокойство. По спине пошел холодок, я невольно поежилась.

— Открыть дверь Верный сам не мог, — продолжил Сергей куда увереннее, как видно, обратив внимание на мою реакцию. — И еще. Стас много лет один жил, человек аккуратный. У такого, как он, все на своих местах. Я на следующий день сюда пришел, осмотрел все еще раз. В шкафу все чашки в ряд, ровненько, а одна в стороне стоит, за стаканами. И блюдце с краю, а остальные с другой стороны и тоже в ряд.

— Ты хочешь сказать… чашку с блюдцем кто-то другой поставил?

— Вот именно. И второпях не обратил внимания на заведенный Стасом порядок: тарелка к тарелке, блюдце к блюдцу.

— Он с кем-то пил чай? — сообразила я.

— И этот кто-то мог незаметно подсунуть лекарство, что и спровоцировало остановку сердца. Само собой, скажи я это в полиции, меня на смех поднимут. Далеко идущие выводы из-за чашки с блюдцем и запертой в сенях собаки.

— Но если Верный был в сенях, чужого человека вряд ли бы выпустил…

— Точно. Значит, был это кто-то из своих, кого собака хорошо знает. А в сенях ее заперли по одной причине: чтобы за гостем не увязалась. Встреть их кто-то, стало бы ясно, откуда идет человек, разговоры бы точно пошли.

— Допустим, ты меня убедил, — сказала я после того, как мы довольно долго сидели в молчании, каждый думал о своем. — Тогда вопрос: кому помешал одинокий пенсионер? Хутор бабка завещала мне. На счету у Стаса приличные деньги, но ведь их чужой человек не снимет. Конечно, может речь идет о семейном кладе, но если я о нем ничего не знаю, то как узнал посторонний?

— Насчет клада, кстати, идея, — криво усмехнулся Сергей. — Учитывая историю вашего семейства, клад вполне может быть, и не один. Но Стас уж точно бы не стал рассказывать о нем кому попало, он вообще был не любитель болтать. А вот тебе бы непременно рассказал. Боюсь, тут другое. Он последние дни перед смертью странно себя вел, то есть тогда мне так не казалось, а вот потом… Он убийством интересовался. Пару раз даже домой ко мне заходил. Я еще удивился: не скажешь, что он был особенно любопытен. Хотя в селе, конечно, только об этом и говорили. Самое яркое событие за последние годы, считай, с войны ничего подобного не было. В общем, отличный повод для разговоров. Но Стас ведь не деревенская кумушка, которая всех соседей обежит, чтобы новости узнать. Не очень все это на него похоже.

— То есть, по-твоему, он что-то знал об этом убийстве?

— Нет. Сомневаюсь, что в этом случае он бы промолчал. Я бы сказал, что-то навело его на кое-какие мысли. Он считал, что делиться ими со мной преждевременно. Возможно, хотел что-то проверить.

— Но не успел?

— Кому-то об этом стало известно.

— И он пришел выпить чаю? Даже представить затрудняюсь, кто это мог быть… То есть та же фельдшер, конечно, чаю выпить с ним могла, но мужчина…

— Всем известно, что Стас не пьет. А значит, рассчитывать на дружескую попойку не приходится.

— А лекарство подсыпать надо, — подхватила я.

— Вот именно. Так что без чаепития никак. Дни стояли холодные, отчего ж чая не попросить с дороги? Стас человек вежливый и хозяин хороший, тем более что гости у него не часто бывали.

— Но если он этого человека подозревал, вряд ли бы сел с ним чай пить.

— Не скажи. Допустим, не хотел, чтоб тот о подозрениях раньше времени узнал. Или визит старика напугал, и он старался делать вид, что рад гостю.

— Если б испугался, собаку бы при себе держал.

— Верный мог по округе носиться, а вернулся уже позднее.

— Господи, почему ты раньше мне об этом не рассказал? — покачала я головой.

— Потому что все это неподкрепленные ничем домыслы, — усмехнулся Сергей. — А сейчас я просто вынужден рассказать об этом. У нас второе убийство, а ты собираешься жить здесь одна.

— Как бы то ни было, а я отсюда не уеду. Так что лучше поскорее убийцу найти. — Тут я улыбнулась, не желая драматизировать. — Для нашего общего спокойствия.

— До чего ты упряма, — вздохнул Звягинцев. — Всегда такой была. Дверь, по крайней мере, научись запирать и держи собаку при себе.

— Неужели кто-то из местных… все-таки в такое трудно поверить…

— Да уж… кого подозревать прикажешь? Здесь одни старики на десять верст, а с теми, кто помоложе, ты либо в школе учился, либо на танцульки бегал. Либо они вообще на твоих глазах выросли. Вот и подозревай, кого хочешь… Тут вот еще что… За три недели до того, как убили Ольгу Зиновьеву, у нас беда стряслась. Погибла девушка, Лена Кирюхина. Может, помнишь ее мать, Светлану Васильевну?

— Не помню, — покачала я головой.

— Она с дочерью жила, семнадцатый дом по Центральной улице. Девке двадцать один год был, в городе работала, снимала квартиру вместе с подругой. Мать в субботу к родне уехала, с дочерью разминулась. Та позвонила уже отсюда, мол, здесь я и все такое. Светлана Васильевна домой поспешила, а дочери нет. Мобильный не отвечает. Она по соседям прошлась, никто ничего не видел. Короче, утонула девчонка. В малом омуте. Видно, упала с мостков и ее под лед затащило.

— Мостки еще целы? — удивилась я. — Неужто кто-то там до сих пор белье полощет?

— Энтузиасты есть, из тех, кто постарше. Там полынья, но Лена точно белье не полоскала. И что там делала, неизвестно. Может, конечно, прогуляться решила… Тело нашли ближе к майским праздникам, в каком состоянии, можешь представить, то есть лучше не представлять. Оказалось, что она беременная была. Мать ни об отце ребенка ничего не знает, ни с кем дочка встречалась. Я народ поспрашивал, никто ничего. Сомнительно, что это кто-то из наших. Попробовал в городе поискать, но, сама понимаешь, не мое это дело. Сомнений в несчастном случае ни у кого не возникло. Упала в воду, а выбраться не смогла. У девчонки на голове ссадина, однако решили, что она, скорее всего, об мостки ударилась.

— Но у тебя другое мнение? — нахмурилась я.

— Как только узнали о беременности, сразу пошел слух: утопилась девка. Мать у нее с норовом, с такой жить не сахар. Если любовник девчонку бросил… Я тогда, признаться, тоже подумал: такая мамаша кого хочешь доконает. Хотя Лена мне всегда казалась девушкой разумной. Может, в самом деле, несчастный случай? Кто знает, что ей в голову взбрело? Надумала дорогу сократить, да по льду пошла, а он под ней провалился? Рядом никого, криков в селе не услышали, в общем, сгинула девка. Люди, бывает, тонут. Особенно в половодье. В соседнем районе… — тут Сергей вздохнул и махнул рукой. — Чего теперь оправдываться. Не особо я в это дело вникал, типа, начальству виднее и все такое. А потом убийство Ольги Зиновьевой. Вот тогда я на все другими глазами посмотрел. Уж очень много смертей, Аня. Если Стаса считать, уже четыре, и он, кстати, о Лене Кирюхиной меня расспрашивал. Вот я и решил: может, узнал чего? В смысле, заподозрил?

— И от него поспешили избавиться? — сказала я. — Я о маньяках мало что знаю, но… Допустим, два убийства по дороге со станции в схему укладываются, по крайней мере, обстоятельства и способ убийства схожи. Но Лена Кирюхина и Стас… Если их убили, то вряд ли псих. Хотя… — я пожала плечами. — В одном ты прав: три погибшие девушки за полгода — это слишком. Внешнее сходство между ними было?

Сергей достал из внутреннего кармана фотографии и протянул мне. Я разложила их на столе. На обороте записаны имена и возраст. Лена Кирюхина, двадцать один год, первая из погибших девушек. Шатенка с пышными волосами, аккуратным носиком и печальными глазами. Оле Зиновьевой не было и двадцати, совсем еще девочка. Волосы русые, задорная улыбка… Убитая вчера Анастасия Терентьева, двадцать четыре года, крашеная блондинка. Курносый нос, чуть вздернутая верхняя губа. Я долго вглядывалась в фотографии.

— Не скажешь, что убийца предпочитает какой-то определенный тип женщин, — сказал Сергей, наблюдая за мной.

— Может, это самовнушение, но мне кажется, в них есть что-то общее… не бросающееся в глаза…

— Да? — Звягинцев смотрел на снимки, потом пожал плечами.

Я вернула фотографии и предложила:

— Давай пить чай.

Заметив купленную вчера книгу, лежавшую на столе, Звягинцев спросил, должно быть, желая сменить тему:

— Читаешь?

— Читаю.

— У меня до второго тома руки пока не дошли, а первый прочитал.

— И как тебе?

— Довольно занятно. Думаю, дальше будет интереснее.

— Когда дело дойдет до тех, кого мы знали лично?

— Может, она и про нас что написала, — усмехнулся Сергей. — Ваше семейство Марта уж точно вниманием не обошла.

— Ничего удивительного. Они с моей бабкой дружили.

— Ага. Но… вряд ли бы твоей бабке понравилась эта книга.

— Почему? — удивилась я. — О слухах, что ходили в округе, Агнес прекрасно знала. И, по-моему, мало обращала на них внимание.

— Даже на те, что касались ее мужа?

— А-а… ты об этой истории, — покивала я. — Не очень-то я в нее верю.

— Не знаю, как тебе, а мне было любопытно… Жаль, столько времени прошло, свидетелей уже не осталось.

— И правду мы вряд ли узнаем, — подхватила я.

— Твоя бабка наверняка знала куда больше.

— Думаешь, мой дед ей рассказал? Взял да и покаялся в убийстве собственного отца и его молодой жены?

— Учитывая, что Агнес о слухах знала, могла обратиться к нему с вопросом.

— Только не Агнес, — покачала я головой. — Чего не знаешь, о том не грезишь.

— Точно, — засмеялся Сергей. — Я помню, как она это повторяла.

— Агнес вышла замуж вопреки воле родителей. То есть они, в конце концов, с ее выбором согласились. Вышла по большой любви. А потом, наверное, решила, что родители были правы. Дед оказался человеком с другой планеты. И точно не был прекрасным принцем, но она была чересчур упряма, чтобы это признать.

— И придумала себе другого человека?

— Нет, для этого она была слишком здравомыслящей. Скорее, научилась принимать его таким, каким он был. Но его откровений точно бы не захотела. Жить с убийцей — это все-таки слишком…

— Может, и не было никаких убийств, — пожал Сергей плечами. — Мало ли что люди болтают… И Старый мельник умер своей смертью, точнее, от неизвестной хворобы. А вслед за ним и его молодая жена.

— И дед оказался единственным наследником. Мельничиха, как известно, была беременна… По мнению окружающих, сводный брат вряд ли был нужен деду. Но болтали не только это. Говорили, что мельничиха травила мужа крысиным ядом, понемногу его скармливая, чтобы смерть не оказалась внезапной и оттого подозрительной. А забеременела вовсе не от престарелого мужа, а от его молодого сына. А когда полиция ее все же заподозрила, выпила яд, боясь наказания. Или яд ей подсыпал мой дед, что всем казалось куда более вероятным. В любом случае, его не арестовали, наследство он получил, а вскоре женился на моей бабке.

— Да уж, крутой детектив. Я просто подумал… ерунда, конечно.

— Договаривай, если уж начал, — усмехнулась я.

— Ну… тебе не обидно это читать?

— Господи, Звягинцев, да это было сто лет назад!

— Разумеется… просто люди в наших краях десятки лет мусолили эти истории. А теперь, когда вышли книги, все опять только об этом и говорят. Кто знает, что может прийти им в голову…

— О чем ты? — не поняла я.

Я ждала ответа, он молчал, глядя на меня то ли с жалостью, то ли с печалью.

— Ты что же, думаешь, кто-то решит… Не могу поверить, что ты всерьез…

— Когда люди напуганы… в общем, теперь ты понимаешь, почему я совсем не рад твоему приезду. Мне было бы куда спокойнее…

— Спасибо, что все рассказал, — перебила я. — Дверь обещаю запирать. Я правильно поняла: ты ведешь собственное расследование?

— Да какое расследование, — невесело рассмеялся Сергей. — Сыщик из меня никудышный. Так… пытаюсь разобраться в меру сил…

— Не возражаешь, если я тебе помогу? Вдруг со мной местные будут откровеннее? Ты — полицейский, я — просто соседка, которая к тому же долго отсутствовала, так что ее любопытство вполне извинительно.

— Ты для них чужая, Анна, — с грустью сказал он. — Сделай милость, никуда не лезь, мне и так беспокойства хватает. Ладно, я поехал. Звони, если что.

Сергей направился к двери, уже взявшись за ручку, повернулся, кивнул и, наконец, покинул дом.

А я стала убирать со стола. Вот так разговор получился с другом детства! Странные дела здесь творятся! Допустим, смерть Стаса произошла по естественным причинам, а первая девушка утонула случайно. Но два убийства вовсе не фантазии Звягинцева, а для нашей глухомани пары убийств многовато.

Закончив с посудой, я села у окна, вдруг почувствовав усталость, такую, что, казалось, не хватит сил пошевелиться, и попыталась вспомнить вчерашний вечер, с той самой минуты, как сошла с электрички. Девушка, идущая впереди, достает мобильный, звонит матери… О чем я подумала в тот момент? Как все изменилось? Да. Я подумала, что раньше с поезда сходило множество людей, и такая же толпа ждала на перроне. Своих встречали, как правило, на велосипедах или мотоциклах, чтобы не тащить на себе сумки. Шум, гам, постепенно все разъезжаются. А сейчас никого: только я и девушка. Сожаление, вот что я почувствовала. Оттого, что все в этом мире стремительно меняется. И тоску по детству. А потом пришло… беспокойство? Странное ощущение, как будто кто-то следил за мной, чужой взгляд, пристальный и неприятный. Неужели рядом действительно находился убийца, планы которого я своим появлением могла нарушить? Или это лишь мои фантазии, появившиеся только сейчас, после разговора с Сергеем?

Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. Звягинцев сказал, что гибель Лены Кирюхиной, как и смерть Стаса, поначалу не вызвали у него подозрений. Они появились позднее. И тогда на недавние события он взглянул иначе. Как бы то ни было, в одном Звягинцев прав: на чужака здесь непременно обратили бы внимание. Допустим, убийца прибыл сюда на машине, но заезжать в село не стал, машину где-то спрятал и к станции пошел пешком. Укрывшись за деревьями рядом с перроном, следил за жертвами, а нападал, когда они удалялись от станции на значительное расстояние. В этом случае он вполне мог остаться незамеченным. Хотя риск все-таки есть. Звягинцев опасается, что подозревать начнут Константина Егоровича. Смех, да и только. Хотя следователи обязаны подозревать всех. А Егорычу даже прятаться не надо, наблюдай в окно за приезжими, перрон как на ладони…

Так почувствовала я чей-то взгляд или нет? А главное, что такого мог узнать Стас? Старик, живущий на хуторе и не особо стремящийся к общению.

Вот тогда я внезапно вспомнила… телефонный звонок. Я звонила Стасу раз в неделю, обычно по субботам. А тут он вдруг позвонил сам. Примерно за неделю до своей смерти. Звонки от него были редкостью, и я испугалась, не случилось ли чего, стала расспрашивать о здоровье.

— Все нормально, — ответил он, но голос звучал как-то странно, точно он с трудом подбирал слова. — Ты не беспокойся за меня. Вот что, Аня, — он как будто на что-то решился. — Я тебе сказать хотел…

— Да?

Стас помолчал, а потом неуверенно продолжил:

— Лучше не по телефону. Может, ты приедешь? Выберешься как-нибудь на выходной?

— Хорошо. У тебя правда все нормально?

— Конечно. Приезжай, я буду ждать.

Первым побуждением было лететь к нему уже завтра, но наутро я решила, что отправлюсь в субботу, разобравшись с делами. Мы так и не увиделись, потому что в пятницу он умер. И теперь, глядя в окно, я думала: что он хотел мне сказать? А вдруг это действительно связано с убийством? Глупости. Логичнее было бы поговорить с тем же Звягинцевым. От него пользы куда больше. Или ему требовался совет, как поступить? И Сергею он ничего рассказывать не хотел, не обсудив это со мной?

«Господи, почему я не поехала на следующий день?» — с тоской подумала я.

Стас был моим дядей, внебрачным сыном деда. Агнес узнала о любовнице мужа примерно через год после своего появления здесь. Она как раз была беременна первенцем, и добрые люди сообщили о сопернице, жившей под боком. Соперницей оказалась батрачка Ядвига, польско-белорусских кровей, девица просто неземной красоты. Ее портрет я нашла в сундуке, где бабка хранила всякий хлам, хотя, с моей точки зрения, там было много всего интересного. В том числе и эта фотография. На самом деле, лишь половина фотографии. На второй половине, скорее всего, был мой дед. Они, должно быть, сидели плечо к плечу и счастливо улыбались в объектив, Ядвига-то уж точно. То, что бабка разрезала фотографию пополам, разлучив таким образом эту парочку, вполне понятно. Но почему она оставила ту ее часть, где изображена соперница, а не выбросила, разорвав в клочья? В сундуке, кстати, хранился и «аусвайс» Агнес, и я как-то язвительно заметила: думаешь, вдруг вернутся? На лице бабки тут же появилось привычное отстраненное выражение, и стало ясно: болтать я могу сколько угодно, но ответа не получу. Зато доступ к сундуку мне был закрыт, и в очередной раз решив в нем покопаться, я увидела здоровенный замок, и сколько ни канючила у Агнес ключ, в то лето его больше не получила.

Задавать вопросы тем более было глупо, я знала, бабка их наверняка проигнорирует. Так я и не выяснила, почему в сундуке лежит снимок Ядвиги и куда подевалась вторая половина фотографии.

Много позже явилась догадка: Агнес сохранила фото для Стаса. Других изображений матери у него не было. Но и это единственное, похоже, так и осталось лежать в сундуке даже после смерти бабки. Через два года после похорон я решила заглянуть в сундук, он оказался пустым. На мой вопрос Стас спокойно ответил, что приезжала моя мать, и они весь хлам выбросили. Помнится, я тогда разревелась от обиды. Интересно, чего мне было так жаль? «Аусвайс» бабки? Фотографию Ядвиги?

Я думаю, дед Ядвигу по-настоящему любил. Или мне просто хотелось так думать. В детстве я была поклонницей романтических историй, что, впрочем, не удивительно. Любил или нет, но на батрачке не женился. Скорее всего, подобная мысль даже в голову ему не приходила. Да и трудно ждать романтических поступков от человека, который, по слухам, ради наследства убил собственного отца и его жену в придачу, к тому же носившую его ребенка, если верить все тем же слухам.

Несколько раз я расспрашивала бабку, как они познакомились с дедом. Отвечала она всегда неохотно. Вспоминать Агнес вообще не любила. Став гораздо старше, я решила: это из-за той боли, что он ей принес. Но, прочитав дневник Марты, уже не была так уверена в этом. Может, Агнес слишком бережно хранила память о нем, держала в своей душе, боясь расплескать, пустить по ветру пустыми разговорами, ненужными рассказами, которых глупая девчонка, коей я была тогда, все равно не поймет.

Как бы то ни было, а она его любила, о чем не раз говорила подруге, пряча лицо в ладонях и задыхаясь от невыносимой боли. В дневнике о первой их встрече почти ничего. То ли бабка и тогда об этом не особо распространялась, то ли Марта не пожелала доверить эти их задушевные беседы дневнику, хотя в остальном скрупулезно передавала все события, зачастую самые обыденные.

Моя подруга, готовя к изданию дневники, долго мучилась вопросом: что сократить, а что оставить. В конце концов, оставила все как есть. И правильно сделала. Без этих «корова не могла разродиться до самого утра» картина явно была бы неполной.

В общем, мне пришлось восстанавливать историю знакомства из скупых бабкиных рассказов, редких, с большими временными промежутками между ними, так что к тому моменту, когда удалось в очередной раз разговорить бабку, предыдущий рассказ успевал выветриться из памяти. Одно несомненно: познакомились они в городе, на ярмарке. Дед был там по своим крестьянским делам, а бабка просто прогуливалась в погожий денек. То, что она обратила на него внимание, более или менее понятно. Судя по фотографиям и воспоминаниям сограждан, которые я не раз слышала в детстве, дед не только обладал фантастической силой, но и был по-настоящему красив. Лишь только речь заходила о нем, к словосочетанию «Молодой мельник» тут же добавлялось «истинный красавец», и все последующие рассказы воспринимались через призму этого женского восхищения. Тогда страсть мачехи к пасынку становилась понятна, хоть и не менее предосудительна, и дед во всех этих рассказах выступал не столько главным виновником многочисленных несчастий, сколько жертвой обстоятельств.

Мужчины в их роду все были рослые. О деде говорили «на голову выше всех парней в округе». Агнес уточнила, он был такого же роста, как их старший сын, то есть примерно метр девяносто. По тем временам настоящий «великан». Однажды на спор ухватил зубами мешок с солью и закинул себе на спину. Странная затея, еще более странно, что шею он при этом не сломал. Я считала эту историю одной из легенд, которые сопровождали наше семейство всю жизнь, но однажды все же спросила об этом у бабки.

— Если что в голову ему втемяшится, то уж не остановить, — ответила она и пошла себе дальше.

В общем, конкретного ответа я так и не получила, но то, что дед совершенно точно был мужчиной привлекательным, сомнений не вызывает. Сейчас бы сказали: с харизмой. Это чувствовалось даже по старым снимкам. Вот семейный портрет, все старательно позируют, таращась в объектив, и только дед, закинув ногу на ногу, смотрит куда-то в сторону, снисходительный к чужой затее, но весьма далекий от намерения всерьез относиться к происходящему. Одевался он по-городскому и костюм носил дорогой, мог себе позволить, став хозяином хутора, к которому, кстати, много еще чего прилагалось на момент знакомства с Агнес. Он как раз начал строить завод и наверняка считал себя ничуть не хуже, а наверняка и лучше этих городских лоботрясов. С бабкой он заговорил первым. Потом они вместе катались на карусели. Вот, собственно, и все, что достоверно известно.

«Один миг, и все кончено», — эти слова могли бы стать эпиграфом к жизни Агнес. Она в него влюбилась, как может влюбиться девица двадцати двух лет, поклонница стихов, милых песен под фортепиано и романов о доблестных рыцарях. Дед в любых доспехах смотрелся бы великолепно. Быть рядом с ним, разделить все тяготы и прочее, прочее — в этом она видела смысл своего существования. Тяготы он ей обеспечил, причем сразу после ее водворения на хуторе. Для городской барышни оказаться в такой глуши… Это и сейчас не самое бойкое место на свете, что же говорить о тех временах.

Почему она не сбежала, для меня загадка. Особенно когда узнала о Ядвиге. Приличие дед соблюдал и белым днем к любовнице не бегал, предпочитая покров ночи. То есть с таким же успехом мог и не прятаться. И вскоре стал отцом двоих сыновей, чем, похоже, гордился, а чтобы далеко не ходить, поместил Ядвигу здесь же, на хуторе, в небольшом доме возле оврага, где после женитьбы отца жил сам.

Тут бы бабке и бежать сломя голову, но до войны она родила ему еще двоих детей, словно соревнуясь с Ядвигой, которая далее в деторождении не продвинулась. Надо сказать, красавицей Агнес не была. Лично у меня при виде соперницы столь редкой красоты, как Ядвига, непременно возникла бы мысль о крысином яде. У бабки, возможно, она тоже возникала, но держала себя Агнес с неизменным достоинством, щедро приправленным прагматизмом: как бы хороша ни была Ядвига, но она лишь батрачка с прижитым невесть от кого ребенком. А хозяйка и законная жена все же она, и муж ее не только уважает, но и любит, чему есть зримое свидетельство — трое ребятишек.

Так они и жили, пока власть не сменилась и дед не подался в лес. Ядвиге советской власти бояться было вроде бы нечего: как есть, голь перекатная, батрачка, которую хозяин еще и обрюхатил. Кулаки-мироеды, как известно, и кровь трудового народа пьют, и плотью не брезгуют. Но пока бабка отсиживалась у дальней родни с липовыми документами, Ядвига подалась в лес вместе с дедом, оставив Стаса на попечение то ли подруги, то ли невесть откуда взявшейся родственницы. Через год явились немцы. Дед с боевой подругой вернулся на хутор, где уже подсчитывала убытки и заделывала бреши в хозяйстве Агнес. Потом они снова ушли, и на этот раз уже навсегда, в том смысле, что никто из них на хутор не вернулся, хотя дед, конечно, к жене наведывался.

Заметно подросший Стас оставался под присмотром все той же подруги или родственницы, а по сути был предоставлен самому себе. Бабка забрала его в дом. Тот самый поступок, за который я ее особенно уважала, хотя по молодости и заподозрила в желании заработать тем самым лишние очки: мол, смотри, дорогой, твоя любовница только и может, что за тобой бегать, а я детей поднимаю, и своих, и чужих. В любом случае, бабка не прогадала. Из всех ее детей только Стас остался с ней на хуторе до конца и ее, и своей жизни, остальные разлетелись-разъехались, как только смогли. Моя мать не раз говорила: жизнь на хуторе для нее была тяжелой, и вовсе не из-за физической работы, как можно было бы подумать. Куда труднее она переносила пристальное внимание к нашему семейству, все эти пересуды за спиной… Стас на сплетни внимания не обращал, переняв от Агнес холодную отстраненность и способность никого не видеть и не слышать, если не было у него к тому желания.

Парадоксально, но из всех детей более других на бабку был похож именно Стас, с годами возникло даже внешнее сходство, так что сторонний человек, не знавший его историю, ни за что бы не поверил, что Стас не является сыном Агнес. Любили ли они друг друга, или их связывало нечто иное: чувство долга или банальная привычка? Бабка была строга со всеми своими детьми, без нужды не ругала, но и на добрые слова не особо тратилась. Так что ее скупая похвала и нечастые моменты нежности были для ее детей настоящим праздником. В этом смысле Стасу доставалось не больше и не меньше, чем другим. Чувствовал он здесь себя чужаком? Батрацким сыном, взятым в дом из милости? Не знаю. Свое детство я прожила в твердой уверенности, что он мой родной дядя. И тот факт, что у Стаса другая фамилия, меня ничуть не смущал, пока одна из горластых баб, вечно всем недовольных, не просветила меня на сей счет, весьма досадуя на наш род, где все не как у людей. И я отправилась к бабке с вопросом. Было мне тогда лет девять, наверное. Бабка, по своему обыкновению, особо распространяться не стала, и ничего существенного я не узнала, но имя «Ядвига», в сердцах произнесенное вздорной теткой, прочно врезалось в память и будоражило воображение.

За окном давно стемнело. Я перебралась в кресло и, прихватив дневник Марты, стала читать, то и дело отвлекаясь на размышления и собственные воспоминания.

С Мартой бабка подружилась вскоре после появления здесь. Возможно, потому, что Марта была наполовину немкой, внучкой местного пастора. Факт знакомства Марта скупо описала в дневнике: «На службе была жена Молодого мельника. Мне она понравилась, образованная, с чувством собственного достоинства. Нелегко ей здесь придется». Последнее замечание в самую точку. Впрочем, нелегко было и самой Марте. Она мечтала стать врачом, но не нашла поддержки в семье, разве что бабушка по отцу, известная в округе повитуха, принявшая в свои руки чуть ли не половину жителей села, взяла ее сторону.

Первый том изобиловал горькими сетованиями по поводу всеобщего непонимания. Марта, как и Агнес, красотой похвастать не могла, мать ее думала лишь о том, как бы поскорее выдать ее замуж, книжки и увлечения дочери медициной вызывали у нее раздражение. Но Марта умела настоять на своем. В конце концов она стала акушеркой, жаль, ее бабушка не дожила до этого. Замуж она тоже вышла, даже дважды. В первый раз еще перед войной за местного учителя (кстати, может, именно это и спасло ее в сороковом), родить ребенка тоже успела. А еще оставила дневники, к которым теперь такое внимание.

Когда вышел первый том, Стас на мой вопрос, будет ли он его читать, пожал плечами. Может, зимой, когда время появится. Вполне в бабкином духе. Может, буду, может, нет. Никакой конкретики. Старший из моих дядей категорично заявил: «Мне не интересно, что там за сплетни». В голосе его было раздражение, а за ним чувствовалось беспокойство, даже страх. Совершенно напрасно волновался, кстати. В первом томе о нем лишь одно упоминание, совершенно незначительное. Во втором пока вообще ни слова. Хотя, может, именно этого он и боялся? Своей незначительности в бурной семейной истории?

В этот момент за окном послышался шорох, а потом кто-то постучал в стекло костяшками пальцев, громко и торопливо. Я подошла к окну, но никого не увидела из-за царящей по ту сторону темноты. Протянув руку, щелкнула выключателем, свет погас. Только ночная лампа заливала противоположный угол золотистым светом. Ровный желтый круг, тени на потолке и шорох за окном.

Отдернув занавеску, я пригнулась, и вот тогда из темноты выступило лицо, желтое, с темными провалами глаз, странно скошенное на сторону. Я уже готова была закричать от страха перед темнотой и тем ужасным, что она скрывает, и тут поняла: все просто, человек прижался лицом к стеклу в тщетной попытке разглядеть, что происходит в доме. И тут же пришла догадка, кто передо мной.

— Юрис! — позвала я и стала открывать окно, а он испуганно отпрянул. Замычал, что-то положил на подоконник и бросился в темноту.

Открыв окно, я увидела букет астр. Стебли разной длины, точно он рвал их в большой спешке… скорее всего, так и было. Хорошо, если в своем палисаднике рвал, а не в соседском.

— Юрис! — вновь позвала я, вслушиваясь в тишину, почти уверенная: далеко он не убежал, прячется в ближайших кустах, наблюдая за мной. — Спасибо! — крикнула я. — Но больше так не делай, пожалуйста. Ты меня напугал.

Я закрыла окно, проверила, заперта ли входная дверь, собаку оставила в доме. Верный тут же улегся возле моих ног, пока новые порядки ему нравились.

Утром я отправилась на кладбище. Но на этот раз собаку оставила на хуторе. Сложив в корзину все необходимое, я покатила в сторону села, ближе к фабрике свернула и теперь двигалась на запад.

Кладбище примерно в трех километрах, день был теплый, между туч робко проглядывало осеннее солнце, я щурилась, жалея, что не взяла очки. Вскоре над пригорком появились кресты, теперь я свернула налево и довольно быстро оказалась возле деревянных ворот, рядом с которыми была калитка, запертая на щеколду. Вокруг кладбища кирпичная ограда, недавно обновленная и заново побеленная.

Пристроив велосипед возле ворот, я прихватила инвентарь и направилась по тропинке в сторону небольшой часовни. Метрах в тридцати правее бабкина могила. Точнее, здесь небольшой некрополь, обнесенный невысоким металлическим ограждением. В глубине два памятника из гранита, добротные, на века. Старый мельник пережил свою первую жену всего на три года и скончался от крысиного яда, если люди не врут. Его вторую жену, из-за которой, по слухам, он и взял грех на душу, похоронили не здесь, а рядом с ее родней. За давностью лет захоронение затерялось, то есть Агнес наверняка знала, где следует искать, если уж появилась на хуторе вскоре после драматических событий, но мне могилу не показывала. Впрочем, во времена моего детства я не особо всем этим интересовалась.

Ближе ко мне два креста попроще, из серо-розового мрамора. Двое бабкиных детей, Николай, которого в доме звали Клаус, и Марта. Я-то считала, дочку Агнес назвала в честь подруги, к моменту появления третьего ребенка их дружба с Мартой была уже крепка и нерушима. Однако Агнес, по обыкновению, ответила неопределенно: «Имя красивое».

Надо сказать, бабка на кладбище ходила редко, то ли подобные места ей не особо нравились, то ли не считала нужным беспокоить покойников. Появлялась здесь на Пасху и ближе к зиме. Прибраться, как она говорила. Цветочниц на могилах не было, вместо них мраморные плиты. Строго и опрятно. Я думала, что после похорон дочери и сына, которых она пережила на несколько лет, заведенный порядок изменится и она станет приходить чаще, ведь до того момента покоились здесь люди, в общем-то, ей чужие, которых она даже не знала. Однако Агнес осталась верна себе. Единственное, что вызвало робкое удивление, это намерение бабки похоронить своих детей по православному обряду. Батюшка сомневался, были ли они крещены, но бабка заверила, что были, и отпевание состоялось, хотя вокруг все только и шептали, мол, авария, которая привела к столь печальным последствиям, вовсе не была случайной.

Муж дочери намеревался похоронить ее в городе, но Агнес, продемонстрировав непоколебимую твердость, положила брата и сестру рядом. Дядю Клауса и тетю Марту я помнила очень хорошо. Красивые, улыбающиеся, со странной печалью в глазах, которая всегда меня поражала. Они болтали о чем-то, смеялись, вдруг встречались взглядом, и лица их мгновенно менялись, всего лишь на секунду, но мне хватало, чтобы почувствовать эту странную глубинную печаль. И тут же появлялась тревога… По неизвестной причине все свое детство я за них боялась, не умея ни выразить этого, ни даже самой себе объяснить. Как оказалось, боялась не зря. Впрочем, давно повзрослев и на многое глядя иначе, я временами говорю себе: они поступили правильно. Окажись я на их месте, вряд ли бы стала раздумывать…

Если не считать моего деда, а также его отца с их детективными историями, в местном фольклоре Клаусу и Марте отводилось почетное место. Вот уж у кого за спиной шептались с особым рвением!

Война началась, когда Клаусу было восемь лет, а Марте — пять. Дед еще болтался в лесу в компании Ядвиги, Агнес пряталась у дальних родственников, которые приняли ее со старшим сыном, младших детей взяла к себе сестра бабки, та самая коммунистка. В семействе Агнес, надо сказать, тоже кипели нешуточные страсти. Если Агнес вышла замуж фактически против воли родителей, то ее младшая сестра сбежала из дома по идейным соображениям. Она штудировала Ленина и верила в светлое будущее мирового пролетариата. Правда, без любви все-таки не обошлось. На каком-то партсобрании она встретила свою судьбу. Невзрачного мужичка лет на пятнадцать ее старше, в общем, светлое будущее они начали строить вместе. Среди этих самых строителей он был довольно влиятелен, и когда в наши края как снег на голову свалилась советская власть, стал большим партийным начальником. Вот к этой самой сестре Агнес и отправила Клауса и Марту, не подозревая, что им готовит судьба. Правда, теперь они превратились в Николая и Машу, бабка строго-настрого запретила им называть друг друга привычными именами. Само собой, причин для этого было достаточно. Война, как известно, началась внезапно, а в наши края пришла буквально в первые дни. Немцы, прорвав оборону, готовились войти в город. Началась спешная эвакуация. Связаться с Агнес никакой возможности не было. Родители ее умерли еще в 1938 году, сначала отец, а потом и мать. В общем, брат с сестрой оказались в последнем составе вместе с дядей и тетей.

Уже на следующий день состав разбомбили. Бомба угодила в тот самый вагон, где Клаус и Марта жались к тетке, плохо понимая, что происходит. Тетка и ее муж погибли, дети каким-то чудом остались живы. Более того, вновь оказались в поезде, который шел на восток. Под бомбежкой им пришлось побывать еще не раз. Клаус где-то нашел веревку, которой и привязал к себе сестру, ее правую руку к своей левой руке, чтобы не потеряться во время бомбежки, когда приходилось бежать куда глаза глядят, ничего не соображая из-за страха, ревущих моторов и всеобщей паники. В конце концов, к зиме сорок первого они оказались в детском доме, в тысяче километрах от родного хутора. Двое маленьких, испуганных детей, которые даже свои имена боялись произнести.

Они выжили. Брат рассказывал сестренке одну и ту же сказку о том, что злая колдунья их зачаровала, но колдовство однажды кончится, и они вновь окажутся дома, рядом с мамой и папой, и вернут себе настоящие имена. А сейчас о них надо молчать. Откуда в мальчишке взялась такая стойкость? Самое удивительное, все эти годы он хорошо помнил, куда должен вернуться. И, услышав по радио чеканное левитановское «наши войска после тяжелых боев освободили от фашистских захватчиков…», а дальше название города, которое он все это время повторял про себя, ложась спать в гулком стылом бараке, он той же ночью бежал из детского дома, разумеется, вместе с сестрой.

Путь их лежал на запад, туда, где была мама, которую Клаус начал забывать, а Марта и вовсе почти не помнила. Смутные отрывочные картины, где вместо образов лишь чувство чего-то родного и теплого. На вокзалах они пели частушки, популярные военные песни, иногда просто побирались, и неуклонно двигались к дому, от состава к составу, километр за километром. Их кормили, подсаживали в поезда, ловили, пытались вернуть в детский дом, а они опять бежали, прятались от патрулей, и вновь добрые люди кормили их, подсаживали в вагон… Казалось, этот путь никогда не кончится, а мечта так и останется мечтой.

Но в один прекрасный день они все же оказались в том самом городе и пошли по железнодорожным путям к родному хутору. Самое невероятное, дорогу мальчишка нашел сразу, точно двигался по навигатору.

В тот момент Агнес во дворе вешала белье. Услышала, как за спиной скрипнула калитка, а потом детский голос, хриплый от усталости, позвал:

— Мама…

Она обернулась и увидела их: Марту в чьей-то кофте с подвернутыми рукавами, в платке, повязанном на груди крест-накрест, испуганно жмущуюся к брату, и Клауса в обрезанной солдатской шинели, крепко державшего сестру за руку, детей, которых она уже не надеялась увидеть, за которых молилась по ночам, уже не веря, что они живы. Ноги у нее подкосились, и она поползла к ним, невнятно мыча. И Марта, видя странную, совсем чужую тетю, спряталась за спиной брата.

Много раз я представляла себе эту сцену, так ясно, точно сама стояла рядом. Обоих отмыли, откормили, как могли. У них вновь был дом, была мама, тяготы и лишения потихоньку забывались, но в семье они все равно держались особняком, никогда по отдельности, всегда вдвоем, точно навеки связанные той самой веревкой, которую Клаус нашел в разбомбленном вагоне. Они значили друг для друга гораздо больше, чем остальные дети Агнес. И именно этого им не захотели простить.

Разговоры начались, когда они еще были подростками, привычка держаться за руку у них так и осталась до конца жизни. Марта не обращала внимания на парней, а Клаус мало интересовался девушками. Когда он уехал учиться в город, девчонка ходила сама не своя, писала ему письма каждый день, и на почте, принимая у нее очередной конверт, ее с кривой улыбкой спрашивали:

— Скучаешь по брату?

На что она отвечала со всей искренностью:

— Очень.

Вскрыл ли кто-то из любопытных их письма, и было ли в них что-то предосудительное, мне неизвестно, но общественность стойко придерживалась мнения: здесь что-то не чисто.

Через три года Марта отправилась к брату и поступила в университет. Появлялись они здесь редко, но разговоры отнюдь не утихали. Напротив, отсутствие каких-либо фактов чужую фантазию лишь подстегивало.

Университет был закончен, брат с сестрой работали, снимали комнату в городе, одну на двоих, вроде бы в целях экономии. Заводить семьи не спешили, что для охочих до разговоров служило бесспорным доказательством любви совсем не братской. Как на все это реагировала бабка, мне неведомо.

Марта все-таки вышла замуж, а вслед за ней женился Клаус. В семьях появились дети, теперь и на них поглядывали с интересом, при случае не отказывая себе в удовольствии отметить: мальчишка Марты вылитый Николай в детстве. «Дурная кровь».

По этой причине или по какой-то другой внуков Агнес привозили не часто. А потом у Марты обнаружили рак. В то время это был фактически приговор. Через неделю брат с сестрой сели в его машину, выехали за город и на скорости сто сорок километров врезались в бетонное ограждение. Само собой, Клаус держал сестру за руку.

Сделав несколько шагов, я оказалась перед могилой Агнес. И вздохнула, по обыкновению, не зная, что ей сказать. Наши с ней отношения безоблачными точно не назовешь. Я даже толком не могла бы ответить на вопрос: любила ли я ее? А она меня? Однозначных ответов явно не существовало. И вместе с тем нас связывало не только кровное родство. Было еще что-то, чему я до сих пор не нашла названия.

На бабкиной могиле замер скорбящий ангел. Идея принадлежала моей матери, и вряд ли бы нашла отклик у самой Агнес. Мне она как-то сказала, что хотела бы навсегда остаться в родном хуторе.

«— Положили бы меня вон там, у березы… — и ткнула пальцем в сторону забора.

— Людей не хоронят, где попало, — ответила я.

— Тогда сожгите к чертовой матери, а пепел здесь по ветру пустите».

Но подобная идея привела родню в ужас, я даже пожалела, что о ней рассказала. Мама, а вслед за ней оба ее брата заявили, что странным фантазиям потакать не собираются, звучало это так, точно фантазии эти мои, а не бабкины. И только Стас был готов согласиться со мной, но в прениях не участвовал, вероятно, считая: если у него и есть право голоса, то все равно не такое, как у остальных.

В общем, ангел скорбит над Агнес, а по соседству под деревянным крестом лежит Стас. И я со странным удовлетворением отметила: в семейном некрополе места предостаточно, значит, и для меня найдется, хотя я, само собой, вовсе не тороплюсь здесь оказаться.

Я быстро навела порядок, убрала опавшую листву, протерла памятники и, устроившись на скамье, неторопливо рассказала о новостях. О своем намерении остаться на хуторе — тоже. Надо ли это покойным, мне неведомо, а вот мне было необходимо сообщить об этом бабке.

Я уже собиралась уходить, когда услышала голос, монотонно что-то повторявший, слов не разобрать. Поднялась и увидела женщину, которую поначалу не узнала. Она толкала перед собой инвалидную коляску, в которой сидел мужчина, чуть завалившись на одну сторону. Они приближались, и теперь я расслышала слова женщины.

— Ну, вот, мы почти пришли. Здесь наша Олечка, племянница моя дорогая.

Женщина, увидев меня, помахала рукой в знак приветствия. Я пошла им навстречу, крикнув:

— Добрый день!

— Здравствуй, Аня, — сказала женщина, когда я поравнялась с ними, а я подумала: как состарили ее несчастья. Сначала инсульт мужа, потом смерть сестры, а следом гибель племянницы.

В детстве мама обнаружила у меня дар художника. Как большинство детей, рисовать я любила, получалось у меня не хуже и не лучше, чем у других, но родительский глаз усмотрел в моих рисунках зачатки гениальности. Меня тут же отправили в художественную школу. Тамошние педагоги имели точку зрения, отличную от маминой, она с ней, в конце концов, согласилась, и я наконец-то покинула школу. Но в те времена, когда во мне еще видели Ван Гога, мама заботилась о том, чтобы лето не пропало даром. И узнав, что в селе появился художник, причем именитый, мама тут же бросилась к нему договариваться об уроках.

Так я и познакомилась с Коровиным. Своей фамилией он, кстати, гордился и даже намекал на родство со знаменитостью. Носил длинные волосы, бороду, из-за которой казался мне ужасно старым. Учителем Дмитрий Владимирович хотел быть строгим, но особо мне заданиями не докучал. Время от времени поправляя мою работу, давал советы, в остальное время мы болтали обо всем на свете. Иногда в мастерской появлялась его жена, Екатерина Осиповна, с подносом в руках, со стоящими на нем расписными бокалами с чаем. На блюдце неизменные пирожные, которые она пекла сама. Коровин был сластеной, а его жене нравилось потакать этой его извинительной слабости.

Само собой, пирожные я тоже любила, и данное обстоятельство, а еще разговоры с Коровиным, примиряли меня с уроками живописи, без которых я прекрасно бы обошлась.

Иногда мы отправлялись на пленэр, и это было здорово. Мы шли вдоль реки, пока не находили подходящее место, и начинали работу. На природе Коровин становился особенно разговорчивым. Меня называл «друг мой Анька», шутил и смеялся. Заканчивалось занятие купанием в реке. Потом возвращались в мастерскую, где нас уже поджидала Екатерина Осиповна с неизменным чаем.

Дмитрий Владимирович оказался прирожденным педагогом, дети к нему так и тянулись. Тем большую горечь супруги Коровины, должно быть, чувствовали от того, что своих детей у них не было. Здешние кумушки не раз повторяли: для Екатерины муж был главным человеком на свете, да и на кого еще излить свою любовь? И добавляли: «несчастная баба».

Как-то раз я услышала слово «бесплодная» и полезла к бабке с уточнениями.

— Поменьше глупостей слушай, — отрезала она, а мне пришлось и дальше изнывать от любопытства. Девчонки постарше меня просветили.

— Катерина не может родить, завести ребенка, понимаешь? Поэтому ее все жалеют. А муж от нее гуляет. Я слышала, как мамка говорила.

— Что значит — гуляет? — насторожилась я, с моей точки зрения, в прогулках не было ничего предосудительного.

— Значит, к другим женщинам ходит. Катерина знает и терпит, потому что бесплодная и никому не нужна.

— А моя мама говорит, что это неправда, — влезла еще одна моя подружка. — Ни с кем художник не гуляет. Все врут. И жену любит, а детей они никогда не хотели, потому что он живет ради искусства.

Все это подвергло мой мозг серьезной перегрузке, и я перестала об этом думать, но потом эти слова не раз вспомнились. Надо сказать, Екатерина Осиповна не производила впечатления несчастной женщины, была приветлива, гостеприимна, на чужих детей с тоской не смотрела, как, впрочем, и ее муж. Что бы ни болтали кумушки, жили они в полном согласии, и отсутствие детей не было чем-то для них трагическим, по крайней мере, к такому выводу я пришла, когда уже взрослой по привычке захаживала к ним на чай, приезжая к бабке. Художник и его муза. Или верный товарищ, который жертвует всем ради любимого. Чтобы понять это, достаточно было взглянуть на то, с какой нежностью поправляла Екатерина Осиповна плед на ногах своего мужа.

Мне всегда нравилось, как она выглядит, особенно ее коса, светло-русого цвета, предмет моей тайной зависти. Дома она всегда ходила в нарядном платье и туфлях на каблуках, тщательно причесанная, с легким макияжем (рядись не рядись, а все равно убогая — очередной комментарий завистливых соседок). Красивая женщина, которая знает себе цену.

Теперь волосы были короткими, едва прикрывали шею, совершенно седые, но седина не благородно-серебристая, а с желтоватым оттенком. Как видно, уход за мужем-инвалидом отнимал все время, и на себя она махнула рукой. Ходила, заметно сутулясь, что раньше ей было совсем не свойственно. Но лицо по-прежнему оставалось привлекательным, моложавое, раскрасневшееся на осеннем воздухе, она улыбалась, хотя глаза были грустными.

— Своих навещала? — спросила она.

— Наконец-то выбралась.

— Да… — задумчиво произнесла она. — Вот и на хуторе никого не осталось. Все меняется. Немного жаль, правда?

Я пожала плечами.

— Слышала о вашем горе, — сказала я.

— Ты Оленьку имеешь в виду? Не могу смириться. Знаю, что должна, молюсь, а смириться все равно не могу. Думаю — за что?

Она зашагала вперед, толкая коляску, и я пошла рядом с ней.

— Давайте я помогу? — предложила неуверенно.

— Нет-нет, я привыкла.

— Как Дмитрий Владимирович себя чувствует?

— Как? — вздохнула она. — Ты же видишь… Когда все случилось, Дмитрий Владимирович в мастерской был. А я ушла в магазин. Вернулась, начала готовить, в мастерскую не заглянула, не хотела мешать. Понесла ему чай, а он лежит. Сколько времени прошло, не знаю. Может, десять минут, а может, час. В общем, время было упущено. А в таких случаях счет идет на минуты… Слава богу, жив, — твердо сказала она. — Что бы я делала, если б они не смогли помочь ему? Хоть в могилу рядом ложись. Мне ведь было восемнадцать, когда мы познакомились. В двадцать вышла замуж. И все эти годы он рядом. Дольше, чем на неделю, не расставались никогда. Правду говорят: вторая половинка. Так что я не ропщу, Аня, слава богу, что так. Плохо ли, хорошо ли, мы вместе. Дал бы бог здоровья и сил за ним ухаживать. Никого у меня теперь нет, ни сестры, ни племянницы.

Мы остановились возле могилы ее сестры. На скромном памятнике фотография и даты. Могила рядом обложена венками, которые успели выгореть на летнем солнце.

— Все не могу собраться с силами и здесь прибраться, — вздохнула Коровина.

— Вот сейчас и займемся, — предложила я.

— Нет-нет, что ты, не беспокойся.

— Никакого беспокойства.

— Мусорка возле стены, вон там, — сказала она, точно сомневаясь, правильно ли поступает.

Венки я унесла, теперь перед нами был холмик земли с деревянным крестом и табличкой. Екатерина Осиповна взяла мужа за руку и тихо сказала:

— Здесь наша Оленька лежит…

В глазах его стояли слезы, он вдруг что-то невнятно замычал, рот перекосило, а по щеке скатилась слезинка.

— Идем, милый, идем, — испугалась Коровина, муж перевел на меня умоляющий взгляд, и вновь что-то замычал. — Это Аня. Помнишь девочку, что к нам приходила? Ты учил ее рисовать.

Она толкала коляску, торопясь покинуть кладбище. Подхватив велосипед, я догнала их и пошла рядом.

— Мне так жаль… — сказала я зачем-то, а Екатерина Осиповна кивнула.

— Ты всегда была доброй девочкой. Знаешь, мы с сестрой в детстве не особенно дружили. Она ведь моложе меня на пять лет. Когда тебе двенадцать лет, это существенная разница. А потом я встретила Дмитрия Владимировича, началась взрослая жизнь, а Лида все еще была девчонкой. Бесшабашной, иногда вздорной… Выскочила замуж в семнадцать, за парня, который ей совсем не подходил. Он избил ее, когда она вот-вот должна была родить. Ребенок умер. Но она простила мужа и еще некоторое время жила с ним, пока он ее опять не избил, то есть, наверное, бил и раньше, а здесь едва не покалечил. Только после этого она ушла к маме. Мамы через два года не стало, Лида осталась одна. Мы с Дмитрием Владимировичем уже сюда переехали. Как-то он был неподалеку в гостях у приятеля и просто влюбился в эти места. А тут как раз дом продавался. Он привез меня сюда, водил вокруг дома и рассказывал, как мы заживем, пристроим мастерскую с большими окнами, будем пить чай под яблонями… Мы были так счастливы, Аня. Мне хотелось, чтобы сестра тоже обрела счастье. Вот я и перевезла ее сюда. В городе она одна осталась, молодая женщина в пустой квартире… Мужчины у нее были, но… в общем, ничуть не лучше первого муженька. Она опять с ним сошлась, родилась Оленька, а он… нисколько не изменился. Вот я и настояла, чтобы сестра сюда переехала. Она долго не решалась… Оля уже в седьмой класс пошла. Я, признаться, боялась, что сестра заскучает, но она сказала, что мужчины ее совсем не интересуют, работу она здесь, слава богу, нашла… Мы с ней очень сблизились. Только тут я по-настоящему поняла, что такое родной человек. Когда с Дмитрием Владимировичем беда случилась, Лида мне очень помогла. Не знаю, как бы я без нее справилась. Это я теперь привыкла, а тогда… Приподнять его надо, а сил нет. А потом она заболела. Так тяжело умирала… Я все думала, за что ей это… Когда я ей глаза закрыла, подумала: «отмучилась». Осталась Оленька… точно огонечек, такая славная девочка. Я, знаешь ли, Аня, детей никогда не хотела. Мы с Дмитрием Владимировичем об этом договорились сразу. Может, это слишком эгоистично, но нам друг друга всегда хватало. И ребенок, как бы это чудовищно ни звучало, был бы лишним. Нарушил бы гармонию, которую мы так ценили, неизменный распорядок дня и прочие мелочи, к которым так быстро привыкаешь… А тут я подумала, как хорошо, что у нас есть Оленька… Я ее и раньше любила, а после смерти Лиды… А Оленьку убили. Она к нам ехала после учебы… Училась в городе, в университете, заканчивала второй курс. Я ее ждала тем вечером, а ее все нет и нет, и мобильный молчит. Прости, что я тебе все это рассказываю… — Она остановилась и теперь смотрела мне прямо в глаза, а я подумала: каково ей здесь с мужем-инвалидом, среди людей, которым она так и не стала своей. — Я думаю, может, не надо было сестре переезжать? — тихо спросила она.

— Вы ни в чем не виноваты, — покачала я головой. — Ни в чем.

— Ты так думаешь? А я вот…

Тут она махнула рукой и пошла очень быстро, толкая перед собой коляску. Я не стала ее догонять.

У ворот стоял джип темно-синего цвета, возле него курил мужчина лет сорока в джинсах и короткой кожаной куртке. С той стороны калитки заливисто лаял Верный. Я подъехала ближе, а мужчина сказал:

— Успокойся ты наконец, вот и твоя хозяйка. Здравствуйте, — обратился он ко мне. — Анна Викторовна?

— Да, — кивнула я и спрыгнула с велосипеда.

Он не спеша достал удостоверение из внутреннего кармана куртки и показал мне.

— Олег Сергеевич Плятт, — представился без улыбки.

— Вы по поводу девушки? — спросила я, открывая калитку, ухватила Верного за ошейник, приказав: — Тихо!

С опаской на него глядя, Олег Сергеевич пошел следом за мной.

— Вот так дом у вас, — сказал, оглядываясь с интересом. — Лет сто ему?

— Больше, — ответила я, поднимаясь вместе с ним на крыльцо.

— У моей бабки был похожий. Сгорел лет тридцать назад.

— Жаль. Значит, вы из наших мест?

— Отец. Я родился в Выборге. Учился в Пскове, а потом вдруг сюда потянуло.

Мы оказались в кухне, он устроился возле окна, а я вымыла руки и спросила:

— Чаю хотите?

— Не откажусь. Вы ведь, кажется, из Москвы? — задал он вопрос. — Сюда, стало быть, в отпуск?

— Думаю пожить здесь некоторое время, — уклончиво ответила я.

— Ясно. Хотя я с трудом представляю, что в этом захолустье делать такой женщине, как вы: красивой, успешной… Да и страшновато тут одной…

— Я здесь спать собираюсь до обеда. А насчет страха… нет, не страшновато, привыкла, наверное.

— Дом по наследству достался?

— Да, от бабки.

— Небось все лето у нее проводили… — засмеялся он.

— Конечно.

— Я у своей тоже был частым гостем. Скажите, Анна… ничего, что я без отчества?

— Ничего.

— Почему вы на электричке приехали? Машина ведь у вас есть?

— Есть. Предпочитаю самолетом передвигаться, тем более что от Москвы дорога дальняя.

— Это да. И все же, почему на электричке? Автобус же ходит. Да и такси вам, думаю, по карману.

— По привычке, наверное. Мои вещи в рюкзаке уместились, все необходимое в доме есть.

— Ну, да, — покивал он.

— И велосипед был на станции. Я подумала, неплохо прокатиться…

— В темноте? Поздновато уже было.

— Хотелось молодость вспомнить, Олег Сергеевич.

— Понятно…

Он довольно подробно расспросил меня о событиях того вечера. Я беспокоилась, что речь зайдет о Константине Егоровиче, и все это время думала, как подоходчивее растолковать этому типу, что подозревать старика глупо. Но он спросил о нем вскользь, как бы между прочим. Почему-то меня это напугало еще больше. Он ничего не записывал, и это тоже тревожило. В конце концов я решила спросить об этом, а он ответил:

— У нас с вами просто разговор, неофициальный. — Олег Сергеевич широко улыбнулся, наблюдая за моей реакцией. — Ясно, что вы не могли ничего видеть, если отправились другой дорогой.

— Но могла слышать.

— А вы слышали? — спросил он игриво, что мне совсем не понравилось.

— Нет. Если бы девушка закричала, я бы услышала. Значит, она не кричала.

— Очень важная деталь, да? Если девушка не кричала, значит, не успела среагировать, он ударил ее прежде, чем она его увидела и испугалась. Или… человек, которого она увидела, страха не вызвал. Потому что она его знала и не боялась. Кстати, вы называете убитую девушкой, вы что, не были с ней знакомы? Я думал, здесь все друг друга знают.

— Я не так часто бываю в этих краях. Мать девушки переехала сюда недавно.

— Понятно. Я тут сегодня прогулялся немного, поговорил с селянами… Оказывается, участковый ваш давний поклонник.

— Поболтать у нас любят, — кивнула я.

— Это что, неправда?

— Когда мне было шестнадцать, а ему восемнадцать, мы едва не стали любовниками.

— И что помешало?

— Мой возраст, — сказала я. — Когда я подросла, в моем сердце вспыхнула страсть к другому мужчине.

— В вашем-то да, а что с его сердцем? Он ведь не женат, живет с матерью. И до сих пор в вас влюблен.

— Это он вам сказал?

— Нет, — засмеялся Олег Сергеевич.

— Вы наших кумушек не очень-то слушайте… Почему он не женился, я не знаю. Здесь с невестами не густо, может, не нашел подходящую, а может, жить с матерью ему комфортнее. Сейчас многие люди предпочитают свободу. Никому ничем не обязан. Вы, кстати, женаты?

— Нет, — усмехнулся он. — Первый брак был неудачным. Теперь вот дую на молоко…

— Почему вдруг такой интерес к участковому?

— Ничего особенного. Просто любопытно стало.

Он вновь улыбнулся, но меня не убедил. Плятт сказал, что девушка не закричала, потому что тот, кто встретил ее на тропе, был ей хорошо знаком. И она его не боялась. Вряд ли у девушки было здесь много знакомых, а вот участковый, в любом случае, подозрений не вызовет. Неужто Звягинцев на подозрении? Они спятили, что ли?

— С Сергеем мы дружим много лет, — зачем-то сказала я. — Он очень хороший человек. Его здесь все уважают, — с моей точки зрения, вышло совсем глупо.

— Да-да, я заметил. Так вы здесь надолго?

— Пока не знаю.

— Что ж, — сказал он, поднимаясь. — Скорее всего, встретиться нам еще придется, а если вдруг вспомните что-то интересное… мало ли… или вдруг что-то покажется вам странным, необычным… — Он протянул мне визитку. — Позвоните. Кстати, я вашего участкового понимаю, — с ухмылкой заявил он уже от двери. — Вы очень красивая женщина.

Он ушел. Я прислушивалась к его шагам, Верный вел себя тихо, должно быть, решив, раз незнакомца в дом пустили, значит, он тут желанный гость. Сидя возле окна, вертела визитку в руках, на душе после разговора с Олегом Сергеевичем было скверно.

В конец концов я потянулась к мобильному и набрала номер Звягинцева. Он ответил сразу. Чувствовалось, что немного запыхался, точно очень быстро поднимался в гору.

— У тебя все нормально? — спросил он.

— У меня — да. Был Плятт, задавал вопросы. Они мне не понравились.

— Ну, у него работа такая, вопросы задавать. А не понравилось-то что?

— Он о тебе расспрашивал.

— Кто-то успел настучать о моей большой любви? Ну, ничего нового тут нет.

— А если он тебя подозревает?

— Мол, я в великой печали от своей несчастной любви ополчился на весь женский род и колошмачу по головам подвернувшихся под руку девиц?

— Не смешно, — сказала я.

— Не смешно, — согласился Сергей. — По идее, надо бы тогда выбирать дамочек постарше. Аня, ты только не беспокойся, все это глупости. У них сейчас такой период, второе убийство, а зацепиться не за что. В тот вечер я к тебе из дома отправился, кто-нибудь наверняка меня видел. А значит, алиби на момент убийства у меня есть. Да и не думаю, что до этого дойдет. Как ты, кстати? Чем занимаешься?

— С утра на кладбище была. Встретила Коровиных.

— На кладбище?

— Да. Своих пришли навестить.

— Несчастная баба, — вздохнул Сергей. — Досталось ей по полной.

— Мы с ней по дороге разговорились. Ты прав, по-моему, она очень одинока.

— Ясное дело. Местные ее сторонятся. Да ты ж наших баб знаешь. Не их поля ягода, хотя женщина она добрая и открытая, на мой взгляд.

— Странно, что она продолжает жить здесь.

— Я ее спрашивал об этом. Она говорит, это из-за Коровина. Здесь он на свежем воздухе, продукты натуральные и все такое…

— Натуральные продукты — это здорово, но сюда «скорая» будет час ехать.

— Врач у нас все-таки есть… фельдшер к ним ходит… Если ты не против, я заеду вечером.

— Хорошо, — сказала я, и мы простились.

Спокойнее на душе не стало. Я отправилась на улицу, сгребла опавшие листья и запалила костер, в огонь полетели высохшие ветви и подсохшая картофельная ботва.

Я сидела на крыльце, вытянув ноги, наслаждаясь запахом костра, ядреным осенним воздухом и солнечными лучиками, с трудом пробивавшимися сквозь облака. Но в какой-то момент вновь появилась тревога, на этот раз она не была связана с Сергеем или еще с кем-то конкретным.

Вдруг появилось чувство, что за мной кто-то наблюдает. Чушь. Калитка закрыта, из-за забора меня вряд ли кто-то увидит. Но я, точно против воли, начала оглядываться. К дому был пристроен двор, по сути, большой сарай, только из бревен, чтобы скотина зимой не мерзла. Во двор вели широкие ворота (телега запросто могла проехать). Я не спеша направилась к ним, замедляя шаг, точно в предчувствии опасности. На воротах висел замок, большой, надежный. Я ухватилась за него, дужка вдруг выскочила из пазухи… замок не был заперт. Ключ от ворот висит в кухне, я его видела.

Может быть, Звягинцев забыл двор запереть? Маловероятно. Я сняла замок и потянула створку ворот, она со скрипом открылась. Верный, лежавший на ступеньках, подбежал ко мне.

— Идем, — позвала я.

Мы вошли во двор, просторный, под высокой крышей. Свет сюда поступал через два небольших окошка, а теперь еще и через приоткрытые ворота, тусклый, сероватый. Справа поленница дров, слева — сеновал.

Я прислушалась, Верный замер рядом, тоже прислушивался. Где-то в углу зашуршало сено. Или мне показалось? Пес сидел не двигаясь.

«Должно быть, мыши», — решила я, но находиться здесь почему-то не хотелось. Хотелось бежать со всех ног, закрыть ворота…

«Глупости, — успокаивала я себя. — Здесь никого нет, разве только мыши, ну, или их родня, что покрупнее».

Я прошла вперед, поднялась на три ступеньки, дверь из широких толстенных досок вела в сени. Я толкнула ее, и она открылась. Ключ торчал в замке с той стороны.

— Черт, — пробормотала я, сама толком не зная, что меня так напугало. Вернулась к воротам и заперла их изнутри на засов. Зачем-то подергала его, проверяя на прочность. Затем прошла в сени, заперла дверь на ключ, оставив его в замке.

Верный наблюдал за мной с интересом, вдруг тявкнул и тут же замолчал, уставившись на меня.

— Все нормально, — сказала я и потрепала его по голове, подумав с усмешкой: «Я напугала свою собаку».

Мы отправились на улицу, костер догорал, а мне не терпелось вернуться в дом.

Обедала я поздно, когда солнце уже садилось и в кухне стало темно. Выгладила накануне выстиранное белье, вымыла посуду. Незатейливая домашняя работа успокаивала, возвращала ощущение раз и навсегда заведенного порядка, где нет места случайностям… Сунула в печь несколько поленьев и, устроившись в кресле, стала читать дневник Марты.

Душевное равновесие вернулось почти сразу. Пес лежит рядом, в печи потрескивает огонь. Теперь недавняя тревога вызывала улыбку. Городская тетенька, готовая упасть в обморок, заслышав, как в углу возится мышь… И все-таки, когда приехал Сергей, я обрадовалась.

Посигналив, он оставил мотоцикл возле ворот, вошел в калитку. Я слышала, как он поднялся на крыльцо, и пошла его встречать. Верный кружил рядом.

— Завтра с утра приедут ребята, интернет проведут, — сказал Звягинцев, проходя в кухню.

— Отлично, значит, начну работать.

Он посмотрел с сомнением, покачал головой:

— Не могу поверить, что ты серьезно…

— Серьезно — что? — не поняла я.

— Серьезно хочешь здесь остаться, зимой с хутора не выбраться на велосипеде. Дорогу заметет и…

— Договорюсь с кем-нибудь из трактористов. Дорогу будут расчищать. К тому же я отлично хожу на лыжах, они на дворе стоят.

При мысли о дворе мне вновь стало неуютно.

— Ты не представляешь, какая здесь тоска, — не унимался Звягинцев.

— Но ты-то здесь живешь, — напомнила я.

— Так я другого ничего не знаю. Я здесь родился, уезжал только на два года, в армию. Учился заочно, был месяц летом на сессии, две недели зимой, и то каждый день домой ездил, как раз на электричку успевал, а утром с дорожниками в город на «кукушке». Я в городе теряюсь, людей много, всего много… А ты… ты только в детстве столько стран повидала, сколько иные за всю жизнь не увидят. Жила то в Москве, то в каком-нибудь Париже…

— В Ницце, — поправила я. — Я жила в Ницце.

— Вот. Не знаю точно, где это, но место наверняка хорошее. И вдруг сюда. Зачем?

— Ты меня гонишь, что ли? — усмехнулась я.

— Глупости, — отмахнулся он, но как-то неубедительно. Может, и правда ему тяжело меня видеть? Как говорится: с глаз долой, из сердца вон. А я перед глазами маячу.

— Он знает, что ты здесь? — спросил Сергей, вот так, не называя имени, но обоим было понятно, кого он имеет в виду.

— Нет, — ответила я.

— А когда узнает?

— Придется ему с этим смириться.

— Если хотела быть ближе к нему, разумней перебраться в город.

— А можно не учить меня, что делать? — не выдержала я.

Он отвернулся и теперь смотрел в окно, а я сказала куда мягче:

— Дело не в нем. То есть и в нем, конечно, тоже, как же иначе? Но… в общем, я останусь здесь. Как бы к этому ни относился он, ты и все прочие.

— Понятно. Когда это ты кого-нибудь слушала? — невесело усмехнулся он.

— Скажи, ты двор на замок запирал? — спросила я, меняя тему.

— Да, а что?

— Сегодня обнаружила, что двор открыт.

— Замок висел.

— Да. Но был не заперт. Наверное…

Я не успела договорить, Сергей поднялся и пошел к двери.

— Ты куда? — спросила я.

— Хочу взглянуть.

Пока я переобувалась и надевала куртку, он уже вышел из дома, и когда я, наконец, оказалась на улице, он стоял возле двора и разглядывал замок.

— Его не отпирали, а просто сбили, — сказал Звягинцев, когда я подошла ближе. — А потом опять повесили.

— Ты уверен?

— Уверен. Вот след от удара.

— Кому понадобилось сбивать замок?

— Со двора можно попасть в дом?

— Без ключа от двери — нет. Правда, есть еще способ, — продолжила я. — Подняться на сеновал, а оттуда на чердак дома. И спуститься по лестнице в сени. Но если не знать…

— То можно догадаться. Большинство домов здесь построено по одному принципу. Ничего не пропало?

— В доме нет ценных вещей. После смерти Стаса… в общем, нет. Телевизор и прочая ерунда вряд ли кого заинтересует.

— А весь этот антиквариат? Чашки, ложки и прочее? Хотя мародеры, которые лезут в пустой дом, вряд ли станут скрывать следы своего присутствия. Да и проще было стекло выдавить, чтобы в дом попасть.

— Тогда что кому-то понадобилось в доме? — сказала я. Сергей не отвечал довольно долго.

— Если я прав, и Стас… короче, логично предположить: убийца решил убедиться, что ничего изобличающего его твой дядька не оставил. Он мог обыскать дом, не беспокоясь, что ему помешают.

— Он мог сделать это сразу.

— Вряд ли. Не забывай, Стасу приходилось ежедневно делать уколы, его могли хватиться в любую минуту. У убийцы было время лишь осмотреть здесь все на скорую руку. А потом он вернулся сюда и тщательно все обыскал. Верный был у меня, случайный прохожий не обратит внимания, что в доме кто-то есть. Если, само собой, свет не включать.

— Но что он здесь искал?

— Не знаю. Какие-то улики, которые случайно попали к Стасу. Ерунда, — поморщился Сергей. — Если бы улики были, он непременно рассказал бы мне.

С этим не поспоришь. Хотя… Что за дурацкая мысль вдруг пришла в голову? Это на меня слова следователя так подействовали? Я знаю Звягинцева с детства, неужто я способна сомневаться в нем? Да и все наши догадки по поводу Стаса — не более чем пустые фантазии. Но я все равно спросила:

— Кого, по-твоему, мог подозревать Стас? Мужиков здесь с трудом наберется два десятка. Кто-то из них незаметно спятил? Тут же все на виду.

— Я бы предпочел, чтобы убийца был со стороны. И не только потому, что подозревать односельчан мне противно. Намекни кто-нибудь, что он может быть из наших, и начнется всеобщий психоз. Мы ведь уже говорили об этом.

— Люди годами живут рядом…

— Вот и затеют охоту на ведьм. Все припомнят.

Я с сомнением на него смотрела, не зная, как следует отнестись к этим словам, а он продолжил:

— Издержки жизни небольшой коммуной.

— Ты сейчас что конкретно имеешь в виду? — решилась я задать вопрос.

— Не что, а кого. Тебя, разумеется.

— О господи, но я-то как могу быть связана с этими убийствами?

— Не ищи в поступках людей логики, — хмыкнул он. — Их гнев и страх должны против кого-то обратиться.

— И я, по-твоему, идеальный кандидат?

— Подходящий. Ты не одна из нас, и им есть что тебе припомнить.

— Симпатичные милые люди в одно мгновение превратятся в монстров? — покачала я головой.

— Особенно если кто-то начнет умело управлять процессом. Но этого я постараюсь не допустить.

— Хочешь, чтобы я уехала? — спросила я.

— Хочу, — кивнул он.

И вновь явилась непрошеная мысль: а вдруг у него есть еще причина?

— Меня пугает, что ты здесь одна. Может, поживешь немного у нас? Неделю-две. Вдруг этого упыря успеют найти?

— А если не успеют? Я буду жить в своем доме, Сережа, — сказала я.

Он устало кивнул:

— Понятно.

И вскоре уехал.

Утром прибыли ребята из города проводить интернет. Я устроилась на крыльце с книжкой, радуясь хорошей погоде, и вскоре заметила Юриса. Он пару раз прошмыгнул мимо, заглядывая в приоткрытую калитку.

— Юрис! — позвала я.

Он тут же возник во дворе и теперь стоял неподалеку, мял в руках потасканную кепку и нерешительно улыбался.

— Хочешь пирог с маком? — предложила я. Он кивнул и радостно гукнул. — Идем.

По ступеням Юрис поднимался осторожно, точно они представляли опасность. Заметив парней в доме, нерешительно замер. Я взяла его за руку и провела в кухню. Накрыла стол и поставила чайник. Он терпеливо ждал, продолжая возиться со своей кепкой. То надевал ее, то стаскивал и вновь начинал мять в руках.

— Аня, — вполне отчетливо произнес он и закивал часто-часто.

— Аня, — кивнула я. — А ты — Павел.

— Юрис, — сказал он.

— Ну, если тебе так больше нравится.

Он быстро заговорил, размахивая руками, я некоторое время наблюдала за ним, потом сказала со вздохом:

— Извини. Я ничего не поняла.

Он моргнул и вновь улыбнулся, после чего мы стали пить чай.

— Твоя мать знает, где ты? — зачем-то спросила я. Он покачал головой. — Это я к тому, что она, наверное, беспокоится. Ты бы не уходил далеко от дома.

— Аня, — вновь произнес он.

— Я здесь живу. А ты живешь в селе, это довольно далеко.

Один из парней, проходя мимо, посмотрел на нас с недоумением. Наверное, мы в самом деле выглядели нелепо, точнее, нелепой была моя попытка вести беседу с Юрисом.

Я мысленно махнула рукой, и мы взялись за пирог с маком, оказавшийся очень вкусным. Вскоре Юрис удалился, а вслед за ним начали собираться ремонтники. Интернет работал исправно, в чем я могла убедиться, связалась по скайпу с сыном, потом с мамой, позвонила отцу. Можно было садиться за работу, но не хотелось.

Пока я мыла посуду, а потом готовила обед, вновь появился Юрис. Я услышала шорох, подошла к окну и увидела его, парень старательно выкладывал на подоконнике цветы бессмертника, белые и розовые. Выкладывал в форме сердца, хоть и выглядело оно кривовато, как и сам Юрис: нескладный, жалкий…

Я открыла окно, он бросился в кусты, откуда наблюдал за мной.

— Где ты взял цветы? — крикнула я, отлично понимая всю нелепость подобных вопросов. Юрис просто не способен на них ответить. И все-таки я продолжила: — Надеюсь, ты не стащил их у соседей? Если так, то это очень плохо. И меня это совсем не радует. И пожалуйста, сообщай о своем приходе, лучше всего постучи в дверь. Слышишь? Твои неожиданные появления меня пугают.

Он продолжал сидеть в кустах, я закрыла окно, в досаде качая головой. На подоконнике цветы теперь лежали кучкой, рисунок был нарушен, а я подумала: он выложил сердце, символ любви. Кто его научил? И понимает ли Юрис смысл этого символа? То есть Юрис в меня влюблен? Только этого мне не хватало! Я угостила его чаем, а он захотел выразить свою благодарность. Он практически не говорит, вероятно, соображает так же плохо. Хотя вовсе не факт. Кстати, парень исходил всю округу и наверняка многое видит. Жаль, что нельзя его расспросить.

«О чем?» — мысленно задала я вопрос. Тем вечером, когда убили девушку, он болтался неподалеку, вполне мог что-то видеть или слышать.

В этот момент в окно громко постучали, от неожиданности я вздрогнула. Юрис прижался лицом к оконному стеклу и улыбался. Половины зубов у него не было.

«Не стоило заводить с ним дружбу», — подумала я, как обычно с большим опозданием сообразив, что его внезапная симпатия влечет за собой ненужное и лишнее беспокойство.

Мне тут же стало стыдно за эти мысли. Я вернулась к окну, Юрис шарахнулся в сторону, опять загукав, а я сказала:

— Молодец, ты все понял правильно.

Через полчаса я обнаружила его на крыльце, он сидел на нижней ступеньке и что-то бормотал. Могло показаться, он напевает.

— Юрис, — позвала я.

Парень вскочил, хотел сбежать, но я махнула рукой, призывая остаться, и он замер в трех шагах от меня.

— Я не против, чтобы ты приходил, — заговорила я, — но у меня есть дела. Давай договоримся, ты не будешь прятаться. Подойдешь и постучишь в дверь. Вот так. Я выйду, и мы немного поболтаем. Хорошо?

Он кивнул. Похоже, он действительно все понял.

— Аня, — сказал громко, кивнул, а потом забормотал, размахивая руками.

— Ты помнишь, как мы встретились, вечером, возле ручья? — решила я попытать счастья, рукой показывая направление. Юрис кивнул. — А еще кого-нибудь ты видел в тот вечер? Видел?

Он опять кивнул.

— Кого?

«Господи, я что, спятила? Разве он может ответить?»

Юрис отчаянно мычал, стараясь помочь себе руками, и даже притоптывал, а я пыталась понять. Через пять минут мы вконец измучили друг друга.

— Ладно, иди, — сказала я с печалью.

Он побрел к калитке, ссутулившись и втянув голову в плечи, больше всего похожий на побитую собаку. А я подумала: чем изводить себя и несчастного парня, лучше бы занялась работой. Позвоню мужу и в самом деле сяду за работу.

Мужу я позвонила, далее план дал сбой. За компьютером я все-таки устроилась, но, глядя на экран, думала о Юрисе. Что он пытался мне сказать? Ведь пытался же? Мать его должна понимать. Хоть что-то должна… Это ее ребенок, и за долгие годы она как-то приспособилась. Что, если поговорить с ней? Баба она вздорная, в селе об этом знали все и предпочитали с ней не связываться. Вряд ли мое появление ее обрадует. Но попробовать, пожалуй, стоит. В общем, раздумывала я недолго и вскоре на велосипеде отправилась в село.

Возле магазина группа женщин что-то обсуждала. Я поздоровалась, мне недружно ответили, после чего воцарилась тишина. Даже не оборачиваясь, я точно знала, все четверо смотрят мне вслед. Взгляды неприязненные, я чувствовала это спиной. Эти взгляды хотелось сбросить, резко отведя плечи назад, сбросить, как ненужный и надоевший груз.

Юрис жил неподалеку от Коровиных. Проезжая мимо дома художника, я заметила Екатерину Осиповну. Она приветливо помахала рукой. На веранде в инвалидной коляске дремал Коровин. Он вдруг открыл глаза, глядя прямо на меня, в глазах такая мука, что я едва не вскрикнула, так вдруг стало страшно. И поспешила дальше, старательно избегая мыслей о нем.

«Они похожи с Юрисом, — с грустью подумала я. — Оба в вынужденной изоляции, виной которой болезнь. Юрис, по крайней мере, может двигаться». Что за мысли лезут в голову?

К счастью, я уже тормозила возле нужного мне дома. Мать Юриса, дородная тетка в цветастом халате, мыла окно. Оставив велосипед возле калитки, я приблизилась к ней, пытаясь вспомнить ее отчество. Верный, увязавшийся за мной, бежал рядом, жалобно поскуливая.

— Здравствуйте, Елена Семеновна! — крикнула я с намерением привлечь внимание хозяйки.

— Привет, — буркнула она, приглядываясь.

В дом она меня не пригласила, впрочем, это, может, и к лучшему.

— Павел здесь?

— Юрис? — переспросила она. Выходит, родная мать тоже называет его этим прозвищем? Неожиданно. — На что он тебе сдался?

— Мы с ним подружились, — улыбнулась я.

— Нормальных мужиков уже не осталось? Или тебе с ними не интересно?

— Послушайте, вы понимаете своего сына? Я имею в виду, понимаете, что он говорит?

— Так ведь он говорить не может.

— Но… вы ведь как-то общаетесь?

— Тебе чего надо? — сердито спросила она.

— Я встретила Юриса, когда шла с электрички. Вы знаете, тем вечером погибла девушка. Вот я и подумала: возможно, Юрис что-то видел…

— Ты что это? — прошептала она, перегибаясь ко мне, я даже решила, что Елена Семеновна сейчас ринется в окно, чтобы оказаться рядом и вовсе не с намерением заключить меня в объятия. В голосе такая злость, что оторопь берет. — На дурачка убийство свалить хочешь? А может, ты девку-то и убила? А что? Вам не привыкать…

— Имеете в виду историю нашего семейства? — усмехнулась я. — Согласна, она далека от образцовой. Но я к вам не за этим. Обвинять Юриса вряд ли кому придет в голову, но если он действительно что-то видел, это, безусловно, поможет следствию. Вы ведь не откажетесь помочь?

Мой спокойный тон подействовал, желания поскандалить в ней заметно поубавилось.

— Шла бы ты отсюда, — сказала она устало.

— Вы понимаете, что он говорит, или нет? — не отставала я.

— А мы с ним бесед не ведем. Не обучены беседам. У меня работы полно, а у него умишка нет беседовать.

— Если он кого-то видел…

— Кто ж дурачку поверит? — хмыкнула она. — А вот со спокойной жизнью мы точно простимся.

Только в тот момент я поняла, как сглупила. И в самом деле: кто примет во внимание показания Юриса? Но узнать, видел ли он кого-то тем вечером, хотелось ничуть не меньше.

— Может, все-таки попробуете его расспросить?

— Да я уж тридцать с лишним лет пробую. Толку-то. За то, что жалеешь его, спасибо, — ворчливо продолжила она. — Хоть тебя об этом никто не просил. Болталась бы ты тут поменьше, чего добрым людям мешать? А разговоры разговаривать лучше с участковым. Он, поди, рад до страсти, что ты приехала. Приехала да уехала, а нам здесь жить.

Она отвернулась и продолжила мыть окно, а мне ничего не осталось, как отправиться восвояси. Я подумала заглянуть к Звягинцеву, но тут же решила, что о наших частых встречах и без того в селе судачат.

Возвращаться домой не хотелось, и я устроила небольшую прогулку: покатила по дороге в город. Весьма довольный пес бежал рядом, то и дело на меня поглядывая, должно быть, гадая, куда мы направляемся. Через десяток километров я повернула назад, в село заезжать не стала и сразу направилась к хутору.

Я работала, когда Верный громким лаем возвестил, что у нас гости. Выглянув в окно, я увидела Ирину, с которой позавчера встретилась в магазине.

— Анна! — позвала она громко.

Я поспешила выйти навстречу.

— А я еду мимо, — заметив меня, сказала женщина. — Дай, думаю, загляну. Посмотрю, как устроилась.

— Заходи. Выпьем чая.

Оставив велосипед возле калитки, она вошла в дом и принялась с интересом оглядываться.

— Никогда у вас не была, — сказала, точно извиняясь. — А посмотреть хотелось. О твоей бабке всегда болтали много… Мебель старая… Бабкина?

— Ее приданое.

— Надо же… А моя мамка все шкафы повыкидывала. Стенку купила, как у городских. У бабули тоже буфет был. Может, не такой красивый, но все равно жалко. Хотя в мои хоромы буфет не влезет. Там и я с трудом помещаюсь. Двадцать восемь квадратных метров счастья.

— Присаживайся, — кивнула я.

Она отодвинула стул и села, продолжая оглядываться.

— Как в музее, — сказала со смешком. — Не знаю, смогла бы я здесь жить. Бабка, поди, по ночам является?

— Да вроде не беспокоит.

— Чая не надо, — отмахнулась Ирина. — Водички налей.

— У меня пирог есть, — улыбнулась я, подавая ей стакан с водой.

— Ну эти пироги. Худею. А ты фигуру испортить не боишься?

Я пожала плечами.

— Ты ведь всего на два года меня младше, а выглядишь моложе лет на десять. Что значит городская жизнь. Салоны там всякие… Небось из них не вылезаешь? А еще городские бабы себе операции делают. Полморды оттяпала, и опять красотка.

— Хочешь сделать операцию? — удивилась я.

Она весело фыркнула:

— Куда уж мне. Небось деньжищ бешеных стоит такое-то удовольствие.

— Могу узнать сколько, если тебе интересно. Сегодня как раз интернет провели.

— Интернет? Значит, ты надолго?

— Как получится, — уклончиво ответила я.

— Ты бы лучше не задерживалась, — зло хохотнула Ирина. — Сидишь тут… одна. А рядом убийца бродит.

Я решила не отвечать, и Ирина, помедлив, продолжила:

— Чем ты Семеновне не угодила? Она орет, что ты такая-растакая… Дурачка ее в убийстве обвиняешь. Неужто правда?

— Конечно, нет.

— Но ты ведь была у них сегодня? Люди видели.

— Была, — вздохнула я. — Хотела узнать, она как-то с Юрисом разговаривает? Понимает, что он говорит?

— Ну, чего-то, наверное, понимает. Мать все-таки. Но не особо она внимание на парня обращает. Живет он у нее, точно собачонка без привязи. Убежал, прибежал. Где его носит, одному богу известно.

Она выжидающе смотрела на меня, а я испуганно подумала: неужто кто-то в самом деле решит, что Юрис может быть причастен к убийствам? Теперь гнев его матери очень даже понятен. Пока не найдут настоящего убийцу, спокойной жизни ожидать не приходится.

— По-моему, Юрис совершенно безобидный, — сказала я. — Но ты права, он целыми днями где-то бродит, возможно, видел что-то…

— Может, видел, да рассказать не сможет, да? — вновь усмехнулась Ирина. — По-твоему, убийца из наших?

— Я не знаю, — ответила я поспешно.

— Понятно, что не знаешь. Но ведь какие-то подозрения есть? Небось участковый с тобой мыслями делится. Или вам не до этого?

— Что ты имеешь в виду? — спросила я. Ирина засмеялась:

— Все только и болтают о том, что Серега к тебе зачастил. Можно сказать, совсем к тебе перебрался.

— Как видишь, нет, — пожала я плечами.

— Значит, дело за малым? От мамаши съехать?

— Тебе что надо? — не выдержала я.

— А то ты не знаешь? — зло сказала она. — Неужто не донес никто? Сам-то наверняка помалкивает.

— У вас с ним… — начала я неуверенно, начиная понимать, в чем дело.

— Ага. Заглядывал ко мне, пока ты не явилась. А теперь носа не кажет и на звонки не отвечает.

— Я не знала. Извини. То есть я хотела сказать, мы с ним давние друзья. В этом смысле ничего не изменилось.

— Для тебя, может, и так. А для него? Если ты тут задержишься, вдруг чего и сладится?

— Он знает, что нет, — отрезала я.

— «Знает», — передразнила она. — Знает, да все равно надеется. Приворожила ты его, что ли? Сколько лет прошло, а он тебя все забыть не может. — Она тяжело поднялась и направилась к двери. — За водичку спасибо. А что касается Юриса… дурачок-то наш все-таки мужик, мозги в отключке, а все остальное, похоже, работает. Константиновна, продавщица из продуктового, говорит, он на девок пялится. И за ней подглядывал, когда она летом на речку пошла и нагишом в воду полезла, Юрис в кустах сидел, а потом выскочил. Говорит, тоже голый и хозяйство свое рукой придерживает. Она его матом обложила, он бежать. Но в ней веса килограмм сто двадцать, и Юриса затопчет, коли будет нужда. А если б девка какая субтильная подвернулась, то мог и напугать.

— Какая девка? Что ты болтаешь? — разозлилась я.

— Вот уж не знаю, что она в виду имела. И уж тем более не знаю, что там у дурачков с этим делом. Мать послушать, так ему вроде ничего не надо. Но ведь то мать…

— Ты зачем приходила? — шагнув к ней, хмуро спросила я.

— Так мимо ехала, — усмехнулась Ирина. — Вот и заглянула поболтать. А ты что подумала?

Она засмеялась и не спеша удалилась.

— Черт, — выругалась я.

Как и предполагал Звягинцев, сограждане начали искать виноватых. И, похоже, уже нашли. На душе стало скверно, я вернулась к работе, чтобы избавиться от тягостных мыслей, но вскоре Верный громким лаем возвестил, что у нас опять гости.

Вновь выйдя на крыльцо, я увидела Плятта, на этот раз в сопровождении мужчины помоложе.

— А я снова к вам, — заявил Олег Сергеевич, терпеливо ожидая, когда я успокою собаку.

— Надеюсь, с хорошими новостями, — ответила я, приглашая их в дом.

— С новостями пока туго, — усмехнулся он. — Так что на вас вся надежда.

— На меня? — удивилась я, и тут же пришло беспокойство.

— На вас, на вас, — засмеялся Плятт. — Вдруг да и вспомните какую деталь, и это нам поможет…

Невозможно было понять, говорит ли он серьезно или нет, беспокойство от этого только увеличивалось. На этот раз он вел себя официально. Второй мужчина стал заполнять какие-то бумаги, задавая мне стандартные вопросы: год рождения, место жительства…

— Расскажите, что вы видели в тот вечер, — предложил Олег Сергеевич, когда его напарник закончил. — Подробно и, по возможности, ничего не упуская.

Мой рассказ вышел коротким, молодой человек быстро записывал.

— Значит, по дороге к хутору вы никого не встретили?

Плятт пристально смотрел на меня, а я поспешно отвела взгляд в сторону.

— Анна Викторовна, мне повторить вопрос? — теперь в голосе слышалась угроза, или мне это лишь кажется?

— Возле ручья я встретила Юриса.

— Что за Юрис? — вроде бы удивился он.

— Он из местных. Зовут Павел. Юрис — это прозвище. Он… нездоров. Говорит плохо, точнее, почти ничего не говорит.

— Дурачок, что ли? — нахмурился Плятт. Но мне почему-то показалось, что о Юрисе он уже знает.

— Да. Он совершенно безобидный.

— Вот как. А почему вы в прошлую нашу беседу о нем промолчали?

— Забыла. Наверное, слишком разволновалась. Я не придала этой встрече никакого значения. Я имею в виду… какое отношение Юрис может иметь к убийству?

— Интересный вопрос, — усмехнулся Плятт.

— Я встретила его возле ручья, — продолжила я, не скрывая раздражения. — Значит, он не мог находиться на дороге в момент убийства.

— Почему вы так думаете?

— Убийство могло произойти в течение получаса, столько примерно времени нужно, чтобы добраться от станции к селу. Через полчаса мать девушки уже начала проявлять беспокойство.

— Допустим.

— Значит, примерно полчаса. Мне тоже понадобилось время, чтобы забрать велосипед, немного поговорить с Константином Егоровичем и добраться до ручья.

— Я понял. Вы хотите сказать, у этого Юриса не было времени на убийство ни до, ни после вашей встречи.

— Вот именно.

— Ну да… В том случае, если он воспользовался дорогой или тропой, не знаю, как вы это называете. А если он, к примеру, бежал через лес?

— В темноте? И зачем в таком случае ему показываться?

— Зачем? Вы же вроде сами сказали: с головой у парня проблемы.

— А еще я сказала, что он совершенно безобидный.

— Ну да, ну да, — покивал Плятт.

— Вижу, дела ваши плохи, если вы готовы обвинить кого угодно.

— Господь с вами, Анна Викторовна, — с улыбкой заявил Олег Сергеевич. — Никого обвинять мы не собираемся. По крайней мере, пока для этого не будет оснований… Мы работаем, собираем факты. Вот вы, к примеру, в прошлый раз кое-что забыли, как только что выяснилось. Может, еще что-нибудь припомните.

— Никого, кроме Юриса, я не встретила, — сказала я.

— Хорошо, хорошо. Что было дальше?

Стараясь не раздражаться, я подробно рассказала о том вечере. О звонке матери Анастасии участковому, о наших поисках… Плятт слушал, кивал, а его коллега записывал. Потом я поставила свою подпись, и со мной простились.

Я бродила по дому, пытаясь справиться с беспокойством, которое теперь все увеличивалось. Позвонила Звягинцеву. Он ответил лишь после второго звонка.

— Извини, был занят, — сказал устало.

— Ко мне Плятт приходил, — начала я. — Опять задавал вопросы.

— Тебя что-то беспокоит?

— Конечно.

— Если ты обо мне… Мы ведь это уже обсуждали.

— Я рассказала ему о Юрисе. Если честно, я предпочла бы промолчать. Но он поставил вопрос так, что надо было либо врать, либо говорить правду.

— И теперь ты боишься, что они все свалят на парня?

— Да, боюсь.

— Они профи и хотят найти убийцу. Два убийства — не шутка, а если будет третье… Ты правильно сделала, что все им рассказала. Перестань себя изводить.

— Тут вот еще что. Я подумала, Юрис действительно мог что-то видеть в тот вечер, и спросила его.

— Он может говорить? — удивился Звягинцев.

— Он вполне отчетливо произнес мое имя. И… они с матерью ведь как-то понимают друг друга.

— Только не говори, что ты пошла к этой вздорной бабе…

— Пошла, — сказала я.

— И что? Надеюсь, обошлось без рукоприкладства?

— Я боюсь, что подставила Юриса. У меня была Ирина, пошли слухи, в общем, ты понимаешь, что Юрис…

— Вот оно что… И ты еще удивляешься, что следователь был так настойчив? Постой, какая Ирина?

— Я не помню фамилии. Твоя одноклассница.

— Шарапова? Ей-то что у тебя понадобилось? Хотя догадаться не трудно. Ладно, завтра зайду, и мы все обсудим.

Мы простились, и я отложила в сторону мобильный, вздохнув с некоторым облегчением, вместе с которым пришло чувство, подозрительно похожее на стыд. Свалила все проблемы на Серегу и рада.

— Черт, — досадливо пробормотала я, и тут зазвонил мобильный. Я была уверена, это Звягинцев. Но звонила моя подруга.

— Анюта, что я слышу? Ты на хуторе? — смеясь, сказала она.

— Ну да. Я же тебе говорила.

— Ты говорила о намерениях, — поправила Татьяна. — А намерения не всегда осуществляются. Значит, ты здесь? Тогда жду в гости.

— В гости? Ты что, приехала?

— Час назад. Соседка успела сообщить, что хутор теперь обитаем.

— Ставь чайник, сейчас буду, — радостно заявила я. И, позвав пса, бросилась в село.

С Татьяной мы с детства неразлейвода. Встреча наша произошла в мой первый приезд сюда. Никто из нас ее не помнил. Агнес дружила с Мартой, ее бабкой, а вот наши матери подругами не были, скорее всего, из-за разницы в возрасте. После войны Марта вышла замуж во второй раз и родила дочь в пятьдесят первом году. К тому моменту моей матери было уже шесть лет. Муж Марты прожил недолго, его похоронили, когда дочка пошла в первый класс. Сказались старые раны, он прошел всю войну, в конце сорок четвертого получил тяжелейшее ранение. В общем, жив остался чудом.

Местные считали, только забота Марты позволила ему продержаться так долго. Успел увидеть, как дочка пошла в школу. Впрочем, злые языки утверждали, что израненному бойцу помогла не только Марта, но и кое-кто другой. Мнения, кем был этот «кто-то», однако, разделились. Называли как председателя сельсовета, так и военкома, который частенько приезжал сюда из города навестить однополчанина. Военком этот фигурировал еще в одной легенде: его прочили на роль любовника Агнес, от которого она и родила в конце войны двойню, мальчика и девочку. Девочка, кстати, моя мама.

Агнес, слыша это, криво усмехалась, раз и навсегда заявив детям, до которых, само собой, болтовня кумушек долетала, что их отец — ее законный муж, которому она была верна всю свою жизнь. Лично у меня ее слова сомнений не вызывали, хотя, даже будь иначе, осуждать Агнес мне бы в голову не пришло, учитывая страсть деда шляться по окрестным лесам в компании подружки. Впрочем, не мое дело и его судить. Неизвестно, как бы повела себя я, доведись мне жить в такое время.

С военкомом кумушки дали маху, быть родителем близнецов он точно не мог, ибо в момент зачатия находился далеконько. Однако существенную роль в жизни подруг он все-таки сыграл. Когда война еще была в самом разгаре, он оказался в наших краях во главе группы разведчиков. Неподалеку отсюда они наткнулись на немцев, и будущий военком был тяжело ранен. По дороге им встретился бабкин хутор, где они и решили попытать счастья. Хозяйка, молчаливая и суровая, накормила их и разрешила передохнуть на сеновале. Утром они стали упрашивать ее оставить у себя раненого. И бабка согласилась.

Этот факт по сию пору в моей голове не укладывается. Хорошо ее зная, я бы со стопроцентной уверенностью заявила: Агнес не стала бы рисковать собой и детьми, да еще из-за офицера Красной Армии, к которой добрых чувств не питала. Ведь от этой самой армии дед в первый раз и подался в лес, а она вынуждена была прятаться у родственников. Но Агнес снова смогла меня удивить, потому что раненого, вне всякого сомнения, оставила. Вместе с Мартой его выходила, а потом переправила к партизанам. После войны он явился сюда проведать своих спасительниц. Благодаря ему (войну он закончил в чине полковника), а также связям с партизанами, подруг не тронули, хотя бабке, по всем статьям, переезд за Урал был обеспечен. У Марты положение было чуть лучше: фамилию она носила русскую, замужем была за сельским учителем, который, кстати, умер от туберкулеза в самом начале войны, но мать немку и деда пастора ей бы припомнили. Нашлись бы добрые люди, донесли.

Иногда я задаюсь вопросом: это судьба так хитро распорядилась? Или все-таки Агнес взяла ее в свои руки и решила рискнуть с дальним прицелом: мол, как бы эта чертова война ни закончилась, неплохо бы иметь своих людей по обе стороны линии фронта. Наверное, я к ней несправедлива и двигало ей нормальное человеческое сострадание, а ее суровая отрешенность не более чем защитная реакция, в душе она добра и прекрасна…

Интересно, оставляя на хуторе раненого командира, ребята поняли, что имеют дело с немкой? Наверное, все-таки нет. Впопыхах не поинтересовались… Сама Агнес, как всегда, скупо повествовала об этом событии. Совсем-то игнорировать его она не могла. Сразу после войны для нее это стало спасением, а уже позднее — ежегодной обязанностью в День Победы постоять на площади среди других ветеранов, которых одаривали цветами и от души благодарили пионеры. Само собой, рядом с бабкой стояла Марта. Военком, кстати, и познакомил ее с будущим мужем. Агнес, похоже, жениха тоже сватали (военком оказался мужчиной свободным), но она продолжала себя считать мужниной женой, хотя к тому времени дед уже растворился где-то на дальних-предальних просторах, впрочем, и тут наверняка не скажешь. Одно несомненно: Агнес осталась на своем хуторе, и о ее заслугах новая власть никогда не забывала.

Скоро у меня появится возможность куда больше узнать об этой истории. Очередной том выйдет весной… Собственно, благодаря моей подруге Таньке дневники Марты и увидели свет. Надо сказать, подруга с детства много читала, что называется, запоем. И однажды сказала мне, когда ей было лет одиннадцать:

— Вот бы мне такую работу найти, чтобы книжки читать!

Мы тогда посмеялись, но Танькино желание сбылось. Она стала редактором в крупном издательстве, где и трудится до сих пор.

О дневниках Марты долгое время никто не знал. Ни дочь, ни ее единственная внучка. Подобное может показаться странным. Но не для меня. Дневник был для Марты отдушиной, ее тайным наперсником, если угодно, и оставалась она с ним один на один в те поздние часы, когда все дела были сделаны и домашние уже спали. В редкие минуты, которые принадлежали только ей.

Марта умерла в очень преклонном возрасте и до своего последнего дня жила одна, мать Татьяны навещала ее трижды в неделю, приезжая из города. Однажды утром она вошла в комнату Марты, удивляясь, что мать еще не встала, и увидела, что та лежит лицом к стене. Уже неживая. А на туалетном столике тетрадь, обычная тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, она была заполнена примерно наполовину. Последняя запись сделана накануне вечером.

«Чувствую себя плохо. Наверное, ночью умру. Пора. Нет больше сил жить. Ни на что больше нет сил. Даже думать нелегко, мысли путаются. Иногда вдруг кажется, что мне опять шестнадцать, хочется вскочить и бежать по высокой траве, все равно куда, и в самом деле бы побежала… У меня была хорошая жизнь. Спасибо тебе, Господи!»

Надеюсь, моя бабка подписалась бы под этими словами. Хотя о терминологии можно поспорить, что значит — хорошая? Вряд ли счастливая, иначе Марта так бы и написала, да и язык не повернется назвать их жизнь счастливой, зная, сколько им выпало испытаний. Хотя… как знать, как знать.

Обнаруженный дневник вызвал у ее дочери удивление, а еще чувство вины. Первая запись была датирована девятнадцатым марта, примерно за год до смерти. Записи очень короткие, о том, как прошел день. Почти все одинаковые. Да и что могла написать о своей жизни немощная женщина, которая уже не выходила из дома. Переезжать в город она категорически отказывалась, но дочь, прочитав дневник, решила, что Марта начала делать эти записи из-за ужасного одиночества. И оказалась неправа. Но в тот момент она думала именно так. Трепетно хранила эту единственную тетрадку, отказалась продавать дом и даже переехала сюда на время.

В спальне Марты она оставила все так, как было на момент ее смерти. Но однажды в комнату матери все же заглянула, решив разобраться с ее вещами. Что-то выбросить, а что-то раздать. Вот тогда и обнаружились тетрадки, ровными стопочками уложенные в секретере. Двенадцать тетрадей, если память не изменяет. Но настоящее открытие было впереди. Мать Татьяны умерла, пережив Марту всего на несколько лет. К тому моменту двенадцать тетрадей перекочевали к Татьяне, были ею прочитаны и убраны в шкаф как семейная реликвия.

Похоронив мать, она подумывала выставить дом на продажу. Приезжала она сюда редко и хоть жалела родовое гнездо, но расставание было неизбежно. Дом следовало к продаже подготовить, чем подруга и занялась, поселившись здесь на неделю. Решала, что забрать из бабкиной мебели, точнее, что способна вместить ее московская квартира. Вот тогда и обратила внимание на большой ящик, стоявший на чердаке. Разумеется, она его видела и раньше, во времена нашего детства Марта на нем лук раскладывала для просушки. Считалось, что там хранится всякий хлам в виде старых газет и журналов.

Запирался ящик на щеколду, но ни мы, ни кто другой из членов семейства ни разу не догадался в него заглянуть. Поначалу никакого удивления содержимое ящика не вызвало. Открыв крышку, Татьяна действительно увидела газеты и журналы примерно двадцатилетней давности и из любопытства решила их полистать. И вот тут… Под журналами лежали тетради Марты. Несколько десятков. Беглый осмотр привел к ошеломляющему выводу: Марта вела дневники практически всю свою жизнь, и теперь эта самая жизнь лежала пыльными стопками перед Татьяной. Что с этим делать, в тот момент подруга понятия не имела. Но с продажей дома решила повременить, потому что тащить все это нежданно свалившееся добро в Москву казалось нелепым, а оставлять чужим людям дневники бабки подруга, само собой, не могла.

Для начала Татьяна решила дневники прочитать, выбрать самое интересное и составить что-то вроде исторической справки в назидание потомкам, в виду имелись в основном потомки теоретические, сама Татьяна замуж пока так и не вышла и детьми не обзавелась.

Даже на то, чтобы все это прочитать, требовалось время, а его у подруги не то чтобы много. Но, наведываясь в родовое гнездо, Татьяна прихватывала по две-три тетрадки и перед сном прочитывала несколько страниц. Очень скоро это стало привычкой, а потом настоятельной потребностью.

Вот тогда у нее впервые и появилась мысль издать дневники Марты. Поначалу, как возможность (а почему бы и нет?), очень скоро мысль эта всецело ее захватила, а потом и вовсе стала едва ли не смыслом жизни.

Идея в издательстве, где работала Татьяна, особого интереса не вызвала. Но моя подруга проявила настойчивость, и, осознав, так сказать, масштаб будущего проекта, руководство издательства дало добро.

И первый том увидел свет. Такого успеха не ожидали ни издатели, ни сама Татьяна. В первые три месяца практически весь тираж раскупили, правда он был небольшой. О дневнике заговорили, дополнительный тираж раскупили еще быстрее… И жизнь Марты стала бестселлером. Только не подумайте, что я иронизирую. Теперь Танька готовит к изданию третий том и, судя по всему, еще долгое время работой будет обеспечена.

Дом Марты возле кирхи, большой, добротный, недавно заново покрашенный. Белые наличники и входная дверь на фоне серых стен придавали ему нарядный вид. Оставив велосипед возле калитки, я вместе с Верным поднялась на крыльцо.

— Жди здесь, — сказала я псу, но тут дверь распахнулась, и Татьяна весело заявила:

— Пусть заходит, — чему он, само собой, порадовался и тут же прошмыгнул в кухню.

На круглом столе вазочка с букетиком бессмертников. Я тут же подумала о Юрисе и тяжело вздохнула.

— Привет, подруга, — смеясь, сказала Татьяна.

— Привет, — ответила я.

Татьяна похожа на свою бабку, высокая, крепкая, с копной рыжих волос, яркими смеющимися глазами и россыпью веснушек. Марта в моих воспоминаниях была седой, волосы собирала в пучок на затылке, а веснушки успели поблекнуть. Но в ее комнате висела фотография, на которой ей двадцать один год, и там сходство было прямо-таки поразительным.

— Надолго приехала? — спросила я.

— Завтра назад.

— Жаль, — вздохнула я.

— Садись за стол.

Татьяна разливала чай, довольный пес лежал у порога.

— Жаль, — согласилась она. — Работы полно. Может, удастся вырваться на выходные, но это разве что на следующей неделе. Как дела? — спросила она, приглядываясь ко мне.

— Хорошо. Читаю дневник Марты.

— Второй том? А я тебе его в подарок приготовила.

— Не удержалась, купила на вокзале. Говорят, расходится хорошо.

— Да. Кто бы мог подумать.

— У тебя отличный нюх, ты же сама говорила.

— Ага. Люблю похвастать. Как тебя встретили местные? — спросила Татьяна.

Я пожала плечами, не торопясь вдаваться в подробности.

— Нормально.

— А на меня уже косо смотрят, — усмехнулась подруга. — Вот и боюсь, как бы и тебе за меня не перепало.

— Косо смотрят? — нахмурилась я. — С какой стати? Из-за дневников Марты?

— Конечно. Выставляю чужие тайны напоказ.

— Какие, к черту, тайны? Ну, может, кое-что новое я и узнала…

— Вот-вот, — подхватила Татьяна. — Дальше будет хуже. Ведь речь в следующем томе пойдет о войне. Так что можешь представить, что тут начнется… Как бы не спалили, ей-богу.

— Да ладно, — покачала я головой. — Все это было сто лет назад. Ну, узнают, что моя бабка спала с немецким офицером… об этом и так болтали… Кстати, она с ним спала?

— Нет, — засмеялась Танька. — Если верить Марте.

— Кто ж ей не поверит, — хмыкнула я.

— Офицер, его, кстати, звали Отто Грюбер, был в твою бабку влюблен. Но она осталась непреклонна. Они сошлись на любви к Гейне.

— Надо же. В нацистской Германии он был под запретом.

— Тем слаще найти родственную душу. Томик Гейне он увидел в шкафу, когда явился на хутор в первый раз.

— Странно, что Агнес не упрятала его куда подальше, когда здесь были Советы, томик-то был на немецком?

— Должно быть, упрятала, но потом решила держать под рукой. Она очень любила Гейне. Марта пишет, что больше сотни стихов знала наизусть.

— Агнес? — не поверила я. — Вот уж не думала, что она тяготеет к поэзии…

— Иногда мне кажется, мы совсем их не знали, — усмехнулась Татьяна, но усмешка вышла невеселой. — Я еще далеко не все расшифровала. Но то, что уже готово… В общем, кому-то это точно не понравится.

— Ты кого-то конкретного имеешь в виду?

Тут я вздохнула и спросила Татьяну:

— Мать Стаса кто немцам сдал? Неужто бабка?

— Нет. Марта никого прямо не называет, но догадаться можно. И это точно не твоя бабка.

— Спасибо и на этом, — кивнула я.

Ближе к концу войны дед оставил свою боевую подругу у дальней родни в деревне, километрах в десяти отсюда. Она свалилась с воспалением легких и в лесу бы точно не выжила.

— Твой дед явился к Марте среди ночи, просил помочь. Она навещала Ядвигу через день, десять километров туда, десять обратно. Необходимых лекарств, конечно, не было. И тогда Марта все рассказала Агнес, чтобы она упросила Грюбера достать лекарства для больной родственницы.

— Достал?

— Достал. Больная пошла на поправку. Ждала твоего деда, чтобы с ним в лес отправиться. Но…

— Что — но?

— У хозяйки дома, где она укрылась, сын был в партизанах. Решил мать навестить, возле деревни нарвался на засаду, погиб в бою. Рано утром в деревне появились немцы, всех, кто был в доме, забрали, а дом сожгли. На следующий день в селе устроили показательную казнь. Взрослых повесили, что стало с детьми, никто не знал.

— Выходит, подруге деда просто не повезло?

— Донос все-таки был. Но донесли не на нее, а на сына хозяйки. У него в деревне любовь была, а на эту самую любовь глаз положил местный кузнец. Он парня и сдал. Хотя после войны был властью обласкан. Портрет его висит в школе, потому что помогал партизанам.

— Но откуда Марта узнала про него? Или это только слухи?

— От любезного друга Агнес, само собой. Кузнеца по имени она не называет, в войну Марта была осторожна, боялась, что дневник может в чужие руки попасть. Но, как я уже сказала, догадаться, кто есть кто, не сложно.

— Ага. Особенно если речь идет о кузнеце. Он, поди, в деревне один и был. И после войны Марта об этом промолчала?

— А что ей было делать? — пожала Татьяна плечами. — Доказательств нет. Сослаться на немецкого офицера?

— Да уж, — покачала я головой. — И много там таких историй?

— Хватит, чтобы дом спалить, — хмыкнула подруга.

— Серьезно?

— Более чем.

— Допустим, не очень приятно узнать, что твой дед или бабка кого-то там сдали фашистам. Но… Я с детства столько всего наслушалась, и ничего. Спалить чей-то дом желания не возникало. Хотя, вру, было дело.

— Может, оттого, что слухи коснулись твоих тогда еще детских ушей, ты и воспринимаешь все с олимпийским спокойствием. Но другие-то не обо всех своих скелетах в шкафу могли знать. К тому же одно дело слухи, а другое… вот так, в книге прочитать о том, что твой дед — предатель, а если ты, к примеру, слуга народа и дедом похвастать не прочь? И вдруг такое…

— Пожалуй, ты права. Да, задача у тебя не из легких…

— Вот именно. Не могу решить, как мне следует поступить. С одной стороны, не стоит обижать людей, которые в грехах своей родни точно не виноваты, с другой… сама идея дневника будет нарушена. Понимаешь?

— Понимаю. А что говорят в издательстве?

— Считают, надо все оставить, как есть. Если мы начнем переписывать историю, конкретную историю, я имею в виду… — Танька махнула рукой.

— Ну и печатай, как есть, — пожала я плечами. — К тебе какие претензии, если это дневник Марты? Хотя… кто-то непременно скажет, это ты все выдумала.

— Вот именно. Здешняя школа носит имя Евгения Ковалева. Знаешь, кто он такой?

— Пионер-герой, если память не изменяет.

— Точно. Он, кстати, двоюродный дед нашего Юриса.

— Серьезно? Не знала.

— Об этом в селе предпочитают помалкивать. В семействе у них по мужской линии какие-то нелады с душевным здоровьем. Короче, наш пионер-герой был слабоумным.

— Подожди, — озарило меня. — Геня-дурачок — это…

— Вот именно. Я как раз на днях из дневника узнала, как он встречал советскую власть. Выскочил к партийному начальству, прибывшему из города, с барабаном, и принялся в него палкой бить. И где он только этот барабан взял? А еще он с малышней всегда возился, ровесники-то над ним смеялись. Кто-то из них красную тряпку нацепил на черенок от лопаты, и пошли маршировать. У тогдашнего председателя сельсовета от этого зрелища глаза на лоб полезли. Решил, все, не сносить головы за этот цирк. Но начальство только посетовало, отчего, мол, пионеры плохо экипированы. Обещали помочь. Прислали настоящий барабан, горн и красные галстуки. Чтоб пионеры в следующий раз выглядели, как положено.

— А в следующий раз в село вошли уже немцы? — грустно усмехнулась я.

— Точно. А Геня им навстречу, с красным знаменем… Мать его в ногах у офицера валялась, мол, парень-то дурачок… А Геня на барабане жарит. Офицер подошел к нему с улыбкой и выстрелил. В голову. Но парнишка умер не сразу, его на воротах кирхи повесили. Так и висел на красном галстуке.

— Ужас, — сказала я. — А чего там в официальной версии?

— Фашисты ворвались в дом, нашли красное знамя, а юный герой от него не отрекся, даже перед лицом смерти. И крикнул в лицо врагам: «Мы победим».

— Это обязательно. Победим, я имею в виду. Ну, да, подвига не было, но парнишка погиб. По мне, так вполне заслужил, чтобы его именем школу назвали. Есть герои, а есть мученики. Вот он как раз из них. Безвинно убиенный.

— Тогда следовало на помин души свечку в церкви ставить, а не школу его именем называть.

— Согласна. Но в то время церковь в чести не была. А другого подходящего героя, должно быть, не нашлось. Н-да, — вздохнула я. — Тебе не позавидуешь.

— Вот-вот.

— Ты зачем приехала? За очередной партией тетрадей? — спросила я с намерением сменить тему.

— Соседка, которая за домом присматривает, сказала, что газовый котел барахлит. Завтра утром мастер приедет, и я сразу в город и на самолет. Все тетради я уже давно перевезла. Здесь их оставлять я не рискую.

Получалось, что разговор идет по кругу, мы вновь возвращаемся к прежней теме.

— Вот как, — кивнула я.

— Ты думаешь, я просто так сказала — как бы дом не спалили?

— Что? Неужто пытались? — такое у меня в голове не укладывалось.

— Слава богу, без этого пока обошлось. Но после выхода первой книги в доме дважды побывали некие граждане. Не могу сказать «грабители», раз уж ничего не взяли… Хотя тут тоже не все ясно…

— Кто-то влез в дом? — нахмурилась я. — Ты мне об этом не рассказывала.

— Ты в Англии была, и я решила, дурные вести подождут. Первый раз сбили замок и вошли через черный ход. Соседке не спалось, она возле окна устроилась и заметила свет в доме. Видно, «гость» с фонариком был. Ну, и позвонила сюда. Сначала подумала, может, это я среди ночи пожаловала. Трубку никто не взял, а на мобильный звонить мне она не решилась. Свет больше не появлялся, должно быть, незваного гостя звонок спугнул. А утром она обнаружила сбитый замок, и мне позвонила. Второй раз явились днем. Прошли через огород…

— Опять замок сбили?

— Именно. Но и в этот раз не повезло, собака соседки что-то учуяла и принялась истошно лаять. В общем, соседка вновь обнаружила дверь открытой.

— Может, кто-то решил, что в доме есть чем поживиться?

— Гостя, кто бы он ни был, интересовали дневники Марты.

— Они, конечно, бесценные, но…

— Я серьезно. Бо́льшая часть дневников оставалась здесь. В моей московской квартире особо не развернешься, ты же знаешь. Обнаружив дневники, я их для начала пронумеровала и взяла с собой самые первые тетради… Короче, у меня просто не было времени на остальные тетради, те, что написаны гораздо позже.

— То есть об их содержании ты не знала?

— Я их бегло просмотрела, когда нумеровала. Можешь поверить, даже это заняло очень много времени.

— К грабителям-то все это имеет какое-то отношение?

— Прямое. Бо́льшая часть дневников оставалась здесь. В маминой комнате я устроила кабинет, там тетради и хранились…

— И?

— И когда соседка мне позвонила, я попросила твоего Стаса…

— Стаса? — нахмурилась я, внезапно почувствовав тревогу.

— Ну, а к кому я могла еще обратиться? Он врезал личину и несколько раз ночевал здесь, пока я не приехала. Он рассказал, что тетради были разбросаны по полу. Незваный гость что-то искал. Понимаешь? Что-то конкретное, относящееся к определенному периоду. Но разобраться в таком количестве тетрадей нелегко. К тому же соседка его спугнула.

— И ты считаешь, это кто-то из местных? Решил проверить, что там Марта про него написала?

— Не просто проверить. Думаю, он предпочел бы, чтобы дневник исчез.

— Тогда действительно проще было спалить дом к чертовой матери.

— Вот и я так решила, оттого и поторопилась перевезти дневники в Москву. Стас, собрав тетради, вернул их на полки, по номерам не раскладывая, и мне тогда было не до этого. В общем, в Москве я поняла, что одной тетради не хватает.

— И за какой период?

— Пока трудно сказать, но она однозначно относится к более поздним временам.

— Слава богу, меня-то конец войны интересует, есть шанс узнать, куда делся дед и от кого Агнес родила двойняшек: от офицера-немца, доблестного военкома или все-таки от деда.

— Переживаешь? — улыбнулась Татьяна.

— Нет. Интерес чисто спортивный. Любому из них я безмерно благодарна, раз уж они произвели на свет мою мать, а значит, и меня.

— Ты можешь сама заглянуть в дневники и узнать. Правда, большой вопрос, в какой из тетрадей Марта сообщила об этом. Если вообще сообщила.

— Уверена, она не обошла этот вопрос стороной. Агнес наверняка рассказала подруге о своей беременности, или та сама, в конце концов, заметила и поинтересовалась: кто счастливый претендент на отцовство. Вряд ли бабка стала бы скрывать это от Марты.

— Вряд ли, — кивнула Татьяна. — Интересно, а твоя бабка знала о дневниках?

— О том, что кто-то пишет ее историю?

— Ну, не только ее.

— Сомневаюсь. Почему-то мне кажется, что Марта молчала об этом. Если уж даже вы не догадывались…

— Мы — это совсем другое. Но, скорее всего, ты права. Дневник — это слишком личное.

— Ага. К тому же вести дневник в некоторые исторические периоды просто опасно, и Агнес вряд ли бы пришла в восторг, узнав, например, что в столе подруги лежит свидетельство ее связи с партизанами.

— Уверена, у Марты хватило ума дневник надежно спрятать. К тому же в войну записи она шифровала. Ну, что? Покопаешься в истории? — засмеялась Татьяна.

— Дождусь, когда это сделаешь ты, мне не придется разбирать почерк Марты, и я обо всем прочитаю в книге, с удобством устроившись возле печки. К тому же в ближайшее время в Москву я возвращаться не собираюсь, а все дневники теперь там, как я поняла.

— Ты правда хочешь остаться здесь?

Теперь подруга нахмурилась, идея ей и раньше не нравилась, но она, как видно, считала: вряд ли я претворю ее в жизнь. Похоже, подругу я удивила.

— Правда, — кивнула я.

— Но почему?

— Честно? Сама толком не знаю. Это сродни озарению. Просто понимаешь, что должна быть здесь, а не где-то еще…

— Я не представляю, как ты будешь здесь жить…

— Пока меня все устраивает. Или почти все…

Татьяна придвинулась ко мне и обняла за плечи:

— Аня, что случилось?

— Ничего. В смысле, ничего особенного, — вздохнула я и посмотрела ей в глаза. Наши лица почти соприкасались, и я прижалась щекой к ее щеке, чтобы избежать ее испуганного взгляда. — Ладно, попробую объяснить. С какой стати Агнес оставила хутор мне?

— Ну… — Татьяна отодвинулась и теперь смотрела, скорее, озадаченно. — А ты что думаешь?

— Теряюсь в догадках. Почему бы, к примеру, не завещать его Стасу?

— Стас ей даже не родственник. Довольно странно оставлять хутор ему, когда есть родные дети.

— Хутор принадлежал деду, а Стас его сын. Он прожил здесь всю жизнь, был рядом с бабкой, в конце концов, он здесь вкалывал как проклятый. И он единственный, кому хутор был нужен. Он бы точно его не продал. Так?

— Так. Но он не был ее сыном. И это перевесило прочие соображения. По мне, так вполне естественно оставить все родным детям.

— Вот именно. Отчего бы тогда не упомянуть их в завещании? Или просто обойтись без него? Мол, помру, и пусть делят, как хотят. А она оставляет хутор мне. Деньги — Стасу, мне — хутор. Почему?

— И ты решила, что она… она рассчитывала, что ты сюда вернешься? Бред…

— Я тоже так думала. А еще была уверена, большой любви ко мне Агнес не питает. Мы с ней не особо ладили, как ты знаешь. И вдруг это ее завещание. Сначала я просто удивилась. А потом…

— Желание понять всецело захватило твою любопытную душу, — улыбнулась Татьяна.

— На самом деле, пока был жив Стас, я не особо себя утруждала размышлениями. Агнес и раньше могла удивить. Я чувствовала себя виноватой перед Стасом, потому что выходило: его вроде как из дома выгнали. Но он, помнится, обиженным не выглядел, наоборот. И о завещании знал совершенно точно, на поминках у нас был разговор. Я тогда не придала ему значения, но когда узнала о завещании… Короче, не удивлюсь, если это решение они приняли вместе. Жаль, теперь спросить не у кого. Но Стас однозначно был с бабкой согласен.

— Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь. Они сделали ставку на тебя?

— Ты знаешь, чем был для бабки хутор? Это не просто дом и кусок земли, это ее мир, за который она боролась, как умела, который не захотела покинуть даже под угрозой смерти. Ее могли сто раз сослать, посадить, расстрелять, в конце концов. А она продолжала жить здесь, лавируя между красавцем-немцем и доблестным военкомом. И черт знает, что еще делая.

— Не можешь ты всерьез думать, что она прятала раненого и помогала партизанам с прицелом на победу русских…

— Я и не думаю. Для нее не было немцев и русских, то есть они ее не особо интересовали. Важно было сохранить хутор, свою семью, свой мир. Вот деду было плевать на это, а ей нет.

— Ага, — кивнула Татьяна. — И теперь ты видишь свою миссию в сохранении хутора?

— Типа того. Он никому не нужен, Танька. Пока был жив Стас, меня все это вроде бы не касалось. Но после его смерти встал вопрос… И ответ был лишь один: продать. А что еще с ним делать? Вот тут я и поняла, что продавать его я не хочу и не буду.

— Я тебя отлично понимаю. Сама этот дом не продаю, хотя добираться сюда из Москвы — морока. Тешу себя надеждой: вот выйду на пенсию… до нее еще дожить надо. Но… ты ведь не сможешь здесь жить.

— Агнес ведь смогла?

— Анька, это глупости. Ты не Агнес, и это не твой мир. Ты космополит, на пяти языках говоришь, три страны, по меньшей мере, тебе родные. А это богом забытое место… Что-то разладилось, да? — с беспокойством спросила она. — Кризис среднего возраста?

— Ты не поверишь, я давно не чувствовала себя так хорошо и спокойно. Работать я и здесь могу… ну, а не смогу… денег мне хватит с лихвой.

— Значит, все-таки кризис, — помрачнела Танька. — Надеюсь, ты понимаешь, что здешние места отнюдь не идиллические…

— Уж без этого ты могла бы обойтись, — укоризненно произнесла я. — Кстати, в Датском королевстве не все спокойно. Ты слышала об убийстве?

— Девушка, которая шла со станции? Убийцу ведь так и не нашли?

— Ты какую девушку имеешь в виду?

— А их что, уже несколько?

— На днях погибла вторая. Тоже шла с электрички.

Я подробно рассказала Татьяне о событиях того вечера.

— О господи, — пробормотала она, когда я закончила. — Вот только серийного убийцы здесь и не хватало. Для полного, как говорится, счастья.

— Звягинцев сказал, был еще подозрительный случай: девушка утонула.

— Лена Кирюхина? Болтали, что утопилась.

— У нашего участкового на этот счет сомнения.

— И он поспешил с тобой ими поделиться?

— Ага. В целях зародить во мне мысль о неуместности моего здесь присутствия. Мол, хутор для проживания небезопасен.

— Вот как. А я думала, он от счастья сам не свой, или ты не посвятила его в свои намерения?

— Посвятила, но особого счастья не заметила. Боюсь, он считает меня дурой.

— Ну, уж это вряд ли. Просто не верит, что ты надолго. Бедный Серега, угораздило влюбиться… Я бы, кстати, замуж за него вышла не раздумывая.

— Он в Москву ни за какие коврижки не переедет. Ему в городе тошно.

— Ну, и ничего. Я бы ради такого мужика здесь поселилась. Работать можно на удаленном доступе, слава богу, профессия позволяет. А учитывая, что сейчас я только и занята, что дневниками Марты… И с деньгами благодаря им у меня полный порядок…

— Значит, дело за Серегой, — кивнула я.

— Ага, одна беда — он однолюб. Я не раз намекала на острое желание стать дамой его сердца. Но каждый раз он пугался и находил себе срочное дело.

— Может, еще созреет.

— Лучше бы ему поторопиться, — засмеялась Танька. — О детях я уже не мечтаю, но кое-каких радостей все ж таки хотелось бы.

— А что Валерий Павлович? — вздохнула я.

Валерий Павлович работал в издательстве, и с Танькой у них последний год наблюдался вялотекущий роман.

— Валерий Павлович с семьей на Мальдивы подался. А меня, как видишь, не взяли. Устала я от него. Ей-богу, с радостью бы вышла за Серегу. Но ведь не возьмет. И это ужасно обидно. Паскудная жизнь, да? — усмехнулась она.

— Нормальная. Нас выбирают, мы выбираем…

— Знаешь что, подруга? А давай-ка напьемся. У меня мартини есть. Мало будет, сгоняем в магазин. Сейчас в любом сельпо — хочешь виски, хочешь коньяк… Вот жизнь пошла… А счастья, заметь, не прибавилось.

— А давай, — согласилась я.

Настроение у нас заметно повысилось. Еще когда салат стругали и чистили картошку, начали хихикать, после первой рюмки веселье пошло по возрастающей. Бутылку усидели быстро. Отправились в магазин за коньяком, градус решено было повысить, Верному купили кило сосисок, себе холодца и еще два пакета закуски, справедливо рассудив, что у плиты стоять мы вряд ли теперь сможем. Потом возникла идея позвонить Звягинцеву. Не помню точно, у кого возникла, но тут же была признана гениальной.

Сергей пришел примерно через час, мы к тому моменту пели «Виновата ли я…» (откуда только слова помнили), собирались в очередной раз в магазин, так что принесенная им бутылка коньяка пришлась весьма кстати. Закончилась она, можно сказать, стремительно. Танька предложила отправить в магазин Верного, повесив ему на шею пакет с деньгами. А что, люди поймут.

Верный, кстати, объевшись сосисок, лежал на диване, обалдев от собственной наглости, и был готов на любые подвиги. Но Сергей сказал, что сходит сам, из нас четверых он единственный трезвый. Танька с редакторской въедливостью полезла с поправками, и «единственного» заменили на «самого».

Вернулся он с двумя бутылками, здраво рассудив, что по-любому еще бежать. Мы выбрались на свежий воздух, чтобы пожарить колбаску, и оглашали округу песнями и радостным смехом. Я предложила перейти на шепот, чтобы спасти репутацию участкового, на что он ответил, что «пить боржоми уже поздно». И я с ним, в общем-то, согласилась.

В одиннадцать мы вернулись в дом, потому что покой граждан был для нас священным, но когда провожали Серегу, шепотом, который наверняка был слышен за версту, спели «Если завтра война…». Звягинцев взял с меня слово, что я ночую у Таньки, явно переоценив мои возможности: добраться до хутора я бы вряд ли смогла.

На обратной дороге мы бежали наперегонки, победил Верный. За что и был оставлен спать на диване, а мы с Танькой устроились на широкой кровати Марты и проболтали почти до самого утра. Оказалось, нам есть что рассказать друг другу.

Пробуждение, как и следовало ожидать, было не из приятных. Явившийся в девять часов мастер колотил в дверь ногой, потому что звонков мы не слышали. Танька, стеная и охая, пошла решать вопрос с газовым котлом, а я малодушно решила, что без моего участия вполне обойдутся и можно еще поспать. Но сначала Верный ткнулся мокрым носом мне в лицо, должно быть, проверяя, жива ли, потом сосед завел бензопилу…

В общем, пошатываясь, я отправилась в ванную, старательно игнорируя зеркало, и попыталась вернуть себя в мир трезвенников. Где-то через полчаса стало ясно: это вряд ли удастся. И пока Танька продолжала общение с мастером, которое явно затягивалось, намекая на возникшие трудности, я отправилась в магазин, где была встречена любопытными взглядами, в которых сочувствие даже не сквозило.

— Утро доброе, сограждане, — возвестила я, и разноголосый хор ответил мне не стройно, но охотно. Тут же возникла мысль, что собрались они как раз по нашему поводу. Обсудить, так сказать, последние новости. — Четыре бутылки пива, — сказала я, когда подошла моя очередь. — Нет, лучше шесть.

Кумушки, ни одна из которых магазин так и не покинула, с пониманием усмехнулись.

— Что у вас вчера за праздник был? — спросила продавщица, выставляя на прилавок пиво.

— Встреча после долгой разлуки.

Одна из стоявших поблизости женщин тут же вмешалась:

— Ага, участковому нет бы убийцу ловить, а он пьянствует.

— Вообще-то ловить убийц вовсе не его работа, — сказала я. — Кстати, мать Анастасии готовилась к ее приезду, заходила в магазин, где и сообщила, что дочку ждет. Кто-нибудь при этом присутствовал?

Женщины переглянулись.

— А почему ты спрашиваешь? — наконец проявила интерес продавщица.

— Не худо бы следствию помочь, — ответила я. — Так кто при этом был в магазине?

— Не у нас она была, а в «Сундучке». Это почти рядом с ее домом. Сюда она редко заглядывает. Менты уже всех расспрашивали. И участковый тоже. Чужих в тот день не было, только наши, местные. Ты ж не хочешь сказать, что это кто-то их своих? — грозно закончила она.

Женщины вдруг приумолкли и настороженно смотрели на меня.

— Хочу я пива, а что касается того разговора…

— Это маньяк, — влезла тетка в смешной шляпке. — При чем тут разговоры? Он девчонок в лесу поджидает, тех, кто в одиночку со станции идет.

Я пожала плечами и поспешила на выход, мысленно обругав себя. Хотела повернуть к дому Марты, но вдруг передумала и зашагала к участковому.

Дверь мне открыла Вера Сергеевна. Пока я с опозданием подумала, что примут меня, вполне возможно, не ласково (кому же понравится, что единственного сына спаивают чужие тетки, бросая тень на его репутацию), мать Сергея улыбнулась, шагнула в сторону, пропуская меня, и сказала:

— Он еще спит.

— Тогда не будите. Я ему пиво принесла.

Я выставила на стол две бутылки.

— Надеюсь, не очень шумели.

— Не очень, — продолжала улыбаться Вера Сергеевна. — А хоть бы и пошумели, ничего страшного. Надо же человеку иногда развеяться. А то все работа да работа. Последние пару месяцев я улыбки на его лице не видела ни разу, а тут — поет, смеется. Слава богу.

— Тогда надо будет как-нибудь повторить, — усмехнулась я.

— Что наши бабы в магазине? С упреками накинулись?

— Нет, — покачала я головой.

— Удивительно. Обычно они пальцем ткнуть любят, мол, не то делаешь да не так. Как будто сами без греха.

Я слушала с некоторым удивлением, в голосе Веры Сергеевны угадывалась обида. Интересно, чем местные кумушки ей досадили? Разговорами о несчастной любви ее сына? Так за столько лет давно пора привыкнуть. Или что-то новенькое появилось?

— Что ж… Сергею привет, — сказала я.

— Татьяна надолго приехала? — спросила Вера Сергеевна.

— Нет, сегодня уезжает. Что-то там с котлом случилось, мастер пришел.

— Вот как… Сережа за домом приглядывает.

— Татьяна сказала, замок взломали, — решила я поддержать разговор. — Может, мальчишки.

— Скажешь тоже, мальчишки, — усмехнулась она. — Твой Стас, кстати, в доме караулил, да и Сережа пару раз с ним оставался.

— Надеялись вора поймать?

— Надеялись. Да он слишком хитрым оказался.

— Я думала, Стас хутор не покидал, а у него такая насыщенная жизнь была, — улыбнулась я.

— Он последнее время часто в село наведывался. Считай, каждый день. Скучал, наверное. Может, чувствовал себя неважно, вот и побаивался один оставаться. К нам заходил… И к Коровиным… Бабы заметили и давай язвить, мол, Катерина при живом муже жениха нашла. Дуры, прости господи. Про меня небось тоже болтали.

— Стас подружился с Коровиной? — удивилась я. Трудно представить, что у них могло быть общего, но чего только на свете не случается.

— Подружились или нет, не знаю. А заходить заходил. Вряд ли к самому художнику. Он ведь говорить не может, получается, к Катерине. Может, по хозяйству помогал или еще что. Года три назад Стас георгинами увлекся, со всего села клубни собирал. Такую красоту на хуторе развел. Человеку надо чем-то заниматься, — добавила она со вздохом.

Я кивнула, простилась и поспешила к Татьяне. Мастер еще не ушел, она была занята с ним. Устроившись на веранде, я выпила пиво и блаженно прикрыла глаза. Наконец Татьяна ко мне присоединилась.

— Как тебя встретили граждане? Мы участковому репутацию не подмочили? О тебе молчу, хотя теперь, когда ты намерена влиться в этот уютный социум…

— Война — фигня, — отмахнулась я, — лишь бы не убили.

Мы сидели на веранде, пили пиво и неспешно беседовали. О работе, об очередном томе дневников, который должен был выйти через полгода, о том, что не мешало бы нам видеться чаще. На душе было тихо и спокойно. До тех пор, пока Танька вдруг не сказала:

— Если ты хочешь быть ближе к нему, проще переехать в город.

— А что бы изменилось? — подумав, спросила я. — Насчет хутора я тебе все объяснила, то есть попыталась, как могла. А все остальное… все остальное по-прежнему.

— Ты все еще его любишь? — тихо спросила подруга, и это ее непрошенное волнение показалось странным.

Кому, как не ей, знать: никогда никого я не любила так, как своего брата Роланда…

После обеда я проводила Татьяну (она вызвала такси из города) и отправилась к себе, Верный, радостно виляя хвостом, трусил впереди, время от времени оборачиваясь.

Но, не доезжая до хутора, я вдруг остановилась в нескольких шагах от речки. Пристроилась на поваленном дереве, жевала травинку, глядя на темную воду. Пес отнесся к моей причуде с пониманием. Улегся у меня в ногах и, кажется, задремал…

Никогда никого я не любила так, как своего брата Роланда…

Начало мирной жизни Агнес встретила в интересном положении. И вскоре на свет появилась двойня: моя мама и ее брат. Маргарита и Максимильян. Грета и Макс. Двойняшки, как правило, очень близки, известный факт. К тому моменту, когда они подросли, старшие дети хутор уже покинули, не считая Стаса, конечно. Агнес и ее приемный сын всегда были заняты, и двойняшки по большей части оказывались предоставленными самим себе. Не удивительно, что близость их в силу этого обстоятельства только росла. В общем, они тоже ходили, взявшись за руки, на что сограждане не преминули обратить внимание. «Дурная кровь».

Надо сказать, при Максе особо распускать языки никто не решался. Он рос парнем, который и за себя постоит, и сестру в обиду не даст. Внешне они с мамой абсолютно не похожи. Она невысокая, стройная даже сейчас, зеленоглазая шатенка с тонкими чертами лица. Считалось, что Макс похож на деда, то есть на своего отца, коли он к появлению двойняшек все-таки имел отношение. Лично я в этом почти не сомневалась. Хотя, по мне, так сходства никакого, если не считать роста и стати. А также недюжинной силы. Кое-что от деда как раз проглядывало в маме (в детстве я с увлечением рассматривала фотографии). Макс — блондин с небесно-синими глазами, не скажу, что очень красив, но от лица его отвести взгляд трудно.

В семнадцать с небольшим они покинули хутор, Макс отправился в мореходку, а мама в Москву. Благополучно выучилась, еще на третьем курсе вышла замуж, а через три года женился Макс. Но становиться счастливыми родителями ни та, ни другой не торопились. Брат с сестрой по-прежнему были очень близки, приезжать к Агнес старались вместе. Само собой, к ним неутомимо приглядывались, но, кроме как «дурную кровь», ничего предъявить не могли: ходят брат с сестрой за руку, что ж с того? На отсутствие детей внимание, конечно, обратили и, думаю, вдоволь посудачили.

Наконец на свет появился мой двоюродный брат, которого жена Макса, наполовину латышка, назвала Роландом. В сыне Макс души не чаял, и тот не подвел. Ростом и статью пошел в отца, и здешние кумушки, поглядывая на него, с легкой завистью шептали: «Какого сына бог послал…»

Через три года после рождения Роланда на свет появилась я. Вопрос о «дурной крови» был временно снят. Брат и сестра по-прежнему были близки, старались видеться почаще, но на деле это получалось плохо: мой отец к тому моменту из загранкомандировок не вылезал, а мы мотались вместе с ним.

Как и когда мы встретились с Роландом впервые, история умалчивает. Я пробовала расспрашивать маму, но она на этот счет мало что помнила. Однако годам к шести не было у меня лучшего друга, чем мой брат. Надо отдать ему должное, он хоть и старше, но никогда не старался отделаться от меня. Напротив, всегда охотно брал с собой, а учитывая, что он был заводилой, я быстро и успешно вливалась в компанию местных мальчишек. Вместе с ними носилась на велосипеде, переплывала омут на спор и ходила на рыбалку. Бабка сурово отчитывала меня за малейшую провинность, зато Роланд по вечерам читал мне книжки. Мы сидели обнявшись на диване в столовой, и я была абсолютно счастлива.

Надо сказать, Макс во мне души не чаял и при первой возможности забирал к себе. В то время они жили в Питере, мы в Москве, если отец не отправлялся в очередную командировку. Роланд тоже частенько гостил у нас, в общем, виделись мы регулярно и помимо бабкиного хутора, что, в общем-то, понятно: два славных города связывают скоростные поезда.

Лет в семь на дурацкий вопрос: «Кого ты любишь больше, маму или папу?» — я честно отвечала — Роланда. Однако кумушки до поры помалкивали, может, потому, что в селе увидеть нас с братом вдвоем было проблемой, меня всегда окружала ватага мальчишек. Роланд был предводителем, а Серега его лучшим другом. В десять лет Звягинцев меня поцеловал. Кажется, два раза, и сказал, что непременно на мне женится, когда вырастет. Я в свои семь лет клятвенно пообещала, что буду ждать этого знаменательного события, и с тех пор мы, встречаясь наедине, застенчиво обнимались. Само собой, кто-то из мальчишек это увидел, после чего нас стали дразнить «жених и невеста». Роланд это быстро прекратил, пообещав весельчакам хорошую затрещину (а был он уже тогда на голову выше сверстников), но меня и Серегу такой поворот, скорее, огорчил. Мы ничего не имели против того, чтобы быть женихом и невестой. Видимо, наша взаимная симпатия, которую мы не прятали, способствовала тому, что сплетни кумушек нас с братом миновали. «Дурная кровь» на этот раз дала сбой.

В общем, благодаря Роланду и бабкиному хутору мое детство смело можно назвать счастливым, хотя родители вели полукочевой образ жизни, не особо обращали на меня внимание, передоверяя нянькам. Дважды хотели развестись, но все это оставалось где-то за пределами моей настоящей жизни и мало меня волновало. Единственной проблемой были громадные счета за телефон, когда мы жили за границей, и, как следствие, запрет звонить Роланду чаще, чем раз в неделю. И раз в неделю звонил он. Вторник и суббота — наши дни.

А потом мы отправились в Аргентину, где пробыли почти три года. Отец иногда летал в Москву, а мы нет. С чем это было связано, я уже не помню. Мне тогда было четырнадцать, и я впервые влюбилась. В очень красивого мальчика, с которым училась в одном классе. Поэтому длительную разлуку с братом я пережила на редкость спокойно. Но о моей любви первым узнал, конечно, он. Очень серьезным тоном давал наставления, как себя следует вести. Если б только родители знали, о чем мы тогда беседовали! А еще я писала ему письма, длинные, на редкость бестолковые. Его ответы были куда короче, но ни одно из моих писем с дурацкими откровениями и еще более дурацкими вопросами он не оставлял без внимания. И о первой своей девушке тоже рассказал мне, о первой любви, о первой близости… Что за счастливое было время, господи!

Одноклассника я разлюбила довольно быстро, потом была еще любовь, а вслед за ней безответная страсть к студенту-медику, жившему неподалеку. Бедняга даже не догадывался о том, какие чувства у меня вызывает, зато об этом знал Роланд. Мы разработали план операции «случайного знакомства», и тут отца вызвали в Москву, а вскоре и мы покинули Аргентину. Родители отправились обустраиваться на новом месте, отослав меня к Агнес, благо, что начались летние каникулы, и, по крайней мере, от одной головной боли они были избавлены.

В аэропорту меня встречал Макс.

— Какая ты красавица! — раскинув руки, восхищенно произнес он. — Да тебя не узнать!

— Я что, раньше была уродиной?

Надо сказать, тогда я отличалась изрядной язвительностью. Прибавьте к этому непомерное самомнение, нахальство и убежденность, что всякое старичье ни черта в этой жизни не смыслит, и вот вам мой готовый портрет.

— Раньше ты была маленькой девочкой, а сейчас почти девушка, — засмеялся Макс, который на мою подростковую ершистость не обращал внимания. И правильно делал.

Мы собирались отправиться к бабке на машине, но когда заехали на квартиру Макса, ему позвонили. Какие-то проблемы на работе. В общем, в тот день отправиться на хутор он не мог, а мне совсем не хотелось оставаться в городе. И я сказала Максу, что уже достаточно взрослая и вполне могу добраться на электричке, если уж родители не побоялись отправить меня одну на самолете. Роланд меня встретит. Мы тут же позвонили бабке и предупредили о моем приезде. Из вещей я взяла только самое необходимое, чемодан позднее должен был привезти Макс.

В вагоне я устроилась возле окна, с легкой скукой поглядывая по сторонам. Очень взрослая, уже слегка разочарованная в жизни, с багажом в виде несчастной любви и дурацких мечтаний. Должно быть, выглядело это забавно.

Электричка медленно подползала к нашей станции, народ заторопился на выход, и в окно я уже видела своих друзей-мальчишек, встречать меня прибыли человек семь-восемь, все на мотоциклах. Мое появление на перроне было встречено разбойничьим свистом. И вдруг стало тихо. Должно быть, мой аргентинский загар, выбеленные солнцем волосы и высоченные каблуки произвели впечатление, а может, все дело в тряпках за доллары? Или в чем-то еще?

Если честно, в тот первый момент все это меня не занимало, и на внезапную тишину внимания я не обратила. Я смотрела на Роланда и видела только его, непривычно взрослого, красивого. Он сидел на мотоцикле и улыбался мне, и с каждым моим шагом выражение его глаз менялось, от насмешливой нежности к растерянности, а потом к испугу. Да, мой любимый брат, который никогда и ничего не боялся, вдруг испугался. И мы на мгновение замерли в двух шагах друг от друга, не зная, что сказать и что сделать. Мы расстались детьми, а теперь были взрослыми. Почти.

— Привет, сестренка, — наконец произнес Роланд и легко шагнул навстречу, заключая меня в объятия. А я, прижавшись к нему, зажмурилась, вдруг почувствовав острую боль. Прямо в сердце. Предчувствие чего-то необратимого, чему еще не знаешь названия, но уже ждешь.

— Ну ни фига же себе, — услышала я голос Сереги. — Вот это красотка! Ты б хоть предупредил, Роланд, чтоб мы здесь все с мотоциклов не попадали.

На правах старого друга он тоже меня обнял, а потом и остальные, слегка неуверенно, но я уже принялась болтать, и внезапная неловкость исчезла, растаяла, как будто не было этих лет разлуки и мы простились только вчера.

— Завтра Танька приедет, — сообщил Звягинцев.

— Да я знаю, — ответила я.

И тут вновь мгновенная заминка. Серега взял меня за руку, должно быть, рассчитывая, что поеду я с ним, но я ловко увернулась.

— Ой, чуть сумку не забыла, — и протянула ее брату, он пристроил ее на багажник, а я тут же села за его спиной, ткнувшись щекой куда-то между его лопаток.

И мы понеслись по песчаной дороге, моторы ревели, ветер бил в лицо, а я была абсолютно счастлива. Позже, когда я поливала грядки в огороде Агнес, а Роланд вызвался мне помогать, он спросил о моей несчастной любви, мол, как оно там и все такое.

— Вряд ли мы с ним еще увидимся, — ответила я, поражаясь, каким незначительным теперь представлялось данное обстоятельство. Еще вчера это было трагедией, а сейчас… а сейчас я вряд ли бы вспомнила о своем студенте, не спроси о нем Роланд. Вот так началось то сумасшедшее лето.

Пес поднял голову и выразительно посмотрел на меня — мол, долго мы еще здесь сидеть будем? Последние дни у него выдались чрезвычайно насыщенные событиями.

— Ладно, пошли, — сказала я, поднимаясь, и неспешным шагом направилась к хутору, держась за руль велосипеда.

Помнится, в то лето меня удивил не только стремительно повзрослевший Роланд, вымахавший выше отца. Сила уже тогда была в нем немалая, «вылитый дед» — тут же подхватили кумушки, по большей части те, кто в силу возраста моего деда в глаза не видел. Удивило отношение к нему Агнес. Она и раньше, безусловно, выделяла его среди всех своих внуков, а было их четверо, не считая меня. Это тоже приписали необыкновенной похожести Роланда на бог знает куда подевавшегося деда. Мол, бабкино сердце тает при виде красавца-внука, и все такое.

Как я уже сказала, похожа на деда была моя мать, а вовсе не Макс, и уж точно не Роланд, который унаследовал от отца светлые волосы и ярко-синие глаза, от матери ямочку на подбородке и пухлые губы, а в остальном был похож на самого себя. Так что бабкино сердце я в расчет не принимала. Она не то чтобы перед ним заискивала, на это Агнес вряд ли была способна, но совершенно точно считалась с его мнением и соглашалась с ним, ничуть не сомневаясь в его правильности. К примеру, скажет бабка:

— Надо крышу на погребе починить, в двух местах протекает.

Роланд крышу деловито осмотрит и выносит вердикт:

— Проще сломать и заново сделать, стропила сгнили.

И бабка тут же кивает:

— Ломать так ломать.

В свои неполные девятнадцать Роланд по хозяйству умел делать все. И за каникулы умудрялся столько всего починить, покрасить, переделать, что бабкино к нему особое расположение в общем-то было понятно. Работу он любил, все у него получалось ловко. Научил его всем этим премудростям Стас, но в то лето он был, скорее, «на подхвате», помогал Роланду, а не наоборот. И все чаще на вопросы бабки отвечал: «Как хозяин скажет…», имея в виду Роланда, и в этих его словах не было и тени насмешки, только уважение. Уважение взрослого мужика к ровне.

Само собой, я изо всех сил старалась не ударить в грязь лицом. И вовсе не в ожидании бабкиной похвалы (дождешься от нее, как же), рядом с Роландом неумехой быть не хотелось. И всю немалую крестьянскую работу мы выполняли легко и слаженно.

Покос. Роланд и Стас идут рядом, за ними остаются ровные валики скошенной травы, впереди над полем завис жаворонок. Стас в широкой рубахе, не сковывающей движения, Роланд голый по пояс, спина блестит от пота. Высоко поднимая босые ноги, я бегу по колкой траве, несу холодный квас. Бабка квас терпеть не могла (и в самом деле, с чего бы немке-аристократке его любить), а вот Роланд считал, что лучше кваса жажду ничто не утоляет, и нате вам, в доме к его приезду квас всегда готов, свойский, ядреный. Мужчины прекращают работать и пьют по очереди из глиняного кувшина, на стенках которого холодная влага. Роланд смеется и прижимает кувшин к моей руке, я визжу и отскакиваю.

Возвращаюсь в дом, беру грабли ворошить сено, скошенное накануне. Пою что-то себе под нос, то и дело поглядывая на удаляющуюся фигуру брата. Я абсолютно счастлива и даже не задаюсь вопросом, почему быть счастливой так просто. Как дышать. И от жизни вроде бы ничего не ждешь, если только нового дня, который непременно наступит (а куда ему деться?) и будет таким же счастливым. Счастье разлито в воздухе, оно переполняет до краев, от него хочется петь, и я горланю песни, все, что придут в голову, раздражая этим бабку. Но она молчит, только качает головой и отворачивается.

Вечером мы садимся на мотоцикл и отправляемся в село. Возле клуба собирается вся молодежь. Танцы под магнитофон, потом все вместе едем купаться. Костер, печеная картошка, песни под гитару. В этом деле Звягинцеву нет равных. Он у нас главный исполнитель задушевного городского романса, и он же первый добытчик самогона. Берет у соседки за малые деньги. Та качает головой, просит помалкивать и продолжает делать свой маленький бизнес. Для девчонок в магазине покупают сухое вино, пользуясь тем, что большинству парней уже восемнадцать.

Под утро все разъезжаются, глаза слипаются, в голове одна мысль «спать!». Но, кажется, голова только коснулась подушки, а бабка уже гремит посудой в кухне и зовет:

— Анна!

И я плетусь, покачиваясь из стороны в сторону, не разбирая дороги, вижу, как во дворе Роланд обливается холодной водой, и тут же волна счастья захлестывает с головой, и я, еще с зубной щеткой во рту, начинаю петь. И утро становится волшебным… После обеда мы ложимся под раскидистой липой, таращимся в небо и неспешно болтаем, пока нас не сморит сон…

Верный вдруг залаял и припустился к калитке, чуть приоткрытой. Запереть ее я опять не потрудилась. Когда я ее распахнула, пес бросился вперед и теперь к чему-то принюхивался, стоя на крыльце.

— Эй! — позвала я. — Есть кто-нибудь?

Ответить не пожелали. Верный встревоженным не выглядел, скорее, заинтересованным. Я подошла ближе. Букетик бессмертников лежал на верхней ступеньке.

— Юрис, — я досадливо покачала головой и тут увидела еще кое-что. Рядом с букетиком — часы. Золотые, с браслетом на пружинах.

С минуту я тупо смотрела на них. Потом взяла в руки, повертела. И стала оглядываться.

— Юрис! — позвала громче. — Иди сюда! Я тебя шоколадом угощу.

Парня здесь не было, не то он выдал бы себя неловким движением, шорохом…

Я вошла в дом, держа часы в руке, Верный трусил рядом. В комнате Агнес принялась искать шкатулку, торопливо открыла ее, чуть не сломав ноготь. Бабкины часы на месте, лежали сверху, среди вороха булавок, пуговиц и прочей ерунды. Часы были похожи, и все же разные. Бабкины требовали ремонта: браслет оказался сломан. Лопнула пружина. С мыслью о том, что кто-то забрал часы из шкатулки, а потом вернул, можно смело распроститься. Идея наивная до глупости, согласна. Но это лучше, чем думать, будто передо мной часы убитой девушки.

Теперь я в этом не сомневалась. Юрис был свидетелем убийства? Или обнаружил труп уже позже и снял с убитой часы? А если снял не он, а убийца? И к Юрису они попали только сегодня, а он поспешил сделать мне подарок. Как попали? Он их украл? Значит, оказался в доме убийцы, то есть хорошо его знает? Или случайно отыскал его тайник? Как-то сомнительно. Куда охотней я поверю, что часы он снял с трупа, просто потому что они ему понравились.

Был еще вариант, который даже рассматривать не хотелось. Юрис окончательно спятил, и убийство его рук дело. С чего безобидному парню вдруг убивать? Это я знаю парня много лет, а следователи в его безобидности могут усомниться. Надо попытаться с ним поговорить.

Уже пыталась — напомнила я себе, вспомнив его мамашу.

Юрису, в любом случае, что-то известно об убийстве. Для начала надо его найти, а еще сообщить о находке Звягинцеву. Он решит, что делать дальше.

Я набрала номер старого друга, но Сергей не ответил. Не желает, чтобы его беспокоили после ночной попойки, или, напротив, очень занят?

Через несколько минут я уже мчалась на велосипеде в село, на этот раз, оставив Верного во дворе, калитку заперла на ключ. Юрис всю дорогу не шел из головы.

«Он что-то видел», — мысленно твердила я. Его матери о часах пока лучше не знать.

Въезжая в село, я направилась в сторону магазина. Навстречу мне попалась ватага ребятишек.

— Вы Юриса видели? — спросила я. Все дружно пожали плечами.

— Я утром видела, — ответила девочка лет девяти. — Возле церкви, он с каким-то дядькой разговаривал.

— С дядькой? Ты его не знаешь?

— Нет.

— И никогда раньше здесь не встречала?

— Он в капюшоне был. И в очках. Лицо не разглядеть. Юрис хотел сбежать, но дядька этот его за руку схватил и не выпускал, а Юрис вырывался, закричал. Тетя Катя мимо шла и сказала: «Отпусти его». Дядька Юриса отпустил, и тот убежал.

— Давно это было?

— Утром.

— А поточнее?

— Не знаю. Утром.

Дети уже удалились на значительное расстояние, то и дело оглядываясь, девочка бросилась их догонять.

— Как тебя зовут? — крикнула я.

— Владислава.

— Черт, — пробормотала я, и вовсе не имя девочки было тому виной. Я понятия не имела, что делать дальше.

Искать Юриса? Где он может находиться? Да где угодно. Неизвестный мужчина, с которым он разговаривал утром, очень меня беспокоил. То, что девочке он не знаком, насторожило. Хотя нет худа без добра, на чужака непременно обратят внимание…

Я не заметила, как оказалась возле дома Юриса, притормозила, толком не зная, чего хочу.

— Вот ведь привязалась, — услышала я за спиной, мать Юриса направлялась к калитке, судя по пакету в ее руках, возвращалась из магазина.

— Здравствуйте, — сказала я. — Ваш сын дома?

— Чего тебе от парня надо? — возмутилась она, повышая голос.

— Послушайте, ваш сын мог видеть убийцу, поэтому сам находится в опасности. Его надо немедленно найти.

— Вот и ищи, если надо. Ментов на нас натравила, совести у тебя нет. На убогого наговариваешь. Я бы на их месте поинтересовалась, что ты так ухватилась за это убийство? Тебе-то что за дело? Ты что, следователь? Нет. А чего тогда? Может, у тебя спросить надо, кто убил и за что? Вы ведь в тот вечер вместе с девчонкой с электрички шли?

К этому моменту уже несколько сограждан толпились неподалеку, прислушиваясь к разговору.

— Где Юрис? — потеряв терпение, рявкнула я.

— А бес его знает, — развела она руками, пакет вдруг лопнул, и из него посыпались продукты.

— Да чтоб тебя! — взревела тетка и стала их собирать, а я покатила дальше.

Через каждые сто метров останавливалась и звала Юриса, таким образом проехав по селу из конца в конец. Граждане, что попадались навстречу, смотрели неодобрительно. Нарушители здешнего сонного покоя популярностью точно не пользовались. Вчера мы шли по улице с песнями, что смело можно приравнять к дебошу, а сегодня я нарушаю покой громкими криками.

Прошел примерно час, Юрис не появлялся, зато теперь все село знало о моих поисках.

— Посмотри возле старой фермы, — выйдя на крыльцо, сказала мне женщина, имя которой я не помнила. — Там детня скворечник сколотила, Юрис его облюбовал. По крайней мере, я не раз его там видела.

Я отправилась к старой ферме. Скворечник, как его назвала женщина, соорудили на большом тополе, из старых досок и мягкой кровли.

— Юрис! — с надеждой позвала я, стоя под деревом, но скворечник оказался пуст.

Чтобы убедиться в этом, пришлось взобраться на ближайшую толстую ветку. Спуститься оказалось куда труднее. Вместе с раздражением я почувствовала усталость. Может, не стоит мне бегать, как на пожаре, вводя граждан в сомнение относительно моего душевного здоровья?

К вечеру Юрис должен домой вернуться, хотя не факт. Очень может быть, что возвратится он за полночь, мать его отлучки не особенно беспокоят. В любом случае Звягинцев обратит внимание на мой звонок, перезвонит, и мои проблемы на этом закончатся, а его начнутся.

Тут я подумала: Юрис, вполне возможно, сейчас на хуторе, решил взглянуть на то, как я радуюсь подарку. Я почти убедила себя в этом. Лучше дождаться его появления, сидя дома, чем гоняться за ним по окрестностям.

«На хутор», — решила я, но еще раз заглянуть к нему домой сочла не лишним, тем более что село мне все равно было не миновать.

Мать Юриса на мое появление не отреагировала, хотя я долго звонила в дверь. Зато проходившая мимо соседка сказала:

— У художника посмотри. Он к ним часто заглядывает.

Я поехала к Коровиным, сомневаясь, что найду там Юриса. К тому моменту явилась непрошеная мысль: вряд ли я вообще его найду. На душе было скверно, то ли от предчувствия, то ли просто от усталости.

Я подъехала к дому Коровина и громко позвала:

— Екатерина Осиповна!

Ждать пришлось довольно долго. Сквозь ветви деревьев я разглядела на веранде сидящего в кресле Коровина, ноги его были закутаны в плед, капюшон куртки поднят. Мужа Екатерина Осиповна никогда не оставляет, значит, она дома.

Я вновь крикнула и уже собралась войти в калитку, нащупав щеколду. Но тут на веранде появилась хозяйка.

— Анечка, что случилось?

— К вам Юрис сегодня не заходил?

— Был недавно. А что?

Она подошла, распахнула калитку, приглашая меня войти.

— Не могу его отыскать.

— Это в самом деле нелегко, — улыбнулась она. — А зачем он тебе?

Пока я думала, что на это ответить, Коровин, который находился в десятке метров от нас, вдруг затрясся, хватаясь руками за подлокотники кресла-качалки. Лицо его побагровело, он вроде бы силился что-то сказать, но с губ сорвался лишь долгий пронзительный вой, в глазах его была мука. А еще отчаяние, и от этого взгляда мне стало до такой степени не по себе, что я попятилась.

Екатерина бросилась к мужу, испуганно шепча:

— Митенька, сейчас, сейчас я, подожди, родной.

Она шарила рукой в кармане фартука, испуганно вскрикнула:

— Господи, где таблетки!

Наконец, достала пластиковый тюбик и сунула капсулу ему в рот, Коровин не переставал выть, а она уже спокойнее попросила:

— Аня, налей воды, пожалуйста.

Бутылка с водой и стакан стояли на столике рядом с креслом. Я налила воды и подала ей стакан, руки мои дрожали, ее тоже, хотя она и старалась держаться. Заставила Коровина сделать несколько глотков, гладя его плечо.

— Сейчас, дорогой, потерпи немного, сейчас все пройдет.

Он зажмурился, затих и вскоре задышал ровнее.

— Ну, вот и все, — с облегчением прошептала она.

— Что с ним? — спросила я и тут же поняла всю нелепость подобных вопросов.

— Ему трудно дышать. Последнее время приступы повторяются все чаще, — ответила Екатерина Осиповна, повернувшись ко мне и понижая голос, наверное, чтобы муж ее не слышал. — Извини, Анечка, мне надо приготовить теплое питье. Ему от этого легче… После приступов.

Она ухватилась за ручку коляски и повезла мужа в дом, сосредоточенная и решительная, мгновенно забыв обо мне, а я, вздохнув, направилась к калитке.

Я еще только взялась за велосипед, когда позвонил Звягинцев.

— Наконец-то, — пробормотала я.

— Наконец-то что? — вздохнул он. — Говорят, ты носишься по селу как ошпаренная. Это тебя с перепоя так ломает? А Танька где?

— Уехала. Как ошпаренная я ношусь по другой причине. На всякий случай сообщаю, это не имеет отношения к отсутствию у меня денег на опохмелку.

— Сразу стало легче. Ты еще в селе?

— Да.

— Тогда милости прошу в гости.

— Так ты дома? — возмутилась я.

— Где мне еще быть?

— Выполнять свой долг, — съязвила я.

— Долг я выполняю в рабочее время, а сегодня у меня выходной.

— А чего на звонки не отвечаешь? Спал, что ли?

— В бане был. В баню я хожу без мобильного. В жизни и так немного радостей, не фиг портить последние.

— Ладно, сейчас приеду, — буркнула я и заспешила к дому Звягинцевых, ворчливо самой себе выговаривая, что могла бы к участковому заглянуть, не дожидаясь, когда он на звонок ответит. С другой стороны, не из бани же его тащить было…

Дверь мне открыла Вера Сергеевна:

— Проходи, Анечка, мы как раз за стол садимся…

В кухне Серега сидел за накрытым столом, в футболке и трениках, тщательно выбритый, волосы аккуратно расчесаны. Выглядел молодцом. Перед ним на столе графинчик, то ли с водкой, то ли с самогоном, который местные предпочитали водке, соленые огурчики, в фарфоровой супнице пельмени, от запаха, наполнявшего кухню, у меня слюнки потекли. О необыкновенных пельменях Веры Сергеевны знала вся округа.

— Привет, — кивнул Серега и указал на стул рядом. — Садись. Пельмени с перепоя самое то. За пиво, кстати, спасибо.

— Пожалуйста.

Я села, а он взялся за графин.

— Выпьешь?

— Не хочу портить тебе удовольствие, но с выпивкой придется повременить. По крайней мере, до тех пор, пока ты не узнаешь, отчего я заполошно бегаю.

Серега нахмурился, вернув графин на место, Вера Сергеевна замерла с половником в руке, она как раз собиралась положить мне пельмени.

— Случилось что? — спросила испуганно.

Я достала из кармана часы в папке-файле и выложила на стол:

— Нашла сегодня на крыльце, когда из села вернулась.

Сергей, не вынимая часы из пакета, стал их разглядывать.

— Думаешь, те самые?

— Мать их наверняка узнает.

— Надеюсь, ты с ними ни к кому сунуться не успела?

— Я позвонила тебе, но ты был занят.

— Слушай, у меня единственный выходной.

— Извини, — кивнула я.

— Так чего ты по селу носилась?

— А то ты не знаешь. Искала Юриса.

— Юрис тебе зачем?

— Я думаю, часы он принес.

— Юрис?

Мать с сыном переглянулись.

— Почему именно он?

— Я видела, как Юрис положил цветы мне на подоконник. Накануне в магазине я купила ему шоколад, и он, видимо, решил меня отблагодарить. А сегодня вместе с цветами лежали часы. Учитывая, что той ночью я встретила парня недалеко от хутора, он мог болтаться по соседству с местом, где было совершено убийство.

— И забрал часы?

— Наверное.

— По-твоему, он мог видеть убийцу?

Я пожала плечами:

— Вопрос в том, что он может рассказать. Насколько это вообще возможно.

Сергей потянулся к мобильному, который лежал рядом. Мать коснулась ладонью его руки, точно пытаясь остановить.

— А если решат, что бедный парень… — тихо сказала она. — Ты же понимаешь, это не может быть он.

— Я обязан сообщить, — поморщился Сергей. — Это серьезная улика.

— Как думаешь, мы сможем сами с ним поговорить? — сказала я. — Мать ведь как-то его понимает.

— И схлопотать по шее за самодеятельность? Звонить в любом случае надо.

Он поднялся из-за стола и, взяв мобильный, направился с ним в комнату, должно быть, не хотел, чтобы мы слышали разговор. Вернулся через несколько минут.

— Давайте поедим, пока время есть, — сказал ворчливо. — Не пропадать же пельменям.

— Они приедут?

— Конечно.

Мы стали есть, но Сергей, не выдержав, вскоре спросил:

— Значит, там были цветы и эти часы?

— Да.

— И Юрис уже не раз тебя навещал?

— Бедный парень, — вздохнула Вера Сергеевна. — Он не меньше других нуждается в человеческом участии…

— Подожди, мама, — поморщился Звягинцев, а я вдруг поняла, что он мог иметь в виду, и удивилась, почему не подумала об этом раньше.

— Думаешь, убийца обратил на это внимание?

— На вашу внезапную дружбу?

— Да. И сознательно подбросил часы, чтобы свалить убийство на Юриса?

— Боюсь, так и выйдет, — вновь вздохнула Вера Сергеевна.

— Мама, у нас уже два убийства. Если Юриса закроют, а будет еще и третье… Короче, глупо сваливать вину на первого, кто под руку подвернется. И дайте, в конце концов, поесть спокойно.

Я согласно кивнула, и пельмени мы доедали в молчании.

Где-то через полчаса Серега решил покурить, вышел на крыльцо, я отправилась с ним.

— Ты знал, что в Танькином доме что-то искали? — спросила я. Звягинцев кивнул.

— Само собой.

— И она попросила Стаса присмотреть за домом?

— Ну… — повернулся ко мне Сергей, до той минуты вроде бы погруженный в собственные мысли.

— Может быть, в этом причина его смерти?

— О господи, — покачал он головой в большой досаде. — Как это может быть связано? Сама подумай.

— Танька говорит, одна из тетрадей Марты пропала. Неизвестно, что там. Возможно, Стас об этом знал…

— И от него поспешили избавиться? Но что такого он мог узнать? Сплетни столетней давности? Кому они вообще интересны?

— Танька считает иначе.

— Да знаю я, что она считает. — Сергей затушил сигарету и бросил ее в жестяную банку, которую использовал вместо пепельницы. — Она на этих дневниках помешалась. Война, немцы… Со школой мне весь мозг вынесла. Я имею в виду нашего пионера-героя. Не знаю, где у начальства мозги были, когда они решили школу его именем назвать, но наши-то всегда были в курсе его настоящей истории. Ну, выяснится, что герой был не совсем здоров, и что? Снимут по-тихому табличку со школы. Какая-нибудь газетенка за новость ухватится. Кому от этого худо, матери Юриса? Она одна из родни героя осталась. Так ей пофиг. У нее вон свой герой носится неизвестно где. А кто кого тогда немцам сдал, это, конечно, познавательно, но… в живых-то никого уже нет, — гораздо спокойнее закончил он и вздохнул. — Аня, у нас два убийства, вот это серьезно.

— Но ты ведь почему-то связал смерть Стаса с убийством Оли Зиновьевой? И с гибелью еще одной девушки.

— Да, связал. Потому что… подозрительно… все одно к одному. Но никакого отношения к дневникам Марты это точно не имеет. Не слушай Таньку и не морочь голову мне. Твоя подруга от свалившегося на нее успеха придает слишком большую значимость этим книжкам.

Я пожала плечами, хмурясь и избегая его взгляда. Если честно, с ним трудно не согласиться. Все это я не далее как вчера сама говорила подруге. С другой стороны, как только я узнала, что Стас, оказывается, присматривал за домом Марты, появилось беспокойство, что-то сродни предчувствию, если угодно. И после слов Сергея оно отнюдь не улетучилось, напротив, росло и крепло.

— И кто, по-твоему, забрался в дом?

— Да кто угодно. Ребятня, алкаши… Твою Таньку миллионершей считают, может, решили, что часть своих миллионов она здесь оставила. Стоит дом долгое время без хозяина, искушение заглянуть велико, вот кто-то и заглянул…

— И ты даже не догадываешься кто? — усмехнулась я.

— Согласен. Это странно. Но… Аня, извини, мне не до Танькиных фантазий, когда тут такое творится.

Он поднялся, собираясь вернуться в дом, но в этот момент в поле нашего зрения появилась машина, и Сергей сказал:

— Ну вот, приехали.

Особого облегчения в голосе не чувствовалось, скорее беспокойство. Первым, кого я увидела, был Плятт, с ним явились еще двое мужчин. Плятт, направляясь к нам, приветливо помахал мне рукой:

— Анна Викторовна, добрый день.

— Здравствуйте, — ответила я.

— Итак, нашлись часы? Похожие на те, что вы видели у Анастасии Терентьевой?

Он улыбался. Наверное, именно поэтому я и решила, что звучит это как-то издевательски, а потом подумала: «Черт его знает, может, он меня подозревает? Убила девчонку, а теперь сама себе часы подбросила, чтоб запутать следствие».

— Да, — ответила с неохотой. — Кто-то подбросил мне часы на крыльцо вместе с цветами.

— С цветами? Интересно. И почему именно вам?

— Потому что это, скорее всего, Юрис. Таким образом он хотел выразить свою благодарность за пирог с маком, которым я его угостила. Хотя, возможно, я ошибаюсь и часы оставил кто-то другой.

— Понятно, — продолжал улыбаться Плятт, двое других молчали. Сергей тоже помалкивал, хмуро глядя на гостей.

— Где, кстати, часы? — спросил Олег Сергеевич.

— В доме, — ответил Звягинцев. — Заходите.

Мы друг за другом вошли в дом, Вера Сергеевна, увидев прибывших, заволновалась:

— Я сейчас чайник поставлю. А может, покушаете с дороги?

— Нет-нет, ни о чем не беспокойтесь, — замахал руками Плятт с преувеличенной сердечностью. — Не хотим вас обременять. Да и дело прежде всего.

Сергей протянул ему часы в папке-файле.

— Вы думаете, это те самые? — разглядывая их, спросил Плятт.

— Похожи, — ответила я как можно спокойнее.

— Часы Анастасии достались от бабушки, и она с удовольствием их носила. Так ее мать сказала. Часы, как видите, старые, уже антиквариат. И, по-вашему, положил их на крыльцо Юрис. Тот самый слабоумный, если не ошибаюсь? Который болтался в вечер убийства рядом с вашим хутором?

— И мог натолкнуться на труп девушки и снять часы.

— Ага, вместо того чтобы на помощь позвать, — подал голос один из сопровождавших Плятта.

— Как верно заметил Олег Сергеевич, он слабоумный. Трудно ожидать от него разумного поведения. Вполне возможно, он и не понял, что с девушкой, она лежала лицом вниз.

— Не понял, но часы забрал?

— Они ему понравились. Он в магазине точно так же берет шоколад. И не понимает, почему продавщицы сердятся.

— Такое впечатление, что вы заранее Юриса оправдываете, — ласково улыбнулся Плятт, но меня эта улыбка, скорее, насторожила.

— Я боюсь, что вы убийство на него свалите, — сказала я.

— Анна Викторовна, — скривился Олег Сергеевич, — как не совестно, ей-богу. Вы что, дурацких сериалов насмотрелись? Мы здесь затем, чтобы найти убийцу. Настоящего убийцу.

— Отлично. Значит, я могу быть спокойна.

Прибывшие смотрели с сомнением, должно быть, заподозрив иронию.

— Что ж, — помедлив, сказал Плятт. — Для начала установим, имеют ли часы отношение к убитой Терентьевой. Навестим ее мать.

— Она еще два дня назад в город уехала, — сообщил Звягинцев.

— Кстати, — повернулся к нему Плятт, — Мы бы хотели воспользоваться вашим кабинетом. Будет у нас что-то вроде штаба.

— Пожалуйста, — пожал Сергей плечами.

Рабочее место Звягинцева находилось в клубе, вход в его кабинет с улицы, дверь была снабжена соответствующей табличкой.

Вскоре мы покинули дом, Плятт в одиночестве отправился к Терентьевой, предварительно ей позвонив. Мы пошли к клубу, спиной чувствуя направленные на нас взгляды. Сограждане, встреченные на улице, оглядывались и смотрели нам вслед без всякого намека на симпатию. Я была уверена, из каждого дома за нами сейчас наблюдают, хотя ни на одном окне тюлевая занавеска не дрогнула. В общем, шли мы точно сквозь строй.

В ожидании вестей от Плятта его коллеги «обживали» кабинет Сергея. Устроились за столом друг напротив друга, самому Звягинцеву пришлось сесть на стуле возле окна. Я облюбовала потертый диван, который участковый наверняка приволок из дома. Прибывшие тихо переговаривались между собой, на нас вроде бы внимания не обращали. Звягинцев хмурился и смотрел в окно.

Наконец у одного из мужчин зазвонил мобильный. Он ответил, выслушал собеседника, сказал:

— Понятно, — и повернулся ко мне: — Анна Викторовна, расскажите подробно, где, когда и при каких обстоятельствах вы обнаружили часы.

Он потянулся к кожаной папке, с которой приехал, а я спросила:

— Значит, часы те самые?

Мужчина молча кивнул. Сергей поспешно отвернулся, стиснув зубы.

К моменту, когда я закончила отвечать на вопросы, появился Плятт. Сел рядом со мной на диван, взглянул с отеческой улыбкой, которая ему шла так же, как мне заячьи уши, то есть в силу возраста уж точно была, мягко говоря, неуместной, и спросил:

— Значит, вы считаете, это Юрис? И где он сейчас, по-вашему?

— Понятия не имею. Я полдня его ищу, никто, похоже, парня не видел.

— Странно, вы не находите?

— Скорее беспокойно. Ему уже пора бы появиться.

Плятт покивал, убрав дурацкую улыбочку.

— Я зашел к его матери. У вас с ней какие-то проблемы?

— У меня с ней? — усмехнулась я. — Последние двадцать лет мы виделись разве что раз в год.

— Странно. У меня создалось впечатление… в общем, отзывалась она о вас очень эмоционально. И не лучшим образом.

— Не удивительно. Она считает, что я на ее сына полицию натравила. Наверняка боится, что вы убийство на Юриса повесите.

— Опять вы за свое, — попенял он.

— Я отвечаю на ваш вопрос по поводу ее эмоциональности. То, что Юриса нигде нет, меня беспокоит. Он привык слоняться по округе, но появиться ему уже пора. Парня надо срочно найти.

— Да-да, — покивал он, но как-то уж очень равнодушно.

— Если у вас вопросов больше нет, я пойду. Вдруг Юрис явится на хутор, решив узнать, как я отнеслась к подарку.

— Если он вдруг появится, позвоните мне, — кивнул Плятт, а я направилась к двери в полной тишине, которая вдруг повисла в комнате.

Звягинцев по-прежнему смотрел в окно, а я вдруг поймала себя на мысли о некой неправильности происходящего, и оставлять Серегу с этой троицей почему-то не хотелось, точно речь шла не о его коллегах, а заклятых врагах.

В общем, я возвращалась на хутор с тяжелым чувством.

В то сумасшедшее лето Серега в меня влюбился, то есть влюбиться его угораздило гораздо раньше, чего он никогда не скрывал. Но то была детская влюбленность, на которую мало кто обращает внимание. И вдруг я сваливаюсь ему на голову вполне себе взрослая, в дорогущих тряпках и прочих атрибутах заграничной жизни, мгновенно став самой популярной девушкой в округе. Он тут же дал понять, что я его подружка, и остальным с этим лучше согласиться. Впрочем, его прав никто не оспаривал. Мы пили из одного стакана, он прикуривал мне сигарету и предупредительно расстилал свою куртку во время наших посиделок у костра, чтобы я могла устроиться с удобствами. Обнимал меня во время хорового исполнения очередного дворового хита и набрасывал мне на плечи все ту же куртку, когда было прохладно. Собственно, на этом все и заканчивалось.

Но именно благодаря Звягинцеву мы с Роландом поняли, что с нами происходит. Как-то после танцев поехали купаться. Оставив мотоциклы, припустились к реке, девчонки с одной стороны кустов, парни с другой, потому что купались нагишом. Потом ребята развели костер, и мы, уже одетые, пили вино из горлышка, толпясь у огня и передавая бутылку по кругу. Потом кто-то предложил вернуться в клуб, моторы взревели, и колонна мотоциклов рванулась к селу. Не знаю, Серега нарочно немного задержался или это получилось случайно, но мы от компании отстали. Он повернулся ко мне и прокричал:

— Хочешь, покажу свое любимое место?

— Хочу! — ответила я.

Свернув на развилке, он поехал вдоль реки, и вскоре мы оказались на высоком склоне, окруженном соснами, а над нами было небо с россыпью звезд. Казалось, стоит протянуть руку и непременно их коснешься.

Мы лежали в траве и таращились в небо, замирая от счастья, Серега приподнялся, несколько секунд смотрел на меня, а потом поцеловал. Это был настоящий поцелуй. Первый и последний.

— Поехали, — сказала я, сама толком не зная, чего испугалась. — Наши, наверное, гадают, куда мы делись.

— Да, конечно, — кивнул Сергей, пытаясь поймать мой взгляд, который я старательно отводила.

Должно быть, именно в ту секунду на небесах и решили: он будет любить меня всю жизнь, а я… я тоже буду любить всю жизнь, но другого. А может, не в небесах дело, и мы сами выбираем свою судьбу. Как знать.

Наше появление возле клуба было встречено свистом и шуточками. Только Роланд молчал, наблюдая за тем, как мы приближаемся. Смотрел исподлобья, потом вдруг поднялся, шагнул к Сереге и ударил его. Кулаком, в лицо. Мой на редкость спокойный брат, который драки терпеть не мог и пресекал любой конфликт в зародыше, ударил своего лучшего друга, ни с того ни с сего, не произнося ни слова. Все испуганно замерли, а Сергей торопливо сказал, вроде бы даже не думая обижаться и уж точно не собираясь отвечать ударом на удар:

— Ты чего, Роланд? Я что, по-твоему, без понятия? С башкой у меня, слава богу, все в порядке.

— Ладно, извини, — сказал брат, и они обнялись. На меня он избегал смотреть. А я в тот момент бабьим чутьем поняла: все не так просто. Не за сестру он переживает, хотя и за сестру, наверное, тоже. Он не хотел видеть рядом со мной никого, даже лучшего друга. И вместе с невольной виной, которая не замедлила явиться, я почувствовала ни с чем несравнимую радость…

С того вечера мы все поняли друг про друга, и теперь любой взгляд и любое прикосновение наполнились иным смыслом. Встретившись взглядом, мы вдруг замирали, и в его взгляде была растерянность, а еще мука. А меня переполняла та самая радость, и я ждала терпеливо, когда Роланд поймет: отступать некуда…

Я была уверена, долго он не выдержит, но события вовсе не торопила. Главное, что он был рядом, я могла взять его за руку, прижаться к его плечу. Мы с Серегой по-прежнему считались парой, но наедине больше не оставались. Причинять Роланду страдания не входило в мои планы. Напротив, мне хотелось, чтобы он был счастлив, как и я. А он мрачнел с каждым днем, смотрел на меня с растерянностью и беспокойством, которое тщетно пытался скрыть.

Мне бы следовало лучше знать своего брата, он из тех, кто не сдастся без боя. В общем, он решил покончить со всем этим самым, как ему казалось, простым способом: закрутил роман с Танькой.

За началом романа я наблюдала с некоторым недоумением, отказываясь понимать, что происходит. Таньке мой брат всегда нравился, да и не было у меня знакомой девчонки, которая осталась бы к нему равнодушной. Подруга своей симпатии не скрывала, и неожиданное внимание с его стороны приняла очень благосклонно. Я и оглянуться не успела, а она уже доверительно сообщила, что «у них все серьезно» и «уже было», не подозревая, какие муки я испытываю, слушая все это. Мне хотелось топать ногами и орать: «Заткнись, он мой, только мой», но Танька была моей подругой, и я разыгрывала большую радость, боясь, что она пустится в дальнейшие откровения, и мне придется все это выслушивать. Сомнительно, что на это хватит сил и не возникнет желания ее придушить. Но Танька обошлась без подробностей, кровь прадеда-пастора давала себя знать. О том, что происходит между двумя влюбленными, негоже знать никому, хотя видно было, что поделиться ей не терпится, она прямо-таки светилась от счастья. И ей хотелось не просто рассказать о нем, а заорать во весь голос. О том самом счастье, которое должно принадлежать мне. Чувство было такое, словно не только моя любовь, но и все жизненные силы меня разом покинули. И не осталось ничего.

В общем, огонь во мне погас, и я напоминала собственную тень, хотя изо всех сил старалась держаться. Растягивала губы в улыбке и видела его виноватый взгляд, а еще отчаяние, которое мы не умели скрыть друг от друга. И однажды я не выдержала.

Я шла через двор босой и уколола ногу. Села на скамейку, чтобы вынуть занозу, и вдруг разрыдалась, точно от невыносимой боли, как будто не ногу занозила, а навсегда лишилась способности двигаться. На счастье, поблизости никого не было, и я могла сколько угодно предаваться отчаянию. Но тут появился Роланд.

— Ты чего ревешь? — спросил испуганно.

— Ничего, — ответила я. — Ногу занозила.

Он опустился передо мной на колени и сказал:

— Где?

А я вдруг насмерть перепугалась и ответила едва слышно:

— Ерунда.

Он осторожно осмотрел мою ногу, коснулся губами едва заметной ранки и сказал:

— Сейчас все пройдет.

— Не пройдет, — отчаянно сказала я.

Он криво усмехнулся, не опуская рук, и кивнул, словно соглашаясь, виновато отводя взгляд.

Поздним вечером, когда мы, по обыкновению, тусовались возле клуба, Роланд, по большей части, молчал, погруженный в свои мысли, потом вдруг поднялся и сказал:

— Ладно, мы поедем. Агнес поднимет ни свет ни заря… Серега, Таню отвезешь?

— Конечно, — с готовностью ответил лучший друг.

Мы неслись на сумасшедшей скорости, и я, прижимаясь к нему, уже знала, что будет дальше, если мы, конечно, не разобьемся на лесной дороге, похоже, мой брат к этому очень стремился. Но и против этого я не возражала. Жить или умереть, главное, с ним.

Бешеная гонка прекратилась, и к хутору мы подъезжали, заглушив мотор. Ничего необычного в этом не было, разбудить бабку мы всегда опасались. Мотоцикл оставили под навесом, и вместе вошли во двор, на ночь его не запирали. Роланд часто оставался спать на сеновале, я всегда ночевала в доме. Ключ на красной ленте висел у меня на шее. Роланд аккуратно снял его и повесил на гвоздь возле ворот. Луна заглядывала в открытую дверь, а мы стояли и смотрели друг на друга. Потом взялись за руки, точно двое испуганных детей.

— Я люблю тебя, — сказала я едва слышно. Он кивнул, обнял меня и стал целовать.

Ах, как счастлива я была в ту ночь! И не в силах сдержать это самое счастье, я начала беспричинно смеяться, и тогда Роланд закрывал мне рот поцелуями, а потом шептал, сам давясь от смеха:

— Тише, дурочка, Агнес разбудишь. Хочешь, чтобы бабку хватил удар?

Если честно, мне не было дела до бабки, ни до кого не было. Для меня существовал только Роланд, и я знать не желала, кто и что скажет по поводу нашей любви. Он любил меня, а я любила его, все остальное не имело значения. Даже публичное сожжение на костре меня бы не остановило, что уж говорить о людском мнении. Я была уверена, Роланд чувствовал то же самое. Как плохо я знала своего брата!

Мы лежали, обнявшись, дурея от своей любви и остро пахнувшего сена, когда он сказал:

— Это грех.

Все во мне возмутилось этим его словам! Моя любовь не могла быть греховной, разве любовь вообще может быть грехом?

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал он и вздохнул, — гореть мне в геенне огненной или где там еще?

— Нам, — поправила я. — Нам гореть.

— Нет, — покачал он головой. — Ты тут ни при чем. Это я во всем виноват.

Вот тогда я испугалась, и сердце сжалось в предчувствии скорой боли.

— В чем ты виноват? В том, что любишь меня? Да разве это грех?

— В том, что сплю с сестрой, дурочка, — усмехнулся он. — Знаешь, как это называется?

— Мы двоюродные. Раньше браки между двоюродными были обычным делом. В этом не видели ничего особенного.

— Ты еще римлян вспомни, — сказал Роланд. — Там вообще сплошное кровосмешение, папаши с дочками, мамаши с сыновьями. По-моему, это ужасная мерзость.

— То, что мы любим друг друга, да? — испуганно спросила я.

— Нет, — ответил он. — Но я знаю, что это грех.

Однако это совсем не помешало нам и далее предаваться этому самому греху, и замирать от счастья, глядя в глаза друг другу.

Уже на рассвете я прокралась в дом, шмыгнула в свою комнату, забралась под одеяло, без сил, уже без мыслей. Правда, одна мысль все же явилась: бабка не спит.

Спала она в ту ночь или нет, я так и не узнала. Одно несомненно: наша любовь тайной для Агнес не была. Мы никогда не заговаривали об этом, но по десятку косвенных признаков это становилось понятно. И уж Агнес совершенно точно ни в чем не винила Роланда, только меня. «Дурная кровь».

Но в то лето ничто не мешало мне быть счастливой, ни бабкино молчаливое осуждение, ни страдание любимой подруги, к которой Роланд внезапно охладел.

— Я не красивая, не интересная, я вообще пустое место, — твердила она, уткнувшись заплаканным лицом мне в плечо. И я ревела вместе с ней, от стыда, от несправедливости, потому что так случилось: мое счастье означало ее горе, и наоборот. Роланд относился к ней с нежностью и заботой, их по-прежнему считали парой, но ничего уже между ними не было, братский поцелуй на прощанье, вот и все. Таньке оставалось лишь гадать, что происходит, потому что со своей пуританской моралью задать прямой вопрос Роланду она не рискнула.

Серега оставался моим верным рыцарем, правда поводов демонстрировать это самое рыцарство у него оставалось все меньше и меньше. Все уже привыкли, что теперь я езжу с братом в клуб, на речку, домой…

А потом лето кончилось, как-то вдруг, внезапно и странно. Я-то думала, оно будет длиться и длиться… К тому моменту родители Роланда перебрались из Питера в город, поближе к бабке. Роланд учился в ЛГУ, и я, само собой, собиралась поступать туда же. Неважно, на какой факультет, лишь бы быть рядом. Но для начала предстояло закончить школу. Мысль, что мы не будем видеться ежедневно, вызывала ужас, а о том, что придется ехать за границу, я и думать не хотела.

Но родители в то лето решили расстаться. Я восприняла новость с завидной легкостью. За границу поехала мама, отец остался в Москве, и я с ним, нанеся маме тем самым обиду, которую она долго не могла забыть. Но до ее обид мне тоже не было дела.

По иронии судьбы, мое счастье, которое я так оберегала, ради которого не считалась ни с кем и ни с чем, исчезло в один день благодаря тому же Звягинцеву. Я приехала к Роланду (квартиру в Питере родители оставили ему), узнав об этом, подтянулись Танька с Серегой. В тот день мы не вылезали из постели, друзья обрывали домашний телефон, а мы игнорировали звонки, начисто забыв об их приезде.

Само собой, они явились по хорошо известному адресу и только когда начали барабанить в дверь, мы вспомнили, что должны были их встретить. Роланд, чертыхаясь, пытался одновременно заправить постель и попасть ногой в штанину, я металась в дикой спешке, приводя себя в порядок. Мы то и дело натыкались друг на друга и начинали целоваться.

В конце концов, дверь мы открыли.

— Прости, брат, что не встретил, — заговорил Роланд покаянно. — Вчера так надрались, что головы поднять не могли и будильник не слышали.

Я тем временем обнималась с Танькой, торопливо извиняясь, бормоча невнятно про вчерашнюю пьянку, про будильник, пока Серега вдруг не сказал, хватая Таньку за руку:

— Пошли!

— Куда? — не поняла она.

— Ты что, не видишь? — почти орал он. — Ты посмотри на них! Правду говорят про вашу семейку… уроды, мать вашу. Сволочь ты, Роланд, — куда спокойнее закончил он и удалился, уводя с собой вконец растерявшуюся Таньку.

— Он разозлился, это нормально, — сказала я, Роланд сидел в кресле, сцепив руки и уставясь куда-то невидящим взглядом. — Он успокоится, ты ему все объяснишь, хочешь, я сама с ним поговорю?

— Не хочу, — ответил он. — Вообще-то, Серега прав.

— В чем? В том, что повторяет дурацкие сплетни?

— Это не сплетни, и ты это прекрасно знаешь.

— Ничего я не знаю и знать не хочу! Через два года мне будет восемнадцать, и я смогу выйти за тебя замуж. У нас разные фамилии, никому в голову не придет спрашивать о нашем родстве. Кому какое дело? Если тебя беспокоит чужое мнение, уедем туда, где нас никто не знает.

— Родители, понятное дело, тебя не беспокоят.

— Если они будут против, значит, проживем без родителей. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой, все остальное не имеет значения. Слышишь, не имеет.

— Так нельзя, — сказал он.

Теперь я куда лучше знала своего брата Роланда и потому испугалась. Он поднялся, обнял меня, и мы немного постояли молча, пока он не сказал:

— Прости меня.

Это было худшее, что он мог сделать, просить прощения за мое огромное счастье, невероятное, сумасшедшее… Роланд вдруг улыбнулся, легко поцеловал меня в висок и сказал:

— А не пойти ли нам куда-нибудь перекусить, если честно, я умираю от голода.

И я поверила, будто все будет хорошо и мне удастся в конце концов убедить его, что наша любовь вовсе не божья кара, это дар, который надо беречь.

Утром он проводил меня на самолет, и где-то высоко над землей я вдруг почувствовала беспокойство, захотелось немедленно вернуться, как будто Роланд был в опасности, и только я могла его спасти. С трудом дождавшись приземления, я бросилась ему звонить. Он разговаривал со мной с насмешливой нежностью, которую я так любила в нем, и я поверила: все нормально. И успокоилась.

Как выяснилось, зря. В понедельник Роланд забрал документы из университета и отправился в военкомат. Через неделю родители с удивлением обнаружили, что их сын находится в полутора тысячах километров от Питера. Но поделать уже ничего не могли…

Стоило мне открыть калитку, как Верный бросился мне навстречу.

— Извини, что я так долго, — почесывая его за ухом, сказала я. — Есть хочешь? Пойдем.

Мы вместе вошли в дом, я накормила пса и устроилась в кресле с дневником Марты. Однако то и дело настороженно прислушивалась. Ждала Юриса. Он ведь должен проверить, забрала я его подарок или нет.

За окном стемнело, я давно включила свет, а Юриса все не было. «Поздний час для него не помеха», — утешала я себя. Не выдержала и позвонила Звягинцеву:

— Юрис появился?

— Нет. Никто его не видел.

По тому, как он говорил, я поняла: он не один. Все еще с Пляттом и его коллегами? Они до сих пор не уехали?

— Тебе не кажется это странным?

— Не в розыск же его объявлять, — буркнул Сергей. — Явится, куда ему деться. Вот только будет ли толк от разговора с ним.

— А его мать что говорит?

— Ушел с утра, вот что. Как будто ты ее не знаешь…

— Я имела в виду…

— Да знаю я, что ты имела в виду. По мне, так лучше бы парень ничего не видел и часы где-нибудь на тропинке нашел.

Звягинцев прервал разговор, бросив:

— Извини.

Посидев немного в молчании, я вышла на крыльцо, громко позвала Юриса, а потом прислушалась. Вечер был тихим, безлунным, я стояла на крыльце, вглядываясь в звездное небо. Минут через пять вернулась в дом. Верный путался под ногами и, кажется, был рад, когда я отправилась спать. Тот факт, что он опять проведет ночь рядом со мной, был воспринят им благосклонно. Новые правила ему, безусловно, нравились.

Утром меня разбудил громкий лай моего пса. Он сидел возле входной двери, поглядывая на меня, точно просил прощения.

— Тебе на улицу надо? — догадалась я и поспешно его выпустила. Взглянула на часы и решила вернуться в постель. Пожалуй, еще слишком рано.

Верный на улице продолжал лаять, может, поэтому я не смогла уснуть и в конце концов, накинув куртку, вышла во двор. Пес вертелся возле калитки, виновато взглянул на меня, подбежал и вновь вернулся к калитке, точно приглашая следовать за ним.

— Что на тебя нашло? — удивилась я, но калитку открыла.

Верный бросился к лесу, отчаянно лая. Остановился возле старой липы и теперь, задрав морду, глухо рычал.

Подойдя ближе, сквозь успевшую изрядно поредеть листву, я увидела ноги в мужских ботинках, они плавно покачивались где-то на уровне моего лица.

— Что за черт! — растерялась я, хотя уже догадывалась, знала, чего следует ждать.

Первым побуждением было вернуться в дом и позвонить Звягинцеву. Но я сделала еще несколько шагов, встала рядом с Верным. Пес вдруг успокоился, и я подняла взгляд. Через толстый сук кто-то перебросил веревку, на которой висел Юрис. Глаза его были открыты, и это показалось особенно страшным.

Я попятилась и едва не упала, пес жалобно завыл. Другой конец веревки был привязан к суку пониже. Я поспешно отвела взгляд, а потом бросилась к дому со всех ног, крикнув:

— Верный, за мной! — и он заметался, закружил от меня к дереву с трупом в петле, который едва заметно покачивался.

Я долго искала мобильный, он оказался в кармане куртки, я даже не помнила, что брала его с собой.

— Сережа! — крикнула я, как только он взял трубку. — Я нашла Юриса. Его Верный нашел. Приезжай скорее! Ради бога, приезжай скорее!

Звягинцев приехал минут через пятнадцать, взъерошенный, заспанный, вероятно, даже умыться не успел. Я ждала его возле калитки, все еще в ночной рубашке и сапогах на босу ногу, кутаясь в старую куртку Стаса, переминаясь с ноги на ногу.

— Где? — спросил Звягинцев, затормозив рядом.

И я показала ему свою страшную находку.

На этот раз подходить близко я не хотела, но в конце концов подошла, гадая, почему делаю это. И когда увидела Юриса, вдруг подумала: это словно кадр военной хроники. Зверства оккупантов. Что за нелепость лезет в голову? Может, вспомнился недавний разговор с Татьяной о казненном немцами пареньке, который приходился Юрису двоюродным дедом?

Звягинцев звонил по мобильному, должно быть, Плятту или кому-то еще, а я, отойдя в сторону, присела на поваленное дерево. Вскоре Сергей подошел ко мне.

— Вот так дела… — сказал хмуро, помолчал и добавил: — Аня, тебе надо уезжать.

— Что? — растерялась я, а он вдруг закричал:

— Ты что, не понимаешь? Почему его повесили напротив твоего дома? Это предупреждение, слышишь?

— Ты с ума сошел? Какое предупреждение, о чем ты? При чем здесь я?

Он лишь досадливо покачал головой. Однако вопрос, почему Юриса повесили возле моего дома, возник и у приехавшего вскоре Плятта.

— Не кажется ли вам это странным, уважаемая Анна Викторовна? — сказал он, устроившись на моей кухне, пока его коллеги, прибывшие на двух машинах, занимались трупом. Звягинцев остался с ними, так что в кухне мы были вдвоем.

— Юрис наверняка шел ко мне, здесь его убийца и перехватил, потому что из-за этих проклятых часов счел его опасным.

— А из этого следует, убийца кто-то из местных?

— По крайней мере, он в курсе того, что здесь происходит. После того как я рассказала вам о Юрисе, его мать устроила скандал, мол, я на него ментов натравила… извините.

— Ничего, ничего, — закивал Плятт.

— После этого скандала вся округа знала, где в вечер убийства был Юрис.

— Допустим. Но как он узнал о том, что Юрис принес часы вам?

— О часах я никому, кроме участкового и вас, не говорила. Но убийце и не надо было знать об этом, чтобы насторожиться. Вчера я весь день искала парня, убийца наверняка обратил на это внимание и решил, что от Юриса следует избавиться.

— Ага, — кивнул Плятт. — Получается, он прямо у нас под боком, все видит и слышит.

— Получается, — кивнула я.

— И кто, по-вашему, это может быть?

— Понятия не имею. Будь у меня подозрения, я бы с вами ими поделилась.

— И все же почему вы уверены, что часы вам принес Юрис? Вы ведь вчера его не видели.

— А кто еще?

— Ну… например, убийца, — усмехнулся Плятт.

Я с минуту смотрела на него, пытаясь понять, это что же, шутка?

— Зачем это убийце? — наконец сказала я.

— Предположим, он хотел запутать следствие. Или по какой-то причине ему необходимо ваше участие в этом деле.

— Намекаете, что я могу быть следующей жертвой? Тогда его пристрастия весьма изменились. Все три девушки гораздо моложе меня. Я им в матери гожусь.

— С этим доводом придется согласиться, но… а что, если его план напрямую связан с вами, разумеется, при условии, что этот самый план существует?

Признаться, я растерялась.

— Моей фантазии не хватает, чтобы строить предположения на этот счет. Последние несколько лет я появляюсь здесь от случая к случаю.

— Но теперь, кажется, вы не скрывали своих намерений жить здесь?

«Не скрывала от Звягинцева и Таньки», — машинально отметила я, разумеется, мысленно.

— О своих планах я говорила весьма туманно.

— Вот как…

— Олег Сергеевич, — не выдержала я, — какое отношение мое намерение жить здесь может иметь к убийствам? По-моему, это бред.

— Как знать, — вздохнул он и тяжело поднялся. — Что ж, пойду, посмотрю, как там дела продвигаются.

Он ушел, а вскоре и я покинула дом, находиться в четырех стенах было невыносимо. Судя по всему, труп Юриса успели увезти, а новость уже достигла села: человек двадцать толпились неподалеку от места преступления. На меня внимание, безусловно, обратили, однако появление мое было встречено молчанием. Во взглядах, обращенных ко мне, осуждение, точно это я во всем виновата.

Не обнаружив среди присутствующих матери Юриса, я, признаться, вздохнула с облегчением. То ли ей о происшедшем еще неизвестно, что очень сомнительно, то ли ее успели отправить в село.

Сообразив, что ничего нового узнать не получится, народ начал потихоньку расходиться. Вскоре Плятт с коллегами уехал, мы остались вдвоем с Сергеем.

— Идем обедать, — вздохнула я.

— Что-то аппетита нет, — сказал он, но пошел за мной. В дом входить не стал, устроился на ступеньках крыльца. Мне ничего не оставалось, как сесть рядом.

— Плятт считает, убийца где-то совсем рядом, — сказала я. Звягинцев кивнул.

— Что молчишь? — попеняла я.

— А что тут скажешь? Ясно, что это кто-то из наших. Мы ведь говорили об этом. Юрис, скорее всего, умер за несколько часов до того, как здесь оказался. Сначала его ударили по голове, а затем задушили. И уж только потом притащили сюда и повесили на дереве.

Я растерянно покачала головой:

— Но… кому это надо? Зачем? Допустим, от Юриса хотели избавиться, опасаясь, что он может что-то рассказать, хотя это само по себе сомнительно. Но сюда его зачем тащить?

Тут я вспомнила вопрос Плятта и нахмурилась. Так вот почему он решил, что убийца имеет ко мне какое-то отношение. Или что-то имеет против меня…

— Бог знает, что в голове у психа, — сказал Сергей. — Всем будет лучше, если ты уедешь.

— Кому — всем? — переспросила я.

— Тебе и мне совершенно точно.

— Если бы я не рассказала про Юриса, он был бы жив.

— Не факт. Хотя его мать тоже тебя во всем обвиняет. Что с нее взять…

— В какой-то степени она права. Когда примерно погиб Юрис?

— Это выяснится после вскрытия. А навскидку, несколько часов назад. Может, десять, может, больше. Когда ты искала его, он, возможно, был уже мертв.

— И где все это время находилось тело?

— В лесу, например, — пожал Звягинцев плечами. — Аня, мы можем сколько угодно гадать…

— Вчера его видели с каким-то парнем, — вспомнила я. — Парень не из наших. Юрис пытался сбежать, а парень его удерживал.

— Кто тебе сказал? — нахмурился Сергей.

— Девочка… Зовут Владислава. Возможно, она их видела еще до того, как Юрис принес мне часы. Но я бы этого парня поискала.

— Не сомневайся, найду… Черт, — пробормотал он.

— Что?

— Во всем этом нет никакой логики, — сказал он. — По крайней мере, я ее не вижу. Девушки никак между собой не связаны, допустим, убил их маньяк, просто потому, что увидел девчонок на лесной тропе. Юриса ему пришлось убить, потому что тот нашел часы. Но ты-то здесь при чем? Зачем тащить сюда тело, рискуя засветиться? Это наверняка послание, и адресовано оно тебе.

— Ты сам сказал, бог знает, что в голове у психа.

— Сказал. Допустим, он, таким образом, дает понять, что ты должна убраться отсюда. Это единственное, что приходит в голову.

— Тогда вопрос: что он имеет против моего присутствия здесь?

— Боится, что Юрис успел тебе что-то сообщить?

— Такое, в принципе, возможно? Нет, — подумав, сказала я. — Он боится другого. Если Стас умер с чьей-то помощью… в этом все дело.

— Не понял.

— Стас его заподозрил, а если так, значит, мог сообщить о своих подозрениях мне.

— А что? Возможно, ты права, — поразмышляв, согласился Звягинцев.

— Жаль, я понятия не имею, что это может быть. Стас звонил мне, спрашивал, могу ли я приехать. Он хотел со мной поговорить. О чем-то важном, если не решился сделать это по телефону. А у меня не нашлось времени явиться сюда.

— Вот только не надо себя винить. Мы все живем так, точно у нас еще сто лет впереди… Он даже не намекнул, о чем речь?

— Нет. Сережа, а если это как-то связано с нашей семьей?

— Что связано? — не понял он.

— Убийства. Или убийца. Стас в доме Марты нашел что-то…

— Да что он там нашел? Какое отношение россказни Марты имеют к убитым девчонкам?

— К девушкам, возможно, нет, а вот к убийце…

— И что прикажешь? Все тетради Марты перечитать от корки до корки? Допустим, мы это сделаем, но мы ведь даже не знаем, что искать.

— По поводу всех тетрадей не скажу, а вот ту, что исчезла, я бы поискала. Вполне возможно, разгадка там.

— Прости меня, но с этой чепухой я к следакам не пойду. Они невысокого мнения о сельских участковых, а тут и вовсе решат, что я идиот, вроде Юриса… Уезжать, как я понял, ты не собираешься? — поднимаясь, сказал он.

— Ты правильно понял.

— Вот ведь порода… с места трактором не сдвинешь, будут насмерть стоять.

— Может, тебе помочь в поисках парня, что с Юрисом разговаривал? — предложила я.

— Большая просьба, никуда не суйся. Я сам его найду. Извини, но ты, скорее, будешь помехой, — куда мягче добавил он.

— Чего они на меня, скажи на милость, ополчились?

— Я ведь предупреждал, что так и будет. Ладно, пойду толковать с народом. Может, все-таки у нас поживешь, если уезжать не хочешь? Понял… — взглянув на меня, кивнул он и направился к воротам, а я в дом, позвав с собой Верного. Взяла дневник Марты, да так его и не открыла.

Сергей сказал, что тело Юриса перенесли сюда через несколько часов после убийства. Несчастного парня ударили по голове, потом задушили. Тело спрятали где-то в лесу. И убийство, скорее всего, тоже произошло там. На открытой местности убийца очень рискует, их мог заметить случайный прохожий. Юрис бродит по всей округе, его выследили, он доверчиво подошел… Чужих он чурался, опасаясь, что обидят, к сожалению, такое бывало… Значит, этого человека Юрис знал. Но если это кто-то из своих… необязательно парня в лесу выслеживать, можно заманить его в такое место, где убийца чувствует себя в безопасности. В сарай на отшибе, на заброшенную ферму, даже в дом. Почему нет? Дом, пожалуй, все-таки слишком. Ведь тело надо еще незаметно вывезти. Если есть машина, это не трудно. Зато труп можно прятать до темноты, будучи уверенным, что никто его искать не станет. В гараже, в сарае, в той же машине. А когда стемнеет…

Я схватила мобильный и набрала номер Звягинцева.

— Сергей, надо узнать, кто из местных выезжал на машине вчера вечером или сегодня рано утром.

— А это зачем? — удивился он. Я объяснила, и Сергей со мной согласился.

— В этом что-то есть, вдруг повезет… Ладно, Шерлок Холмс, продолжу свой обход, а ты не забудь проверить все замки. Будут новости, позвоню.

Теперь я почувствовала себя куда лучше. Идея представлялась мне стоящей, я даже смогла убедить себя: подозреваемый вот-вот появится. Надо лишь набраться терпения. Жаль, Звягинцев не взял меня с собой…

Я вновь принялась за книгу. Повествование увлекло, но через три десятка страниц с мыслей об Агнес, которая точно незримо присутствовала рядом, я переключилась на Роланда. Хотя чему удивляться? Не было дня, чтобы я не думала о нем.

Итак, он отправился в армию, о чем я узнала раньше его родителей. Он написал мне письмо, как только его призвали, то есть как только он стал для меня недосягаем. Именно так я расценила его поступок: он сбежал, бросив меня. Гнев и обида, вот что я тогда чувствовала, парадоксально, но именно это и помогло мне справиться. В письме он писал, что разочаровался в выбранной профессии и решил не торопясь подумать, к чему лежит его душа (а думать, само собой, лучше всего в армии). И ни намека на наши отношения и истинную причину его поступка.

Допустим, о причинах он промолчал, боясь, что письмо увидит кто-то из посторонних. Дело было даже не в его словах, а в самом тоне письма. Это было письмо брата сестре, и ничего более. И я, проревев всю ночь, включилась в игру, ответив ему сестринским посланием. Посмотрим, сколько ты выдержишь…

Я вновь недооценила характер брата. Он был правильным парнем и поступать должен был соответственно. Служил Роланд в такой тьмутаракани, что отпустить меня туда одну отец, конечно, не решился, я поехала навестить брата с его родителями. Надеялась увидеть его измученным, несчастным, что было бы достойным наказанием за предательство и отбило бы охоту впредь вытворять такое, а увидела спокойным, всем довольным и, кажется, даже счастливым. И растерялась. Я окончательно перестала понимать, что происходит. Как он может жить без меня, улыбаться, дышать, когда я едва держусь?

Мне не осталось ничего другого, кроме как продолжить игру. Он писал мне часто, наверное, через день. Без его писем я бы точно свихнулась, они позволяли держаться, напоминая о том времени, когда мы были детьми и делились сокровенным.

«Ладно, — думала я, — он вернется, и мы опять будем вместе. Надо только подождать».

Вернулся он не один. В последний месяц службы умудрился жениться. Обещал сюрприз, и тот удался на славу. Не знаю, кто был поражен больше, я или его родители. Если честно, к тому моменту я ждала чего-то подобного, если уж он решил бежать от меня, то вряд ли остановится. Новоявленная супруга оказалась на вид невзрачной, плохо одетой девушкой чуть старше Роланда. Значит, выбором он особо не заморачивался, сделала я вывод, и женился на первой, кто под руку подвернулся, в желании продолжать свой бег от меня или от самого себя, что для меня было равнозначно. Родители же сделали прямо противоположный вывод: если их красавец-сын взял в жены «серую мышку», то не иначе как по большой любви.

— Это Лиза, — представил Роланд свою жену. — А это моя сестренка, Аня. Привет, Заяц.

Зайцем он называл меня лет с восьми, и сейчас это прозвище причинило мне боль, словно я в одно мгновение вновь стала маленькой девочкой, а он был взрослым мужчиной, и между нами пропасть. Он обнял меня, смеясь, оторвал от земли и закружил. А я чувствовала, как дрожат его руки, и это вернуло меня к жизни, потому что стало ясно: все это притворство. То, от чего он бежал, никуда не исчезло, сколько бы он ни твердил себе об обратном.

«Я справлюсь, — решила я. — У меня хватит терпения. Посмотрим, сколько он протянет с этой Лизой». Облегчать ему жизнь я не собиралась, напротив, спешила ее усложнить. Закрутила роман с парнем на шесть лет старше меня, сыном папиного давнего приятеля. О чем и рассказала Роланду в ближайшем телефонном разговоре. Думала ударить побольнее, а услышала в его голосе радость.

— Здорово, — сказал он. — Уверен, он отличный парень, не терпится с ним познакомиться.

Павел, так звали моего избранника, вскоре сделал мне предложение. Ему предстояла долгая загранкомандировка, и со свадьбой следовало поторопиться. И мои, и его родители радовались нашему счастью и будущему родству. В общем, все складывалось отлично. Но только не для меня. Я думала, Роланд меня остановит. Опомнится, скажет: «Анька, что мы творим?» И мы уедем. Все равно куда, главное, вместе.

Он явился в Москву с толпой родни, с этой своей Лизой, и, кажется, действительно был счастлив. За меня. Только тогда я поняла: нет никакой игры, он убежден, будто все делает правильно, что для меня и для него так лучше. И я растерялась. Впервые не знала, как поступить. Кажется, он был счастлив в своей уверенности, что наваждение отступило (должно быть, именно так он называл нашу совсем не братскую любовь), а я именно этого и хотела больше всего: чтобы он был счастлив. Да вот беда, раньше это означало и мое счастье тоже, а теперь все пришло в противоречие, и мое счастье означало его несчастье и наоборот. Жуткое отчаяние, вот что я чувствовала на своей свадьбе, и как справиться с этим, я не имела понятия. Но с Роландом согласилась, раз уж ничего другого мне не оставалось, отправилась с мужем в командировку. И началась моя странная жизнь, вроде бы и не моя вовсе, я в ней была задействована как будто наполовину, одна часть меня здесь, а другая бог знает где. Но эта раздвоенность позволяла кое-как держаться.

И еще его письма. Он по-прежнему писал очень часто, рассказывая обо всем на свете, о книге, которую читал, о погоде, о музыке. Любое повседневное занятие стало поводом рассказать мне об этом. Теперь-то я понимаю, его терзала тоска, и он, как и я, находился где-то между двумя мирами, а эти длинные письма создавали иллюзию моего постоянного присутствия рядом. Отвечать ему было мучительно. Мой ответ укладывался в одну фразу: «Без тебя все бессмысленно», но как только он узнает о моем отчаянии, его счастье рухнет, точно карточный домик, и я отвечала на каждое письмо, но писала не о себе (о себе-то рассказывать было нечего), я писала о стране и людях, что меня окружали. Путевые очерки. И это тоже приносило облегчение: чужие судьбы отвлекали от своей безрадостной жизни, катящейся ко всем чертям.

А еще по вечерам я гоняла на машине. Пустынная дорога, свет фар выхватывает из темноты деревья на обочине, которые больше походили на сказочных существ, а я гнала и гнала вперед. И чудилось мне, где-то за горизонтом моя жизнь, настоящая. Вся штука в том, чтобы побыстрее оказаться в том месте…

Отпуск мы решили провести вместе. Не помню, чья это была идея, кажется, моего мужа. Роланд ее воспринял с радостью. Подтянулись еще какие-то друзья, в общем, к морю отправились большой компанией, все недавние молодожены, общительные, веселые. Выпивка, песни под гитару, пешие походы… Мой муж очень подружился с Роландом, то есть он всегда был ему симпатичен, а тут они стали близкими друзьями. То, что муж видит в нем друга, меня не удивило. Мой брат Роланд вызывал не просто симпатию, а прямо-таки восхищение у бесконечного числа людей, с которыми сталкивала его жизнь. Ему для этого и делать-то ничего не приходилось, просто быть самим собой. В этом смысле со времен нашего детства ничего не изменилось. А вот то, что Роланд испытывает добрые чувства к Павлу, у меня в голове не укладывалось. Потому что я Лизу ненавидела. Наблюдая за братом, я пыталась обнаружить притворство, тщательно замаскированную ревность или хотя бы раздражение, но он был абсолютно искренен и, кажется, рад за меня.

— Анюте повезло, такого парня отхватила, — смеясь, говорил он, и все согласно кивали, а Лиза добавляла:

— Аню невозможно не любить, перед ней ни один мужчина не устоит, так что еще вопрос, кому из них повезло.

И смотрела на меня почти влюбленными глазами. В такие минуты мне хотелось наброситься на нее, избить, превратить эту улыбающуюся физиономию в кровавую кашу. Не знаю, чувствовала она мою враждебность или, напротив, ничего не замечала и просто поддерживала, как могла, родственные связи, а, может, я, в самом деле, была ей симпатична, но чем внимательнее и заботливее она ко мне относилась, тем больше ненависти вызывала.

И однажды я поймала себя на мысли, что хочу убить ее. Не абстрактно, а вполне серьезно обдумываю план, как от нее избавиться. Столкнуть со скалы во время прогулки? Утопить, незаметно подобравшись сзади? Плавать, кстати, она не умела. Достаточно лишь выбрать время, когда мы останемся вдвоем, а это совсем не трудно, за мной она охотно последует куда угодно. Думаю, я бы убила ее, будь в этом хоть какой-то смысл. Я-то прекрасно понимала, дело не в этой болтливой глуповатой девице, и, избавившись от нее, я ничего не добьюсь. Мало того, мой любимый брат всю вину за содеянное тут же возложит на себя (по-другому он просто не мог), и это уж точно не заставит его взглянуть на жизнь моими глазами: ты должен быть с тем, кого любишь, и пусть весь мир катится к чертям. Напротив, окончательно разведет нас в разные стороны. Так что в действительности жизни Лизы ничто не угрожало, и хуже было лишь мне, ибо отделаться от фантазий я не могла, они затягивали и приносили еще больше боли ввиду своей полной обреченности.

Самый страшный момент наступал вечером, когда мы расходились по номерам. Днем я могла сколько угодно воображать, что он мой, в конце концов, он сидит рядом, я вижу его, чувствую, могу прижаться и даже поцеловать. Никому и в голову не придет видеть в этом что-то предосудительное. И я с готовностью включалась в эту игру: мой муж вовсе не Павел, а Роланд, а Павел как раз брат. Вот так, все с ног на голову, но мне это почти удавалось. И Лиза становилась сестрой Роланда, а вовсе не женой. Но когда приходил вечер и мы расставались… все мои нелепые мечтанья рассыпались в пыль. В постель он ложился с ней, ей говорил то, что должна была слышать я, и любил он ее, а вовсе не меня…

Можно было продолжить игру и вообразить, что Павел — это и есть Роланд, признаюсь, я не раз и не два пыталась убедить себя в этом, и муж в такие минуты был от меня в восторге (стоит иногда задаться вопросом: кому мы в действительности обязаны своим счастьем), но саму себя обмануть мне так ни разу и не удалось.

Ближе к концу отпуска я вдруг поняла: ничего не изменится, пройдет год, хренова куча лет, а мы так и останемся братом и сестрой. Никаких надежд, что он передумает, ведь он считает себя правым. Вот тогда и пришла мысль: расстаться с жизнью надо вовсе не Лизе, она-то здесь точно ни при чем. Прекращать весь этот спектакль нужно мне…

И я с большим интересом стала приглядываться к скалам. Но, по обыкновению, недооценила своего брата. В очередной раз мы прогуливались возле моря, шли друг за другом по горной тропе, а далеко внизу шумели волны, и я подумала: а почему бы не сейчас?

Тут и подошел Роланд. Взяв меня за руку, сказал:

— Хочешь, прыгнем?

Сказал спокойно, с той ласковой заботой, к которой я привыкла с детства, и не было в нем ни страха, ни сомнения, точно он стакан воды мне предложил.

— Хочешь?

И я кивнула, потому что не видела нужды в словах, ведь все и так ясно. И мы, держась за руки, легко разбежались и прыгнули вниз. И в тот краткий миг я успела вспомнить Клауса и Марту: показать судьбе фигу, в свое последнее мгновение почувствовать такое счастье, что и описать невозможно, а там пусть старая и костлявая вступает в свои права.

Но «старушке» в тот день мы были не интересны. Вошли в воду «солдатиком», глубина там была изрядная. Роланд, так и не выпустив моей руки, вынырнул сам и вытащил меня. А потом мы лежали на нагретых солнцем камнях и смеялись, как в детстве, не произнося ни слова. Зачем, когда и так все ясно. Как я была счастлива в те минуты! Даже когда прибежали Лиза и Павел с остальной компанией, насмерть перепуганные, растерянные. И, увидев наши довольные физиономии, кто-то из мужчин сказал:

— Ну вы даете…

— Да ладно, — засмеялся Роланд. — Мы в детстве не раз так прыгали.

И тогда заплакала Лиза, а муж сказал:

— Не ожидал от тебя, Роланд. Анька безбашенная, я знаю, но ты…

— Прости, брат, — вздохнул Роланд. — Захотелось детство вспомнить…

— Давайте без драматизма, — сказала я. — Прыгнули, и что? Кстати, советую попробовать. Это классно.

— Нет уж, — друзья нестройно засмеялись, а Павел досадливо покачал головой.

Но мое счастье от этого не стало меньше, потому что теперь я знала: выход есть. Если станет невыносимо, я не буду одна. Мы возьмемся за руки и покончим с этим. Это самое счастье помогло продержаться еще год.

Я по-прежнему ждала его письма, иногда читала их вслух мужу, когда он вдруг спрашивал: «О чем можно писать так часто?» И объясняла:

— Мы просто привыкли к этому с самого детства…

Роланд писал, как он рад, что я учусь в таком знаменитом вузе, что мой муж — отличный парень и все у нас хорошо…

Я читала это ровным голосом, а за каждой строчкой угадывала совсем другое.

«Держись, — просил меня мой брат. — Пожалуйста, держись. Видишь, как много прекрасного в жизни».

«Вижу, — думала я. — Но то, в чем для меня смысл этой самой жизни, ты считаешь грехом, и быть счастливой я могу лишь ценой твоего несчастья. Вот такая несуразица, мой любимый старший брат…»

А потом я узнала, что Лиза беременна. Сообщила мне об этом мать Роланда в телефонном разговоре.

— У нас такая радость, Анечка. Ждем не дождемся… будет девочка. Лиза предложила назвать ее Аней, но Роланд отказался. Хотели в честь бабушки Агнес, но он опять против… Решили, будет Аглая. Как тебе?

— Аглая? Очень красиво, по-моему, — ответила я, чувствуя, как все вокруг расплывается и я начинаю парить в пустоте.

Они муж и жена, появление ребенка логично и вообще-то давно ожидаемо. Но подобные рассуждения не действовали. Я вновь ненавидела ее, эту проклятую воровку, которая украла у меня мужа, а теперь еще и дочь. И снова это тягучее ощущение чужой жизни, постылой, ненужной. А моя настоящая где-то там… где меня нет.

Вскоре я отправилась на юбилей старшего маминого брата и там за большим семейным столом увидела Лизу, живот уже был заметен, она обняла меня и, захлебываясь от счастья, сказала:

— Твоя очередь. Поспеши. Представь, как будет классно…

«Ничего не будет, — хотелось сказать мне. — Ничего…»

Вид счастливой Лизы я бы худо-бедно пережила, но радость Роланда была точно нож в сердце. Он умело выстраивал препятствие между нами: сначала армия, потом жена, теперь ребенок… Скоро я его окончательно потеряю.

Муж один возвращался в Ниццу, где мы тогда жили, я отправилась в Москву под тем предлогом, что давно не виделась с отцом и некоторое время хочу побыть с ним. На самом деле, мне требовалось отдышаться, собрать себя по кусочкам. Отец был занят на работе, и я бо́льшую часть времени пребывала в одиночестве.

Те две недели я помню крайне смутно. Целыми днями я лежала, уткнувшись в стену, очень скоро и вовсе перестав покидать постель.

— Что с тобой? — испуганно спрашивал папа.

— Хочу отоспаться, — отвечала я.

Мужу я сказала, что заболела и с возвращением задержусь, потом и вовсе перестала отвечать на его звонки. Не знаю, кто из них обратился к Роланду, муж или все-таки папа, вполне возможно, что оба.

— Узнай, что с Нюськой, похоже, она захандрила. Последнее время она очень скучала по дому…

Что-то в этом роде, наверное, сказал ему тот или другой, или оба. Но он-то знал, что за тоска меня гложет. Очень хорошо знал. И приехал. Вошел в квартиру с покрасневшими от бессонницы глазами, всю ночь за рулем. Папа как раз собирался на работу, мы успели вместе позавтракать.

Я куталась в плед и участия в разговоре не принимала. Равнодушная, сонная. Папу это напугало еще больше, при появлении брата я всегда прыгала от счастья. Он ушел, а я сказала Роланду:

— Отдыхай, я потом здесь уберу…

Мне хотелось поскорее оказаться в своей постели, отвернуться к стене. Не видеть, не слышать…

— Ты же знаешь, — сказал он мне в спину. — Мне без тебя не жить.

— Ты справишься, — сказала я. — Прекрасно справишься.

— Нет, — сказал он.

— Оставь меня в покое! — крикнула я и топнула ногой, глупо, по-детски.

— Ты знаешь, я все сделаю для тебя, — тихо сказал он.

— Кроме одного, — сказала я.

И он кивнул:

— Кроме одного.

— Потому что это грех? Кому ты хочешь угодить? Кому ты хочешь угодить так, что готов убить меня?

— Замолчи, — совсем тихо попросил он. — Замолчи.

А я не могла остановиться, проклиная его, Бога, всех, кому было до нас дело и кому не было. Он подошел и обнял меня, прижимая к груди все крепче и крепче, так, что кричать я уже не могла. А потом он взял мое лицо в свои руки, и мы долго смотрели в глаза друг другу.

— Это не честно, Роланд, — жалобно сказала я, сама толком не зная, что имею в виду.

А потом поцеловала его. И он ответил, не смог не ответить. А потом отступать было поздно.

Мы вновь стали тем, кем, по моему мнению, только и могли быть — предназначенными друг другу на небесах, что бы Роланд ни болтал о грехе и прочей чуши. Единым целым. И разорвать эту связь было бы не только предательством, но и кощунством. Это я ему и сказала, мгновенно сбросив с себя сонную одурь, а он слушал, криво улыбаясь.

Наш поединок, если, конечно, его можно было так назвать, закончился ничьей. Мы не сбежали за Урал, как я того хотела, но остались любовниками. Пусть тайными, грешными, но любовниками. Без всей этой фигни про наше родство, которое давно мне набило оскомину.

На следующий день они с отцом проводили меня в аэропорт, от хандры я вроде бы оправилась, но беспокойство во мне увеличивалось по мере удаления от Москвы. Как теперь поступит Роланд, какие стены возведет, куда сбежит?

А через пару месяцев я узнала, что беременна. Муж был счастлив, а я ни минуты не сомневалась, кто отец ребенка. И никакие подсчеты сроков и даже ДНК значения не имели. И это лишь убедило меня в том, что я права, судьба на моей стороне, иначе бы она мне не даровала такое счастье. Оставалось решить, как сказать об этом Роланду. И вместе с радостью, с чувством победы, пришел страх. Потому что если моя любовь для него грех, то и ребенок плод этого самого греха…

Я пребывала в большой тревоге и торопиться с известием не хотела, держала родню в неведении, чем очень удивляла мужа. Ему-то не терпелось поделиться радостной вестью. Я же отговаривалась тем, что надо подождать, дабы не накликать беду. Чистейшее суеверие, но вполне в духе беременной женщины.

Тут подошел юбилей Макса и мамы. И я полетела домой, одна, муж поехать со мной не мог. Мама перемены во мне заметила сразу, в общем, к тому моменту, кода мы собрались за праздничным столом, все, кого это хоть как-то касалось, о моем интересном положении уже знали.

Удивительно, но эта новость каким-то чудом обошла Роланда, чего я никак предположить не могла. Он встретил меня с такой радостью, в буквальном смысле не отходил ни на шаг, и я вздохнула с облегчением: значит, все мои страхи напрасны… меня прямо-таки распирало от счастья. Оттого вопросы родни о моем здоровье вызывали у меня самые положительные эмоции, я даже почувствовала гордость, вдруг став предметом всеобщего внимания.

Вот тут-то и выяснилось, что Роланд не в курсе счастливого события. И когда он понял, о чем речь, враз переменился. Улыбка сползла с его лица, оно словно застыло, и только глаза выдавали бурю чувств, но вовсе не радостных. Во взгляде, обращенном ко мне, я видела ярость, под ложечкой у меня засосало, захотелось забиться в самый дальний угол, слиться со стеной, стать незаметной.

Однако у нас хватило сил вести себя за столом вполне прилично. Я еще тешила себя надеждой, что в Роланде говорит ревность, а вовсе не гнев, и когда он узнает, кто отец…

Само собой, по-настоящему я в это не верила. При первой возможности он взял меня за руку, молча вывел из зала и сказал, глядя исподлобья:

— Нет.

— Да, — ответила я, замирая от ужаса.

Я думала, он меня ударит. И ударил бы, будь мой брат в принципе способен ударить женщину. Я видела, как он сжал кулаки, а челюсти стиснул так, что зубы, должно быть, начали крошиться. Он развернулся и пошел к выходу, вряд ли понимая, куда идет и зачем. А я почувствовала звенящую пустоту внутри, а еще холод.

Из зала появилась мама, и я, предваряя ее испуганный вопрос, сказала:

— Что-то я не очень хорошо себя чувствую, — удивляясь, откуда берутся силы говорить, двигаться да еще и притворяться…

Я уговорила маму остаться в ресторане, а сама поехала домой, то есть в ее квартиру, с обещанием в случае чего сразу звонить. Я готова была обещать что угодно, лишь бы остаться одна.

Дома я приняла излюбленную позу, лицом к стене, я все-таки надеялась, что Роланд позвонит и мы хотя бы поговорим. Но он не звонил. Наверное, правильно. Я знала, что скажет он, а он хорошо знал, что скажу я. В общем, можно не утруждать себя. И все-таки было больно. Очень больно. Но теперь даже в самые тяжелые моменты мысль прекратить все это разом меня не посещала. Я должна жить, это не обсуждалось. Жить, чтобы мой сын мог родиться (я не сомневалась, что будет сын), а потом быть рядом с ним до тех самых пор, пока он во мне нуждается. Все остальное не имеет значения.

В общем, выходило довольно забавно: своей жизнью я обязана сыну. Роланд не звонил, писем от него тоже не было. И я молчала, понимая, что все слова сейчас бессмысленны. Я всецело была сосредоточена на своем ребенке, вновь оказавшись в ставшем уже привычным режиме ожидания. Где-то там впереди моя настоящая жизнь…

Рожать я отправилась в Москву, тем более что командировка мужа подходила к концу. На выписке присутствовали не только муж и мама с папой, но и Макс с женой.

— Роланд с Лизой не смогли приехать, — сказал Макс. — Аглая немного приболела… Они вас поздравляют и очень рады…

Вечером позвонила Лиза с поздравлениями и совершенно ненужным мне разговором о буднях младенцев. Но разговор я охотно поддержала, напряженно вслушиваясь, вдруг раздастся голос Роланда, где-то там, на заднем плане… Лиза была уверена, что мы по-прежнему звоним друг другу ежедневно, и разуверять я ее не стала.

В те первые дни я старалась меньше думать о Роланде, сосредоточившись на простых и понятных заботах. И это помогало. Сыну исполнилось полгода, когда мама настойчиво принялась звать меня к себе. К тому моменту она по примеру Макса перебралась в город, ближе к Агнес.

— Отдохнешь… развеешься немного.

Сын хлопот мне не доставлял, но мама смогла убедить и моего мужа, и отца, что пожить у нее хотя бы месяц будет для меня очень полезно. Вот чего я никак не ожидала, так это того, что приедет за нами Роланд. Мама сообщила об этом как о само собой разумеющемся.

— Я попросила твоего брата, он в пятницу вечером отправится к вам, немного отдохнет, и уже в субботу вы сможете выехать. Я думаю, на машине будет все-таки удобнее. Всегда можно остановиться, а ты сможешь лечь сзади…

Роланд приехал под утро, остановился у моего отца (не хотел нас беспокоить), в нашей квартире появился ближе к обеду вместе с папой, и тут же началась суета: не забыть нужные вещи, загрузить коляску, в отдельную сумку положить все, что понадобится в дороге… Все были деятельные, взволнованные, и это позволило нам вести себя более-менее естественно.

Мне хотелось поскорее оказаться в машине. Но когда я там оказалась, стало только хуже. Прощание закончилось, отец с мужем махали нам вслед, и в машине повисла тишина. Сын спал, я сидела сзади, прижимая его к себе и стараясь не смотреть на Роланда.

Он вел машину, сосредоточившись на дороге, точно забыв о нас, точно он был в машине один. А я смотрела на своего спящего сына, слезы катились у меня по щекам, и я ничего не могла с этим поделать.

Машина начала тормозить и замерла на обочине. Я подняла голову и увидела, что Роланд смотрит на нас в зеркало. Он молча вышел, распахнул мою дверь и потянулся за ребенком, а я на мгновение испугалась. Роланд взял малыша и с минуту смотрел на него.

— Привет, — сказал тихо, улыбнулся и прижал его к груди. А я заплакала, но уже от счастья, потому что знала: теперь все будет хорошо.

Месяц я пробыла у мамы, мы виделись с Роландом каждый день, он с семьей гостил у родителей, иногда он приезжал с Лизой, чаще с Аглаей. Мы вместе гуляли, ездили по магазинам, и когда наши руки соприкасались, сердце мое сладко замирало. Мы ни разу не оставались наедине. Но и того, что было, мне хватало с лихвой. Роланд рядом, мы видимся каждый день, у меня есть сын…

Я вернулась в Москву, и вновь началась прежняя игра: дружба семьями. Мы старались видеться как можно чаще, отпуска неизменно проводили вместе, и никого не удивляло, что моего сына Роланд любит как собственного. Тем более что он стал ему крестным отцом, по просьбе моего мужа, кстати. Первое время Роланд с беспокойством спрашивал:

— У него все в порядке?

И я отвечала:

— Конечно, — прекрасно понимая, чем вызван этот вопрос.

Все эти разговоры про детей близких родственников, должно быть, очень его беспокоили. Я-то была далека от его тревог. Будь с моим сыном что-то не так, следовало бы признать, он и правда плод греха. А это полная чушь. Если Господь послал мне любовь, как же можно за нее наказывать? Но о любви и Господе у нас были разные представления, я по-прежнему категорически отказывалась считать свою любовь греховной, а Роланд мучился и ждал наказания со дня на день. И изо всех сил старался быть хорошим мужем, хорошим отцом… Чувство вины, которое испытывает мужчина, иногда способствует благополучию тех, кто находится рядом. В общем, можно смело сказать, что в ту пору мы были счастливы. Вот только к Агнес я ехать не спешила, знала, что скажут тамошние кумушки: Анькин-то мальчишка — вылитый Роланд в детстве. «Дурная кровь!»

Мои воспоминания прервал звон разбитого стекла. Верный бросился в кухню с отчаянным лаем. Я побежала вслед за ним, на полу осколки стекол и увесистый кусок кирпича. Не успела я в полной мере осознать, что произошло, как за моей спиной вновь раздался звон, и на осколки разлетелось окно в гостиной.

— Мать вашу, — выругалась я и через мгновенье уже была в комнате Стаса. В железном ящике в шкафу он держал свое ружье. Ключ лежал в комоде, по крайней мере, я на это рассчитывала. Нашла ключ и открыла ящик. Судя по звукам, доносившимся из гостиной, целых стекол там уже не осталось.

Я достала ружье, тут же, в ящике, лежала коробка с патронами. Надо сказать, с оружием я научилась обращаться еще в детстве. Стас учил этому Роланда, а тот меня. Охоту брат не любил, так же, как и я, а вот Стас был заядлым охотником. После его смерти об оружии в доме почему-то никто не вспомнил, чему я сейчас порадовалась.

Зарядив ружье, я вышла на крыльцо, Верный кинулся к калитке в большом гневе, а я выстрелила в воздух, а потом крикнула:

— Если есть герои — покажитесь.

Внезапно стало тихо, даже пес замолчал, правда, пытался подлезть под калитку, без особого успеха, само собой. По ту сторону забора, казалось, все замерло. Я направилась к калитке, ухватила пса за ошейник.

— Спокойно, Верный.

Возникло искушение открыть калитку и пустить его по следу. Но рисковать им я не хотела, кто знает, может, в арсенале нападавшего не только камни.

— Надумаете появиться еще, милости просим! — распахнув калитку и удерживая одной рукой собаку, крикнула я.

Я слышала удаляющиеся шаги и пыталась определить: один человек? Двое? Верный больше не рвался из моих рук, сел на задние лапы и поглядывал на меня с печалью.

— Ладно, пошли оценивать ущерб, — вздохнула я.

Три окна были разбиты. Судя по камням, которые я обнаружила вблизи дома, не все броски достигли цели, но готовились к атаке старательно, по крайней мере, метательными снарядами запаслись.

— Ничего, — сказала я псу. — Завтра вызовем мастера, стекла вставим.

Меня все еще слегка потрясывало, и убирать ружье я не спешила. Сидела на крыльце и гадала, кто вдруг решил устроить мне «хрустальную ночь»? Это дело рук отдельного индивидуума или коллективный порыв?

За этим занятием меня и застал Звягинцев. Он приехал минут через пятнадцать, ничего удивительного, выстрел в селе наверняка слышали.

— Ничего себе, — оглядываясь, хмуро бросил он, подошел и сел рядом. — Ружье Стаса? — Я кивнула. — Я думал, его Роланд забрал. Кто в гости наведался?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Представиться не пожелали.

— Значит, пальнула для острастки? Ну, хорошо хоть не отстреливалась. — Он взглянул на часы. — Отвезти тебя в город?

— С какой стати? — удивилась я.

С минуту он смотрел на меня укоризненно.

— Тогда ко мне поехали. Ты ведь не думаешь остаться здесь?

— Думаю. Почему я должна уходить из собственного дома? Потому что какой-то идиот решил поупражняться в метании камней?

— Три окна выбиты, если ты не заметила. Ничего, что ночь впереди?

— Буду держать ружье под рукой.

— Черт, — досадливо покачал он головой. — Ты хоть понимаешь?..

— Почему тебе так хочется от меня избавиться? — перебила я.

— Чего мне хочется, ты знаешь очень хорошо. Ладно, если Магомет не идет к горе… Останусь у тебя ночевать. Надеюсь, против этого ты возражать не будешь?

— Ты вовсе не обязан…

— Идем в дом, — сказал он, поднимаясь. — Тебя трясет всю.

— Это от холода, а не от страха, — усмехнулась я.

— Тем более.

Пес остался лежать возле порога. Я смела осколки с пола, Сергей вынул из рамы остатки стекол.

— Стас собирался теплицу ремонтировать, — сказал он. — Стеклами запасся. На дворе лежат. Вот и пригодились.

— Ага, нет худа без добра, — заканчивая уборку, кивнула я.

— Матери позвоню.

Сергей достал мобильный, а я вынесла ведро со стеклами в сени, когда вернулась, разговор он уже закончил.

— Значит, ты его не видела? — спросил он, устраиваясь на диване в гостиной, вопрос звучал, скорее, риторически, ответ был ему уже известен. — Черт, как дует из окна. Может, все-таки ко мне поедем?

Я собрала подушки в комнате Стаса и заткнула окна. Не бог весть что, но замерзнуть не должны. Однако вид разбитых окон навевал тоску.

— Идем в мою комнату, — сказала я.

Он вошел вслед за мной и стал оглядываться.

— Надо же, ничего не изменилось. Как будто не прошло столько лет.

— Мы изменились, — усмехнулась я.

— Думаешь? Когда я смотрю на тебя, мне так не кажется. А вот когда вижу в зеркале свою рожу… башка совсем седая.

— Тебе идет. Мне идут морщины, а тебе седина.

— Нет у тебя никаких морщин, — махнул он рукой. — Ладно, кто это может быть, по-твоему?

Я пожала плечами и задала свой вопрос:

— Они что, в самом деле считают, что я виновата в гибели Юриса?

— Кто — они?

— Перестань.

Сергей вздохнул, прошелся по комнате:

— Не думал, что тебе стекла начнут бить. Не думал, что так скоро.

— Чего еще следует ждать?

— Постарайся их понять, — игнорируя мой вопрос, продолжил он. — Они напуганы.

— Господи, да почему я? Хотя какая, в общем-то, разница, раз уж меня назначили виноватой…

— Мать Юриса — вздорная баба, а тут такое горе…

— Ага, — подхватила я. — Есть еще Ирина, которая не в восторге от того, что ты здесь частый гость. Наверное, есть еще кто-то… кто знает, кому я дорогу умудрилась перейти. Скажи лучше, удалось что-нибудь узнать о парне, которого с Юрисом видели?

— Удалось. К Трифоновым приехал, из города, приятель их сына. Как только слух прошел, что я его ищу, парня сразу в город отправили. На такси денег не пожалели. И Трифоновы поначалу глаза таращили, мол, какой парень, никого не видели, не слышали. Сплошные наговоры. Пришлось пригрозить… Но парень этот точно ни при чем. Они с Иваном весь день в бане квасили, то есть начали еще накануне. С утра гость в магазин за пивом отправился и встретил Юриса. Ну и не от большого ума стал к нему цепляться. Потом пива купил и с Ванькой в баню отправился. Короче, то пили, то за пивом бегали, и все у соседей на глазах. К вечеру так набрались… Марина, Ванькина мать, их в бане заперла, чтоб угомонились наконец. Выпустила только утром.

— А это точно он? — засомневалась я.

— Больше чужаков в селе не было. Никто ничего подозрительного не заметил. Коровина с мужем ни свет ни заря куда-то отправилась. Но это дело обычное, по словам соседки, любят шляться по округе с раннего утра.

— Это лучше, чем в четырех стенах сидеть, — сказала я.

— Наверное, — пожал Звягинцев плечами. — Сыщик, как видишь, из меня никудышный.

— Напротив, парня ты нашел.

— Ну, это не трудно. Надежда Суворкина, продавщица, слышала часа в четыре утра, как под окнами машина проехала. Она в крайнем доме живет, так что, похоже, кто-то в сторону хутора направился. Но машину она не видела, и пока не ясно, кто это мог быть.

— Вот как? Значит, была машина?

— Если верить Надьке. Вряд ли ей привиделось. Постели мне в гостиной, — сказал он, должно быть, утомившись разговором. А может, находиться в моей комнате ему было тяжело.

— Лучше в комнате Роланда, там окна целы, — невесело пошутила я и пошла стелить ему постель.

Он умылся в ванной, вышел с полотенцем на плече, а я спросила:

— Кстати, а как вы помирились?

— С кем? — не понял он.

— С Роландом.

— Мы ссорились с твоим братом? — кажется, его удивление было вполне искренним. — Не помню. Он звонил?

— Нет.

— То есть он все еще не знает, что ты здесь?

— И у меня большая просьба: не торопись сообщать ему об этом.

Утром я проснулась рано. Лежала в кровати, прислушиваясь. Тихие шаги в сенях. Оказалось, Сергей уже встал. К тому моменту, когда поднялась я, он затеял вырезать во дворе стекла.

— Привет, — сказал мне, не оборачиваясь.

— Может, сначала позавтракаешь? — предложила я.

— Закончу здесь и позавтракаю.

Через полчаса мы сидели за столом друг напротив друга.

— Твоя мама говорила, что Стас в последнее время заглядывал к Коровиным, — сказала я.

— Да? — Он вроде бы удивился. — В селе его видели довольно часто, он чувствовал себя неважно, к врачу наведывался, к фельдшеру на уколы, в аптеку…

— Вряд ли твоя мама ошибается.

— Это точно. Почему тебя вдруг Коровины заинтересовали?

— Не Коровины, а Стас. Ты же знаешь, особо общительным человеком он не был. Но почему-то вдруг стал заходить к Коровиным. Что у него могло быть общего с художником и его женой?

— Хочешь с ней поговорить? Может, лучше мне?

— Нет. Не лучше. Ты все-таки представитель власти, хоть и сосед.

— Ну да… Что ж, поговори. Ладно, пойду стекла вставлять, — закончив завтракать, сказал он и отправился на улицу, а я стала мыть посуду.

Работу он закончил довольно быстро.

— Надеюсь, заниматься этим больше не придется, по крайней мере, в авральном режиме, — заявил он с усмешкой. — Могу отвезти тебя в село, если ты еще не передумала навестить Коровиных.

— Не передумала.

Возле дома Звягинцева мы простились. Оставив мотоцикл, он пошел в клуб, где был его кабинет, а я к Коровиным, не уверенная, что застану их дома. Однако, еще подходя к калитке, я заметила инвалидную коляску, она стояла недалеко от крыльца. Развернута так, что смотрел Коровин в сад, а не в сторону калитки. Почти сразу на крыльце появилась Екатерина Осиповна.

— Анечка, ты к нам? — приветливо спросила она.

— Не помешаю?

— Конечно нет. Проходи. Дмитрий Владимирович отдыхает, а я на кухне…

— Тогда мне, может быть, попозже зайти?

— Нет-нет. Проходи.

Мы оказались в просторной кухне, хорошо знакомой мне с детства. Пахло ванилью, а еще лекарствами.

— А я, как чувствовала, пирожные решила испечь. Скоро будут готовы. Ты садись, сейчас чай будем пить, с вишневым вареньем, твоим любимым.

— Приятно, что вы помните.

— Как же не помнить. Может, тебе покажется это высокопарным, но я к тебе всегда относилась как к родному человеку. Да и не так много событий в моей жизни в последнее время, чтобы что-то забывать, — улыбнулась она, проверила пирожные в духовке и сказала: — Еще пару минут…

— Пирожные у вас восхитительные.

— Я теперь редко пеку. Дмитрия Владимировича в сладком ограничивают, а для себя готовить не интересно. Да и не особо я люблю пирожные, если честно.

Она разлила чай, поставила на стол вазочку с вареньем. Мы выпили по чашке чая, потом на столе появились пирожные.

— Пусть немного остынут, — сказала Екатерина Осиповна. — А я пока Дмитрия Владимировича проведаю. — Накинув куртку, она вышла, но вернулась довольно быстро. — Спит, — сказала, понижая голос, точно боялась его разбудить. — Рассказывай, как ты. Не скучаешь на хуторе?

— Нет, все отлично. Интернет провели, можно работать. Правда, мне пока не до этого.

— Юриса в самом деле напротив твоего дома нашли? — спросила она.

— Да. Я его и нашла, утром.

— Ужас. Не знаю, смогла бы я там остаться, доведись мне пережить такое. Наверное, тут же бы уехала. А ты смелая.

— Вчера в доме стекла выбили, — решилась я.

— Что? — Екатерина Осиповна как раз потянулась за тарелкой с пирожными, да так и замерла. — Выбили стекла? — повторила растерянно. — В твоем доме? Кто?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Но, думаю, это связано с Юрисом. С его гибелью.

— Что за глупость? Ты-то здесь при чем?

— Когда люди напуганы, они назначают виноватого в своих бедах. Похоже, это я. По крайней мере, Звягинцев объясняет это так.

— Здешний народ довольно своеобразен, — вздохнула Екатерина Осиповна. — Но… стекла бить? По-моему, это слишком. И ты, несмотря на это, останешься на хуторе?

— Я бы сказала, и поэтому тоже, — усмехнулась я.

— Да, характер у тебя есть, — с улыбкой произнесла Коровина. — Но… Беспокойно мне за тебя, Аня.

— Все нормально. Звягинцев у меня ночевал, стекла уже вставил.

— Он ведь, кажется, был влюблен в тебя? Ничего, что я говорю об этом?

— В юности мы все в кого-нибудь были влюблены.

— Это точно. Я рада, что ты не одна на хуторе. Бери пирожные.

Пирожные ей, как всегда, удались. Я съела три штуки, чем вызвала улыбку хозяйки.

— Приходи почаще, — сказала она. — Обещаю каждый раз кормить тебя вкусненьким.

— Лучше не надо. Что станет с моей фигурой?

— У тебя отличная фигура. А потом, стоит ли лишать себя радостей?

Мы дружно засмеялись, а затем возникла пауза. Я старательно делала вид, что занята чаепитием, пока Екатерина Осиповна не спросила:

— Аня, ты ведь не просто так пришла?

— Здесь не так много людей, к которым я могу зайти в гости.

— Это верно. Я столько лет здесь живу, а зайти мне, по сути, тоже не к кому. Я для всех так и осталась чужой…

— Может, вам лучше переехать в город? Ради бога, извините, в моих советах вы точно не нуждаетесь…

— Я думала о переезде. Квартира в городе у нас так и осталась… Я ее сдаю. Хотя особо в деньгах мы не нуждаемся. Не знаю, Аня, может, я здесь просто привыкла. Мне кажется, Дмитрию Владимировичу здесь лучше. Хотя теперь, когда произошли эти жуткие убийства… В общем, я в раздумьях. Но ведь ты не об этом поговорить хотела?

— Мать Сергея в разговоре упомянула, что Стас в последнее время к вам заходил.

— Да. Был несколько раз. Мы, знаешь ли, как-то встретились с ним и разговорились. Неожиданно душевный разговор получился. Стас меня, признаться, удивил. Только не подумай, будто я считаю, что сельский житель чем-то хуже меня. Я ведь тоже не голубых кровей…

— О чем вы говорили, если не секрет?

— О жизни, Анечка. О том, как она быстротечна. Вроде бы совсем недавно я замуж выходила и вот уже на кладбище возле сестры место себе присматриваю.

— Последние годы были у вас нелегкими, оттого и мысли невеселые. Значит, после этого он стал вас навещать?

— Я думаю, он меня пожалел, чисто по-мужски, знаешь ли… Мол, муж-инвалид, одна со всем этим хозяйством. Вот и пришел. Спрашивает: может, помочь чем? Я ему, конечно, «не надо», но он хозяйским глазом все окинул и кое-какую работу нашел. Денег, разумеется, не взял. Я думаю… он ведь здесь тоже вроде бы не совсем свой. Хотя на хуторе родился и всю жизнь прожил, но… к вам у местных особое отношение. Извини, если тебе неприятно это слышать…

— Вы совершенно правы. И отношение к нам особое, и в местном фольклоре у нас почетное первое место.

— Мне нравится, что ты относишься к этому с юмором, — улыбнулась Екатерина Осиповна.

— Может, была еще причина, по которой Стас навещал вас?

— Хочешь сказать, он влюбился на старости лет?

— Почему бы и нет? Вы красивая женщина.

— Такое всегда приятно слышать. Но нет, не похоже это было на любовь. Да и муж, слава богу, при мне, а Стас не из тех, кто при живом муже… в общем, твои догадки неверны. Просто Стас нуждался в человеке, с которым мог поговорить, и я, если честно, тоже. Вот и все. Но местные, должно быть, поэму сочинили по этому поводу.

— А ваши разговоры припомнить не сможете? — задала я вопрос. — Екатерина Осиповна, я не просто так спрашиваю. Звягинцев считает, Стас что-то вроде собственного расследования проводил после первого убийства.

С минуту она смотрела на меня в полном недоумении.

— Что? Ты это серьезно? Выходит, убийца кто-то из местных? И Стас подозревал конкретного человека?

— Это только догадки, Екатерина Осиповна, оттого я и спрашиваю о ваших разговорах.

Она задумалась, глядя в окно. Я терпеливо ждала. Наконец Коровина повернулась ко мне и заговорила, как мне показалось, немного испуганно:

— А ты знаешь, он ведь меня про Оленьку расспрашивал. Я-то думала, он для того это делает, чтоб мою боль облегчить! Когда говоришь, говоришь о человеке, кажется, что он все еще здесь, понимаешь? Я начинала вспоминать и так ясно ее видела, точно она рядом сидит. И Стасу была очень благодарна. Но теперь думаю… вдруг ты права?

Он ведь спрашивал меня, кто знал, что Оленька приедет. Не говорила ли я кому об этом. Так, вроде к разговору… Не спрашивал даже, как бы между прочим это выходило.

— А вы кому-то рассказывали о ее приезде?

— Нет. Кому? То есть Дмитрию Владимировичу сказала, конечно. После Олиного звонка. Но ты же понимаешь… Я в магазине сказала, — испуганно глядя на меня, произнесла она. — Когда на кассе стояла. Пирожных испечь хотела к ее приезду, купила все необходимое… и сказала… о господи…

— Возможно, это ничего не значит, — положив руку на ее заметно дрожавшую ладонь, сказала я. — Но… припомните, кто был рядом?

— Ну… кассир, Ангелина. Молоденькая девушка, она с зимы работает. За мной Звягинцева стояла, Вера Сергеевна. Остальных не помню. Но в магазине были еще люди, это точно. И говорила я довольно громко. Ты думаешь…

— Вовсе не обязательно, что убийца был там, — сказала я. — Он мог услышать об этом позднее от кого-то из присутствующих. Если честно, я считаю, что Оля была случайной жертвой. Она или другая девушка, которая в тот вечер сошла с поезда, не имело значения.

— Хоть бы это было именно так, — сглотнув, сказала Коровина. — Иначе выходит, это я виновата в Олиной смерти?

— Вы, в любом случае, ни в чем не виноваты. А следователю вы рассказали об этом разговоре в магазине?

— Аня, я даже не помню. Если спрашивал, то, конечно, рассказала. Я тогда в таком состоянии была… С неделю ходила, точно в тумане. Неужто они решили, убийца кто-то из местных?

— Я не знаю, что решили следователи, — ответила я, — но… подозрения могли возникнуть: и вы, и мать Насти Терентьевой незадолго до убийства были в магазине и рассказали о том, что ждете гостей.

— Но это невозможно. Я имею в виду, невозможно поверить, что убийца где-то рядом. Девочки стали жертвой маньяка, так все говорят. Хотя… — тут Екатерина Осиповна досадливо махнула рукой, — чего только не говорят.

— Что вы имеете в виду?

— Мне даже повторять не хочется эти мерзкие сплетни об участковом.

— О Звягинцеве? — переспросила я, точно был еще кто-то.

— Извини, Аня. Вы друзья и… Наверное, не стоило этого говорить.

— Вы уже сказали, так что лучше продолжить.

— Ты, должно быть, в курсе, у него был роман с Ириной, она в парикмахерской работает. Возможно, не роман, но… он наведывался к ней. Что это я как гимназистка… Мужик одинокий, тут все понятно. Возможно, тебе будет неприятно слышать об этом.

— Екатерина Осиповна, я тоже давно не гимназистка. О романе Ирина мне рассказала.

— Пару дней назад я присутствовала при очень некрасивой сцене, какая-то женщина с усмешкой сказала Ирине: «На хуторе жиличка появилась, участковый, поди, тебя кинул сразу и к ней побежал». Что-то в этом роде… Ирину, наверное, это очень задело, и она… она сказала, мол, сама его давно прогнала, потому что у него не все дома. В общем, заниматься с ним любовью радость небольшая, она намекала на какие-то сексуальные отклонения. И добавила: «Пусть на хутор отправляется, там извращенцы в почете».

— Вот как, — усмехнулась я. — Не могу сказать, что мнение местных обо мне сильно удивило. А вот что касается участкового… странно, он для них свой человек. И пользуется уважением. Скорее всего, Ирина действительно сказала это сгоряча.

— Да-да, я тоже так решила. Надеюсь, ты не очень расстроилась? Лучше бы мне помолчать.

— Напротив, я вам признательна за откровенность. Что ж, пожалуй, мне пора. И так я отняла у вас много времени.

— Что ты, Аня. Я всегда тебе рада. И времени у меня предостаточно. Приходи, когда захочешь. Извини, ради бога, но я подумала… может, ты у меня поживешь? В гостевой? Комната просторная…

Видимо, на моей физиономии отчетливо читалось недоумение, Екатерина Осиповна скороговоркой закончила:

— Я подумала… ты на хуторе одна… а где-то бродит убийца…

— Спасибо вам за заботу, — улыбнулась я. — Не думаю, что мне стоит бояться. У меня собака и даже ружье.

«Которым я непременно воспользуюсь», — хотела добавить я, но воздержалась.

Простившись с хозяйкой, я покинула дом, гадая, стоит ли сообщить Звягинцеву о местных сплетнях. Понятно, что в бабе говорит ревность, но она ведь не может не понимать, какое впечатление произведут ее слова. Особенно сейчас, когда идет следствие. А что, если именно этого она и добивается? Ревность толкает людей на поступки и похуже. Хотя куда уж хуже. Если эти слухи дойдут до следователя… а вдруг уже дошли.

Я достала мобильный, но после недолгих размышлений убрала в карман. Скверные новости подождут. Встретимся и все обсудим.

Я отправилась на хутор, по дороге размышляя о разговоре с Коровиной. Догадки участкового, скорее всего, верны. И смерть Стаса, если она не случилась по естественным причинам, связана с убийством Ольги. Почему-то я была уверена, что подозрения у Стаса появились после того, как он по просьбе Татьяны занялся охраной дома Марты. Не зря в дом кто-то проник… да еще забрал одну из тетрадей… Но что такого мог обнаружить Стас? Особенно если речь идет о дневниках Марты? Ее давно нет в живых, и все, о чем она писала, — уже история. Допустим, Стас узнал, кто проник в ее дом… Но что это дает? Как это может быть связано с убийствами девушек?

— Чепуха, — пробормотала я, и вместе с тем мысль о том, что Стас наткнулся случайно на что-то важное, не оставляла меня. Более того, чем меньше я могла найти всему происходящему объяснений, тем больше крепла уверенность: все упирается в эти самые дневники.

Тут размышления плавно перешли на Звягинцева. Прав был друг детства, ничего хорошего от перепуганных насмерть людей ждать не приходится. В моем доме бьют стекла, а его спешат записать в маньяки. Только бы следователи не увлеклись этой глупой идеей. Хотя, с их точки зрения, к участковому присмотреться стоило. У девушки, в одиночестве идущей через лес, он точно подозрений не вызовет, и такому попутчику она, безусловно, обрадуется, чувствуя себя рядом с ним в полной безопасности. Ирка нашла время сводить с ним счеты… Получается, я опять волей-неволей оказываюсь причиной Серегиных несчастий…

Вернувшись домой, я хотела заняться работой в основном из желания освободиться от малоприятных мыслей, но тут услышала звук работающего мотора, который вскоре стих, и стало ясно, что у меня гости. Вряд ли это Звягинцев, он предпочитает мотоцикл, а подъехали на машине. Значит, скорее всего, следователь.

«Ну вот…» — хмуро подумала я, сама толком не зная, что имею в виду: слухи достигли ушей Плятта, и он намерен вернуться к разговору о наших отношениях с Сергеем?

А потом раздались шаги на крыльце, и сердце мое на мгновение замерло. Эти шаги я узнаю из тысячи… Дверь распахнулась, и, слегка пригнувшись, в кухню вошел Роланд. В костюме и куртке нараспашку. На лице недовольство. Надо полагать, его появлению здесь я обязана старому другу. Позвонил с утра, исчерпав все доводы и отчаявшись от меня избавиться.

— Какого лешего ты здесь? — спросил Роланд.

— Здравствуй, — сказала я, подошла и поцеловала его.

Он, точно с неохотой, обнял меня, потом все-таки поцеловал куда-то в лоб, отстранился и спросил, все еще держа меня за плечи:

— Ну?

— Что — ну? — передразнила я. — Садись. Есть хочешь?

— У меня нет времени.

Однако он все-таки сел, но куртку не снял. Я смотрела на него, тут же почувствовав ни с чем не сравнимое счастье. От того, что он рядом, от того, что вижу его. Как мало мне, в сущности, надо… Светлые волосы с годами потемнели и теперь были скорее русыми. В остальном он изменился мало. В отличие от Сереги, седины не видно, морщины тоже в глаза не бросаются, лицо загорелое. Красивое. По мне, так нет никого красивее на этом свете, впрочем, как и на прочих, если таковые имеются.

— Собирай вещи, и поехали, — сказал он.

— Куда? — вздохнула я.

— Ко мне. А еще лучше сразу в Москву.

— Тебе Серега позвонил?

— Конечно, Серега. Кстати, ты бы тоже могла. Сообщила бы о своих планах.

— Я знала, что ты не придешь от них в восторг.

— Правильно. Что за блажь жить на хуторе?

— Это не блажь, Роланд, — вздохнула я.

— Да? А что это такое?

— Мне нелегко объяснить. Агнес оставила хутор мне. Довольно странно, учитывая наши отношения. Я точно не была ее любимицей.

— Просто бабка не из тех, кто показывает свои чувства.

— Допустим. С одним ты спорить не будешь: хутор был ей очень дорог. В нем вся ее жизнь…

— Но ты-то здесь при чем?

— При том, что она надеялась…

— Ты почему из Лондона сбежала? — перебил Роланд.

— Потому что мне там нечего делать.

— А здесь что делать? Картошку по весне сажать?

— Почему бы и нет?

Он поднялся, подошел ко мне и спросил совсем другим тоном:

— Что случилось?

— Вот только не надо думать, что у меня большие неприятности, средней величины депрессия и куча мелких обид.

— А что у тебя?

— У меня все отлично, на самом деле. У сына новая жизнь, и я не хочу цепляться за парня, потому что… в общем, не хочу.

— Как у него дела, кстати?

— Хорошо.

— Я с ним на днях разговаривал, вроде всем доволен.

— Вот именно. И я не хочу, чтобы у него возникло чувство вины, потому что мама сидит одна в пустой квартире и без конца звонит. Мужу, кстати, тоже пора дать свободу, иначе все это будет тянуться до бесконечности. А так он, наконец-то, найдет себе женщину, которая будет его любить.

— Вот, значит, как. И для этого надо торчать на хуторе? Другое место не подойдет?

— Мне здесь нравится. Когда-то я была по-настоящему счастлива здесь. А такое не забывается.

— Ничего не имею против ностальгии. А то, что здесь уже два убийства и добрые люди бьют стекла в доме, тебя не смущает?

— Нет. Добрые люди могут делать все что угодно.

— Ну да, а ты, значит, собираешься отстреливаться.

— Я понимаю твое беспокойство, но уезжать я не собираюсь.

— Понятно, — вздохнул Роланд. — Хорошо зная твой характер, могу предположить: все уговоры бесполезны. — Я молча кивнула. — Аня, — позвал он. — У меня сейчас важная сделка намечается. Я не могу сидеть на этом чертовом хуторе.

— А тебе и не надо, — перебила я. — Приезжай в гости, когда сможешь.

— Придется просить Серегу, чтобы он пожил здесь, — исподлобья взглянув на меня, сказал Роланд.

— Обойдемся без этого. Я, чего доброго, начну чувствовать себя виноватой, и так люди болтают, что из-за меня жизнь у парня не сложилась. А тут еще ночные дежурства.

— Значит, головная боль мне на ближайшее время обеспечена, — вздохнул он, отходя на пару шагов.

— Уезжаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У меня через два часа совещание. Поехали со мной… — Я покачала головой. — Давай хоть чай выпьем, — сказал он в досаде и вернулся на свое место.

— Давай, — кивнула я и стала накрывать на стол. — Как дочка?

— Нормально. Собирается на каникулы в Лондон, ждет не дождется…

— А Лиза?

— Надеюсь, тоже нормально. Мы давно не виделись, — взгляд его задержался на книге, что лежала на буфете. — Чтение на ночь? — спросил он с легкой усмешкой.

— Ты не читал?

— Нет. Все время не выберу. Любопытно, что там написала бабкина подруга, хотя ничего хорошего я не жду.

— Думаешь, нас она тоже упомянула?

— А ты сомневаешься? Если в ее повествовании вдруг обнаружится дед, шепни мне.

— Интересно, куда он все-таки подевался?

Я стала рассказывать о недавнем приезде Татьяны, об исчезновении одной из тетрадей. Роланд слушал, время от времени кивая, точно соглашался со мной, на часы ни разу не взглянул. К чаю, правда, тоже не притронулся. Смотрел на меня, и в глазах его была печаль, успевшая стать привычной.

— Ты опоздаешь, — сказала я.

— Без меня не начнут, — отмахнулся он, но вскоре поднялся. — Приеду при первой возможности.

— Не спеши. Я всегда тебя жду, но спасать меня не надо.

Он обнял меня, поцеловал в макушку.

— До чего же ты упряма. — Направился к двери и сказал, не оборачиваясь: — Затея с хутором на редкость дурацкая.

— Возможно, — ответила я, когда за ним закрылась дверь.

Я стояла, прислушиваясь к его шагам, хлопнула дверь машины, заработал мотор, звук начал удаляться…

— Серега, идиот, — буркнула я. — Стоило человека срывать с места в середине рабочего дня…

Роланд уже много лет занимался бизнесом. Дела у него шли неплохо. Дочь-студентка, учится в Питере. Все, что касается остального… примерно как у меня.

Семейное счастье Роланда, которое он с таким старанием выстраивал, полетело в тартарары в один миг. Его дочке тогда было лет семь. Лиза ждала второго ребенка. Срок был еще небольшой, в отпуск мы отправились отдыхать втроем, не считая детей, разумеется. Мой муж был в очередной командировке и поехать не смог, что меня не особенно огорчило. Если бы еще и Лиза по какой-то причине осталась дома, я бы вообще была счастлива. Но с ее присутствием я легко мирилась, главное, Роланд рядом.

В один из дней он явился к завтраку хмурым, погруженным в себя. На вопросы, в чем дело, отнекивался, мол, все нормально, но когда мы остались одни, сказал:

— Сон приснился…

— Сон? — удивилась я. Мой брат не из тех, кто обращает внимание на подобные пустяки.

— Не могу отделаться от тяжелого чувства.

— Что за сон? — проявила я интерес.

Он как будто решал, стоит говорить или нет.

— Обычный кошмар, — пожал плечами. — В том смысле, что надо бы забыть его, как только проснулся. Но не получается.

— Ты мне скажешь, что тебе приснилось?

— Ты… я тебя потерял. Ты тонула, а я не мог тебе помочь. Худшего ужаса я припомнить не могу.

Он так крепко прижал меня к себе, что стало больно, и я поняла, насколько ему не по себе, ночной кошмар его не отпускает.

— Это всего лишь сон, Роланд, — сказала я с улыбкой. — К тому же я отлично плаваю, о чем тебе хорошо известно.

— Будь осторожна, ладно?

Пару дней он не отпускал меня ни на шаг, тревога из его глаз не уходила. Но мало-помалу впечатление от ночного кошмара стало меркнуть, и он успокоился. А в последний день отдыха, оставив детей с няней, мы решили покататься на лодке. День был ветреный, но не настолько, чтобы прогулка могла стать опасной. Мы отошли довольно далеко от берега, когда невесть откуда появилась моторная лодка и понеслась прямо на нас. Некоторое время мы пребывали в уверенности, что те, кто сидят в моторке, нас видят и вовремя свернут, мы-то шли на веслах и быстро маневрировать просто не имели возможности.

В последний момент Роланду все же удалось избежать столкновения, моторка прошла вдоль нашего борта, лодка накренилась, Лиза испуганно вскочила, и, возможно, по этой причине лодка перевернулась. Я еще не успела понять, что происходит, как рядом оказался Роланд. Подхватил меня и поплыл к берегу. Лицо его было совершенно безумное, я, признаться, растерялась, но тут вспомнила его сон, и все встало на свои места.

До берега я могла добраться без его помощи. А вот Лиза нет. Его жена, в отличие от меня, плавать не умела. Об этом я и кричала ему весь наш недолгий марш-бросок.

— Роланд, помоги Лизе!

Но он не слышал и уж точно не понимал, намертво вцепившись в меня. И только когда мы оказались на берегу, и он, с тревогой оглядывая меня, спросил:

— С тобой все в порядке? — В его глазах появилось осмысленное выражение.

К счастью, Лизу спасли те самые типы на моторке. Увидев, что натворили, они вернулись, втащили барахтающуюся женщину в лодку и доставили на берег.

Она оказалась в больнице, случился выкидыш. Роланд сутками сидел в ее палате, но их брак это не спасло. Лиза не могла простить мужу, что он бросился спасать сестру, а вовсе не ее и их еще не родившегося ребенка. Наверное, я бы тоже не смогла. Роланда она, конечно, очень любила, еще несколько лет они прожили вместе, но от недавнего счастья, если оно и было, ничего не осталось. Меня Лиза видеть не хотела, что не удивительно, малейшее упоминание обо мне вызывало у нее истерику, которую Роланд тут же пресекал.

— В том, что случилось, виноват я, а вовсе не Аня. Она-то здесь при чем? — говорил он, и однажды она ответила на этот вопрос. В общем, посещения хутора даром не прошли и кое-что из местного фольклора достигло до ее ушей. Роланда болтовня кумушек волновала примерно так же, как и Агнес (в этом они с бабкой были похожи), и обвинения жены он воспринял более-менее спокойно, раз уж повод для гнева у нее серьезный, и виноват в этом, как ни крути, был он. Но Лизе этого показалось мало, и она закончила свою речь ультиматумом: либо ты больше никогда не видишься с сестрой, либо я ухожу.

Уходить ей никуда не пришлось, это сделал Роланд. Собрал вещи и уехал к родителям. Не знаю, жалела Лиза о своих словах, пыталась ли его вернуть, Роланд об этом предпочел молчать. Но меня их разрыв скорее огорчил. Лично я от этого ничего не выиграла, а вот Роланд наверняка переживал. Особенно из-за того, что теперь жил отдельно от дочери (их встречам Лиза, слава богу, не препятствовала).

Через несколько лет после этих событий мы с Роландом как-то сидели вдвоем, и разговор зашел о том, как важны бывают всего несколько секунд. Несколько секунд, когда ты принимаешь решение.

— Если бы можно было все вернуть назад, — сказала я, имея в виду и тот случай. А Роланд усмехнулся:

— Ты что же думаешь, я бы бросился спасать жену? Да хоть сто раз переверни эту чертову лодку, ничего не изменится.

А я думала, глядя на него: если его любовь так сильна, почему мы не можем быть вместе?

Ближе к вечеру позвонила Екатерина Осиповна. Подбирая слова, поинтересовалась, как мои дела. Ясное дело, звонила она по другой причине, но назвать ее не решалась. Я ждала, чтобы не смущать ее нетерпеливыми вопросами. В какой-то момент мне показалось, она повесит трубку, так и не сказав, что заставило ее позвонить мне, но тут она наконец произнесла:

— Анечка, я все думала о нашем разговоре… Вспоминала, о чем спрашивал меня Стас. Ты права, то есть я так решила… он почти наверняка кого-то подозревал. Жаль, не могу вспомнить его слова досконально, какие-то обрывки вертятся в голове. Может, я фантазировать начала? Под впечатлением от нашей беседы… такое бывает. И еще… наверное, это сущая ерунда, и я просто чересчур увлеклась… Я недавно вернулась из магазина, там одна женщина, фамилии ее я не знаю, сказала, что сегодня приезжает подруга ее сына. На электричке. Сын ее будет встречать, и она по этому поводу сетовала: мол, почему бы девушке на автобусе не приехать. Надо обязательно тащиться через лес, когда там маньяк рыщет. Я вернулась домой и записала имена всех, кто был в магазине. На кассе опять Ангелина, и мать участкового тоже была… А теперь вот думаю, может, я спятила? Какие-то ужасные подозрения… Поначалу хотела зайти к Сергею, но не решилась, чего доброго, он примет меня за сумасшедшую. Вот и звоню тебе. Вы друзья и… если ты решишь, что ему надо знать… В общем, тебе тоже ничто не мешает считать, будто я спятила на почве страха или безделья, что куда вероятней… Кажется, я окончательно запуталась…

— Очень хорошо, что вы позвонили, — сказала я. — Девушке вряд ли что грозит, если ее встречает бойфренд.

— Его мать очень беспокоилась по этому поводу, как бы сын не пострадал: вдруг маньяку все равно, кого убивать, мужчин или женщин? Извини, я чувствую себя ужасно глупо… — сказала она и поспешила проститься.

Ну вот, благодаря мне еще один человек слегка помешался на этих убийствах. А почему бы, кстати, не проверить тех, кто присутствовал в магазине? Мать одной и тетка другой рассказали, что ждут гостей, и в тот же вечер на девушек напали. Если в списках тех, кто при этом присутствовал, окажутся одни и те же фамилии, у нас появятся подозреваемые. Ага, например, Серегина мать. Она совершенно точно была в магазине в день, когда погибла племянница Коровиной. Екатерина Осиповна ее запомнила. Нет, это не годится, мы лишь запутаемся окончательно. И что за странная манера болтать обо всем на свете в магазинах? Хотя бы в такое время могли бы помолчать.

Я подумала позвонить Звягинцеву, но почти сразу отказалась от этой мысли. Злилась из-за того, что он сообщил Роланду о моем появлении на хуторе. Друг называется… Впрочем, он сделал это, потому что беспокоился обо мне, следовательно, злиться на него, по меньшей мере, глупо. Но говорить с ним все равно не хотелось. Сам он, кстати, тоже не звонил, видимо, не ожидая от нашего разговора ничего хорошего.

Я бестолково слонялась по дому, удивляясь, почему звонок Коровиной так меня взволновал. Девушка сегодня сойдет с электрички, скорее всего, одна. И кое-кому из селян это уже известно. История повторяется… Хотя нет. Обеих погибших девушек никто встречать не собирался, точнее, не сообщал о намерении это сделать. Выходит, разница все же есть. Да и глупо вновь выходить на охоту, когда здесь рыщут следователи, а местные напуганы и крайне подозрительны. Это для нормального человека глупо, а убийца ненормальный, у него свои причины что-то делать или не делать, и мне их точно никогда не понять.

Однако саму себя я тоже плохо понимала, потому что примерно за час до прибытия электрички я вознамерилась идти на станцию. Проверить, не появится ли маньяк. Звучит по-идиотски, но чем ближе передвигалась стрелка к заветной цифре, тем крепче становилось мое намерение.

— Черт-те что, — пробормотала я в приступе внезапного здравомыслия. А потом начала собираться. Главный вопрос: взять ли с собой собаку? С Верным, конечно, спокойнее. Но он простой деревенский пес, всяким хитрым штукам не обучен. И выдаст нас с головой.

Поразмышляв еще немного, я пришла к выводу: ружье предпочтительнее собаки. Достала его из ящика, проверила патроны, после чего заперла Верного в доме, чтоб он ненароком за мной не увязался, и зашагала на станцию.

Когда до нее оставалось метров пятьсот, сошла с дороги и теперь пробиралась лесом, прислушиваясь к собственным шагам. К тому моменту уже стемнело, но впереди зажегся фонарь на перроне, и заблудиться я не боялась. Вышла к домику обходчика с той стороны, где глухая стена, осторожно свернула за угол и заглянула в окно.

Константин Егорович в одиночестве читал газету. Стрелки часов на стене перед ним показывали, что до прихода электрички остается четыре минуты. Старик вскинул голову, взглянул на циферблат, сложил газету, поднялся и, взяв куртку, висевшую на гвозде, вышел на перрон.

Я поспешила укрыться в кустах, продолжая оттуда наблюдать за стариком, испытывая чувство неловкости. Хороша я буду, если он меня увидит. Я отступила на пару шагов, стараясь не шуметь.

Вдали вспыхнул свет, это приближалась электричка. Состав замедлял ход и наконец замер, два первых вагона как раз вдоль перрона. Перрон был слишком мал, оттого все, кто намеревался здесь выходить, делали это из первых двух вагонов, чтобы не пришлось прыгать на пути. Высота, кстати, вполне приличная.

Двери вагонов открылись, но из них никто не появился. Через минуту электричка двинулась дальше, а Константин Егорович вернулся на свое рабочее место, но только для того, чтобы выключить свет и опустить рольставни.

«Ложная тревога, — подумала я. — Девушка решила не рисковать и отправилась автобусом. Или вообще осталась в городе».

Я вздохнула с облегчением, моя засада в кустах с ружьем на плече показалась на редкость идиотской затеей. Я что же, собиралась маньяка на живца ловить? Нет, просто хотела убедиться, что девушка благополучно доберется до дома.

Константин Егорович запирал дверь, когда я услышала шорох, а вслед за этим обнаружила в нескольких метрах от себя идущую по путям девушку. Судя по всему, она вышла из последнего вагона, не зная о здешних неписаных правилах. Константин Егорович шаги тоже услышал, повернулся и ждал, когда девушка приблизится. Она оказалась в круге света от фонаря, и теперь я ее хорошо видела. Одета в джинсы и темную куртку. Лет двадцати пяти, не больше. За спиной рюкзачок, в руках пакет, в котором что-то позвякивало.

— Здравствуйте, — приветствовал ее старик.

— Здравствуйте, — неохотно ответила она, поднялась на перрон и начала оглядываться.

Константин Егорович наблюдал за ней, не торопясь уходить, девушку это раздражало. Дойдя до конца перрона, она стала звонить по мобильному. Судя по всему, ей никто не ответил.

— Черт, — выругалась девушка. Вновь и вновь набирала номер, нервничая все больше, повернулась к старику и с вызовом спросила:

— Что вы на меня уставились?

— Вы… — нерешительно начал Константин Егорович. — Вас должны были встретить?

— Вам-то что?

— Если вы в село… Идти через лес небезопасно.

— Я и не собираюсь.

Она опять набрала номер, старик все еще топтался рядом.

— На чем можно в город вернуться? — спросила девушка.

— Ни на чем, — ответил он. — Если только утром, в 6:40.

— А в село?

— А в село даже дороги нет. Местные ездят на велосипедах да мотоциклах.

— Охренеть, — выругалась девушка, но в голосе был испуг.

— Вы можете у меня остаться, — сказал Константин Егорович.

— Ага, — фыркнула она. — Разбежалась.

— Я имею в виду, вот здесь, — немного испуганно поспешил объяснить он, кивнув на закрытую дверь. — Устроитесь на диване, а в шесть я вас разбужу. Я живу в Михеево, это следующая станция. Добираюсь туда с рабочими-железнодорожниками, сейчас состав пойдет. Вы, кстати, можете поехать со мной. Я договорюсь.

Девушка смотрела на него с недоверием, и Константин Егорович, должно быть, понимал, чем больше он настаивает, тем большее беспокойство у нее вызывает. Я уже собралась покинуть свой пост, чтобы помочь старику выбраться из неловкого положения и заодно успокоить девушку. Правда, тут же возник вопрос: не напугаю я ее еще больше, когда она увидит ружье? Провожу девчонку до села, а по дороге расскажу о делах, что здесь творятся. Ружье после этого удивления не вызовет. Зато какие разговоры начнутся завтра в селе! В общем, надо было срочно решать, спрятать ружье, чтобы утром за ним вернуться, или нет, но тут у девушки зазвонил мобильный.

— Ты, придурок! — закричала она. — Где тебя носит? И почему на звонки не отвечаешь?

Что сказал ей возлюбленный, я, само собой, не слышала, но ответ ей не понравился. Она обматерила парня, правда теперь была куда спокойнее.

— За мной сейчас приедут, — сказала она, повернувшись к старику. Он, кажется, был в нерешительности. — Вы что, не поняли? — рассердилась девушка, Константин Егорович кивнул, точно соглашаясь, и устроился на скамье в ожидании дорожников.

Девушка вздохнула с облегчением, но очень скоро начала томиться. Достала мобильный, ей опять долго не отвечали.

— Ты где? — спросила она. — Да я уже замучилась ждать, торчу здесь как дура… Ага… Куда я пойду? Там такая темнотища. Давай быстрей, я буду на перроне ждать.

Она устроилась на ступеньках, подальше от старика, зябко поеживаясь. Боялась выходить из круга света. Я подумала, может, стоит присоединиться к ней? Девчонка явно напугана.

Тут послышался звук мотора, мотоцикл приближался. Девушка заметно приободрилась, достала мобильный и начала что-то просматривать, то и дело вскидывая голову в ожидании, когда появится ее приятель.

Наконец в темноте вспыхнули фары и из леса появился мотоциклист, резко затормозил, мотоцикл занесло, и парень со всего маха грохнулся на землю. Колеса продолжали крутиться, а парень, громко матерясь, пытался подняться.

— Идиот! — крикнула девушка. — Придурок! Ты можешь хоть один день не нажраться как свинья?

— Катюшка, любимая, — хихикая, сказал парень, наконец-то поднявшись. — Не сердись, а? Давай лучше поцелуемся.

— Даже встретить меня не мог.

— Здрасьте, а кто тебя встречает?

— Я с тобой пьяным не поеду, хочешь угробить меня по дороге?

— Не доставай, а? Сначала мамаша мозги выносила, ключи прятала, поэтому я, кстати, и опоздал… Рвался к тебе изо всех сил. Давай, садись. Поехали, я баню натопил. Попаришься.

— Нужна мне твоя баня…

Парень со второй попытки поднял мотоцикл, завел его, и девушка неохотно села за его спиной. Он с трудом развернулся, и они понеслись к селу. Оба без шлемов, и парень, похоже, действительно пьян. Надеюсь, до дома они все-таки доберутся без происшествий.

Звук мотора все удалялся, на перроне воцарилась тишина, но через пару минут раздался протяжный гудок и появился тепловоз с дорожниками. Поправив ремень ружья на плече, я покинула кусты и зашагала в сторону села, очень скоро оказавшись в темноте. Деревья как будто придвинулись ближе к тропе, и теперь она казалась очень узкой. Я подумала включить фонарик на мобильном, но тут же отказалась от этой мысли, глаза быстро привыкли к темноте, к тому же дорогу я хорошо знаю. А с фонариком буду видеть тропу лишь на несколько метров, а все остальное скроет тьма. Стоило мне подумать об этом, как тут же возникло чувство: за спиной кто-то есть.

Я резко повернулась, одновременно вскинув ружье.

— Спокойно, — сказала тихо, обращаясь к себе самой. — Тут никого нет.

Но неприятное чувство не исчезало. Очень захотелось бежать со всех ног, не разбирая дороги. Но я заставила себя успокоиться, сделала несколько глубоких вдохов, сердце начало замедлять свой бег, а я отправилась дальше, чутко прислушиваясь. Это во мне страх говорит, или я слышу едва уловимый шорох? На два моих шага чей-то еще. Я замерла, и шорох прекратился. До развилки осталось несколько метров, а я пожалела, что со мной нет Верного. Он бы непременно почуял, увяжись кто-то за нами. Но Верный заперт дома… Ничего, очень скоро и я там буду.

Я вновь остановилась, впереди у самой развилки тьма сгущалась. С чего я взяла, что там кто-то прячется? Но через несколько секунд догадка переросла в уверенность, и я громко крикнула:

— Эй, кто там?

Тишина. Я было решила: мне не ответят, и вновь потянулась к ружью, но тут вспыхнули фары, на мгновение ослепив меня, а потом я услышала голос Звягинцева:

— Что ты здесь делаешь?

— У меня встречный вопрос, — усмехнулась я, подходя ближе.

Он стоял рядом с мотоциклом, скрестив на груди руки, и, кажется, был очень недоволен.

— Не трудно догадаться, — ответил он ворчливо.

— Правда? Должно быть, я не догадлива.

— Ты что же, электрички встречаешь? Каждый вечер или только сегодня?

— Ты знаешь, что не каждый, раз уж несколько вечеров мы провели вместе.

— И чем сегодняшний вечер особенный?

— Твоя очередь отгадывать, — сказала я.

— Узнала о девчонке? От кого?

— А ты?

Звягинцев досадливо покачал головой:

— В магазине Вовкина мать шумела…

— Мои сведения из того же источника.

— Неужто мамуля?

— Нет. Коровина позвонила.

— Н-да, — покачал он головой. — И ты с ружьем наперевес пошла встречать девчонку? А чего без собаки? Дай-ка соображу… Маньяка ловила? В таком деле пес, скорее, помеха… Ты вообще в своем уме? Я сейчас же позвоню Роланду, пусть немедленно тебя забирает отсюда.

— От Роланда тебе привет, — сказала я и привалилась спиной к ближайшему дереву. Недавние страхи давали себя знать. — Ты сам-то здесь, кстати, чего делаешь?

— Выполняю свой долг, — съязвил он. — По охране жизни и здоровья граждан.

— Ты сейчас мою жизнь имеешь в виду?

— И твою тоже. Вова Кочетков, это тот самый тип, к кому девушка пожаловала, квасит уже третьи сутки. Логично было предположить, что либо гостью встретить забудет, либо до станции попросту не доедет.

— Ты был на станции? — спросила я.

— Садись. Отвезу тебя домой, — сказал он.

Он то ли внезапно охладел к разговорам, то ли мой последний вопрос ему не понравился. Сергей завел мотоцикл, и мы помчались к хутору, а я поймала себя на том, что стараюсь держаться от Сереги на расстоянии, вместо того чтобы покрепче за него ухватиться. Ну вот, эпидемия и меня коснулась. Кажется, я подозреваю друга детства. Он затормозил возле ворот.

— Хочешь, у тебя останусь? — ворчливо сказал Звягинцев.

— Это идея Роланда?

— Нет, моя. Хотя и его, конечно, тоже.

— Спасибо большое.

— Вообще-то, он хотел прислать охрану, еле отговорил.

— Ты не безнадежен.

— Твой брат беспокоится, что совершенно понятно.

— Лично я повода для беспокойства не вижу. Спасибо, что довез.

Я направилась к калитке, Звягинцев смотрел мне вслед. Я поднялась на крыльцо, войдя в дом, включила свет и погладила бросившегося ко мне Верного, а за окном все еще было тихо.

«Может, стоит его позвать?» — подумала я, тяжело опускаясь в кресло. Вот тогда и заработал мотор. Звягинцев уехал, а я еще долго сидела, таращась в стену напротив.

Утром я чувствовала себя скверно. Мое физическое состояние было вполне нормальным, а вот что касалось душевного… одно слово, беда. Полночи я не спала, пытаясь все разложить по полочкам. Каждый раз выходило неутешительно: вопреки моим стараниям, подозрения в отношении друга детства до конца не исчезли.

— Ревнивая баба наговорила глупостей, а ты и рада поверить… — выговаривала я самой себе.

После завтрака решила отправиться на прогулку, обычно ходьба действовала на меня благотворно. Прихватив лыжные палки, я позвала Верного, и мы направились в сторону села, но очень скоро свернули, то есть свернула, само собой, я, а Верный потрусил за мной. Определенного плана у меня не было, но заходить в село я не собиралась и в конце концов решила обойти его по кругу и далее следовать вдоль дороги в город, потом свернуть в лес и, сделав небольшой крюк, вернуться на хутор. Весь путь составит километров десять, именно то, что мне сейчас надо.

Я как раз свернула с дороги, когда услышала за спиной звук мотора. От села двигалась машина, я оглянулась и увидела УАЗ «Патриот», похоже, это Звягинцев куда-то собрался. Вместо того чтобы выйти на дорогу, я укрылась за кустарниками. Пожалуй, старый друг не придет в восторг, обнаружив, что я брожу по округе, правда, сегодня в компании Верного.

За рулем действительно был Сергей. Он сбросил скорость, а я подумала, должно быть, он меня все-таки заметил, но машина не остановилась, а через пару сотен метров свернула на проселочную дорогу к бывшему карьеру. «Что там понадобилось Звягинцеву?» — удивилась я и вскоре тоже свернула. Машина уже давно скрылась за ближайшим перелеском, так что свое любопытство я вряд ли смогу удовлетворить. Однако я продолжала идти. В конце концов, не все ли равно, где гулять.

Песчаный карьер здесь появился лет тридцать назад, но существовал недолго. Было решено, что экологии наносится непоправимый ущерб, и карьер закрыли. Не последнюю роль сыграло отсутствие дорог, грузовики по местным ухабам еле плелись. Сейчас карьер успел зарасти кустарником, единственное, что напоминало о нем, — остатки шлагбаума и деревянный сарай, довольно большой. Неизвестно, что в нем было раньше. К моему удивлению, сарай каким-то чудом сохранился, мало того, его ворота были заперты на замок. Возможно, кто-то использует его под склад? Только что тут хранят? Расстояние до населенных пунктов весьма приличное. Или какие-то работы здесь все-таки ведутся?

Я стояла оглядываясь, Верный потрусил к сараю и нерешительно тявкнул, словно предлагая к нему присоединиться. Подойдя ближе, я попыталась заглянуть внутрь сарая, найдя щель между створками ворот. Однако ничего разглядеть не удалось, но я проявила настойчивость и была вознаграждена: прогнившая доска болталась на одном гвозде, я сдвинула ее и увидела прямо перед собой УАЗ «Патриот». Никаких сомнений, это машина Звягинцева. Интересно, где он сам?

Я вновь начала оглядываться, Верный вертелся рядом, посматривая на меня с интересом. Зачем Сереге загонять машину в сарай? Боится, что угонят? Кто? Местные его машину хорошо знают. Но осторожность не бывает лишней. Если Звягинцев запер машину в сарае, значит, ушел надолго и побоялся оставить ее без присмотра. А может, все еще проще? Он не хотел, чтобы кто-то случайно ее увидел?

Отчего бы не набрать его номер и не спросить, где он и чем занят? Я достала мобильный и смогла убедиться, что связи нет. Хотя до села километров пять, не больше.

— Что ж, попробуем его найти, — сказала я Верному, хотя понятия не имела, куда Звягинцев мог отправиться.

Мы пошли вдоль карьера, и довольно скоро я заметила ближе к противоположному краю строительный вагончик. Его почти полностью скрывали деревья, и я, вполне возможно, его бы не заметила, но солнечный луч отразился в оконном стекле, что и привлекло мое внимание.

Через пять минут мы уже поравнялись с вагончиком, окна его были целы, замок на дверях отсутствовал.

— Тихо, — сказала я Верному, который вознамерился возвестить о нашем появлении лаем. Пес замер, наблюдая за мной, а я осторожно заглянула в окно. Обстановка в вагончике была спартанской: стол, скамья и нары вдоль стены. За столом сидел Звягинцев, положив руки на столешницу и глядя перед собой, точно ждал кого-то. Перед ним стояла бутылка водки и стакан.

— Чудеса, — сказала я своей собаке, подошла к двери, но она оказалась заперта изнутри. — Сережа! — позвала я. Тишина. — Открой, я же знаю, что ты здесь.

Тяжело ступая, он направился к двери, распахнул ее и теперь хмуро смотрел на меня.

— Привет, — сказала я и улыбнулась. Он молчал, все с тем же недовольством глядя на меня. — Может, я войду? — задала я вопрос.

Он посторонился, и я оказалась в вагончике. Бутылку и стакан он успел убрать. Я опустилась на скамью, где недавно сидел он, Сергей пристроился напротив.

— Что ты здесь делаешь? — оглядываясь, задала я вопрос.

— А ты? — спросил он.

— Вышли с Верным прогуляться.

— Подходящее место. Я уж решил, ты за мной следишь.

— На своих двоих за машиной не угонишься. Увидела, как ты свернул к карьеру…

— Значит, все-таки следишь, — криво усмехнулся он.

— Нет. Следят, когда в чем-то подозревают, — возразила я.

— Вот как? Значит, ты меня не подозреваешь?

— А надо?

Он вновь усмехнулся:

— Я помню, как ты вчера смотрела на меня.

Он наклонился, поднял с пола бутылку и стакан и спросил:

— Будешь?

— Спасибо, нет. А чего дома не пьется, можно узнать?

— Мать расстраивать не хочу. Увидит, как я водку глушу стаканами, и непременно забеспокоится, вопросами замучает, что да почему.

— И часто ты сюда наведываешься?

— Последний год — раз в неделю. Иногда два.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — резко сказал он, но тут же отвел взгляд и головой покачал.

— Понятно, что надо бы оставить тебя в покое, но если уж я здесь, может, поговорим?

— О чем?

— О жизни, само собой.

— О жизни можно. Иной раз посмотришь на нее и, веришь ли, так и тянет в петлю.

— Это да, — подумав, кивнула я. — Меня сын останавливает, а тебя?

— Черт знает… привычка? Стыд? Найдут с петлей на шее, обделавшегося с перепугу. Да и мать жалко… Хороший сын такое выдал… Будешь пить? — повторил он. — Нет? Тогда и мне, пожалуй, не стоит. — Он убрал бутылку под стол и вздохнул.

— Извини, что кайф поломала.

— Какой там кайф, — хмыкнул он. — Не задалась жизнь, Анька. Вроде и грешу не больше других, а смотри, как повернуло…

— Я не против того, чтоб себя пожалеть, но, может, займемся чем-то полезным?

— Это чем же? — вроде бы удивился он.

— Расследованием.

— А-а… вот ты о чем. Поумнее нас люди этим занимаются.

— Ну, а нам что мешает?

— Я тебя предупреждал, заняться тут особо нечем…

— Ты в том смысле, что я от безделья не в свое дело лезу? Безделье здесь ни при чем. Просто хочу жить спокойно, не обнаруживая по утрам трупы. А для этого надо отправить убийцу или убийц в полагающееся им место.

— Машину я нашел, — вроде бы с неохотой сообщил Сергей. — Мужики на рыбалку ездили. Фомин из сорок второго дома и Витька Прохоров. Так что версия наша приказала долго жить: Юриса доставили к хутору вовсе не на машине.

— Ничего, одна версия накрылась, появится другая.

— Есть идеи? — спросил он куда спокойнее.

— Убийствами двух девушек следователи заняты, тут мы вряд ли им конкуренцию составим. А вот что касается Лены Кирюхиной… Кто нам мешает разобраться с этим несчастным случаем? Если ты прав и все три убийства связаны… в общем, что-то да должно появиться.

Звягинцев некоторое время сидел неподвижно, глядя в стол. Потом пожал плечами:

— Может, ты и права.

— Права, права. Уж поверь мне, — засмеялась я.

— Я узнал, что в городе Лена встречалась с парнем. Возможно, именно он отец ее ребенка. Шевцов Денис Владимирович. О нем мне рассказала подруга, с которой Лена снимала квартиру.

— Отлично. Так, может, навестим его?

— Сейчас?

— А что мешает?

Звягинцев вдруг улыбнулся. Лицо его сразу стало моложе, и теперь он был очень похож на себя прежнего: беззаботного веселого парня моего детства.

— Только придется к тебе заехать, — продолжила я. — Наденешь форму. Приставать к гражданам с вопросами у нас прав никаких, но при виде человека в форме о правах своих и чужих вряд ли кто вспомнит. Жаль, что у меня формы нет. Но я буду держаться в тени, особо любопытным скажешь, что я твоя помощница. Мне, кстати, тоже надо переодеться и Верного в доме запереть.

Вскоре мы уже направлялись к сараю. На въезде в село разделились, мы с Верным отправились на хутор, а Звягинцев домой. На то, чтобы переодеться, у него много времени не ушло, он догнал нас, когда до хутора оставалось больше километра. Верного я оставила в доме, сменила спортивный костюм на джинсы и куртку, и мы поехали в город.

Шевцов Денис Владимирович работал водителем в мебельном магазине, в это время он, скорее всего, был на работе, где его вряд ли легко застать. И все-таки мы решили начать с магазина. Звягинцев сразу же направился в кабинет менеджера. Он находился в самом конце просторного зала, судя по количеству людей, которые здесь прохаживались, приглядывая мебель, дела шли хорошо. Менеджер при виде участкового заметно напрягся. Сергей представился и пояснил:

— У нас есть вопросы к одному вашему сотруднику, Денису Шевцову. Очень рассчитываем, что его показания помогут следствию.

Вряд ли менеджер, звали его, кстати, Петр Егорович, понял, в чем дело, но согласно закивал.

— Когда с ним можно будет поговорить?

Петр Егорович набрал номер на мобильном.

— Ольга Павловна, а Шевцов у нас где? Вот и хорошо… Он сейчас как раз грузится, — закончив разговор, сообщил нам менеджер. — Можете здесь с ним поговорить. Только у меня просьба… не слишком долго. Клиенты, знаете ли, ждать не любят, а у Шевцова сегодня три доставки.

— Будем стараться закончить побыстрее, — заверил Сергей.

Тут в дверь постучали, и в кабинет заглянул парень лет тридцати, невысокий, коренастый, с рыжеватой бородкой и длинными волосами, которые он стягивал в хвост на затылке.

— Здравствуйте, — неуверенно произнес он, косясь на Звягинцева. — Вызывали?

— Вот, из полиции пришли… Есть к тебе вопросы.

Менеджер спешно покинул кабинет, чем напугал парня еще больше.

— Чего за вопросы-то? — хмуро спросил он.

— Садись, — кивнул ему Звягинцев и сам устроился возле стола, положив рядом сумку с документами.

Парень сел напротив, а я подошла к окну.

— В чем дело? — уже не скрывая тревоги, спросил Шевцов. — Пожаловался кто-то?

— Нас твоя знакомая интересует. Елена Кирюхина.

— Лена? — переспросил Денис в замешательстве. — Так ведь она… так ведь ее нет.

— По официальной версии, произошел несчастный случай, — сказал Звягинцев.

— Ну да. Утонула она.

— У следствия возникли сомнения.

— В чем? — не понял Шевцов.

— В том, что это несчастный случай.

— В смысле? А что тогда?

— Возможно, самоубийство… всякое возможно.

Последнее замечание Денису точно не понравилось, недавнее беспокойство тут же вернулось.

— Расскажите нам о Лене, — попросила я.

— Что рассказать? Ну, познакомились… стали встречаться. Она мне нравилась.

— Вы собирались пожениться?

Он замялся:

— Такое мы не обсуждали.

— Лена ведь была беременна?

— Ну, да… то есть она боялась, что залетела… извиняюсь. Я сказал, надо к врачу, пока не поздно. Вот и все.

— То есть вы не планировали оставить ребенка?

— Да она сама толком не знала, есть он или нет. Чего ж было обсуждать? Слушайте, я ее не бросал. Мы просто встречались время от времени… И, конечно, о ребенке речи не было. Какой ребенок? Но мы не ссорились, и я ее не бросал. Она хотела идти к врачу, все выяснить, а уж потом… Мы так договорились.

— Вы были на похоронах? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Меня никто не приглашал. В смысле, что мне там делать? Я никого из ее родни не знаю. И меня никто не знает. Мы встречались-то всего ничего. Я и узнал обо всем от ее подруги. Этой… Людки. Она раньше у нас в магазине работала. Позвонила и говорит: «Ты знаешь, что с Ленкой случилось?» Откуда мне знать? Мы неделю не виделись. А она мне: утонула Ленка. Я был в шоке. Вот так вот — раз! — и нет человека. Но на похороны не поехал. Объясняй ее родне, кто я такой.

— Подруга была уверена, что это несчастный случай?

— Ну… сначала вроде да, а потом, когда про беременность узнала, короче, опять позвонила и давай выспрашивать, что да как. Я понял, куда она клонит. Типа, Ленка беременная, я ее бросил, и она того… утопилась. Только это чушь. Я ее не бросал. Если хотите знать, мы собирались жить вместе, квартиру снять… Попробовать, как у нас пойдет, и все такое. Конечно, ребенка еще рано заводить, но я ее не бросал.

— В ее смерти вас никто не обвиняет, — кивнула я. — Возможно, она боялась признаться во всем матери?

— Ну, не знаю. На мать она никогда не жаловалась. Вроде у них все нормально было. Я спросил: «Матери сказала?» Она мне: «Нет». «Боишься?» — говорю. «Раньше времени чего болтать. А бояться мне нечего», — это Ленка так сказала. Мать ее тоже не от мужа родила, прижила на стороне, типа. Ну, и чего на Ленку злиться, если сама такая же?

— Может, в последнее время у нее появились новые знакомые? Или произошли какие-то события, о которых она вам рассказывала?

— Никого из ее знакомых я не знаю, только Людку. И никаких событий… Ну, ерунда всякая.

— Она вам что, совсем ничего не рассказывала?

— О чем?

— О своей жизни?

— Ну… рассказывала, наверное. Только я не особо запоминал. Но ничего такого, в смысле, если б чего интересное рассказала, уж я бы, наверное, не забыл.

К тому моменту мне стало ясно: вряд ли мы от него что-то добьемся, однако Сергей продолжил задавать вопросы и потратил на это еще минут пятнадцать, после чего тяжко вздохнул, признавая бесполезность дальнейших усилий.

— Если вдруг что-то вспомните, — произнес он дежурную фразу, протягивая листок бумаги со своим номером. — Возможно, она упоминала кого-то из попутчиков, случайных знакомых…

— Что-то я не понял, — убирая бумагу в карман, пробормотал Шевцов. — Она сама или случайно…

— Вот и мы не поняли.

— Но при чем тогда случайные знакомые…

— Знаете, — вмешалась я, — иногда малознакомому человеку проще рассказать о своих проблемах.

— Это да, — покивал он. — Если вспомню, позвоню, конечно.

Но лично я в этом сомневалась. Не в том, что позвонит, а в том, что вспомнит. Лена погибла всего-то пять месяцев назад, но для возлюбленного успела стать далеким прошлым. От этой мысли сделалось не по себе, оттого магазин я покидала в большой печали.

— Я был уверен, что все это без толку, — сказал Звягинцев. — С подругой я уже говорил, и с коллегами Лены, они тоже знать ничего не знают. Зря время тратим.

— Не скажи, — очнулась я от раздумий. — Кое-что он нам все-таки сообщил.

— Этот тип? Ты серьезно?

— Ну да, — пожала я плечами.

— Просвети. Я, видно, все самое интересное пропустил.

— Скорее всего, эта информация просто не новость для тебя.

— О чем ты? — Сергей выглядел слегка озадаченным.

— Шевцов сказал, что мать Лены прижила ее на стороне. И что по этому поводу говорят сельчане?

Казалось, мои слова вызвали недоумение.

— Понятия не имею, — сказал он.

— Как же так? — усмехнулась я и подхватила его под руку.

— Делать мне больше нечего, как бабьи сплетни слушать. И какое отношение к ее убийству может иметь предполагаемый папаша, кто бы он ни был?

— Вот уж не знаю. Но зацепиться все равно больше не за что. Придется разговорить твою маму.

— О, по части сельских сплетен она спец. После каждого похода по магазинам с полчаса мне мозг выносит.

— Так это же здорово.

— Правда? Не уверен.

Мы сели в машину, и Сергей спросил, глядя куда-то в сторону:

— Скажи честно, ты все это затеяла, чтобы меня спасти?

— Спасти? От чего?

— От алкоголизма, надо полагать, и скорби по напрасно прожитым годам.

— Мне бы самой спастись как-нибудь, — проворчала я. — Я ведь сказала: хочу жить спокойно на своем хуторе, не думая о том, что рядом где-то бродит маньяк. Можешь думать, что у меня глюки, — серьезно продолжила я, — но я уверена: вчера вечером он был там.

— На станции?

— В лесу. Бог знает, что бы произошло, не появись ты.

— Думаешь… — неуверенно начал Сергей.

— Думаю, — кивнула я. — Он был там. Но за девчонкой приехал ее возлюбленный, а меня поджидал ты.

— Черт, — выругался Сергей. — А ведь вполне вероятно, что ты права.

— Права, конечно, права. Я его кожей чувствовала. Должно быть, он знал, что Вова Кочетков пьет не первый день, и вполне вероятно, возлюбленную встретить не сможет.

— Кто же он такой? — с досадой произнес Сергей. — Как подумаю, что он, может, каждый день мимо ходит, да еще здоровается…

— Лучше бы, конечно, помалкивал.

Звягинцев взглянул укоризненно, но тут же засмеялся.

— Ладно, поехали мамулю расспрашивать, раз ничего другого не остается. Она с утра пироги затевала.

— Класс, обожаю пироги.

Выходя из машины возле дома Звягинцева, я обратила внимание на женщин возле калитки напротив. Обе с большим интересом наблюдали за нами.

— Здравствуйте, — громко сказал Сергей, они охотно ответили:

— Здравствуй, Сергей Петрович. — И, дождавшись, когда мы поднимемся на крыльцо, принялись шушукаться.

— Что за народ, — с досадой покачал головой Серега.

— Пусть болтают, лишь бы делу на пользу.

— Какая польза от сплетен?

— Это мы скоро узнаем. Или нет.

Похоже, Вера Сергеевна моему появлению обрадовалась. И тут же принялась сетовать, что угостить меня особенно нечем.

— Сережа с утра сказал, что вернется очень поздно, я обед готовить не стала. У меня только щи вчерашние да пироги.

— Давай щи, — кивнул Звягинцев.

— Ты мне так и не сказал, зачем вдруг в город собрался.

— По делам, мама, по делам.

— Что за дела такие? Так вы вместе ездили? Анечка, стало быть, своих навещала?

— До чего ж ты у меня любопытная, — отправляясь мыть руки, сказал он и головой покачал.

— Куда ездили-то? — понижая голос, задала она вопрос, расставляя тарелки.

— У Сергея кое-какие догадки появились по поводу этих убийств. Хотели кое-что проверить.

— А ты, значит, в добровольных дружинницах?

— Возле каждого Шерлока Холмса обязательно должен быть доктор Ватсон. Нам ваша помощь требуется.

— Моя? — удивилась Вера Сергеевна.

— Вы же всех в округе знаете…

— Я знаю, а Сережка нет?

— Мужчины мало на что внимание обращают. Только вы о нашем расследовании не говорите никому.

— Само собой. Я что же, не понимаю?

Вернулся Сергей, я тоже в ванную заглянула, и мы устроились за столом. Я похвалила вчерашние щи, Серега ел молча. Вера Сергеевна, которая, как выяснилось, недавно обедала, слегка томилась, но вопросы задавать не спешила, решив сыну аппетит не портить.

Наконец мы перешли к пирогам и чаю, и я, еще раз похвалив хозяйку, сказала:

— Вера Сергеевна, вы Кирюхину хорошо знаете?

— Ты мать имеешь в виду, Светлану Васильевну?

— Да.

— Ну, знаю, конечно. В одном селе живем. Дружить не дружили, но и никаких ссор у нас не было. Каждая сама по себе.

— Понятно. А что с ее мужем?

— С Виталькой? А что с ним? Болтается с другими алкашами возле магазина. Еще в аптеку любит заглянуть… чтоб с утра бельмы залить.

— Они со Светланой вместе живут?

— Нет. Прогнала она его еще лет двадцать назад. С этими пьяницами никакого терпения не хватит.

— Развелись они до рождения Лены или после?

— Да они вроде и не разводились. Хотя, вру, развелись. После свадьбы у матери жили, а когда терпение у Светки лопнуло, Виталька к своей матери подался, куда еще? Потом Светкина мать слегла, кто-то ей сказал, мол, помрет мать-то, дом отойдет тебе, а муж на долю претендовать сможет при разводе. Она, видно, испугалась, и скоренько с ним развелась. А до этого жили себе врозь и жили. Правда, сходились несколько раз. Мужики — они ведь как, клянутся-божатся, что больше ни капли в рот не возьмут, а бабы верят. Знают, что долго не продержится, но все равно… одной-то не сладко…

— Это точно, — кивнула я, о чем тут же пожалела, теперь Вера Сергеевна смотрела на меня с сомнением, словно ожидая подвоха.

— Значит, они то сходились, то расходились, — пришел мне на помощь Сергей. — А Лена в какой период родилась?

— Вот уж не знаю…

— То есть сомнений в отцовстве ни у кого не было?

— Как же не было, если Кирюхин каждый раз орал по пьяни, что Светка — шалава и Ленку нагуляла.

— Вот как. И что по этому поводу думает общественность?

— А то ты наших баб не знаешь! — всплеснула руками Вера Сергеевна.

— Знаю очень хорошо, потому и спрашиваю.

— Решили: дыма без огня не бывает…

— То есть, возможно, Виталька прав и дочь вовсе не его? Установить отцовство он не пытался?

— Виталька? Не смеши. Он только и может, что горло драть. Да он слыхом не слыхивал про все эти ДНК, да и на что ему? Алименты все равно не платил, с чего платить-то, если за всю жизнь от силы полгода проработал. А мамаша его ни Светку, ни Ленку никогда не признавала. Дурная она, с родной сестрой уж лет десять не разговаривает, а разругались, смешно сказать, из-за лука. Лук-севок сестра из города привезла и деньги с нее спросила. Та и пошла материть ее на чем свет. И сапоги-то она ей за просто так отдала, и шапку… С тех пор даже не здороваются.

— С мамашей Витальки понятно, а с Ленкой-то что? Кто, по мнению наших баб, мог претендовать на отцовство?

— Откуда мне знать? Никто свечку не держал…

— Не поверю, что по этому поводу не высказывались.

— Чего глупости-то слушать?

— Мамуля, нам глупости-то как раз и интересны.

— С ума вы, что ли, сошли? Сплетни собирать?

— Ты бы лучше вспомнила…

— Ну, болтали, вроде Гришка Емельянов мог, они с Виталькой друзья, и он к Светке, случалось, заглядывал. Вроде по-соседски. Но я в этом сильно сомневаюсь, Гришка похуже Витальки, почто он Светке, шило на мыло менять. Еще мастера приплели, из города приезжал, в мастерской работал, по ремонту техники, года два-три. Потом, видно, место получше нашел, уволился. Болтали, видели его со Светкой, но парень совсем молоденький был, вряд ли он на замужнюю позарился, когда девок много. Да и красотой Светка не блистала. Хотя баба работящая.

— Значит, мастер? А как хоть его зовут, помнишь?

— Сколько лет прошло. Вроде Иван. Иван, да.

— Еще претенденты были? — спросила я.

Вера Сергеевна пожала плечами, отводя взгляд.

— Мамуль, мы ведь не расстрельные списки составляем, давай, колись.

— Светка ведь у Коровиных работала. Помогала по хозяйству. Екатерина Осиповна уборкой никогда не занималась, только готовила. За это ее местные барыней прозвали. А дом-то большой, да еще мастерская. Вот и наняли Светку. Она так и работала до самой болезни Коровина. А уж как беда случилась, Екатерина Осиповна ей отказала. С деньгами, видно, туго стало. Понятное дело, пенсии копеечные, лекарства сумасшедших денег стоят, а работал-то один хозяин, и если он больше картины писать не может, то откуда деньгам взяться? Это Светлана так решила. Хотя я-то знаю, к ним люди приезжают за картинами, покупают. Так что вряд ли бедствуют. Но если привык жить на широкую ногу…

— Я правильно понял: наши дамы заподозрили, что у Светки с художником роман?

— Глупость, конечно. Зачем ему Светка? Да и где они Ленку строгали? В мастерской, на глазах у законной жены? Екатерина Осиповна, считай, всегда дома, мужа никогда одного не оставляла.

— Но слухи все равно были?

— Нашим бы только поболтать. Вроде Светка кому-то сказала: рисовал он ее. Голую. У художников это дело обычное, но для нас срам. Баба, у которой голова на месте, голой перед мужиком скакать не будет. Особенно если в доме этого мужика работает.

— Немного же вам надо, чтоб человека в папаши записать, — хмыкнул Сергей.

— Кому это — вам? — возмутилась Вера Сергеевна. — Я, что ли, все эти глупости выдумываю? Девчонку свою Светка всегда баловала. Одевала, как принцессу, и вообще… телефон дорогой, компьютер ей купила, когда та еще маленькая была. Конечно, она на почте работает, в магазине полы мыла, ну и у Коровиных. Но вряд ли миллионы получала…

— То есть, по-вашему, кто-то ей помогал? И все решили: это настоящий отец девочки?

— Не Виталька же… и не мамаша его… И ей точно кто-то помогал. По крайней мере, подарки девчонке дарил дорогие.

— То есть, вполне вероятно, это действительно Коровин? — сказала я.

— Вот уж не знаю. Больше вроде некому, если только в городе кого подцепила. Но уж это разве что на одну ночь. Она из села, считай, никуда не уезжала.

— Похоже, мы нащупали связь, — повернулась я к Звягинцеву. Он криво усмехнулся:

— Серьезно? А какую?

— Предположим, что народная молва права, и Лена — дочь Коровина…

— Вы мне лучше скажите, чего вы к Кирюхиным привязались? Лена утонула… — Вера Сергеевна переводила взгляд с меня на сына, потом перекрестилась. — Господи спаси… Вы что же, решили, ее тоже?..

— Только не вздумай кому-нибудь брякнуть об этом, — посуровел Звягинцев.

— Что ты, сынок, но… как же так…

— Это всего лишь наши догадки.

— А о матери Анастасии Терентьевой вы что-нибудь знаете?

— От кого она дочь родила, что ли? — вдруг рассердилась Вера Сергеевна.

— Было бы неплохо, — пожала я плечами, а она заговорила спокойнее:

— Терентьева здесь меньше года живет. Дачница. Хотя дачники на зиму съезжают, а она нет. Но все равно дачница, если не наша. Дом купила, считай, за бесценок. У Пахомовых бабка умерла, что жила здесь, а дети все разлетелись кто куда. Ну и продали, лишь бы побыстрее от головной боли избавиться. Терентьева из города, про мужа ничего не говорила. Ни с кем из наших особо не общается. Она в городе в Доме культуры работала, и сама вся такая культурная, мы, понятно, ей неровня. Пробовала с Коровиной подружиться, но той, видно, подруга без надобности. Да и когда ей, она со своим Дмитрием Владимировичем, точно с дитем малым. В город Терентьева часто ездила, а дочка сюда приезжала редко. Сейчас мать в городе. Девчонку там похоронили. Ничего про них я больше не знаю.

— Спасибо, — кивнула я, Вера Сергеевна только рукой махнула, мол, за что благодарить-то?

— Придется опять в город ехать, — сказала я Звягинцеву, когда его мать отправилась мыть посуду, от моей помощи категорически отказавшись.

— Зачем? — хмыкнул он.

— Покопаться в биографии Терентьевой.

— И что ты надеешься обнаружить в ее биографии?

— Точки соприкосновения с остальными жертвами.

— У нас же вроде маньяк по лесу бродит, так какие же могут быть точки соприкосновения? Все жертвы — случайные девушки, оказавшиеся в ненужном месте в ненужное время.

— А если все-таки нет?

— Понял, куда ты клонишь. Одна из девчонок — племянница Коровина, другая якобы его дочь. Но все это вилами по воде. Во-первых, Ольга Зиновьева все-таки не его племянница, а племянница его жены, то есть родня не кровная. А главное — мотив. Кто-то на наследство нацелился? Или это месть? Если месть, то за что? Получается, мстят сразу и мужу, и жене. И как-то уж затейливо. Вряд ли гибель дочери мужа, во грехе прижитой, особо ранит Коровину, да и сомнительно, что она об их родстве догадывалась, не то бы такую помощницу по хозяйству давно выгнала.

— Слухи все же могли до нее дойти.

— Она от местных особняком держится, но, допустим, могли. Тем более маловероятно, что она воспримет гибель Лены как личную трагедию. Да и художнику не до сильных переживаний, своего здоровья уже не осталось, еще вопрос, хорошо ли он понимает, что вокруг происходит. Услышав фамилию Коровиных, ты делаешь поспешные выводы. Вот и все.

— Допустим, — кивнула я. — Давай все проверим и убедимся, что я не права.

— Как проверим? По документам Лена Кирюхина — дочь местного алкаша, а вовсе не художника, о чем бы бабы не сплетничали. К тому же, если ты заметила, кандидатов на отцовство было несколько. Ты что предлагаешь: идти к Кирюхиной и спросить, от кого она ребенка родила? Так, может, она и сама не знает. И как ты ей наш интерес объяснишь, если дочка ее погибла в результате несчастного случая. Или сама утопилась, как местные болтали. Представляешь, что тут начнется, если пойдет слух, что это убийство? Я уж молчу, как к нашей самодеятельности отнесутся следаки, тот же Плятт, к примеру.

— Критику принимаю, — кивнула я. — Какие будут предложения? — Сергей досадливо хмыкнул и отвернулся. — Если предложений нет, давай все-таки покопаемся в биографии Терентьевой, и коли вдруг опять всплывет фамилия Коровина…

— Хорошо, — кивнул он. — Если вдруг всплывет, обещаю отнестись к твоей версии со всей серьезностью.

— К сожалению, никакой версии нет, — вздохнула я. — Ты прав. Пока лишь совпадения, да и то сомнительные, если отцовство Коровина не более чем слухи. Поговорить бы с Кирюхиной, но и тут ты прав: запросто может послать нас подальше, а вот последствия будут скверные.

— Ты сказала, что вчера на тропе кто-то был, — помедлив, заметил Сергей. — Шел за тобой. Если в самом деле маньяк, то все понятно: одну девчонку из-под носа увезли, так он за тобой увязался, чтоб прогулка впустую не прошла. А вот если следовать твоей версии… подружка Вовы Кочеткова точно никакого отношения к Коровину не имеет, так же, как и ты.

— Насчет себя не уверена. Я была частым гостем в их доме, он меня рисовать учил. И он, и его жена хорошо ко мне относились. Может, для убийцы этого достаточно? Кто знает, что в голове у психа?

— И кто это может быть? Какой-то художник-неудачник, которому Коровин дорогу перешел? Не только сам Коровин, но и его жена? Я, кстати, с Екатериной Осиповной не раз говорил после гибели племянницы. У нее никаких догадок, кем мог быть убийца. Ни одного недруга девушки припомнить не смогла.

— Вот именно, что девушки. Речь ведь шла о ней. Как Коровиной могло прийти в голову, что мстят ей самой? С Екатериной Осиповной надо обязательно еще раз поговорить. Но после того, как мы убедимся, что наши догадки хоть что-то под собой имеют.

— Ладно, попробую навести справки о Терентьевой. Не думаю, что это будет трудно. Останешься сегодня у нас? — без перехода спросил он.

— С какой стати? — удивилась я.

— С такой… Я обещал твоему брату, что с тобой ничего не случится.

— Я буду ночевать в своем доме.

— Тогда сегодня я у тебя в гостях, — вздохнул Звягинцев. — И не спорь. Иначе, в самом деле, из города прибудет охрана.

В этот момент вернулась Вера Сергеевна.

— Пока вас не было, здесь опять следователи по домам ходили. Сюда звонили, я сказала, ты в городе. Ты бы, сынок, в такое время лучше бы на рабочем месте был. В город можно в другой раз съездить.

— Со мной они уже разговаривали, вряд ли я им что-то новое скажу.

— Мало ли… вдруг им помощь нужна. Уходите? — забеспокоилась она, увидев, что мы направляемся к двери.

— Отвезу Аню и вернусь, — сказал Сергей.

— Я сама доберусь, — ответила я. — Подышу свежим воздухом.

— Поехали, — посуровел он.

По дороге Звягинцев все больше молчал.

— Может, пока идет расследование, тебе отлучаться действительно не стоит? — нерешительно сказала я.

— Они мне не начальство, — отрезал Сергей. — И в моей помощи не нуждаются, сами с усами.

— Понятно.

«Может, по этой причине он и отправился в вагончик у карьера? Обиду заливать?» — подумала я, но предпочла промолчать.

В дом Звягинцев вошел вместе со мной, повеселевший Верный вертелся под ногами.

— Приеду часов в десять, — сказал старый друг. — И, ради бога, держи дверь запертой.

Он уехал, а я устроилась за столом с намерением поработать, но почти сразу переключилась на наше расследование. Звягинцев, конечно, прав, моя версия за уши притянута, но чувство, что мы на правильном пути, лишь крепло, несмотря на здоровый скептицизм.

«Кому могли досадить Коровины?» — вывела я на листе бумаги и задумалась. Не просто досадить, а вызвать лютую ненависть. При этом разделались не с самими Коровиными, а с их близкими родственниками, если Лена Кирюхина и впрямь дочь Дмитрия Владимировича. Должен быть в этом какой-то смысл…

Мои размышления прервал телефонный звонок. Звонила Татьяна.

— Ты еще на хуторе? — спросила весело.

— Ага. Все больше убеждаюсь, что здесь мне самое место.

— Как идет расследование?

— Ты что конкретно имеешь в виду?

— Да я так, к слову. У вас там просто триллер разворачивается. Убийство за убийством. И это в нашей богом забытой дыре… Кто бы мог подумать…

Я рассказала о поездке в город и моей версии.

— А что, — подумав, заметила Танька. — По-моему, в этом что-то есть… На вашем месте я бы поделилась своими догадками со следователем. В конце концов, это их работа убийц ловить, а вовсе не деревенского участкового. И уж точно не твоя. Роланд приезжал?

— Да.

— И позволил тебе остаться на хуторе, когда в округе бродит маньяк?

— Я взрослая девочка.

— Не сомневаюсь. Но он, по моим воспоминаниям, на редкость упрямый мальчик.

— Кто ж спорит. Серега у меня ночует.

— Это хорошо или плохо?

— Это обременительно, но я потерплю.

— Мудро. Лично я всегда мечтала о мужике в доме. Но звоню я не поэтому. Скинула тебе на почту фотки дневниковых записей. Там речь о твоем деде.

— Ты вестник счастья или как?

— Он ушел вслед за немцами, всего за несколько дней до того, как здесь появились наши. Явился на хутор, звал Агнес с собой, сказал, что жизни здесь все равно не будет.

— И куда хотел податься?

— Особых планов, похоже, у него не было. Намеревался проскочить между красными и коричневыми и осесть в том месте, где нет ни тех, ни других.

— Непростая задача. Неудивительно, что бабка отказалась. Куда бежать с детьми?

— Шансы все-таки были…

— Ага, еще больше шансов сложить голову неподалеку от дома. Это дед пообвык за несколько лет в лесах прятаться, а бабка, да еще с детьми…

— Здесь она рисковала не меньше. Кто знал, как с ней новая власть поступит?

— А как она сама объяснила свой отказ? Ведь что-то она Марте сказала?

— Сказала, что идти ей некуда. К тому же она ничего не знала о судьбе Клауса и Марты.

— Серьезная причина остаться. И что дед?

— Сказал, что она дура. Погубит и себя, и детей.

— Но простились они, судя по всему, по-человечески, если позднее на свет появились моя мама и дядя Макс.

— Судя по дате их рождения, зачатие произошло несколько ранее.

— Ну да… дед забегал на хутор погреться.

— Как легко мы судим других, — съязвила Танька.

— Ага, на это я мастерица. Но ты меня порадовала, он не просто смылся, а зашел проститься и даже звал Агнес с собой. Я-то считала его сукиным сыном, а он, оказывается, был небезнадежен. Хотя, подозреваю, он не сомневался, что бабка откажется, и на этот случай в ближайших кустах его ждала боевая подруга.

— Не можешь простить ему, что он не любил твою бабку?

— Довольно длительное время я была уверена, что и сама ее не люблю.

— Вот как. А сейчас?

— Сейчас не знаю. По-разному.

— Мне кажется, на самом деле, вас связывало что-то даже большее, чем любовь, — сказала Танька.

— И что же это такое?

— Пытаюсь найти определение. Зов крови, наверное.

— Против зова крови я не возражаю. Значит, куда подевался Молодой мельник, мы так и не узнаем? Жаль. Интрига длиною в несколько десятков лет. Умеют некоторые возбудить интерес…

— Вдруг да появится еще.

— В смысле, убежать далеко не удалось, и он вернулся? Куда же потом делся?

— Кстати, а Стас ничего не рассказывал о последней встрече с отцом? — задала вопрос подруга.

— Ничего. Стас, как и Агнес, был не большой любитель рассказывать. Хотя он мог и не присутствовать при этом, спал, к примеру. Ведь дед предпочитал заглядывать по ночам.

— Марта пишет: он перекрестил детей и поцеловал на прощание. Спали они или их разбудили с этой целью, непонятно.

— Перекрестил? — сказала я. — Этот момент особенно впечатляет. Учитывая, что дед ни в черта, ни в Бога не верил.

— Всем нам нужна надежда.

— Согласна. Особенно когда бросаешь жену и детей и отправляешься неизвестно куда.

— По-твоему, он должен был остаться?

— По-моему, он должен быть со своей семьей.

— Ты не пошлешь меня на хрен, если я спрошу: почему ты сейчас вдали от Лондона, где бо́льшая часть твоей семьи?

— Критику принимаю, но им, слава богу, ничего не грозит. Кстати, а дед знал, что Агнес красного командира выходила? — спросила я.

— Похоже, нет. Она его в сарае прятала, чтобы дети не увидели. Знаешь, что я подумала сейчас? Твоя семья заслуживает отдельного произведения.

— Приключенческого романа с мощной любовной линией? Вот и напиши.

— Я редактор, а не писатель. Но, думаю, получилось бы захватывающе. Какие характеры…

— Да, этим нас бог не обидел. Скажи-ка, а Стас, пока выполнял роль сторожа, дневниками интересовался?

— Один раз мы разговорились, насколько можно разговориться со Стасом. Он спрашивал меня об отце.

— Значит, куда тот подевался, он тоже не знал?

— Похоже, что нет.

— Как думаешь, он читал дневники? В смысле, мог найти какую-то конкретную тетрадь и прочитать?

— Почему нет? Почерк у Марты вполне сносный, тетради неплохо сохранились. Во время войны некоторые записи она шифровала, шифр довольно простой, но мне все равно пришлось обратиться к специалисту. В общем, зависит от того, какой временной промежуток его интересовал.

— Если он надеялся что-то узнать об отце, то интересовал его как раз конец войны.

— Неужели Агнес ничего не рассказывала?

— Мне — нет. Стас, возможно, знал куда больше, но он был вроде Агнес, лишнего слова не вымолвит.

— Это точно.

Еще немного поболтав, мы простились. Я открыла почту, вывела на экран фотографии дневниковых записей и стала читать. Последней, судя по всему, встрече моего деда и Агнес Марта посвятила четыре страницы, то есть саму-то встречу описала в трех предложениях, со слов подруги, разумеется, а вот последующий разговор Марты с моей бабкой воспроизведен был со скрупулезной точностью. Так и слышу их голоса.

«— Может, тебе стоило уговорить его остаться? — В ответ Агнес качает головой. — Но почему?

— Это бессмысленно, Марта.

— Тогда почему ты не пошла с ним?

— Потому что мое место здесь».

Что ж, узнаю свою бабку. Если она и проливала слезы, то лишь наедине с собой. Даже верная подруга вряд ли их часто видела… «Неужто так и закончилась ее большая любовь?» — с тоской подумала я. Он ушел, она осталась… В реальной жизни так обычно и бывает. Это в романах они непременно встретились бы. Лет через двадцать пять. Он бы мог сказать, что на самом деле любил только ее, а она успела бы подумать, уходя в вечность: «Все было не зря»…

Буквы на экране расплывались, а по щекам катились слезы. Ничего, мне можно. Оплачу их обоих, своего непутевого деда и верную ему до гробовой доски бабку.

В город мы смогли попасть только в конце недели. В эти дни в селе работали следователи, и Звягинцев был с ними, к тому моменту профи уже успели понять: без участкового им с местными говорить сложно, если те в принципе захотят говорить.

Юриса похоронили. Проводить его пришло все село. Я тоже пошла, но, по совету Звягинцева, старалась не особо попадаться на глаза.

Все это время Сергей ночевал у меня, хотя я и считала его опасения напрасными.

— По-моему, надо быть законченным психом, чтобы в такое время высунуть нос из той дыры, куда он так удачно забился, — твердила я. Звягинцев пожимал плечами.

— Он наверняка думает, что именно так мы и решим. У меня, знаешь ли, ни малейшего желания рисковать. Разбирайся потом с твоим братом, — ворчливо добавлял он.

На самом деле, я была совсем не против его присутствия. Поужинав, мы обычно устраивались в гостиной, я читала вслух дневник Марты, мы обсуждали прочитанное, всегда горячо и живо, раз уж были людьми заинтересованными, потом неизменно переходили к недавним событиям. Новостями Сергей не баловал. То ли следователи своими догадками с ним не особо делились, то ли до сих пор топтались на месте.

Звягинцев утверждал, что подозреваемые у них так и не появились. По крайней мере, не появились такие подозреваемые, которых бы задержали или хотя бы допросили с особым пристрастием, само собой, я вовсе не мордобой имею в виду. Согласитесь, допрос от беседы отличаться все-таки должен. Так вот, пока они беседовали.

В четверг вечером обход села был закончен, а в пятницу мы с Сергеем поехали в город. За эти дни он успел навести кое-какие справки о Терентьевой. Оказалось, что работала она вовсе не в ДК, а в управлении культуры. Сергей созвонился с одной из ее бывших коллег, она ждала нас в 11:00 в своем кабинете.

Лучинская Эмма Романовна оказалась женщиной лет шестидесяти, стройной, моложавой, с низким хрипловатым голосом.

— Присаживайтесь, — поднимаясь нам навстречу, сказала она.

Звягинцев представился, кивнув в мою сторону, произнес:

— Анна Викторовна.

На этом официальная часть, можно сказать, была закончена. Он, как и в прошлый раз, надел форму, видимо, по этой причине ему не только не пришлось давать объяснения, но даже документы предъявлять.

— Думаю, вы понимаете, по какой причине мы решились вас побеспокоить, — начал он, устраиваясь в кресле.

— Вы имеете в виду гибель дочери Людмилы Юрьевны?

— Нам бы хотелось прояснить кое-какие моменты.

— Да, разумеется, — кивнула Эмма Романовна, но было заметно, что она теряется в догадках.

— Мы рассматриваем несколько версий, и одна из них касается прошлого Людмилы Юрьевны. — Недоумения на лице Лучинской лишь прибавилось. — Вы давно с ней знакомы?

— Дайте сообразить. Лет семнадцать, наверное. Да, семнадцать лет назад я пришла сюда, Людмила Юрьевна здесь уже работала. До этого руководила художественной школой.

— Художественной школой? — переспросила я.

— Да. Первой городской. Она, кстати, сама неплохо рисует. И дочка ее художественную школу закончила. Правда, дальше по художественной части не пошла, поступила на экономический… Сотрудником Людмила Юрьевна была прекрасным. Поэтому мы так удивились, когда она сообщила, что уходит на пенсию. Возраст вполне позволял еще поработать. Да и что ей дома делать, скажите на милость? Интеллигентный человек, привыкла быть в центре культурных событий… Без нее ни одно городское мероприятие не проходило. И вдруг на пенсию. Да еще в деревню. Уму непостижимо. Мы отговаривали ее, как могли. Но она только отшучивалась: культура без меня обойдется, а мне на покой пора. Надо дать дорогу молодым… Первые полгода мы ждали, может, одумается. Я ей довольно часто звонила. Но она, кажется, была вполне довольна. И если бы не эта ужасная трагедия…

— Скажите, а с мужем Людмилы Юрьевны вы были знакомы?

Женщина слегка растерялась, заговорила после довольно продолжительной паузы, подбирая слова:

— Насколько мне известно, официально замуж она не выходила. Терентьева — ее девичья фамилия.

— Но что-то об отце Анастасии вам известно?

— Нет, — чересчур поспешно ответила она. — Мы этот вопрос как-то не затрагивали. При мне Людмила Юрьевна о нем никогда не говорила.

Я перевела взгляд на Звягинцева, он едва заметно пожал плечами, предлагая действовать мне.

— Тогда я спрошу иначе, — вздохнула я. — О художнике Дмитрии Коровине вы слышали?

— Разумеется. — Женщина вдруг покраснела, а у меня участилось сердцебиение, потому что появилась надежда: мы на правильном пути. — Он известный художник, в городе не раз проходили его выставки, с большим успехом, кстати сказать.

— А Людмила Юрьевна была с ним знакома?

— Конечно. Я же говорю, она всегда была в центре культурных событий.

— А не могло их что-то связывать помимо работы?

— Это вам следует у нее спросить, — ответила Эмма Романовна. — Я, знаете, сплетнями не занимаюсь.

— Разумеется, мы спросим. Но сейчас беспокоить ее не хотелось бы. Вы же понимаете, человек потерял дочь, а тут мы со своими вопросами. Не всегда приятными, кстати сказать. Но работа должна продолжаться, наша работа, я имею в виду. Поэтому мы и обратились за помощью к вам.

— Ну, хорошо, — кивнула она. — Я была на похоронах Насти. Вы, наверное, знаете, ее несколько дней назад похоронили, и Люда… Людмила Юрьевна сейчас в городе… Бывшие коллеги пришли ее поддержать, из художественной школы тоже… Потом еще долго не расходились, обсуждали эту трагедию… И… о многом говорили, это свойственно людям.

— Коровин был отцом Анастасии? — решила я прийти ей на помощь.

Эмма Романовна кивнула.

— По крайней мере, ее бывшие подчиненные в этом не сомневались. У Коровина педагогический дар, и Людмила Юрьевна уговорила его давать детям мастер-класс. Он до самой своей болезни никогда не отказывал. Очень детей любил, легко находил с ними общий язык. Своих детей у него не было и… вы понимаете… Видимо, между ними возникло чувство, и в результате на свет появилась Анастасия. — Тут она смущенно замолчала, а потом добавила скороговоркой: — Получается, я вам тут сплетни пересказываю…

— На самом деле, вы нам очень помогли, — поднимаясь, сказала я, и мы поспешили проститься.

— Между прочим, она совершенно права, — проворчал Звягинцев, когда мы вышли на улицу. — Это действительно просто сплетни.

— Которые не мешает проверить, — кивнула я. — Отчество у Анастасии какое, кстати?

— Дмитриевна, — ответил он.

— По-моему, у нас есть повод поговорить с Терентьевой.

Он вроде бы с неохотой кивнул.

Терентьева жила неподалеку. Я думала позвонить ей, но потом решила, лучше будет, если она не успеет подготовиться к разговору.

Людмила Юрьевна открыла дверь и с полминуты смотрела на нас с отсутствующим видом, точно не понимая, что происходит.

— Здравствуйте, — громко произнес Звягинцев. Похоже, это привело ее в чувство.

— Здравствуйте, — ответила она, отступая на шаг, что позволило нам войти. — Что случилось?

— Людмила Юрьевна, мы бы хотели поговорить с вами.

— О чем? — переводя взгляд с него на меня, задала она вопрос.

— О вашей дочери, естественно. Видите ли, у меня возникла догадка, и прежде, чем рассказать о ней следователям… в общем, я бы хотел кое-что уточнить.

— А при чем здесь эта женщина? — кивнув в мою сторону, сказала Терентьева.

— Если быть точным, догадка появилась у Анны, она поделилась ею со мной…

— Я ничего не понимаю… Ладно, проходите.

Мы оказались в просторной гостиной, на столе стоял портрет Анастасии с траурной лентой. Людмила Юрьевна тяжело опустилась в кресло, Звягинцев посмотрел на меня с немым вопросом, и я, кивнув, спросила:

— Людмила Юрьевна, вы ведь не были официально замужем?

— Не была. И что? — нахмурилась она.

— Следователь спрашивал вас, кто отец Анастасии?

— Нет. Какое это имеет отношение к ее…

— Это мы и пытаемся выяснить.

— Чего вы от меня хотите? — резко сказала она.

— Ее отец Коровин? — решилась я, она криво усмехнулась.

— Откуда вы узнали? Кто-то из моих бывших коллег постарался? Впрочем, неважно… Да, ее отец Коровин.

— И Анастасия об этом знала?

— Конечно. Она его дочь, и он от нее никогда не отказывался. Я имею в виду… Мы не афишировали своих отношений, и о его отцовстве я молчала. Но он бывал у нас дома, на день рождения Насти, на Новый год… помогал материально. Так что дочь знала, кто ее отец.

— У них были хорошие отношения?

На этот вопрос она ответила не сразу.

— В детстве — да. Он ведь не жил с нами. Я старалась, чтобы у нас была семья, настоящая… Это было нелегко. Чем старше становилась Настя, тем труднее было объяснить ей, почему папа живет отдельно. И он стал приезжать все реже. Он ведь очень занятой человек… Деньги переводил регулярно, помог с поступлением в институт, после того как я к нему обратилась.

— У Насти появилась обида на отца?

— Наверное… Когда с ним случилось несчастье, и я… я хотела быть рядом… дочь сказала: «Так ему и надо». Ужасно… — Она отвернулась, прикрыв лицо ладонью, стараясь скрыть свои слезы. — Тогда мне показалось, чудовищно так говорить о своем отце. В конце концов, он заботился о ней, как мог. Да, он не удочерил ее официально, но он заботился… А теперь получается, если бы я не поехала туда, если бы осталась здесь, моя дочь была бы жива…

— Вы купили дом, чтобы быть ближе к Коровину? — дав ей время немного успокоиться, спросила я.

— Я знала, что он не передвигается без посторонней помощи, разговаривала с врачом в городской больнице, где он лежал, прогноз был неутешительный, а тут как раз дом выставили на продажу, совсем рядом с ними…

— Вы были знакомы с Екатериной Осиповной?

— Да. Лет пятнадцать назад Дмитрий нас познакомил. Мы готовили выставку и… в общем познакомил. Сразу после моего переезда в село, я зашла к ним. Она меня не узнала. И мое имя ей ни о чем не говорило. Потом, конечно, вспомнила, когда я сказала о выставке. Я думала, что смогу помочь, но она в моей помощи не нуждалась.

— Как думаете, Коровина знала о том, что Анастасия — дочь Дмитрия Владимировича?

— Он-то ей об этом уж точно бы не сказал. Мужики — трусы, в большинстве своем. Они не любят что-то менять, если жизнь их вполне устраивает. Жена в нем души не чаяла. Коровин был для нее всем. По крайней мере, он так считал. Говорил, что не может ее оставить. Наверное, врал, как все мужчины, и в действительности просто не любил меня. А вот я его любила…

— А вы Коровиной о дочери не рассказывали?

— Зачем? — нахмурилась Людмила Юрьевна.

— Но вы ведь зачем-то продолжали жить в селе по соседству с ними?

— Ну, да… Поначалу я хотела… наверное, это смешно, но… Я думала, перед лицом несчастья… его прошлое перестанет иметь значение. Мы будем рядом с ним, и… я даже не уверена, что он меня узнал. А его жене, как я уже сказала, помощь не требовалась. Она ему исключительно предана, не думаю, что я бы так смогла. По крайней мере, от помощи не отказалась бы.

— То есть вы ничего не стали ей рассказывать?

— Конечно нет.

— Но продолжали жить рядом?

— Продолжала. Знаете, Коровин действительно замечательный художник, его работы очень востребованы. К тому же у него приличная коллекция работ мастеров начала двадцатого века. Его жена передала их на хранение нашей картинной галерее…

— Вы считали, ваша дочь имела право на наследство?

— А вы так не считаете? — резко спросила Терентьева. — Она его единственная дочь… Я надеялась, он позаботится о ней. Как заботился всегда. Но все произошло неожиданно. Его болезнь, я имею в виду. У него просто не было времени…

— Написать завещание?

— Именно. Зачем это делать еще не старому и совершенно здоровому мужчине? У него есть друг, юрист. Он занимается всеми делами Коровиных, я с ним хорошо знакома. Он не знал о нас, о Насте, но… в общем, я спросила о завещании. Объяснила, что меня волнует художественное наследие Коровина… Учитывая, где я работала, мой интерес был вполне понятен. Юрист сообщил, что никакого завещания нет. А теперь, когда он в таком состоянии… — Я кивнула, Звягинцев хмурился, а Терентьева продолжила: — Я подумала, его наследие примирило бы Настю с ее ролью внебрачной дочери, и обид бы не стало. Понимаете? Ни на меня, ни на Коровина. Я хотела как лучше, а что из этого получилось… Благими намерениями выстлана дорога в ад.

— Вы сказали, Анастасия — единственная дочь Коровина, — вновь выждав время, задала я вопрос. — Вы уверены, что других внебрачных детей у него не было?

— Что? — нахмурилась Терентьева. — Вы думаете, он мог… У него могла быть еще семья? — В голосе такое возмущение, что становилось ясно: ранее ей подобная мысль в голову не приходила. — Кто эта женщина? Кто вам сказал?

— Это не более чем предположение, — попыталась я ее успокоить.

— Я вам не верю. Что вам известно? У него еще кто-то был?

— Мы просто пытаемся выяснить, возможно ли такое, — вмешался Звягинцев.

— Надеюсь, что нет, хотя… вы правы, если есть один внебрачный ребенок, почему бы не быть другому? — Она усмехнулась, а потом засмеялась, зло, неприятно. — А я такая дура, что верила в его любовь. И в необыкновенную порядочность, которая мешала ему бросить жену. Нет, чепуха, — вдруг покачала она головой. — Если бы это было здесь, слухи бы до меня дошли. Такое не утаишь.

— Но вы сказали, его жена вряд ли догадывалась о его двойной жизни.

— Так это жена… при ней болтать не будут. А в нашей среде слухи распространяются моментально. Ни о каких романах Коровина я никогда не слышала. Наоборот, все пели оды его счастливому браку. Одно утешает: какой бы доверчивой дурой я ни была, его жена в этом смысле ничуть не лучше… Вы так и не сказали, что у вас за версия, — внезапно сменила она тему.

— Наследство, — пожал Звягинцев плечами. — Другая погибшая девушка — его племянница.

— Не его. Жены, — резко поправила Терентьева. — Гроша ломаного ваша версия не стоит.

— С этой дамочкой все ясно, — заметил Звягинцев, когда мы оказались в машине. — Паслась поблизости в надежде получить наследство. Не прочь была подружиться с Коровиной, но та дала ей от ворот поворот. О дочке помалкивала и ожидала кончины бывшего возлюбленного, чтобы сразу заявить права…

— Почему бы, кстати, раньше этого не сделать? Дочь могла бы навещать отца…

— Ну, во-первых, дочь к этому не стремилась. Во-вторых, Терентьева наверняка боялась, открой она карты раньше времени, Коровина, чего доброго, подсуетится и ни с чем ее оставит. Следователю я об отце Терентьевой сообщу, если у него ума не хватило самому поинтересоваться. Но создается впечатление, что никуда это не приведет. Да, одна из девушек — его дочь, вторая — племянница, третья, вполне возможно, тоже дочь, но…

— Но? — переспросила я.

— Если кто-то убирает наследников, то при чем здесь племянница? Она может претендовать на наследство Коровиной, а уж никак не на наследство ее мужа. Кстати, Коровину ты не подозреваешь?

— В чем? — не поняла я.

— В том, что претенденток на наследство убирала, — хмыкнул Звягинцев.

— Если она еще при жизни мужа его коллекцию в музей передала, сомнительно, что ее очень волнует вопрос наследства. Она действительно очень предана Коровину. Все остальное вряд ли так уж важно для нее. Опять же племянница сюда точно не вписывается.

— Ага. Вот я и думаю, может, мы зря копаемся в чужом грязном белье? На самом деле, первоначальная версия правильная и две девушки стали жертвами серийного убийцы?

— А третья девушка вообще погибла случайно, — кивнула я. — А может, все-таки стоит поискать того, кому смерть всех троих выгодна?

— Кого? — вздохнул Звягинцев. — Какого-нибудь внебрачного сына?

— Надо поговорить с Екатериной Осиповной, — подумав, ответила я.

— Ты хочешь сообщить несчастной бабе, что муженек имел семью на стороне? А заодно и поинтересоваться, не пришибла ли она его дочку, чтоб наследством не делиться?

— Постараюсь обойтись без этого, — сказала я, очень хорошо понимая, что прав Звягинцев, делать этого не следует. — Поэтому мне лучше к ней одной идти.

— Сходи, — пожал он плечами. — Авось да и узнаешь что путное.

Екатерину Осиповну я застала в саду. Она сгребала листья, к небу поднимался дымок от костра. Коровин, закутанный в плед, сидел в кресле под яблоней.

— Аня, — улыбнулась Екатерина Осиповна, завидев меня. — А я вот решила порядок навести.

— Хотите, я вам помогу?

— Да здесь мне и одной делать нечего. Чай будешь?

— Нет, спасибо. Зашла узнать, как у вас дела.

— Тогда давай здесь посидим, — прислонив грабли к стене дома, Екатерина Осиповна сняла перчатки и устроилась на ступеньке крыльца. Я села рядом. — Ты с Сергеем в город ездила? — спросила она. То, что ей это известно, не удивило.

— Да.

— По делам?

— Он по делам, я — своих навестить, — соврала я.

— Вы часто видитесь, — улыбнулась Коровина. — Ничего, если спрошу?

— Спрашивайте.

— У вас роман?

— Нет. Мы по-прежнему друзья.

— Слышала, он у тебя живет?

— Ночует. После того как мне окна выбили, боится оставлять одну.

— Кому понадобилось тебе окна бить? — покачала она головой. — Не пойму я здешний народ.

Я слушала ее, пытаясь решить, как приступить к разговору.

— Сергей заезжал к Терентьевой, — сказала я. — В ее городскую квартиру. Ее дочь похоронили, впрочем, вы, наверное, знаете… — Екатерина Осиповна молча кивнула. — Оказывается, вы были раньше знакомы, — продолжила я. — Она организовывала выставки вашего мужа.

— Да, когда она сюда перебралась из города, зашла к нам. Я ее не узнала, если честно. Но фамилию вспомнила, слышала не раз. Она в городской администрации, в отделе культуры работала. Я ей очень сочувствую. Из-за дочери. Но если честно, мне она не симпатична. Представь, с ходу начала спрашивать, как я намерена распоряжаться наследием мужа.

— И что вы ответили? — улыбнулась я.

— Что собираюсь умереть с ним в один день. Как Ромео и Джульетта, — засмеялась она. — А о его наследстве пусть другие думают.

— Не поверю, что вам безразлично, как распорядятся картинами Дмитрия Владимировича, — сказала я как можно мягче. — Или есть еще наследники?

— Конечно небезразлично, — вздохнула Екатерина Осиповна. — Других наследников нет. Он ведь рано осиротел. Бабушка воспитывала, она давно умерла. У меня теперь тоже никого. А все необходимые распоряжения я уже сделала. У Дмитрия Владимировича есть хороший друг, кстати, юрист. Он обо всем и позаботится. Так что зря бывшая чиновница переживает. А зачем к ней Сергей заезжал?

— Не знаю. Наверное, какие-то вопросы возникли.

— По поводу следствия? Звягинцев-то здесь при чем?

— У него появилась версия… Только он со мной догадками поделиться не пожелал. Но меня о ваших родственниках спрашивал. Не знаю ли я о них что-нибудь.

— О каких родственниках?

— У меня сложилось впечатление, он считает, что вашу племянницу могли убить из-за наследства. Вдруг есть родственники, о которых вы даже не догадываетесь.

— С ума сошел твой Звягинцев, — усмехнулась Екатерина Осиповна. — Ни о каких родственниках я не слышала. А племянница моя и вовсе ни при чем. Городская квартира, безусловно, ей бы досталась, и этот дом. Дмитрий Владимирович против этого совсем не возражал, он Олю очень любил. Она нам, можно сказать, была вместо дочери. Да и кому еще оставлять, если нет родни? А картины в музей, это даже не обсуждается.

— А завистники у Дмитрия Владимировича были? Я имею в виду тех, кто не остановился бы перед убийством?

— Ты Олю имеешь в виду? — хмуро посмотрела на меня Коровина. — Не знаю, до чего вы с Сергеем додумались, но… чепуха это, Аня, — мягко закончила она. — Завистники, конечно, были, но Оля-то здесь при чем? А если речь о наследстве… убить из-за квартиры и дома, наверное, могут, но, учитывая, что мы с Дмитрием Владимировичем еще живы… В общем, начинать надо было не с нее.

«Сказать ей о Терентьевой? — думала я. — И о слухах о Лене Кирюхиной? А что это даст? Причиню человеку боль, вот и все. И наверняка лишусь ее дружбы. Собираю сплетни за ее спиной… Она совершенно точно ничего не знает о возможном наследнике, если такой существует. Нет, пусть ей следователи вопросы задают», — малодушно решила я.

— Что ж, пойду домой, — сказала, поднимаясь. — Верный, должно быть, меня заждался.

— Заходи, — провожая меня до калитки, сказала Екатерина Осиповна. — Я всегда тебе рада.

Я отошла от дома Коровиных метров на сто, когда увидела Ольгу Маратовну, здешнего врача. Она работала еще во времена моего детства и, на мой взгляд, мало с тех пор изменилась. Невысокая, полная, седые волосы коротко подстрижены, яркая помада на губах и знаменитые калоши, которые она в непогоду надевала на туфли. Само собой, тут же заработав от местных прозвище «калоша». Кстати, ношение калош она неустанно пропагандировала: ноги следует держать в тепле (тут не поспоришь), а обувь надо беречь. Но так и не смогла убедить своих пациентов, что калоши лучший для этого способ.

— Здравствуйте, Ольга Маратовна, — приветствовала я ее.

— Аня, — улыбнулась она. — Отлично выглядишь, девочка моя. Ты от Коровиных?

— Да, заглянула на минутку.

— А я к ним.

— Часто их навещаете?

— Обычно раз в неделю. В основном для спокойствия Екатерины Осиповны.

— В каком смысле? — нахмурилась я.

— В том смысле, девочка моя, что мало чем могу помочь. Последствия, к сожалению, необратимы. Слава богу, что состояние стабильное и повода для особого беспокойства нет. Но попробуй ее в этом убедить. Уж эти мне жены великих… — покачала головой Ольга Маратовна, широко улыбаясь, а я спросила:

— А как же приступы удушья?

— Какие приступы? — удивилась она. — Это тебе Екатерина Осиповна нарассказывала? Все у него нормально. Хотя мы, как известно, смертны, и совсем уж расслабляться не стоит, — тут она подмигнула, сказала: — Будь здорова! — и зашагала дальше в своих нелепых калошах. А я в растерянности смотрела ей вслед.

Сомневаться в компетенции Ольги Маратовны у меня повода не было, ее считали хорошим врачом, но я дважды присутствовала при приступах, которые случились с Коровиным, и это совершенно точно не выдумка озабоченной супруги, что бы там врач ни говорила. Откуда ни возьмись, вдруг явилось беспокойство, а вслед за ним тоска, которой я вовсе не находила объяснения.

Верный встретил меня радостным лаем. Накормив его, я устроилась на крыльце, подставив лицо осеннему солнцу. Верный носился по двору. Немного понаблюдав за ним, я перевела взгляд на ворота, ведущие во двор, подошла к ним с желанием проверить: заперты или нет? С чего я вдруг решила, что без меня здесь кто-то побывал? Верный службу несет исправно.

Я вновь устроилась на ступеньке, но вскоре отправилась в дом, прошлась по кухне, заглянула в гостиную, точно что-то искала… Я всерьез думаю, что без меня здесь были «гости»? Не похоже. Все на своих местах. Мне кажется, я бы почувствовала, загляни сюда кто-то без моего ведома. И все же беспокойство не отпускало.

— Глупости, — вслух произнесла я, словно пытаясь избавиться от наваждения.

Тут же возникло желание позвонить Звягинцеву, попросить, чтобы приехал. Это уж вовсе никуда не годится. Я в своем доме, здесь мне нечего бояться. Убийца, по мнению участкового, мог искать в доме свидетельства его вины, случайно оказавшиеся у Стаса. Кстати, а почему бы мне не заняться поисками? Вопрос, что это может быть? Вдруг я уже не раз видела улику, понятия об этом не имея?

Если ее видела я, можно предположить, что убийца бы ее тоже увидел. Значит, Стас все надежно спрятал. Где? В доме? Возле дома? Широкое поле деятельности открывается. Допустим, в доме… Бабка пережила здесь войну, а в такое время тайник совсем не лишний. Я о нем могла не знать, а вот Стас… Он был с Агнес все это время. Хотя один тайник мне известен. В углу, за печкой. Изразцовая плитка легко вынималась, а за ней пустота. Помнится, случайно обнаружив тайник во время уборки, я прятала в нем сигареты от вездесущей Агнес. Знала она о тайнике или нет, так и осталось для меня загадкой.

Отдернув занавеску, я шагнула в узкое пространство между стеной и печью, опустилась на колени и нащупала плитку. Кажется, эта. Она поддалась далеко не сразу, пришлось сходить за ножом, аккуратно подцепить одну сторону. Плитка оказалась на полу, а я с сильно бьющимся сердцем сунула руку в образовавшееся отверстие и едва не закричала: в тайнике, безусловно, что-то было. Бумага, нет, тетрадь… Обычная тетрадь в коричневой обложке.

Я поспешно выбралась на свет, уже догадываясь, что держу в руках. Так и есть: дневник Марты. Скорее всего, та самая пропавшая тетрадь, о которой говорила Танька. Выходит, ее забрал Стас. Но почему? Что хотел скрыть, спрятав ее в тайник и ничего не сказав моей подруге? Может, просто не успел рассказать? Потому что убийца не дал ему такой возможности?

Я прошла к окну, села за стол, держа тетрадь обеими руками, пальцы заметно дрожали. Позвонить подруге? Или Звягинцеву? Я еще решала, что следует сделать в первую очередь, когда заметила закладки. Листы отрывного календаря. Первый — с датой смерти Стаса, второй, следующий за ним день… Приехав сюда после его смерти, мы обратили внимание на календарь. Почему вдруг Стас оторвал листок на день вперед? И даже увидели в этом какой-то знак… А все оказалось проще. Ему понадобились закладки, а под рукой был только календарь.

Я открыла тетрадь, отложив в сторону первую закладку. Увидев дату, когда была сделана запись, я на мгновение замерла, словно собираясь с силами, начала читать, и вскоре стало понятно, что заинтересовало Стаса. Через много лет после войны дед вдруг объявился, прислал весточку через знакомых, оказавшихся за границей. Они и передали Агнес письмо.

«Неужто бабка его не сохранила? — растерянно думала я. — Быть такого не может! Или может?»

Одно ясно, письмо было. Марта рассказывает о нем довольно подробно. Дед не только смог выбраться из полыхающей Европы, но и неплохо устроился, правда, на другом континенте. Занесло его, в конце концов, в Аргентину. С теми же людьми бабка, по словам Марты, передала ему ответ, подробный рассказ о детях, которых он оставил когда-то, а двоих так и не увидел… Закончилась на этом их переписка или нет, и что, в конце концов, стало с моим непутевым дедом? Он женился, завел еще детей? Как жил все эти годы?

И тут — толчок в сердце и словно вспышка — воспоминание. Я сижу в кафе в Буэнос-Айресе, ко мне подходит старик, седой, с аккуратной бородкой. Спина прямая, чувствуется в нем немалая сила, а еще благородство… да, именно так. Я тогда подумала, он похож на белогвардейского офицера. Старик попросил разрешения присесть рядом, а потом, путая русские и испанские слова, стал задавать вопросы. Я приехала из России? Мои родители здесь работают? Может он узнать мое имя? Он очень давно покинул родину, и ему приятно поговорить с кем-то по-русски. Я из Москвы? А он когда-то жил… и называет место. А я, в полном обалдении, начинаю рассказывать…

— Из моих родственников там никого не осталось, — говорит он. — Но кое-кого из соседей вы, быть может, знаете?

Он произносит пару имен, которые ни о чем мне не говорят, а потом… потом имя Агнес… В то сумасшедшее лето я встретилась со своим дедом. С этим сукиным сыном, который сделал мою бабку несчастной. Или наоборот? Попробуй разобраться в чужой жизни…

Я потянулась к мобильному, набрала номер Роланда.

— Ты просил позвонить, если в дневниках обнаружится что-то про судьбу деда, — сказала я, когда он ответил.

— Неужто обнаружилось? — усмехнулся Роланд.

— Представь, да. Стас нашел запись о нем в одной из тетрадей Марты, когда был в ее доме.

Я стала читать, старательно водя пальцем по строчкам.

— Это все? — спросил он, когда я закончила.

— Надеюсь, что нет. У Таньки еще полно работы, авось да и возникнет где-нибудь… Тут, кстати, еще есть закладка. Но главное даже не это.

— А что?

— Я его видела.

— Кого? Деда?

— Ага.

— Не знаю, что и думать. Я должен понимать твои слова буквально?

— Скорее всего, Агнес сообщила ему об том, что его дочь находится в Аргентине. Возможно, он встречался с мамой. Надо будет спросить, не подходил ли к ней симпатичный старикан с разговорами о бывшей Родине. Ко мне он подсел в кафе, и мы болтали с ним больше часа.

— И ты его не узнала?

— Шутишь? На фото ему тридцать, а теперь, прикинь, сколько было во время нашей встречи. Да мне и в голову не могло прийти, что это мой дед.

— О себе он что-нибудь рассказывал?

— Наверное. Только я ничего не помню.

— А имя назвал?

— Кажется. Слушай, для меня это был чудаковатый старикан, подсевший в кафе. Вся надежда, что Марта еще упомянет его в дневниках.

— Даже если нет… по крайней мере, мы знаем, он смог выбраться отсюда… Везунчик… Ладно, пока…

Я повертела мобильный в руке, прикидывая, позвонить Таньке или сначала закончить с дневником? В отличие от Роланда, мне не терпелось узнать, какую еще запись отметил Стас. В общем, мобильный я отложила. Открыла тетрадь на нужной странице и стала читать, поначалу теряясь в догадках, почему это могло заинтересовать моего дядю. А когда поняла, о ком идет речь… это было сродни ледяному душу, дыхание перехватило, а я замерла, таращась на тетрадь, потом схватила телефон и быстро набрала номер Звягинцева, молясь, чтобы он был в селе, а не уехал куда-то по срочному делу.

— Да, — отозвался он, а я смогла перевести дух.

— Ты где?

— В своем кабинете. У тебя все в порядке? Голос какой-то странный.

— Сережа, кажется, я знаю, кто убил девушек, то есть я знаю, у кого мог быть мотив.

— Отлично. Мне расскажешь?

— Я серьезно.

— Так и я вроде не шучу.

— Немедленно отправляйся к Коровиным и будь рядом с ними до моего прихода.

— И кого из Коровиных ты подозреваешь? Один в инвалидной коляске, а другая, по твоим собственным словам, из-за племянницы в схему не укладывается.

— С племянницей до сих пор не ясно, — тут до меня дошло, чтобы заставить Сергея действовать, придется кое-что объяснить, не откладывая на потом. — Я нашла недостающую тетрадь, ту, что пропала из дома Марты. Ее забрал Стас и спрятал. Он искал сведения о своем отце и случайно наткнулся на кое-что еще. Много лет назад к Марте приходила Коровина, просила сделать аборт. Местные болтали, что Коровина не могла иметь детей. Но это не так. Это была ее третья беременность. Понимаешь? Но Коровин ничего не хотел слышать о детях и велел ей немедленно решать проблему. Дважды до этого она уже делала аборт, а в этот раз нарочно затянула подольше, надеясь, что в такой ситуации Коровин позволит ей родить… Но он и в этот раз ничего не стал слушать. Официально делать аборт на таком сроке ей бы не стали, вот она и отправилась к Марте.

— И что Марта?

— Отказалась. Последствия могли быть самые скверные. Она предупредила об этом Коровину и предложила хорошо подумать. Той пришлось выбирать между ребенком и мужем.

— И кого она выбрала?

— Мужа. Аборт сделала где-то в городе. При следующей их встрече Коровина плохо выглядела, до этого ее недели две в селе не видели. Марта поняла, в чем дело, подошла к ней, когда рядом никого не было… После этого аборта иметь детей она уже не могла.

— Сочувствую, но это был ее выбор. Я не понял, почему тебя так разволновали эти записи?

— Звягинцев, она всегда хотела иметь детей, а он ей это запрещал. И вдруг она узнает, что у него есть дети, которым он помогает, с которыми видится…

— Черт, допустим, это мотив. Но племянница? И кто ей рассказал о его дочерях?

— Возможно, он сам признался. И еще. Коровину известно, что она убийца. Он пытался мне сказать об этом. Екатерина Осиповна утверждала, что это приступ удушья, но никаких приступов у него нет, сегодня мне об этом сообщила Маратовна. Ты понимаешь?

— Пользуясь его беспомощностью, она убила его дочерей? Да она садистка какая-то…

— Она женщина, которую лишили ее детей.

— Да уж, верно говорят, бойся мести бабы… Особенно той, что крепко любит.

— Ты пойдешь к ним?

— Зайду по-соседски. Надеюсь, что мы ошибаемся и Коровина здесь ни при чем…

Через пять минут я уже неслась на велосипеде в сторону села, Верного оставив во дворе. Звягинцева я обнаружила возле калитки дома Коровиных.

— Нет никого, — сказал он мне, когда я спрыгнула с велосипеда. — Должно быть, гулять ушли. Или в магазин. Она ведь его одного никогда не оставляет.

Он усмехнулся с горечью, а я сказала:

— Боюсь, что все-таки оставляла. А ты уверен, что дома никого нет?

— Я звонил. И на домашний телефон тоже.

— Идем, — вдруг почувствовав беспокойство, сказала я и открыла калитку.

Звягинцев нехотя последовал за мной к крыльцу. Входная дверь была заперта.

— Есть еще одна дверь, в сад…

Мы свернули за угол дома, теперь Звягинцев шел впереди. Вторая дверь тоже оказалась запертой. Скорее всего, Коровины действительно отправились на прогулку, домоседами их не назовешь, но беспокойство во мне лишь росло. Я стала стучать в окна, заглядывая во все по очереди. Сергею это, похоже, надоело, он следовал за мной с заметной неохотой.

— Давай дождемся их…

На кухонном окне плотная штора.

— Зачем зашторивать окно днем? — спросила я. Сергей пожал плечами.

— Вот что, выбивай стекло, — решительно произнесла я.

— Ты спятила? — помедлив, спросил Сергей. — Как это — выбивай?

— Понятия не имею, как… Наверное, надо найти камень. Или еще что-то тяжелое. Звягинцев, если это не сделаешь ты, сделаю я.

— Да что на тебя нашло, скажи на милость? Как мы с хозяйкой объясняться будем, ты хоть подумала?

— Скажем, что беспокоились, все ли у них в порядке. Стекло потом вставишь. Объяснения я беру на себя. Что ты стоишь? — рявкнула я.

Он покачал головой в большой досаде, затем ловко взобрался на отлив под окном, довольно широкий, и, держась обеими руками за стену, ударил каблуком ботинка по стеклу. К счастью, рама была старая, никаких стеклопакетов. Посыпались осколки, а Звягинцев, просунув руку, открыл шпингалет, сначала тот, что внизу, а потом и верхний. Окно со скрипом открылось, а я порадовалась, что вторую раму на зиму поставить еще не успели.

— И что теперь? В дом лезть? — повернулся ко мне Сергей.

— А для чего мы все это затеяли?

Он вновь покачал головой и, шагнув внутрь, отдернул штору, после чего матерно выругался. И торопливо спрыгнул в кухню.

— Давай за доктором! — крикнул он, а я, заглянув в окно, успела увидеть лежавших на полу Коровиных. Дверца духовки (она была над их головами) открыта, так же, как и все четыре конфорки. Но газ не горел, а вот запах теперь чувствовался даже на улице. Лицо Коровина землистого цвета, глаза запали. Екатерина Осиповна смотрела прямо на меня и вдруг сказала:

— Черт бы вас побрал…

— За врачом! — зарычал на меня Звягинцев, выключая газ и распахивая кухонную дверь.

— Проще ей позвонить, — ответила я. — Вдруг ее нет на работе? И вызвать «скорую».

Маратовна была в доме через пять минут. К тому моменту Екатерина Осиповна перебралась в гостиную, устроилась в кресле. Все окна были распахнуты настежь. Я слышала, как врач вызывает «скорую», Коровина спросила, обращаясь ко мне:

— Как он?

Я отправилась с этим вопросом к врачу, та в ответ пожала плечами.

— Будем надеяться, — и добавила тише: — Она что, спятила?

Теперь плечами пожала я. Врач осталась рядом с Дмитрием Владимировичем, которого они со Звягинцевым перенесли в спальню, а я вернулась к Коровиной. Она сидела, вжавшись в кресло, тяжело, с хрипом дыша.

— Зачем вы это сделали? — нерешительно спросила я.

— А ты как думаешь? — усмехнулась она. — Всю жизнь вместе, и помирать надо вдвоем. На то и любовь.

— Вы знали, что Лена и Настя — дочери Дмитрия Владимировича?

— Представь себе, даже не догадывалась, — нервно хохотнула она. — Правду говорят, любовь слепа.

— Вы кому мстили, ему? Или соперницам? Наверное, все-таки ему. Не могли простить, что он заставил вас делать аборты, а сам…

— Значит, тетрадь ты нашла? Вряд ли Марта проболталась. Обещала молчать. И молчала. Пока твоя подружка не вздумала дневники публиковать. Надо было спалить к чертовой матери все ее тетрадки вместе с домом, да соседи больно бдительные. А ну как потушить успеют и именно та самая тетрадь не сгорит с моим-то счастьем… — горько засмеялась она. — А следствие непременно начнется.

— Я хотела спросить про вашу племянницу. Ее-то за что? — Я еще не успела произнести последнюю фразу, когда ответ пришел сам собой. — Она что, тоже?..

— Сестрица моя на смертном одре решила покаяться, — кивнула Екатерина Осиповна. — Облегчить душу. Поблагодарить за мою любовь, заботу… я с ней всю жизнь носилась точно с писаной торбой, а она с моим мужем спала. Ребеночка от него прижила, и не только она. С сестрицей муж мой был откровенен, и всех его прижитых на стороне девок она знала. Никем Дмитрий Владимирович, как оказалось, не брезговал. Даже бабой деревенской, что убираться приходила. И рожать им позволял, и помогал. Деток их на руках носил. А мне, значит, детки не положены. Я — Муза. А где ты видела Музу с брюхом?

— И вы решили…

— Я решила, что за свои поступки надо отвечать.

— Наверное. Только девушки в чем виноваты?

— А мои дети? Те, что так и не родились? В чем их вина? Жалеешь меня? — усмехнулась она, понаблюдав за мной. — Вижу, что жалеешь. А зря. Я ведь и тебя убить хотела. И убила бы, не появись твой дружок.

— Боялись, что я найду тетрадь?

— И за тетрадь боялась, и за то, что отыщется умник, раскопает, от кого эти курвы рожали. А дальше понять, что к чему, не трудно. Вот и решила, должна быть еще жертва, которая никакого отношения к Коровину не имеет. Ты или приезжая девчонка, все равно. Но ее парень встретил, а тебя твой участковый. Пришлось от задуманного отказаться, чересчур опасно. Надо было дождаться, когда все малость поуспокоятся, расслабятся…

— А Юриса за что?

— Как будто не знаешь? Черт этого дурака поймет, может он чего рассказать или нет? Часы я с девки не снимала, а в селе болтали, что пропали они. Значит, кто-то снял. Дурачок рядом болтался, мог все видеть. А повесила его напротив твоих окон в надежде, что ты сбежишь. Чего тебе, в самом деле, здесь делать? В этом богом забытом углу? Тебя ведь тут тоже не жалуют за твою любовь…

— Это верно, — кивнула я. — Значит, рано утром вы не на прогулку отправились, а вывезли из своего дома Юриса в инвалидной коляске.

— Ты всегда была догадливой девчонкой, что в моем случае совсем некстати. Да, так и было. Пока ты дурачка искала, он у меня в доме сидел, пирожные жрал, я его всегда привечала. А тут уж по-особенному. Пыталась понять, видел он чего или нет. А ты уж очень настойчиво его искала, вот я и подумала подстраховаться. Ну и решила с ним прямо в кухне покончить, подержала в кладовке, а поутру вывезла. Завернула в плед да кепку на глаза надвинула. Хоть и сомневалась, что встречу кого.

— Стас вам сказал о найденной им записи?

— Стас… — повторила она и головой покачала, то ли в досаде, то ли в большой печали. — Ничего он мне не сказал. А вот вопросы стал задавать. Я-то поначалу думала, что он зачастил ко мне из-за большой симпатии. Кокетничать с ним начала… старая дура. А потом смекнула, что его в действительности интересует. Вот и зашла как-то в гости… Я за время болезни Дмитрия Владимировича все медицинские сайты прошерстила, а Стас твой диабетик… совсем не трудно оказалось от него избавиться. А вот тетрадь я не нашла. Хотя не сомневалась, у него она. О том, что в селе болтали, он знал. Про эту дуру деревенскую… Но ведь с чего-то подозревать меня он начал? А тут дневник этот… Татьяна мне книжку подарила, когда приезжала. Я из любопытства полистала, Марта каждый свой день описывала. Подробненько так. С кем встречалась, о чем говорила. Значит, и обо мне в ее дурацких тетрадях есть. Думала сама ту тетрадь найти, залезла в дом. Но разве в этой макулатуре разобраться? А тут Стас в сторожах оказался. В отличие от меня, разобраться смог, да и времени у него на это сколько угодно…

— Вам не страшно? — помедлив, спросила я. — Вы людей убили.

— Нет, — покачала она головой. — Страшно, милая, другое. Жизнь свою к ногам мужика положить, который этого совершенно не достоин. Знать это и продолжать любить… Только если ты решила, что я перед ментами каяться начну, зря. Никого я не убивала, деточка. Господь с тобой. Решили с мужем этот мир оставить, как всегда мечтали: в один день, держась за руки. Он устал от бесполезной жизни, а я, как верная жена, за ним последовала. Вот и легли рядышком. А вы помешали. И это все. А остальное — пусть докажут. Дурацких откровений Марты недостаточно…

В этот момент я услышала сирену, подъехала «скорая», и я поспешила подальше от этого дома, подальше от этой женщины с ее любовью.

— Любовь — она ведь разная бывает, — сказала однажды Агнес в редкие минуты внезапного откровения. — И иногда заводит в такие дали, из которых не вернуться…

Оказавшись на хуторе, я позвонила Таньке, сообщила о найденной тетради и обо всем остальном, конечно, тоже. Подруга пребывала в шоке, и это еще мягко сказано.

— Она действительно их всех убила? Поверить не могу. Такая приятная женщина. Интеллигентная, добрая. Она сама во всем призналась?

— Мне — да, а что дальше… не знаю. Звягинцев сказал, тетрадь, скорее всего, заберут как вещественное доказательство, так что я, на всякий случай, ее пересниму и тебе сброшу. Чтоб твоя работа не встала.

— Да мне до этой тетради еще дай бог через год добраться. Хотя, зная, как у нас работают в доблестных органах… Короче, спасибо. И не расстраивайся.

— Чего мне расстраиваться?

— Кому ты вкручиваешь? А то я тебя не знаю.

— В тетради было еще кое-что. — И я рассказала Татьяне о своем деде и предполагаемой встрече с ним в Буэнос-Айресе.

— Ни фига себе… — ахнула подруга, и мы вдруг обе засмеялись.

Вечером пришел Звягинцев и сообщил: Коровин жив, сейчас он в больнице, его жена находится рядом с ним. Я пересказала наш разговор с ней, он только головой покачал:

— Плятту я звонил и о твоей версии доложил. Боюсь, пока они раскачиваются, эта баба упорхнет.

— Никуда она не денется, — вздохнула я. — Куда она без него?

— Ну, не знаю. По мне, так она спятила. И какая на хрен любовь. Она его детей убила и даже не скрывала этого. Издевалась над беспомощным, на кладбище его возила, чтоб могилы видел.

— Любовь и ненависть, бывает, идут рука об руку, — усмехнулась я. — Если честно, ничего я больше не хочу слышать об этой истории. Пусть менты разбираются…

— И правильно, — кивнул Звягинцев.

Думаю, в тот вечер он намеревался по привычке у меня заночевать, но так как повод отпал, пришлось ему убраться восвояси. Правда, не сразу.

Мы поужинали, потом он сказал:

— Что ж, я, пожалуй, пойду, — должно быть, надеясь, что я попрошу остаться, но я сказала:

— Давай. А я немного поработаю.

И он наконец ушел. А я в самом деле устроилась перед компьютером.

Пару дней ничего особенного в моей жизни не происходило. Домашние дела чередовались с работой, Звягинцев звонил, мы с Верным совершали длительные прогулки, по вечерам я по скайпу связывалась с сыном, потом с мужем, еще с кем-то из родных. Несколько раз звонил Роланд.

А потом объявилась Танька. Звонок раздался в пять утра, что изрядно напугало. Я схватила телефон, еще толком не поняв, кто звонит, и услышала голос подружки.

— Спишь? — спросила она.

— А ты как думаешь?

Я несколько успокоилась, поняв по ее голосу, что трагедии отменяются. Скорее всего, опять нашла что-нибудь в дневниках Марты.

— А я всю ночь не спала. Хотела в пятницу лететь к тебе, но поняла, что не дотерплю. И ты меня, скорее всего, убьешь, если дотерплю. В общем, при личной встрече не получается, вот и решила по телефону. Тем более что в сельской местности встают рано.

— Да, но не настолько.

— И ты можешь выспаться днем.

— Еще раз да. И спасибо тебе, господи, за маленькие радости. Если уж ты подняла меня ни свет ни заря, валяй, рассказывай.

Я решила выпить кофе и пошлепала в кухню, поставила чайник, достала сахарницу, прижимая мобильный к уху плечом.

— Это ведь касается Марты?

— Ты даже не представляешь… Мне бы хотелось сейчас быть рядом с тобой.

— Что, дед нашелся? Жил все это время в соседнем уезде?

— Да что там дед… Ты «литовкин» дом помнишь?

— По Старой улице, ближе к озеру?

— Ну. Знаешь, почему он так называется?

— Понятия не имею.

— В начале пятидесятых там поселили женщину-врача, кажется, она была из Вильнюса. Фамилия точно литовская. Лет десять здесь работала, потом уехала. А дом так и зовут «литовкиным».

— Познавательно. И что в этой истории тебя так поразило, что ты ночь не спала?

— Во время войны там жила мать с дочерью. Дочке было лет семнадцать, когда она познакомилась с шофером Отто Грюбера.

— Офицера, которого прочили в любовники Агнес? Поклонника Гейне?

— Ага, шофер был ненамного старше девчонки.

— И они полюбили друг друга?

— Вот именно. И речь шла вовсе не об увлечении, а о настоящей любви.

— Но это вряд ли принесло им счастье, — вздохнула я.

— Когда немцы уходили, он думал забрать девчонку с собой. Но она слегла с пневмонией. Дороги бы точно не выдержала. Хотя лекарство он добыл, не без помощи своего шефа. И парень остался с ней, представляешь? Дезертировал. Хотя, может, надеялся как-то выкрутиться.

— И что, он появился в селе?

— Само собой. Мать девчонки его прятала, ради дочери, разумеется, хотя здорово рисковала.

— И какое было продолжение у этой истории? Ведь оно было, если Марта о ней узнала?

— Девушка оказалась беременна.

— Ясно. Вот тут-то и понадобилась Марта.

— Марта ее лечила от воспаления легких. И о беременности, конечно, знала. Беременность скрывали, как могли. Девчонка из дома не выходила, мать говорила соседям, что совсем слаба… Но если беременность еще можно скрыть, то младенца уж точно нет. К тому же в любой момент на девчонку могли донести. Связь с немцем — это не шутка. Молодые решили пробираться на Запад. Но с младенцем это было немыслимо. И с бабкой его не оставишь. Сразу станет ясно, кто он такой…

В этом месте меня слегка качнуло и перед глазами поплыл туман.

— Ты хочешь сказать… — начала я.

— Аня, твоя бабка родила девочку, а вовсе не близнецов. Мальчик родился в «доме литовки» на три дня раньше, и Агнес выдала его за своего сына. Роды принимала Марта, и все считали, что Агнес родила двойняшек. Мальчика и девочку. Немец со своей возлюбленной далеко не ушел. Оба подорвались на мине. Мать опознала дочку по остаткам одежды и слегла от горя. А потом за ней явились, сама знаешь откуда, кто-то из соседей все же донес о дружбе ее дочери с немцем. Через несколько дней она умерла. Об этом Марта узнала от военкома. Так ребенок навсегда остался у Агнес. И никто, кроме нее и Марты, ни о чем не догадывался. Даже Стас не знал. Его на время родов выставили из дома. Ты меня слышишь? — позвала Танька. — Вы с Роландом никакие не двоюродные. Его отец вовсе не брат твоей матери. Вы даже не родственники. Ты поняла?

— Да, — с трудом ответила я. — Извини, мне надо все это как-то переварить.

Я отложила в сторону мобильный и закусила пальцы, чтобы не закричать. Торопливо оделась, сама толком не зная, что делаю, и бросилась на кладбище. Бегом, еще в темноте. И, оказавшись рядом с могилой Агнес, заорала:

— За что? За что ты меня так ненавидела?

И только тогда поняла, как нелепо все, что я делаю. Пытаюсь докричаться до бабки, которой давно нет, пиная ногой ее надгробный камень…

Возвращаться назад сил не было. Я опустилась на скамью и позвонила Роланду:

— Приезжай. Ради бога, приезжай быстрее.

Он приехал, когда рассвело. Оставил машину возле ворот, я увидела, как он идет между могил, сунув руки в карманы куртки. Хотела подняться ему навстречу, но так и осталась сидеть. Он подошел и устроился рядом.

— Не самое подходящее время для визита на кладбище, — сказал он.

— У меня возник неотложный вопрос, — усмехнулась я.

— И что? Она ответила? Может, объяснишь, в чем дело?

Я заглянула в его небесно-синие глаза и рассказала о звонке Таньки. Он слушал, глядя перед собой, сцепив руки замком, с каким-то отрешенным выражением на лице, точно мой рассказ вовсе его не касался, и я, тревожно косясь на него, начинала подбирать слова, и голос мой звучал все неувереннее, все тише, а потом я замолчала.

— Не осуждай ее, — сказал он.

— Что? — растерялась я. — Не осуждать? У меня была бы совсем другая жизнь, Роланд. У нас была бы… Почему она сделала это?

— Ну… поначалу хотела спасти ребенка. А потом боялась его потерять.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Да, знаю, — кивнул он. — Тебя ведь никогда не удивляло, что мой отец так тебя любит? Иногда казалось, даже больше, чем меня. Хотя, ясное дело, к тебе отношение другое, ты — девочка.

— Что ты хочешь сказать? — Страх пришел внезапно, словно вдруг подкрался сзади, и по спине пробежал холодок.

— Мне было десять лет, когда я случайно услышал, как ссорятся родители. И мать сказала, что отлично знает, чья на самом деле ты дочь.

— Нет! — крикнула я и топнула ногой. — Нет… может, Агнес и думала так, потому и молчала, но это неправда. Глупая ревность, вот и все.

А он продолжал сидеть, все так же глядя перед собой. И мир вокруг разлетался на куски. Еще несколько минут назад я считала великим несчастьем, что столько лет моей жизни были потеряны, безжалостно выброшены, не подозревая, что настоящая беда только впереди. Вот так мы и обманываемся, принимая за трагедию сущую ерунду. Что значат эти годы, в которых все же была надежда, то таяла, то разгоралась ярче, когда теперь… Теперь я знаю, что на самом деле останавливало его все эти годы…

Но это не могло быть правдой. Просто не могло. Я это точно знала, чувствовала на каком-то глубинном уровне. Однако как убедить Роланда, что слова его матери, брошенные в пылу ссоры сгоряча, ничего не значат?

— У меня никогда не было сомнений в том, кто мой отец, — начала я. — Я люблю Макса, но… по сути у нас с ним мало общего. А папа… ты же сам знаешь, как мы всегда были близки. У нас одни вкусы, одни привычки… Да мне всю жизнь твердят, что я его точная копия. Если хочешь, я сделаю анализ ДНК, моему отцу даже не обязательно знать об этом. Я уверена, что…

Роланд повернулся и впервые за это время посмотрел на меня, и я замолчала на полуслове.

— Идем, я отвезу тебя домой, — тяжело поднимаясь, сказал он.

— Не надо, — сказала я.

— Мне не нравится, что ты пойдешь одна.

— Ничего. Надо привыкать.

— Аня, — позвал он, а я поспешно отвернулась.

— Замолчи. То, что я хочу услышать, ты не скажешь, а все остальное мне не интересно.

До машины мы шли, не произнеся ни слова.

— Я все-таки провожу тебя, — сказал он.

— Ты не делаешь мне легче, ты просто продлеваешь пытку. Оно мне надо?

Я зашагала по тропе, но почти сразу остановилась, повернулась к нему. Он все еще стоял возле машины.

— Помнишь, бабка всегда ставила на окно зажженную лампу. Мы-то думали, это для нас. На ее похоронах Стас сказал: она так делала с тех пор, как дед впервые ушел в лес. И до конца своей жизни. Его где-то носило с разными бабами, а она ждала. И хотела, чтобы он не забывал об этом. Знаешь, она права. Надо ждать. Я сегодня зажгу эту чертову лампу и завтра тоже… И все вечера, что мне остались. Если ждешь так долго, почему бы не подождать еще. Может, лет через двадцать ты случайно узнаешь, что твоя мать была не права. А Агнес боялась, что все-таки права, и потому ничего не сказала нам. И у нас еще будет время хоть немного пожить нашей жизнью. Настоящей.

— Как, черт возьми, ты себе это представляешь? — крикнул он мне в спину.

— Почему бы брату и сестре не поселиться вместе? Особенно если их личная жизнь не задалась?

— Тебе уже били стекла, хочешь, чтобы хутор спалили?

— Я отстрою его заново. Столько раз, сколько понадобится.

Верный встретил меня радостным лаем, я села возле окна, на котором стояла та самая лампа. Пощелкала выключателем. Потрепала пса за ухом.

— Жизнь прекрасна, — сказала с улыбкой. — Где-нибудь совершенно точно.

А потом услышала звук мотора. И подумала: «Неужто Звягинцев так рано? Плохие вести?»

Но вовсе не Сергей поднимался на крыльцо. Эти шаги я не спутаю ни с какими другими, я узнаю их из тысячи… Пес навострил уши, а я сказала:

— Хозяин приехал, идем встречать.

Content

Татьяна Полякова
Дневник чужих грехов