Тайна желтых нарциссов

Франк Хеллер

Миллионы Марко Поло

Глава первая

В которой доктор Циммертюр идет в баню

1

В тот день доктор Циммертюр, проживавший в Амстердаме по улице Хееренграхт, 124, решил отправиться в баню.

Над Голландией вот уже целую неделю лежал беспросветный туман. Он был белым, как вата, он плотным коконом обволакивал красные торцы домов и медные зеленые крыши, он вился вокруг тополей, которые росли вдоль дорог, и пеленой лежал на спящих полях тюльпанов. Можно было подумать, что вся Голландия — игрушечная страна, которую нюрнбергские умельцы смастерили и, упаковав в вату, отправили по почте в качестве рождественского подарка. Но Рождество давно уже миновало. И если верить календарю, белый туман был просто влажной завесой, под покровом которой весна шла в атаку на своего смертельного врага — зиму. Но влажная завеса была холодной как лед, и люди, жившие по берегам каналов, боясь поражения весны и новых приступов ревматизма, укрепляли свой голландский дух по обычаю предков, потягивая джин из тяжелых, украшенных надписями глиняных кружек или сладкий зеленый ликер из бокалов в форме тюльпанов.

Что же касается доктора Циммертюра, он решил отправиться в баню.

Ни один из шестисот восьмидесяти девяти тысяч двухсот жителей Амстердама не чувствовал в этот день потребности подвергнуть анализу свою душевную жизнь. Быть может, из-за хмурой погоды они усомнились в том, что у них есть душевная жизнь, а может, такая погода побудила их самостоятельно заняться анализом собственной души с помощью джина. Доктор запер дверь своей приемной и отправился в банное заведение.

Погода была ужасной! Туман саваном окутывал дома и людей; он приглушал все звуки и все огни. Можно было подумать, что ты перенесен в серый греческий Гадес. «Что за страна, — думал доктор. — Что за страна! Лучше уж было бы и впрямь оказаться в Гадесе, там по крайней мере собираются знаменитые тени. На берегах здешнего Стикса собираются только торговцы бриллиантами и через воду местных каналов переправляют не души, а только эдамские сыры. В этой мгле красивая женщина засияла бы огненным столпом, и весь народ во главе со мной последовал бы за ней. Но красивой женщины я не видел так же давно, как не видел солнца».

Доктор потер свои маленькие пухлые ручки, чтобы разогнать кровь, и потопал о землю короткими ножками, чтобы согреться. Солнце — это миф, а предположение, будто под солнцем есть красивые женщины, сказка. Но доктор еще не успел додумать до конца одолевавшие его мрачные мысли, как они были опровергнуты.

Сам того не замечая, доктор Циммертюр остановился у антикварного магазина Хейвелинка на Пийльстег. И именно в этом, давно ему знакомом магазине стояло опровержение, блистательное опровержение.

Она была стройна и грациозна, как березка. Под плотно облегающим голову фетровым шлемом доктор увидел в профиль прямой нос, не то серые, не то серо-голубые глаза и изящно очерченные губы без всяких следов помады. В длинных, обтянутых перчатками пальцах она держала маленькую кованую китайскую шкатулку, которую внимательно рассматривала в скупом свете дня. Шея незнакомки была молочной белизны. Рядом с ней стоял хозяин магазина Хейвелинк, пузатый, как кружка для портера, с лицом того же цвета, что портер, и с волосами, которые, как портер, пенились вокруг его ушей. Хейвелинк следил за каждым движением дамы из-под недоверчиво нахмуренных бровей. Брови Хейвелинка всегда напоминали Циммертюру время, когда сам доктор еще играл в жмурки: брови антиквара были такими кустистыми, что казались повязкой, которую Хейвелинк сдвинул на лоб, чтобы плутовать во время игры. Не было никакого сомнения: господин Хейвелинк охотно играл в жмурки со своими покупателями и при этом плутовал.

Из-под фетрового шлема сбоку выбивался маленький локон. Доктор встрепенулся. Как все представители его племени, он любил блондинок, а локон под шляпкой был пепельного цвета с бронзовым отливом. Циммертюр пожал плечами. Это был модный цвет. Но с другой стороны, губы незнакомки не накрашены. Что прикажете думать?

Господин Хейвелинк так напряженно следил за посетительницей, что не обратил внимания на доктора. А между тем они были старыми знакомцами: антиквар пребывал в твердом убеждении, что доктор в сговоре с двумя преступниками однажды его надул. Поскольку мы, как правило, больше всего боимся, что с нами поступят так, как обычно поступаем мы сами, господин Хейвелинк жил в постоянном страхе, что его надуют.

Доктор вздрогнул. Только теперь он кое-что заметил. Не он один разглядывал то, что можно было увидеть через окно антикварной лавки.

За спиной доктора стоял молодой человек в драповом пальто, и глаза его неотрывно следили за происходящим в лавке. Молодой человек был высок, смугл и гладко выбрит, с крупным чувственным ртом и влажными мерцающими глазами. Он походил на одного из тех пианистов-любителей или поэтов-дилетантов, которые дюжинами обретаются в мастерских и барах Монпарнаса. А глаза его мерцали загадочным блеском, который встречается тем чаще, чем ближе к границам России, где сильнее чувствуется животное начало. Теперь молодой человек прикрыл носовым платком нижнюю часть лица и надвинул шляпу на глаза. Доктор, наблюдавший за ним краем глаза, снова повернул голову к витрине и увидел, что сцена внутри магазина изменила свой характер.

Господин Хейвелинк успел заметить доктора и тотчас забыл свою прекрасную покупательницу. С пылающими щеками и мечущими огонь глазами он погрозил кулаком своему врагу по ту сторону витрины. Доктор ответил учтивым поклоном и такой лучезарной улыбкой, какой могла бы улыбнуться только полная луна. Разъяренный антиквар изверг поток слов, которые не достигали докторских ушей, потому что их заглушала витрина. Видно было только, как толстые губы продавца формируют и изрыгают яростные существительные. Теперь и покупательница повернулась к окну и с изумлением посмотрела на улицу. Смерив доктора лукавым взглядом и, судя по всему, поняв что-то из словесного потока, лившегося из уст антиквара, она вдруг от души рассмеялась. Доктор почувствовал, как краска приливает к его щекам. Он понял, что в данную минуту играет неблагодарную роль и вряд ли сможет произвести благоприятное впечатление на даму. Мужчина в драповом пальто перешел на другую сторону улицы. Отсюда он продолжал внимательно следить за происходящим. А доктор, благословляя окутавший его туман, скрылся в направлении Ахтербургваль.

— В другой раз, — бормотал он, — в другой раз, милейший Хейвелинк…

Доктор успел записать на счет антиквара много штрафных санкций, прежде чем наконец добрался до банного заведения.

Баня недвусмысленно свидетельствовала о том, что за погода стоит на дворе. Все одиночные кабины были заняты — свободными оставались только две ванны в кабине на двоих. Доктор купил билет в одну из ванн, разделся в гардеробе и под защитой драпировки прошел к своему месту. Банщик закрыл двери кабины и опустил на ванну крышку с отверстием для головы. Торчащая из этого отверстия голова доктора лежала на крышке ванны, как голова Иоанна Крестителя на блюде Саломеи.

— Биллем! — сказал доктор. — Дай мне света! Вот уже несколько недель я не видел дневного света. Дай мне такую порцию заменителя, какую я смогу выдержать.

Одетый в белое банщик включил несколько ламп.

— Больше света! — вскричал доктор Циммертюр. — Окружи меня горящими шарами, пока я не стану напоминать Диану среди звезд с картины Тинторетто в Венеции. Света, Биллем, больше света!

Темная, выразительная голова, на первый взгляд лишенная тела и покоившаяся на крышке соседней ванны, медленно повернулась к доктору.

— Тинторетто? — спросил густой голос. — Что-то я не помню у него такой картины. В каком венецианском музее она висит?

2

При звуке этого голоса доктор Циммертюр стал медленно поворачивать лежащую на крышке ванны голову — теперь две головы, его собственная и соседа, были обращены друг к другу лицом, словно обломки двух античных статуй, водруженные на две консоли.

— В какой галерее висит картина? — любезно улыбнувшись, переспросил доктор Циммертюр. — Кажется, во Дворце дожей. А может, в Академии или во дворце Мочениго. По правде сказать, не помню. Впрочем, может, это вовсе и не Диана, а Мадонна. И кстати говоря, я начинаю думать, что, может, это вовсе и не Тинторетто.

Характерная физиономия смерила голову доктора снисходительным взглядом, не лишенным иронии.

— А вообще-то вы знаете Венецию?

Доктор лучезарно улыбнулся:

— Конечно! Во-первых, я бывал там, как и все прочие люди, во-вторых, я оттуда родом.

— Вот как? — спросил сосед доктора с нескрываемой иронией. — По правде сказать, я был склонен предположить, что ваша… ваша родина расположена значительно восточнее.

— Совершенно верно! — ответил доктор. — Вы попали в точку. Родина моих предков, которую они называли Раем — теперь на него претендует весь мир, — и в самом деле расположена была у Персидского залива, но они покинули ее и после нескольких тысяч лет бродячей жизни и неудачного турне в Египет обосновались в Палестине. В этом смысле вы правы, совершенно правы. Но как все те, кто ведет свое происхождение от древнего рода, я скромен. В обыденных разговорах я не хвастаюсь своими предками. Если кто-то спрашивает меня, откуда я родом, я перепрыгиваю через первые пять тысяч лет и отвечаю: «Из Венеции».

Сосед посмотрел на доктора тяжелым, серьезным взглядом.

— Я полагаю, это тоже весьма достойное происхождение!

— Еще бы! — подхватил доктор почти таким же серьезным тоном. — Венеция — царица Средиземного моря, прямая наследница Рима, единственная часть Римской империи, куда не ступала нога варвара…

— Когда ваша семья уехала из Венеции? — перебил его сосед. — И как давно она живет в Голландии?

— Немногим более ста лет. Мы покинули Венецию, — усмехнулся доктор, — вместе с единственными в городе лошадьми. Знаете ли вы, сударь, когда это случилось?

Тот кивнул:

— Знаю. Я сам венецианец. В 1796 году колокола собора Святого Марка прозвонили отходную Венеции. Проклятый корсиканец отнял все: нашу власть, нашу свободу, наши сокровища, да-да, и даже четверку бронзовых коней с фасада собора. Si, si! Так было начертано в звездах.

Доктор Циммертюр посмотрел на соседа долгим взглядом, но тот, казалось, этого не замечал. Теперь его лежащую голову можно было принять за скульптуру Верроккьо или Донателло: худое, волевое лицо кондотьера с узкими, упрямыми губами и зорким соколиным взглядом. Но в то же время на этом лице лежала печать усталости и недовольства: не победоносный кондотьер был соседом доктора, а солдат-наемник, борющийся за существование. В гладко зачесанных волосах у висков уже пробивалась седина, а складки у крыльев носа залегли глубже, чем могли бы. Потому что можно было с уверенностью сказать, что этому человеку никак не больше тридцати.

Доктор откашлялся.

— Вы сказали, что бедствия Венеции при Наполеоне были начертаны в звездах. Вы, вероятно, фаталист? На эту мысль меня наводит тип вашего лица.

Заметив удивление в глазах соседа, доктор поспешил добавить:

— Быть может, я кажусь вам назойливым… но ведь мы земляки!

Тот иронически улыбнулся.

— Вы спрашиваете, не фаталист ли я? Я скажу вам, кто я. Я — астролог.

Движения, которые можно сделать в освещенной ярким светом ванне, очень ограниченны, но зато мимику доктора сосед угадал без труда и рассмеялся резким, презрительным смехом.

— Я читаю ваши мысли, это нетрудно, но даже если бы мы не обменялись ни единым словом, я мог бы заранее сказать, какой будет ваша реакция на мое признание! Ваш характер, сударь, написан на вашем лице. Вы родились под знаком Меркурия. Под этим знаком рождены почти все ваши соплеменники. Вы способны шутить, сомневаться, пожимать плечами, разрушать — и все это с поразительной ловкостью, иногда даже гениально, но одного вы не можете: создать что-то новое, и в одном вам отказано: в вере. Да, я астролог, и притом убежденный астролог. Моя фамилия Донати. А кто вы и чем занимаетесь?

3

На вопрос, который синьор Донати в несколько вызывающей манере задал доктору, мы уже ответили читателю в сборнике рассказов под названием «Д-р Ц.». В этих рассказах, которые должны были бы стоять на полке в каждой личной библиотеке, описываются семь эпизодов из жизни и деятельности доктора Йозефа Циммертюра. Доктор Циммертюр был психоаналитик, практиковавший в городе Амстердаме. Его профессией было толковать душевную жизнь своих пациентов, их импульсы, их сны и то, что крылось за этими импульсами и снами. Профессия сводила его с самыми разными людьми, в том числе и с преступниками; и вот о том, как на основе своей науки и с помощью своей редкостной наблюдательности доктор сумел раскрыть или предотвратить немало преступлений и отчаянных поступков, подробно рассказано в вышеупомянутой книге, которая должна была бы стоять на полке в каждой библиотеке.

Доктор, низенький и плотный черноволосый господин с черными блестящими глазами и круглым, как луна, лицом, был по натуре человек на редкость добродушный, очень любопытный, иногда докучливый, но никогда — бестактный. Была у него единственная страсть — разгадывать загадки, и когда речь шла о том, чтобы эту страсть удовлетворить, доктор забывал обо всем: и о том, что внешность у него не слишком представительная, и о том, что храбростью он не отличается. В нем появлялось тогда нечто похожее на яростное упрямство фокстерьера, и он намертво вцеплялся в проблему, которую хотел решить, невзирая на самые неразрешимые трудности, а порой и весьма серьезные опасности. Сам того не подозревая, именно в эту минуту он стоял на пороге величайшего из всех приключений, какие ему до сих пор пришлось пережить.

— Кто я и чем занимаюсь? — переспросил он синьора Донати. И продолжал: — Разрешите представиться, извинив меня, однако, за то, что в настоящую минуту я не имею возможности пожать вам руку!

Он назвал свое имя и профессию. Синьор Донати разразился резким смехом.

— Психоаналитик! И вы еще морщитесь при слове «астролог»! Прекрасно! Можно подумать, что люди делают разницу между вашим ремеслом и моим! Хотя, впрочем, пожалуй, делают. Они называют мою науку древним надувательством, а вашу — новейшим! Вот и вся разница.

— Мне безразлично, что говорят люди, — ответил доктор, которого начал интересовать его сосед. — Я точно знаю, чего стоит моя наука. Но зато я понять не могу, как вообще можно называть наукой астрологию после того, как Коперник и Галилей взорвали то представление о мире, на котором зиждилась астрология: представление о том, что земля — центр вселенной, а планеты и звезды вращаются вокруг нас! Можете вы мне объяснить это, сударь?

— Нет ничего проще, — с мрачной улыбкой сказал астролог. — Вы правы в том, что мир астрологии геоцентричен. Но практическая жизнь людей всегда останется геоцентричной. Солнце для нас «встает» и «садится», независимо оттого, кажется нам это или происходит на самом деле. И как не изменилась со времен Коперника скудная мера света и тепла, что наша планета получает извне, так неизменными остались внеземные влияния.

— И все же! — воскликнул доктор, так сдавив себе шею отверстием в крышке ванны, что едва не задушил самого себя. — И все же объясните мне прежде всего: какая связь существует между звездами на небе, которые вы зовете планетами, и судьбой новорожденного младенца? Какая тут может быть связь?

Астролог улыбнулся усталой улыбкой, какой улыбается няня, по своей профессиональной обязанности вынужденная утолять неуемную жажду знаний своего настойчивого питомца.

— Какая связь? Ах, эти вечно повторяющиеся возражения! Тысячи астрологов отвечали на них до меня, и еще многие тысячи будут отвечать после. Племя скептиков борется со своей жаждой поверить, не решаясь поверить! Ваш вопрос, сударь, не делает чести ни вам, ни науке, которой, по вашим словам, вы занимаетесь. Ибо о вашем вопросе можно сказать одно — он ненаучен. Задача науки не в том, чтобы рассуждать, возможно ли то или это, а определять, что происходит, происходит ли, и если да, при каких предпосылках. Как может быть, что некоторые колебания эфира вызывают изображение на сетчатке? Этот вопрос оптики не касается. Оптика констатирует, что это происходит, и пытается установить, по каким законам. Почему мы, собственно говоря, умираем? На свете нет биолога, который даст вам исчерпывающий ответ на этот вопрос, но никто не может оспорить этот факт — не так ли? Астрология, сударь (и тут я касаюсь самого существа вопроса), астрология — это не какое-нибудь вымышленное теоретическое построение, это наука, истинность которой доказана опытом. Если бы вы, подобно мне, изучили тысячи гороскопов, которые сохранились от былых времен, и увидели, насколько точно они совпадают с жизнью людей, для которых они были составлены, вы перестали бы сомневаться, вы устыдились бы своих сомнений! Возьмите любого человека, о котором вам известно, в котором часу он родился, и чья жизнь вам знакома, дайте сведущему астрологу составить его гороскоп и убедитесь, насколько точка в точку он совпадает с его жизнью, вам известной. Сделайте одну или две подобные пробы — и вы хорошенько подумаете, прежде чем в другой раз заранее объявлять невозможным то, что противоречит вашим предвзятым представлениям. А кстати, сколько поколений насчитывают эти предвзятые представления? Очень немного, дражайший сударь! Прошло не более ста лет с тех пор, как каждому младенцу мало-мальски достойного происхождения при его появлении на свет составляли гороскоп!

Астролог замолчал. Доктор по своей всегдашней привычке, прежде чем открыть рот, начал усиленно моргать.

— Но… — начал было он.

Однако синьор Донати его прервал.

— Позвольте мне максимально упростить проблему, — сказал он. — Верите вы в везение и невезение?

— Везение и невезение… гм…

— Верите вы в то, что есть люди, которых всю жизнь преследуют неудачи, и другие, у которых «все ладится» каждый раз, когда дело может выгореть или не выгореть?

Доктор откашлялся. Но прежде чем он заговорил, астролог продолжил свою речь:

— Если вы не верите, что есть люди, которые от рождения отмечены удачей, и другие, от рождения невезучие, значит, сударь, вы более недоверчивы, чем страховые агентства! Американские и немецкие страховые агентства ведут статистику, изучая своих клиентов именно с этой точки зрения! Им известно, что есть люди, которые, если представится возможность, непременно попадут под машину, а при ветреной погоде им на голову непременно свалится кирпич. Прежде чем оформить вам длительную страховку, они наводят справки, не принадлежите ли вы к упомянутой категории — от этого будет зависеть размер вашей страховой премии. Спросите любого страхового агента — он вам это подтвердит!

Доктору наконец удалось вставить слово:

— И это зависит от расположения звезд при нашем рождении? Прошу прощения, но…

Худое лицо астролога медленно приобретало бронзовый оттенок. Очевидно, это была его манера краснеть.

— Я не сказал, что это зависит от расположения звезд при нашем рождении. Глубинную загадку мироздания я разгадать не берусь. Я говорю, что по расположению звезд в момент рождения человека можно увидеть, как сложится его жизнь. Понимаете разницу?

— По-моему, да, — ответил доктор и на минуту задумался. Вдруг лицо его просияло. — Но это же великолепно! — воскликнул он, сверкая глазами. — Приходит к вам бедняк и просит, чтобы вы составили его гороскоп. Вы читаете по звездам, что беды вашего клиента временные, он родился под счастливым созвездием и по сути дела ему суждены почести, власть и несметные богатства. Вы помогаете ему, взяв с него обещание, что он поделится с вами будущим богатством, вы снабжаете его деньгами, а когда приходит время, получаете свое вознаграждение! Говорят, жизнь — это беговая дорожка, ипподром, да только нам, простым смертным, трудно угадать, кто выйдет победителем в забеге. Иное дело вы! Стоит вам бросить взгляд на звездное небо, и вы уже все знаете. Вы можете ставить на одного аутсайдера за другим и уносить домой честно заработанный выигрыш! Великолепно! Грандиозно!

— Ваша нация верна себе, — с кислой улыбкой заметил астролог. — Вы смотрите на вещи с экономической точки зрения. Позвольте вам сказать, что у меня нет денег для финансирования моих клиентов. Наука — по крайней мере моя наука — приносит скудный доход своим верным служителям.

Астролог окинул многозначительным взглядом полное лицо своего собеседника.

— Моя наука также! — стал оправдываться доктор. — Но разве я не прав? Разве нельзя представить себе подобный случай?

— Представить его себе очень легко, — сухо ответил синьор Донати. — Только до сих пор подобный случай мне еще ни разу не представился.

— В один прекрасный день представится, — утешил его доктор, — На ипподроме жизни вы встретите никем не признанного аутсайдера, «темную лошадку», как говорят англичане, вы вложите в него деньги и благодаря своей науке унесете домой великий жизненный выигрыш. Великолепно! И вполне справедливо.

— Сударь, — саркастически заметил астролог, — позвольте вам сказать, что я рассматриваю свою науку не столько как средство ухватить тайную подсказку на бирже жизни, сколько как средство познать свою собственную судьбу и судьбу других людей. Именно это знание и есть самое драгоценное, что мы можем добыть у звезд.

— Познать других и самого себя! — повторил доктор. — Но ведь именно это пытался в свое время делать Сократ! Впрочем, это то самое, что пытаюсь делать я с помощью моей науки, — добавил он после секундной паузы.

Синьор Донати усмехнулся усмешкой кондотьера.

— Стало быть, мы коллеги, — снисходительно бросил он.

— Коллеги и конкуренты! — поправил его доктор с лучезарной улыбкой.

Оба ученых собрата с минуту молчаливо разглядывали друг друга. И вдруг доктора осенила мысль. Она позабавила его до такой степени, что он едва не разнес на части ванну, в крышку которой голова его была втиснута так же надежно, как китайский преступник в колодки. Потом, устроившись в ванне в прежней позе, он воскликнул:

— Синьор Донати! У меня есть предложение.

Астролог смотрел на него с холодной настороженностью.

— Первого же клиента, который придет ко мне завтра утром, я посылаю к вам, а первого клиента, который придет к вам, вы посылаете ко мне. И мы сравним, кто из нас глубже проникнет в его душу и лучше ее истолкует! Вы поняли, о чем я? Что вы на это скажете?

Астролог с важностью кивнул.

— Я принимаю ваше предложение, — сказал он. — И надеюсь, сумею дать вам такое представление о возможностях моей науки, что вы навсегда откажетесь от ваших недостойных меркурианских насмешек.

— Ничего лучшего я и не желаю, — добродушно сказал доктор. — Виллем! Довольно! Туши свет! Я хочу вылезти из ванны.

Пришел банщик, освободивший каждого из собеседников из его ванны. Немного погодя они встретились в холле банного заведения. На улице туман завивал все новые кольца вокруг красных фасадов и медных зеленых крыш.

Продев свою короткую ручку под локоть астролога, доктор повлек его за собой по улице.

— Позвольте мне угостить вас стаканчиком вермута в погребке Белдемакера. Необходимо чем-нибудь завершить наш словесный турнир. К тому же всякое пари и договор полагается обмыть!

— Вермут во всяком случае лучше цикуты, которую поднесли Сократу, — холодно ответил астролог и первым вошел в погребок.

Глава вторая

Которая доказывает, что всякий доктор — исповедник

— Вы! — воскликнул доктор Циммертюр и невольно отступил на шаг.

— Несомненно! — ответила она с легким смехом, переступив порог двери, которую он перед ней открыл.

Ученый муж не мог оправиться от потрясения. Если это совпадение, то какое удивительное совпадение! Еще и суток не прошло с тех пор, как он и звездочет синьор Донати заключили договор, в известной мере напоминающий договор Провидения и Мефистофеля насчет доктора Фауста: первого клиента, который появится у них на другое утро, каждый из них отправит другому, чтобы обоюдно испытать на нем свои силы. Первого клиента, да — но вот к доктору явился первый клиент, первый пациент, и этим пациентом оказалась молодая женщина, мало того — перед ним стояло то самое блистательное видение, которое явилось ему накануне как раз перед тем, как он встретился с астрологом…

— Вы, — запинаясь, выговорил доктор, продолжая пожирать ее глазами. — Ведь это вы… ведь это вас я видел вчера при… при странных обстоятельствах…

— Вы этого не забыли? — с нескрываемым удовлетворением констатировала она. — Совершенно верно, вы видели меня на Пийльстег, где мне пришлось стать свидетельницей того, как уважаемый в городе коммерсант высказал вам правду через стекло своей витрины. Во всяком случае, он кричал так громко, что его должны были слышать на улице.

— Правду! — воскликнул доктор с искренним негодованием. — Если вы верите тому, что выкрикивал господин Хейвелинк, я не вижу, какая польза может быть от нашей…

— Но разве вы слышали, что он говорил? — спросила она. — Во всяком случае, вы не могли слышать все! Когда вы ушли, он еще не высказал и половины!

— Я прекрасно знаю, что он говорил, хоть и не слышал ни единого слова. Он страдает навязчивыми идеями. Одна из них касается меня. Должен ли я объяснять, что она совершенно ни на чем не основана? И осмелюсь ли я спросить, мадам, по какому делу вы пришли?

Она опустилась на стул, который доктор забыл ей предложить.

— Меня радует, что идеи господина Хейвелинка ни на чем не основаны, — сказала она. — Потому что со вчерашнего дня у него появилась новая навязчивая идея. И она касается меня. Сегодня утром он нанес мне визит, чтобы ее сообщить.

— Идея, которая касается вас? — пробормотал доктор. — Что еще за идея?

— Он считает, что я сошла с ума, — совершенно серьезно заявила молодая женщина. — Он явился сегодня утром в половине девятого, чтобы лично сообщить мне об этом. Он не довольствовался тем, чтобы высказать мне свою мысль один раз, он повторил ее по меньшей мере трижды. И уходя, крикнул: «Если не верите мне, пойдите к доктору, которого вы вчера видели за окном моей лавки. Он специалист, он вам все разъяснит!» И пораздумав минуту, добавил: «Если только вы с ним не в сговоре, что меня нисколько бы не удивило».

Доктор усердно тер себе лоб в том месте, где когда-то начиналась кромка его волос.

— Что… как… но этот человек сошел с ума!

— Он утверждает, что с ума сошла я. Вот для того, чтобы это выяснить, я и пришла к вам. Думаю, мне очень пригодилась бы медицинская справка.

Доктор перестал терзать свой лоб.

— Пожалуй, нам лучше сразу прояснить некоторые обстоятельства, — сказал он. — Господин Хейвелинк однажды посетил меня, попросив истолковать его сон. Насколько мог, я сделал это по всем научным правилам. Как раз в это самое время он стал жертвой двух мошенников, и поскольку он был совершенно уверен, что сон должен был предупредить его об этом, и я все знал, но ничего ему не сказал, он решил, что я состоял в сговоре с мошенниками, и по сей день решительно отказывается пересмотреть эту точку зрения. Но каким образом я могу быть в сговоре с вами, почему вас надо считать сумасшедшей и почему вам было бы так кстати получить свидетельство о том, что вы сошли с ума, — вот три загадки, которые я не в силах разрешить. Не будете ли вы так любезны объясниться яснее?

Гостья серьезно посмотрела ему в глаза.

— Все очень просто. Вчера во второй половине дня, когда вы увидели меня в антикварном магазине, я купила у господина Хейвелинка китайскую шкатулку для драгоценностей. Он послал ее в отель, где я живу, посыльный оставил шкатулку, но забыл взять за нее плату. Сегодня в половине девятого господин Хейвелинк сам явился ко мне в отель, чтобы получить деньги. Он похож на человека, который неохотно открывает кредит. Сведения, которые он получил обо мне от портье, привели к тому, что он немедля поднялся в мой номер. Портье, вероятно, рассказал ему, что мне велено покинуть гостиницу не позже завтрашнего дня с вещами или без них. Я задолжала гостинице за шесть дней пребывания в ней, за номер и еду, но у меня нет денег, чтобы расплатиться. И то, что особа, находящаяся в подобных обстоятельствах, покупает шкатулку для драгоценностей за триста гульденов, показалось господину Хейвелинку достаточным основанием для того, чтобы я получила свидетельство о душевной болезни. Он увидел вас за окном, когда я покупала шкатулку, и решил, что мы, вероятно, в сговоре. Надеюсь, теперь вы все поняли?

Доктор серьезно кивнул, но глаза его блеснули.

— Думаю, что понял. Но скажите мне: у вас нет другой необходимости в упомянутом медицинском свидетельстве, кроме вашего долга гостинице и вашей неудачной попытки обмануть антиквара Хейвелинка?

— Моей неудачной… — начала было она, но тут же, прервав себя, одобрительно взглянула на доктора. — Вы употребили самое точное слово. Нет, больше никаких других долгов у меня нет — хотя что я! Я забыла меховой магазин Виндта. У Виндта мне — как это вы выразились? — удалось обманом выманить весеннюю шубку.

— Весеннюю шубку?

— Сейчас слишком жарко для зимней шубки, а совсем без шубки холодно.

— Совершенно справедливо. И это все? Не забудьте, ведь врач — тот же исповедник.

Она подумала.

— Да, правда… Еще этот портье. Он выкупил несколько посылок, которые я получила из Парижа.

— Почтовых посылок? Дорогих?

— Несколько платьев от Жермен Леконт. Вы, конечно, знаете, что в Амстердаме нет ни одного приличного модного ателье.

Доктор поклонился в знак согласия.

— До сих пор я этого не знал, но увидев вас, верю, что это так. Это все?

— Нет! Не забудьте про себя самого!

Пальцы доктора снова потянулись ко лбу.

— Я не совсем понимаю…

— Не понимаете? Да разве ваш гонорар не составляет тридцать гульденов? Ну да, я знаю, что таков размер вашего гонорара. Так что, надеюсь, теперь вы поняли.

Доктор снова отвесил поклон.

— Понял. Теперь все?

Она задумалась, потом утвердительно кивнула. Доктор внимательно изучал ее лицо. Оно напоминало ему какую-то картину, или скульптуру, или рисунок, который он когда-то видел… Где? Когда? Он не мог вспомнить. И вдруг воспоминание, как струя внезапно забившего источника, прорвалось сквозь преграду сознания: в иллюстрированном библиофильском издании «Венецианского купца» Шекспира, которое доктор перелистывал в одной книжной лавке, хотя так его и не купил, у Порции были именно такие черты лица и такая фигура. Порция! Самая пленительная из шекспировских женщин, самая живая, самая остроумная, самая бесстрашная. Доктор решил, что пойдет в книжный магазин и закажет это шекспировское издание. Глаза у его гостьи были серо-голубыми. Наверняка у Порции были такие же глаза — цвета Адриатического моря. Наверняка Порция была так же стройна и волосы у нее были такие же светлые — не смуглый тип Мадонны, не томная Венера, а именно такая, свежая и дерзкая венецианка с берегов Риальто с черной кружевной шалью на бронзовых волосах.

— Скажите мне, — спросил доктор, — каким образом вы вступили на преступный путь?

Она улыбнулась.

— Отчасти груз наследственности, отчасти личное распоряжение наследством, — с готовностью ответила она.

— А ваши преступления никогда не мешают вам спать по ночам?

Выражение ее лица вдруг изменилось.

— Нет. Мешает кое-что другое, — коротко сказала она. — Потому-то я к вам и пришла. Мысль о том, что я не смогу заплатить за консультацию — единственное из моих преступлений, которое…

Доктор протестующе замахал обеими руками.

— Прошу вас, мадам, прошу вас! Это я ваш должник. Но стало быть, у вас и вправду есть дело ко мне?

— Вы подумали, что я пришла вас дурачить? — спросила она, и когда его мимика явно подтвердила, что именно это он и подумал, добавила, смеясь. — Нет-нет, но сцена, разыгравшаяся в лавке господина Хейвелинка, так меня позабавила, что я не могла не заговорить о ней. Это было очень неучтиво с моей стороны.

— Это было очаровательно, — пробормотал доктор, устремив на гостью восторженный собачий взгляд. — Но стало быть, кроме этого у вас есть ко мне какое-то важное дело?

Она взглянула ему прямо в глаза.

— Такое же дело, как у нашего общего друга, торговца антиквариатом. Меня преследует сон, который мешает мне спать.

Она замолчала и задумалась. Он безмолвно ждал продолжения. Вдруг ее лицо исказила нетерпеливая гримаска.

— Это очень трудно пересказать, — сказала она. — При свете дня, облеченный в слова, этот сон почти смешон. И все же…

— И все же он мешает вам спать, — закончил доктор тоном утешения. — Не беспокойтесь, сударыня, что бы вы ни рассказали, мне это не покажется смешным. Если бы вам была известна хотя бы десятая часть того, что мне приходилось выслушивать в этой комнате! Сны всегда кажутся ничего не значащими, смешными или странными — таково свойство снов. Но моя задача как раз в том и состоит, чтобы проникнуть за маскировку, которой прикрывается сон, и показать, что за ней кроется. Рассказывайте! Помните, врач — это исповедник!

Она прикрыла глаза и, отвернувшись в сторону, начала свой рассказ. Сон состоял в следующем. Ей снилось, что она лежит в кровати и спит. Кровать слишком для нее просторна. У изножья кровати окно. За окном стоят два дерева, сплетшиеся своими ветвями. И вдруг она видит, что деревья объяты пламенем. Она слышит, как трещит огонь, отсвет пламени падает ей на лицо. Она вскрикивает и просыпается.

— Вот и все, — сказала гостья и подняла взгляд на доктора. — Правда, это совершенная бессмыслица? И все же я просыпаюсь в мучительной тревоге с таким чувством, что я должна что-то сделать, но не могу.

Она помолчала, словно бы заглядывая в глубину своей души. Потом добавила:

— Можете вы мне объяснить, что это означает?

Доктор Циммертюр покачал головой:

— Если вы думаете, что сон можно истолковать вот так сразу, я должен вас разочаровать. Вы и представить себе не можете, сколько подробностей я должен знать, чтобы истолковать сон. А я совсем не уверен, что мне удастся их узнать.

— Почему?

— Потому что вы одна можете дать мне необходимые разъяснения. Но когда дойдет до дела, я не уверен, что вы захотите мне их дать.

— Вы в самом деле считаете меня такой скрытной? — спросила она, усмехнувшись. — Мне-то кажется, я должна была произвести на вас совсем другое впечатление! Спрашивайте, я готова отвечать! Но неужели и впрямь нужно знать так много подробностей, чтобы истолковать коротенький сон?

Доктор взял со стола брошюру.

— Это сочинение моего ученого немецкого коллеги по фамилии Ранк, — сказал доктор. — Он исследует два сна. Изложение этих двух снов занимает не более страницы, а истолкование их — семьдесят шесть.

Гостья широко раскрыла глаза:

— Это посложнее «Сонника»!

— Да, несколько сложнее. Но в каком-то смысле старый сонник был прав. Он понимал, что все сны должны толковаться символически — и в некоторых случаях правильно угадывал символ! Но теперь расскажите мне о своем детстве. Расскажите обо всем, начиная с самых ранних ваших воспоминаний, и говорите подряд все, что придет вам в голову, все, что всплывет в вашей памяти.

Она смотрела на доктора во все глаза.

— Какое это имеет отношение к моему сну?

— Наши сны, сударыня, бывают трех родов: чисто телесные сны, вызванные, скажем, голодом или жаждой, сны, зависящие от какого-то неисполненного желания, и сны, всплывающие из необъятного моря нашего подсознания. Причем доказано, что большая часть снов последнего рода восходит к впечатлениям нашего самого раннего детства. И нет никаких сомнений: ваш сон принадлежит именно к этой категории. Так что рассказывайте! Вернитесь, если можете, к тому времени, когда вам было три, четыре года, пять лет!

Она улыбнулась:

— Дорогой доктор, боюсь, я ничего не помню до того времени, когда мне исполнилось лет шесть-семь!

— Так бывает у большинства людей, — согласился он. — От рождения до шестого, седьмого года жизни их существование изгладилось у них из памяти. А вы задумывались когда-нибудь над тем, как это удивительно, необъяснимо, нелогично? Именно то время нашей жизни, когда наши чувства особенно свежи и память почти не загружена, именно то время предстает в книге нашей жизни рядом чистых страниц. Разве это не загадочно?

Взгляд серо-голубых глаз как магнитом был прикован к губам доктора. Доктор почувствовал приятное щекотание в груди.

— Вы правы! — воскликнула она. — Я никогда не думала об этом раньше — но это и в самом деле странно!

— В самом деле, странно, — подтвердил Циммертюр. — Но в последнее время нам удалось слегка приподнять завесу над этой загадкой. Так не угодно ли вам рассказать?

Она откликнулась на его призыв. Родилась она за границей. Ее отец был итальянец, уроженец Венеции, а мать мадьярка. Взгляд доктора скользнул по стройным линиям ее фигуры, и он мысленно кивнул головой. С самого раннего ее детства семья скиталась по разным странам. Вот почему она стала полиглоткой: она говорила на пяти языках и среди них на более тяжеловесном, чем красивом, — голландском. Из двоих родителей она помнила лишь отца, о матери ей только рассказывали. Воспоминания детства! Это было кишение каких-то невнятных, путаных впечатлений от чужих городов и курортов; она ни за что не могла ухватиться — все сливалось воедино. Но какое отношение это имело ко сну, к снам, которые ей стали сниться через двадцать лет?

— Все равно рассказывайте! Ухватите какую-нибудь ниточку, какой бы тонкой она ни была, и следуйте за ней! Дайте мне какой-нибудь факт, все равно какой, но факт!

Она повиновалась. Она закрыла глаза, видно было, что она старается изо всех сил. Наконец, пожав плечами, она взглянула на доктора.

— Ничего не выходит. Только какие-то общие впечатления, но ничего такого…

— Вы ездили вдвоем с отцом? — спросил доктор.

— Нет, конечно, у меня была гувернантка! Много разных гувернанток. Мой отец был слишком молод и хорош собой… да и слишком любил жизнь… чтобы целый день возиться со мной.

— Расскажите про ваших гувернанток. Какие они были — молодые, старые? Как они с вами обращались — ласково или строго?

— Первая гувернантка была итальянка, воспитательница в старом духе, добрая нянюшка. Но ей надоело таскаться по чужим странам, и она вернулась в Италию. Потом у меня, конечно, была швейцарка, потом француженка, потом англичанка. Как звали швейцарку, я помню, англичанку тоже, а вот француженку забыла.

Доктор выпрямился на стуле.

— Попытайтесь вспомнить что-нибудь о француженке.

Казалось, молодая женщина его не слышит. Она тоже выпрямилась на стуле и вглядывалась куда-то вдаль расширенными зрачками.

— Доктор! Я что-то вспомнила! Подумайте, я совсем про это забыла! Как странно!

— Что именно странно?

— Мой сон! Сон, о котором я вам рассказала! Он ведь мучил меня и раньше, когда я была маленькой!

Веки доктора, словно жалюзи, прикрыли его глаза. И глаза эти тоже вспыхнули.

— Рассказывайте! — глухим голосом приказал он. — Когда вам впервые приснился этот сон? Был ли это в самом деле тот же сон, что и теперь?

Она сидела не шевелясь. Она явно пыталась внутренним взором исследовать глубины своего прошлого — глубины, где нам смутно видится основа, из которой медленно произрастала наша личность, подобно тому как из бездн моря и времени к свету сегодняшнего дня поднимается коралловый риф. Вдруг словно что-то ее смутило, она сдвинула брови.

— Я ничего не помню, — резко сказала она.

Доктор улыбнулся.

— Знаете, как вы сейчас себя чувствуете? — спросил он. — Словно вы нырнули в темную воду и вдруг почувствовали, как липкая тварь, поднявшаяся из морских глубин, задела вас по лицу. Не правда ли?

Гостья посмотрела на доктора почти с испугом, а у него в груди снова приятно защекотало.

— Дорогая юная дама, — сказал он. — Моя профессия в том и состоит, чтобы извлекать на свет божий тварей из морских глубин. Давайте попробуем извлечь вашу! Ваш сон впервые приснился вам во времена гувернантки-француженки?

— Не знаю, — неохотно сказала она. — Может быть. Мы жили за границей, по-моему в немецком, нет, во французском городе — нет, все-таки в немецком. И в один прекрасный день покинули его впопыхах — это я помню, — и меня поместили в монастырскую школу, а потом прошло много лет, прежде чем я снова увидела отца. Но в этом промежутке сон снился мне снова и снова.

— А когда он стал вам сниться опять?

— Некоторое время тому назад.

Она говорила отрывистыми фразами. Доктор задал еще несколько вопросов о ее детстве, об обстоятельствах, предшествовавших первому появлению сна. Некоторые вопросы звучали прямо инквизиторски. Вдруг она умолкла и указала на одну из многих книг, лежавших на письменном столе доктора.

— Марко Поло! — небрежно заметила она. — Мой отец вечно что-то фантазировал в связи с этой книгой!

Доктор скорчил гримасу. Наставление было очевидным! До этой границы, но дальше ни шагу! Таковы уж эти избалованные дамочки, которые приходят к нему, чтобы он подверг анализу состояние их души! Но стоит прикоснуться к воистину чувствительной точке, они стонут так, словно дантист коснулся бормашиной зубного нерва. А потом уходят, недовольные тем, что врач не захотел заполнить провалы в их памяти собственными цветистыми фантазиями! Надо было бы стать шарлатаном и именно так и поступать. И все же от нее он ожидал другого…

— Да, Марко Поло, — сказал он с самой любезной своей улыбкой. — А знаете ли вы, сударыня, как прозвали Марко Поло в его родном городе? «Мессер Милионе», господин Миллион — люди считали, что он слишком неосторожно обходится с цифрами. Если вы надолго задержитесь в Амстердаме, может, и вас станут называть «Монна Милионе», — я имею в виду господина Хейвелинка и других ваших мучителей.

Она беззаботно рассмеялась.

— Так или иначе, кто-то счел меня достаточно богатой, чтобы взломать дверь моего номера, — сказала она. — Как раз вчера, вернувшись в отель, я обнаружила, что в мое отсутствие кто-то побывал у меня и перерыл все мои бумаги. Некоторые из них исчезли. Я пыталась уверить администратора, что это были ценные бумаги и отель отвечает за понесенные мной убытки, но администратор не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Понимаете, я надеялась таким образом взыскать с них деньги. Однако ничего не вышло!

— Но милая юная дама, — огорченно сказал доктор. — Как же вы тогда, скажите на милость… как же вы думаете… Не могут же вас выкинуть на улицу без вещей… Позвольте мне сделать все, что я…

Он смущенно заморгал. Она с улыбкой прервала его запинающуюся речь.

— Вы — прелесть! — сказала она. — Но не беспокойтесь. Когда речь идет лишь о деньгах, все всегда улаживается! Это было любимое присловье моего отца, и я убедилась, что оно справедливо. Только не надо волноваться. Если волнуешься, все идет кувырком!

— Но, — снова начал доктор, — вы же сказали, что послезавтра…

— Что самое позднее послезавтра меня вышлют, совершенно верно. Вот поэтому вы и увидите — послезавтра что-нибудь случится! Так бывает всегда.

— Но… — в третий раз начал доктор.

— Вы слишком любопытны, — сказала она. — Но раз уж вы хотите знать, я написала кое-кому из тех, кто был должен моему отцу. Мой отец, как только у него заводились деньги, раздавал их в долг направо и налево. А я оказалась такой мелочной, что в последние годы его жизни стала записывать, кто ему сколько должен. Кстати, этот список был одной из тех бумаг, что у меня украли. Но вор просчитался. У меня есть дубликат! Еще задолго до послезавтрашнего дня я получу от кого-нибудь деньги, вот увидите.

Она улыбнулась. Доктор недоверчиво покачал головой. И вдруг он вспомнил то, о чем едва не забыл, — договор с астрологом. Циммертюр подробно рассказал о нем своей гостье и дал ей адрес синьора Донати. Она широко открыла глаза.

— Астролог! Но у меня нет денег, чтобы ему заплатить.

— Не беда! Это будет за мой счет. Это входит в наше с ним соглашение.

— Астролог! Как интересно! — повторила она, и доктор почувствовал, как что-то кольнуло его в грудь, где до сей минуты царила полнейшая гармония.

— Так или иначе, я не могу отнимать у вас целый день, не имея возможности заплатить вам гонорар! Спасибо, господин доктор, и если случайно вы когда-нибудь найдете объяснение моему сну, то…

— Прежде чем вы уйдете, — перебил ее Циммертюр, — я хочу задать вам последний вопрос. — И увидев, что она невольно отшатнулась, словно боялась, что начнется новое дознание, поспешил добавить: — Вопрос самый невинный. Есть ли у вас какая-нибудь идиосинкразия? Есть ли что-нибудь такое, чего вы совершенно не переносите, но не можете разумно объяснить, чем вызвано такое отвращение?

Поразмыслив несколько секунд, она рассмеялась.

— Есть, — признала она. — Такая вещь есть.

— Что же это такое? — сдавленным от волнения голосом спросил доктор.

— Узнайте же мою тайну! — сказала она. — Ни за какие блага в мире я не могу заставить себя съесть Стра… Эльзасский паштет из гусиной печенки.

Доктор смерил гостью внимательным взглядом. Сомнений не было, она не шутила. Наконец она кивнула доктору в знак прощания.

— Спасибо за информацию, — сказал доктор, провожая ее до двери. — Вот как… Значит, вы не переносите… Спасибо!

Глава третья

Немного размышлений и три отъезда

Сновидение — это ночной сторож, оно охраняет наш сон. Голод, жажда и желания, которые мучают нас, словно по волшебству утоляются по знаку сновидения. Неприятные воспоминания, которые всплывают из прошлого, оно в мгновение ока облачает в изысканные праздничные или фантастические карнавальные одежды. Сновидение — это великий визирь, который заботится о том, чтобы султан отдохнул от государственных забот. Сновидение — это в одном лице дух лампы и дух кольца.

Но отчего же нас иногда мучают ночные кошмары? Отчего мы просыпаемся в поту, с бьющимся сердцем и с горестным воплем?

Наука отвечает и на этот вопрос.

Кошмарный сон, сколь бы кошмарным он ни был, не так страшен, каким было бы наше чувство, загляни мы в самые глубины своего существа. Если великому визирю и не удается превратить всех порабощенных и ропщущих рабов в склоненных в поклоне придворных, ему по крайней мере удается набросить покрывало на их наготу. Мы смутно чувствуем, что таится под покрывалом, и терзаемся, пока продолжает свою скачку кошмар. Но рвется покрывало очень редко, может быть даже никогда, а если это вот-вот должно случиться, что делает великий визирь, у которого нет другого способа уберечь наше лживое величество от лицезрения назойливых правдолюбцев? Он будит нас! Мы переносимся в крепость, где мы царствуем, обладая (пока мы здоровы) почти безграничной властью, — переносимся к нашему «сознательному я». Проснувшись с криком, мы говорим:

— Слава Богу, это был только сон.

Великий визирь исполнил свой долг. Но как все слуги абсолютных монархов, он простер свое усердие слишком далеко. Потому что мысли, которые прячутся за мучительным сновидением, никуда не делись. Лживое величество, «сознательное я», знает это, но вместо того чтобы прислушаться к этим мыслям, старается отяготить их церемониями. Наши навязчивые представления нуждаются в навязанных церемониях, чтобы кроющееся под покровом таинственное и пугающее Нечто не могло показать своего лица! И все же самым лучшим для нас было бы посмотреть правде в глаза. В тот же самый миг таинственное Нечто превратилось бы в ничто, страх исчез бы — так ребенок перестает бояться темноты, когда зажигают свет.

Что означал ее страшный сон?

Доктор Циммертюр решил, что самое лучшее отправиться во второй половине дня в погребок Белдемакера и там за бутылкой вина поразмышлять над этим вопросом. Объяснения, которые ему дала гостья, были слишком неполны и кратки для того, чтобы сразу во всем разобраться; рассчитывать на ее дальнейшую помощь было нельзя, да и на гонорар едва ли можно было рассчитывать. И все-таки доктор продолжал размышлять над проблемой.

Его заинтересовали два обстоятельства. Первое: почему сон всплыл опять после долгих лет перерыва? Во-вторых: была ли какая-нибудь связь между ее ночным кошмаром и тем единственным, неприятным для нее «навязчивым представлением», которое она осознавала.

Как опытный ученый, доктор догадывался о некоторых причинах, которыми, вероятно, можно было объяснить первое обстоятельство. Но второе ставило его в тупик. Именно над этим вопросом он и раздумывал, когда перед ним внезапно возник еще один, совершенно новый вопрос: как ее, собственно, зовут и кто она такая?

Как ни смешно, он забыл спросить о ее имени. И как ни странно, она забыла его назвать.

Узнать его было проще простого. Она ведь жила в отеле «Европа», а доктор с давних пор знал портье этого отеля, и судя по всему, за один гульден тот охотно продаст все ее тайны.

Но доктор не хотел идти в гостиницу и расспрашивать портье. Не хотел, и все тут. Но почему?

Потому что доктор был любопытен как женщина, потому что он знал за собой это свойство и вот уже сорок лет вел со своим любопытством героическую борьбу!

Он допил вино и вышел из погребка. Погода неожиданно совершенно переменилась. Туман рассеялся, словно высосанный небесным пылесосом. С голубого зимнего неба, на котором не было ни облачка, сияло солнце, а под порывами северного ветра по воде в порту пробегала темно-синяя рябь. Но вдоль каналов уже протянулась звонкая бахрома новорожденных обломков льда.

Доктор полной грудью вдыхал порывы северного ветра с наслаждением, которое может понять лишь тот, кто живет в болотистой стране. Он шел, сам не зная куда, не озираясь по сторонам. И очень удивился, когда вскоре очутился перед магазином на Калверстрат. Магазин был полон меховых товаров, а на витрине аккуратными золотыми буквами было выведено имя Виндт. Когда до Циммертюра наконец дошло, куда привели его ноги, доктор захихикал.

— Бороться с подсознательным любопытством не под силу даже евреям! — пробормотал он. — Я не хотел обращаться к портье в отеле, но вместо этого оказался у ее меховщика. Бесспорное доказательство того, чем заняты мои мысли. Разыграю наивного человека и приму это как предзнаменование! А вообще-то, если такая погода продлится, шуба может понадобиться мне самому!

Четверть часа спустя он вышел из магазина без шубы, но с ее именем: графиня Сандра ди Пассано. Выведать его у продавца труда не составило. Вооруженный этими сведениями, доктор прямиком направился на телеграф.

Со студенческих лет у доктора сохранился в Венеции по крайней мере один добрый приятель — доктор Триульци. Именно ему Циммертюр и послал телеграмму с оплаченным ответом:

Вышлите все доступные сведения о семействе графов Пассано и о члене этого семейства, покинувшем Италию примерно двадцать пять лет назад.

На обратном пути из телеграфной конторы внимание доктора привлекла витрина туристического агентства. Витрина пестрела зазывными афишами, синевой Ривьеры и алыми красками заката. Доктор постоял, рассматривая рекламные афиши, и вдруг вздрогнул: он увидел знакомое лицо. У окошечка агентства стоял не кто иной, как молодой человек, который накануне так настойчиво разглядывал графиню ди Пассано через окно лавки Хейвелинка. Какой национальности мог он быть? Циммертюр размышлял над этим вопросом, пока высокий молодой человек не обернулся и в свою очередь не уставился на доктора. Может, он почувствовал на себе его взгляд? По-видимому, да; так или иначе теперь он отвечал Циммертюру подчеркнуто упорным взглядом. Более того, что-то в выражении его глаз говорило: он знает, кто такой Циммертюр. Ведь накануне он тоже был свидетелем гневной вспышки Хейвелинка. Доктор быстро перевел взгляд на одну из рекламных афиш, на которой был изображен Страсбург, но почувствовал, что краснеет.

Страсбург — родина знаменитого паштета, который терпеть не могла графиня ди Пассано… Пассано! — вдруг мелькнула у него мысль. Он послал телеграфный запрос о фамилии графа, но по зрелом размышлении смешно было предположить, что сама она тоже носит фамилию Пассано. Учитывая длительность современных браков, она вполне могла уже сменить нескольких мужей, а если вспомнить ее экономические принципы, казалось вполне правдоподобным, что именно так она и поступила.

Доктора вдруг осенила мысль, что ему нет нужды прибегать к помощи телеграфа: источник сведений от него в двух шагах — это астролог, с которым за день до этого он заключил престранное пари! Доктор рассчитывал выиграть пари, чего бы это ни стоило, и само собой, без посторонней помощи. Но в пари речь шла о том, кто из них двоих правильней и лучше истолкует личность одного и того же пациента, так что, спросив об имени пациента, он не нарушает условий состязания.

Найдя телефон звездочета в телефонной книге — телефон у того, конечно, был, — доктор вызвал нужный номер. Никто не ответил. То ли синьора Донати не было дома, то ли с астрологической точки зрения он считал данный момент неблагоприятным для телефонного разговора.

Доктор отправился домой. В тот же вечер он узнал, что его пациентка и вправду носит фамилию ди Пассано, а стало быть, замужем не была.

Из Венеции пришла телеграмма следующего содержания:

Граф Карло Феличе ди Пассано покинул Венецию шестьдесят лет тому назад при роковых обстоятельствах. Родственники ди Пассано проживают за границей. Письмо следует. Триульци.

Шестьдесят лет назад! То есть во времена, когда Италия вела борьбу с Австрией и когда Венеция воссоединилась с Италией. Что же это за роковые обстоятельства? Весь вечер доктор размышлял над этим вопросом, а также над проблемой, которую он взялся разрешить. Он и не подозревал, какие неожиданности готовит ему завтрашний день.

Первая неожиданность поджидала его днем, когда он нанес визит астрологу. Телефон синьора Донати по-прежнему не отвечал, и, решив, что, быть может, он болен, доктор направил свои стопы к его жилищу.

Но астролог не был болен. Привратник объяснил, что он уехал на неопределенное время, не сказав, когда в точности вернется. Накануне он целый день чем-то занимался в своем кабинете. А сегодня уехал. Куда? Этого привратник не знал, но поезд, которым тот уехал, отходит с Центрального вокзала в четырнадцать двадцать три — привратник слышал, как синьор Донати сообщил это шоферу такси.

Доктор поразмышлял над тем, что услышал. И вдруг ему пришла в голову мысль:

— Не приходила ли вчера к синьору Донати высокая красивая дама в фетровой шляпе?

— Приходила, дважды, и оба раза оставалась долго.

Доктор взял такси и поехал в отель «Европа». Там его ожидала вторая за этот день сенсация.

Графиня Сандра ди Пассано в гостинице больше не живет. Она уехала сегодня. Куда? Этого никто не знал, но известно, каким поездом она отбыла: поездом, который отходит с Центрального вокзала в четырнадцать двадцать три. А ее счета? Портье посмотрел на доктора почти укоризненным взглядом. Ни один клиент не уезжает из отеля «Европа», не расплатившись по счету. Но как старому знакомому, портье может доверительно сообщить доктору, что перед отъездом мадам расплатилась и по всем другим счетам — по счету от мехового магазина Виндта и по тем, что прислали мелкие поставщики из Парижа. А что, мадам осталась должна самому доктору?

Доктор протестующе замахал обеими короткими ручками и тут же ретировался. Итак, она уехала! Тем же поездом, что и астролог! И перед отъездом уладила все свои взаимоотношения с городом Амстердамом. Она покинула город с гордо поднятой головой должника, честно расплатившегося по счетам. Что это значит? Получила ли она одну из тех сомнительных сумм, на которые, по ее словам, рассчитывала? Возможно, но, насколько доктор знал жизнь, маловероятно.

Нет, их отъезд на одном поезде мог означать только одно (потому что синьор Донати не был ловеласом, а она при всем ее легкомыслии в финансовых делах была знатной дамой до кончиков пальцев): синьору Донати наконец выпал случай, по поводу которого доктор в шутку фантазировал два дня тому назад.

Донати составил ее гороскоп согласно всем древним и диковинным правилам своей науки. И когда он просчитал его до малейших подробностей, он пришел к выводу, что это был уникальный, никогда никем не виданный и не слыханный случай, о котором фантазировал доктор: безупречный, без малейшего изъяна гороскоп счастья! И увидев то, что он в нем увидел, синьор Донати, не колеблясь, взял свои скромные сбережения, вложил свою долю в тотализатор жизни и отправился туда, где звезды обещали ему награду.

Доктор улыбнулся. «Да принесет ему счастье его вклад!» — подумал он. А потом его пронзила горькая мысль: «Она расплатилась со всеми, кроме меня».

Но он тут же решил, что это в нем говорит ревность, и отправился домой, чтобы поразмышлять дальше над проблемой.

В тот же вечер, когда доктор в одиночестве распивал бутылку Барсака, его осенила мысль.

Может быть, подумал он вдруг, существует связь между ее сном и ее единственной идиосинкразией — паштетом из гусиной печенки.

И на другой день он тоже покинул Амстердам поездом, который отходил от Центрального вокзала в четырнадцать часов двадцать три минуты.

Глава четвертая

Иголка в стоге сена

Итак, это и есть Страсбург!

Доктор Циммертюр стоял на лестнице Центрального вокзала и задумчиво моргал, глядя на полукруглую площадь, обрамленную отелями и маленькими магазинами. Начинавшаяся прямо напротив улица вела к каналу; доктору смутно виделись дома вдоль набережной, а за ними нагромождение старинных фронтонов и церковных шпилей. То был старый Страсбург с его фахверками и кафедральным собором. Улицы по левую сторону вели к современным кварталам.

Доктор был у цели. Здесь его теория покажет, чего она стоит. Здесь решится, кто выиграет знаменитое пари, он или синьор Донати! Доктор не сомневался в том, что его теория верна, он готов был в этом поклясться; но одно дело — обосновать научный тезис в тиши своего кабинета при свете настольной лампы, за бутылочкой Барсака, а другое — доказать его на практике. Чтобы проверить свою теорию практикой, доктору надо было найти множество людей и вещей, которых, скорее всего, уже не было в помине. Скорее всего. Доктор едко посмеялся над самим собой, мысленно представив себе, какое объявление он поместит в «Les dernieres nouvelles de Strasbourg» («Последние новости Страсбурга»): Разыскиваются: сцена, на которой двадцать лет назад разыгралась семейная драма! Разыскивается: свидетель этой драмы! Разыскивается: иголка в стоге сена — да вдобавок в стоге сена, след которого простыл много лет назад!

Стоявший рядом носильщик деликатно откашлялся:

— В каком отеле вы желали бы остановиться, мсье?

Вот именно, в каком отеле? Это был первый вопрос. Хорошо бы в том самом, в каком они жили двадцать лет назад. Но что это мог быть за отель? Финансовое положение семьи едва ли позволяло им останавливаться в отелях люкс. С другой стороны, они наверняка всегда жили в условиях, которые приличествовали их происхождению. Перед доктором стоял рой хлопотливых портье, но надписи на их фуражках совершенно ничего не говорили доктору: «Почтовый отель», «Рейнский отель», «Отель Вогезы».

— Послушай, друг мой, — обратился доктор к носильщику, молодому, крепко сколоченному эльзасцу. — Помоги мне найти то, что я ищу, и я заплачу тебе за три чемодана, хотя у меня с собой только дорожная сумка.

Носильщик услужливо осклабился:

— А что вы ищете, мсье?

Доктор объяснил. По мере того как доктор говорил, лицо носильщика все больше вытягивалось, наконец он почесал себя за ухом.

— Двадцать лет! — пробормотал он. — За последние двадцать лет тут много чего было. Ладно, спрошу папашу Анатоля.

Он наконец нашел папашу Анатоля, чье лицо было красным, как зимнее яблочко, а борода белая и кудрявая, как у соломенного козла, везущего Деда Мороза. Доктор повторил свой рассказ, и Анатоль стал в такт своему молодому коллеге чесать за ухом.

— Хороший, но дешевый отель, который был здесь двадцать лет назад? — стал философствовать он. — Была, например, «Золотая корона», был…

— Семейный отель, и притом приличествующий знатным людям, — уточнил доктор. — Не забывайте об этом!

— Был отель «Ампель» и отель «Шмидт», — продолжал размышлять Анатоль. — Но их уже снесли. Да, снесли. Двадцать лет — срок долгий.

— Очень долгий срок, — согласился доктор, начиная падать духом. — А последние двадцать лет можно, так сказать, считать год за два. Но все же есть здесь какие-нибудь отели, которые не снесли?

Он порылся в жилетном кармане и нашел потертую купюру. Как по мановению волшебной палочки, мысль Анатоля заработала быстрее. Повернувшись к своему молодому коллеге, он решительно сказал:

— Был отель «Турин»! И он сохранился. И это как раз то, чего мсье желает. Что скажешь? А?

Молодой носильщик угрюмо кивнул, но новая купюра из докторского кармана мгновенно развеяла его сомнения.

— Был отель «Турин», — подтвердил он. — И вы, сударь, должны остановиться в отеле «Турин». Тут и сомневаться нечего!

Сам доктор Циммертюр был в этом далеко не так уверен, но он прогнал свои сомнения. «В самом деле, не все ли равно, какой отель — почему бы не отель „Турин“? — подумал он, усаживаясь в машину. — Если окажется, что это не тот отель или никто не сможет сообщить мне нужные сведения, что ж, придется еще раз пересмотреть список отелей».

И он таким меланхолическим взглядом уставился в список, насчитывавший десятка два названий, что забыл полюбоваться окрестностями. А машина уже остановилась перед входом в отель «Турин» на набережной Шёпфлин.

Построенный четырехугольником вокруг служившего зимним садом дворика под стеклянной крышей, отель показался доктору как раз именно таким старомодным, как он и ожидал. В холле и гостиной стояла слегка обветшавшая мебель в стиле ампир. Старинные настенные часы из позолоченной бронзы и алебастра тикали, отсчитывая секунды и вспоминая о минувших счастливых мгновениях. Со стен смотрели старинные литографии с картин Винтерхальтера — отелю, несомненно, было лет пятьдесят-шестьдесят.

Доктора встретила бледная молодая дама. Она оказалась хозяйкой отеля. Дама показала доктору его номер, и он высказал несколько одобрительных слов насчет открывавшегося из окна вида. И тут же приступил к расспросам о том, что волновало его душу.

— Ах, мсье, если бы вы приехали всего на полгода раньше! Тогда еще жива была моя матушка, она владела отелем в течение сорока лет. Ни я, ни мой муж понятия не имеем о клиентах, которые жили в отеле двадцать лет назад.

— А ваши служащие?

— От тех, кто служил в давние времена, конечно же, никого не осталось, мсье.

Доктор мрачно кивнул. Этого можно было ждать. Что теперь делать? Съехать из отеля «Турин» и попытать счастья в другом месте? Это был, без сомнения, единственный разумный выход, потому что в этом отеле ему никаких сведений не получить — и все-таки, все-таки! Внутренний голос говорил доктору, что именно в таком отеле они — она и ее отец — должны были жить. Молодая хозяйка прервала его унылые размышления.

— Как же я могла забыть про Йозефа? — воскликнула она. — Конечно, у нас есть Йозеф! И если кто-нибудь может вам помочь, мсье, то это именно он!

— А кто такой этот Йозеф? — с бьющимся сердцем спросил доктор.

— Это наш сомелье. Он ровесник лучших наших марок и знает их как свои пять пальцев, но только издали, потому что он трезвенник.

— Сомелье, который не пьет вина! — со смехом воскликнул доктор. — Впрочем, ведь его зовут Йозефом — а это имя обязывает. Можете ли вы попросить Йозефа зайти ко мне, мадам? И пусть прихватит карту вин. Может случиться, что название какой-нибудь марки двадцатилетней давности напомнит ему клиента той поры!

Хозяйка ушла. И вскоре появился Йозеф.

Это был пятидесятилетний коротышка с бледно-серой кожей, с бесцветными волосами и жидкими бакенбардами — само воплощение корректности. Он носил пенсне в золотой оправе, за стеклами которого было очень трудно поймать его взгляд. Такие манеры и такой голос могли бы быть у какого-нибудь начальника конторы.

Йозеф степенно поклонился и положил на стол толстый черный требник — это и была карта вин. Доктор открыл страницу с перечнем эльзасских вин.

— Что вы скажете о Кефферкопфе?

— Молодое вино, еще не устоявшееся, но с большими возможностями, — тотчас ответил Йозеф тоном начальника, дающего отзыв о перспективах своего подчиненного.

— Вот как? А Траминер?

— Молодое вино, более надежное, с более выраженными свойствами и большими возможностями, — ответил Йозеф тем же тоном.

— Гм. А Риквир?

Йозеф ответил безличным тоном справочного бюро:

— Зрелое вино, сильное и ароматное, с выраженным характером.

Доктор захлопнул требник.

— Принесите мне, пожалуйста, бутылочку Риквира. Выпьете со мной стаканчик?

— Я? Я никогда не пью вина, в крайнем случае могу подержать во рту, но никогда не глотаю. Никому из профессиональных сомелье никогда и в голову не придет глотнуть вина.

Доктору доставили бутылку Риквира. И пока Йозеф вынимал ее из ведра со льдом, Циммертюр завел разговор о минувших временах, точнее, о том, что было двадцать лет назад. Разговорить Йозефа не составило труда. Наоборот. Стоило прозвучать вопросу, как немедля следовал ответ, краткий и сухой, но ясный и точный. Мало-помалу ответы становились более подробными, хотя Йозеф не терял своей сдержанности. Доктор потирал руки. Свидетель был идеальный. То был нежданный дар небес тому, кто искал иголку в стоге сена. Наконец доктор задал решающий вопрос:

— Послушайте, Йозеф, у вас такая удивительная память: может быть, вы помните графа ди Пассано, который жил в этом городе лет двадцать назад? То есть, я не знаю наверное, жил ли он в городе, но теоретически…

Йозеф прервал доктора коротким смешком:

— Вы угадали! Он здесь жил.

— Правда? — выговорил доктор, слегка побледнев. — Вы уверены в этом? И где он…

— Он жил в этом отеле, — вновь прервал доктора сомелье. — Я уже сказал вам, я его помню.

Пальцы доктора потянулись к жилетному карману.

— Расскажите, Йозеф, расскажите все, что вы о нем помните, все! Вы не можете себе представить, как это для меня важно. Я не смел надеяться, что найду кого-нибудь, кто помнит те времена, но мне повезло: судьба послала мне вас и…

Йозеф сунул деньги в карман с видом начальника конторы, который берет взятку, хотя и стыдится этого. Доктору больше не пришлось пришпоривать его услужливость. Из уст Йозефа полился поток слов с короткими паузами между отдельными фразами. Взгляд сомелье был устремлен куда-то вдаль, словно он перенесся на двадцать лет назад в давно исчезнувший мир.

— Пассано! — воскликнул он. — Я помню это имя и помню самого человека, словно это было вчера. Маленький толстяк-итальянец…

— Он был маленький и толстый? — прервал Йозефа доктор, вспомнивший облик графини Сандры. — Я представлял его себе скорее высоким и стройным, подтянутым, словно офицер…

— Он был маленьким и толстым, — подтвердил Йозеф. — Он называл себя графом, но был ли он им…

— Был, — уверил его доктор. — Это я знаю совершенно точно. Но пусть он даже и толстяк, он ведь выглядел как человек из хорошего общества, не правда ли?

— Он выглядел как оперный певец, — упрямо возразил Йозеф, — и я хорошо помню, что, когда он здесь жил, он пытался получить ангажемент в оперу. А когда дело не сладилось, попросил разрешения петь здесь, в отеле, но хозяйка и слышать об этом не захотела. Да и вообще Пассано слишком часто устраивал здесь скандалы. Его подруга…

— Йозеф! — взмолился доктор. — Вы уверены, что не путаете его с кем-то другим?

Сомелье обиделся:

— Если мсье не верит тому, что я говорю, не стоит и рассказывать. А вообще весь отель может подтвердить, что моя память…

— Простите меня, — извинился доктор. — Просто приведенные вами факты плохо согласуются с теорией, которую я выстроил. Но конечно, тем хуже для теории. Продолжайте, Йозеф! Я больше не буду вас перебивать.

— Его подруга, — тотчас подхватил феномен мнемонической техники, — была то ли танцовщицей, то ли чем-то в этом роде. По крайней мере с виду. Они ссорились день и ночь. Мсье, наверно, представляет себе, какие звуки раздаются, когда ссорятся итальянцы? Можно подумать, что настало светопреставление, не так ли? Само собой, мы не могли потерпеть у себя подобных постояльцев. По-моему, они прожили здесь не больше недели. Конечно, по счету они не заплатили, и администратор выставил их вон. С тех пор я их больше не видел. Но доживи я до ста лет, я их не забуду.

Он замолчал.

— А дочь? — спросил доктор.

— Дочь? Какая дочь?

— У графа была дочь четырех-пяти лет, прелестная девочка, обещавшая стать необычайно красивой женщиной, и в самом деле… ну да это не имеет значения. Помните вы что-нибудь об этой девочке?

— У Пассано не было никакой дочери, — заявил официант с сухим ржанием. — Такие типы разъезжают по свету не с собственными дочерьми, а только с чужими.

— У графа не было дочери! — воскликнул доктор, прижав руку ко лбу. — Но это невозможно! У него должна была быть маленькая дочь, слышите!

— Стало быть, он поселил ее где-то в другом месте, — холодно ответил сомелье. — Здесь она не жила. Это совершенно точно.

— Но ведь…

— Сожалею, мсье, но я рассказал вам все, что мне известно. Желаете чего-нибудь еще? В таком случае…

— Нет, спасибо, — сказал павший духом доктор. — Спасибо за сведения, что вы мне сообщили, хотя вообще-то говоря…

Он не окончил фразы. Сомелье удалился, и доктор мог без помех отдаться собственным мыслям. Они были далеко не радужными. Вся его старательно выстроенная теория разлетелась в прах. Она рухнула от нескольких слов человека, наделенного необычайной памятью, как стены Иерихона рухнули от звуков труб. Доктор построил свою теорию на основании слов, на основании нехотя данных графиней объяснений, и вот от слов же теория и рухнула. Вся его работа проделана втуне, это было обидно, но едва ли не обиднее было другое. Теперь доктор знал, что проиграет пари, свое знаменитое пари с астрологом с Валкениерстрат. Тому хорошо! У него нет нужды взывать к ненадежной женской памяти и полуправде женских признаний (некоторые утверждают, что женщины лгут даже под гипнозом): он мог воззвать к высокому и неподкупному свидетелю — к вечным звездам! Нет сомнения, он выиграл пари! Нет сомнения, доктору придется выйти из игры с мучительным сознанием, что над ним одержал победу астролог, один из тех, кого обычно называют шарлатанами. Побежден шарлатаном! Чего же тогда стоит он сам…

Мрачные мысли доктора были прерваны стуком в дверь.

— Войдите! — крикнул он. Вошел посыльный с письмом в руке. Доктор слегка попятился. Письмо ему, адресованное в Страсбург? И тут он вспомнил, что переадресовал корреспонденцию, приходящую на его амстердамский адрес, в Страсбург до востребования и попросил хозяйку отеля брать ее. Доктор вскрыл письмо, прочел его залпом и замер без движения.

Оно было отправлено из Венеции и переслано из Амстердама. То был ответ на его телеграмму другу, доктору Триульци, жившему в городе у лагуны. Добросовестно исполнив поручение, посыльный хотел удалиться. Но доктор его окликнул.

— Минуточку, мой юный друг! Можешь ли ты оказать мне услугу и… оказать мне услугу и… Погоди минутку, я должен подумать!

Он еще раз пробежал глазами письмо. Как всегда, когда Циммертюр напряженно думал, лицевые мускулы выходили у него из-под контроля, и он корчил такие гримасы, которые могли напугать человека и похрабрее посыльного. Но заметив вдруг, каким взглядом тот смотрит на него, доктор перестал гримасничать.

— Так вот, мой юный друг, можешь ли ты заказать мне крепчайшего кофе и попросить Йозефа принести мне еще бутылочку вина!

Взгляд посыльного ясно показывал, что именно такого поручения он и ждал от господина, строящего подобные гримасы.

— Кофе и вина? — медленно переспросил он. — Мсье в самом деле сказал: кофе и вина?

— Да, да! — воскликнул доктор, подталкивая посыльного к двери. — Но сначала закажи кофе, чтобы он уже был у меня в номере, когда Йозеф придет с вином! Понял? И скажи, что кофе должен быть крепчайшим, слышишь, крепчайшим! Как лекарство!

— Как лекарство! — повторил посыльный, поспешно ретируясь. — Кофе и бутылка вина… как лекарство! Сейчас доставят.

Принесли кофе, а вскоре после этого явился Йозеф с бутылкой вина. Он внес ее с таким достоинством, словно явился вручить ключи от города Страсбурга. Пока он ставил ведро с бутылкой на стол, доктор запер дверь, положил ключ в карман и встал между сомелье и звонком.

— Йозеф, — сказал он. — Что вы предпочитаете: выпить этот кофе или чтобы я опрокинул вам на голову это ведерко со льдом?

Йозеф, откупоривавший бутылку, медленно прервал свою работу. С бесконечным достоинством он повернул голову сначала к ведерку со льдом, потом в сторону кофейника. Потом смерил доктора взглядом сквозь пенсне в золотой оправе.

— Что мсье хочет сказать? — опустив веки, спросил он тоном министра.

— Что я хочу сказать? — спросил доктор. — Что вы старый мошенник, Йозеф! Что вы сделали все от вас зависящее, чтобы сбить меня с толку. И я хочу отомстить вам, вот почему вы должны выбрать — вот этот кофейник или ведро со льдом на голову. Что вы предпочитаете?

Спина сомелье почти неестественно выпрямилась. Он поставил бутылку на стол и шагнул к двери.

— Бесполезно, Йозеф, — сказал доктор. — Дверь заперта. Вы не выйдете отсюда, пока не сделаете выбор: ведро со льдом или кофе. При мысли о вашей седине я предпочел бы, чтобы вы выбрали кофе. Но если вы будете медлить, я сам выберу за вас!

На лице Йозефа не выразилось ни гнева, ни раздражения, оно хранило маску все того же натужного достоинства.

— Сожалею, — произнес сомелье, — но должен сказать, что за двадцать пять лет моей службы в этом отеле ни один клиент еще не разговаривал со мной подобным образом. Очень прискорбно, но мне придется сообщить о нашем разговоре мадам…

— Если я сообщу о нем мадам, для вас это будет куда прискорбнее! — воскликнул доктор. — Хватит церемониться, дружище! В тот самый миг, когда я сообщу мадам, что сомелье ее отеля — отпетый алкоголик, человек, всегда пребывающий в состоянии похмелья, которое длится не со вчерашнего дня, не с прошлого или позапрошлого года, а тянется уже три десятка лет, с прошлого столетия, и не проходит дня, чтобы человек этот не опохмелялся лучшими винами из ее погреба, в тот самый миг, говорю я…

Впервые за все время маска Йозефа слегка дрогнула.

— Что вы такое говорите? — воскликнул он. — Как вы смеете даже в шутку…

Но преимущество было на стороне доктора. Сверля официанта глазами, он продолжал свою обвинительную речь:

— В тот самый миг, дружище, когда я расскажу ей об этом, вам конец, и я надеюсь, вы это понимаете. Я уже сталкивался раньше с подобным случаем, но вам, благодаря вашим изысканным манерам и необычайной памяти, и в самом деле удалось меня провести. Да-да, вы были таким подтянутым и важным, какими бывают только люди пьяные в лоск. Под винными парами вы сочиняли свои воспоминания и, мешая правду с вымыслом, создавали воображаемую картину, а это ведь и называется сочинительством. Но вы писатель-романтик, Йозеф, потому что ваши произведения не выдерживают проверки действительностью, и в этом вы похожи на большинство других сочинителей, вдохновляющихся винными парами. Но теперь вам придется, подобно Бальзаку, искать вдохновения в кофе и стать реалистом, потому что теперь я хочу знать правду о графе Пассано!

Йозеф рухнул на стул. Под взглядом доктора он стал моргать, как человек, в глаза которому бьет луч прожектора.

— Это… это неправда, — попытался выговорить он. — Я никогда не пью и никогда не лгу!

— Лжете! — сказал доктор. — Вы нарассказали мне кучу лживых историй, и я верил им, пока не получил вот это письмо. И если вы не протрезвитесь от кофе, придется вашей голове побывать в ведре со льдом, потому что я хочу знать правду!

— Что еще за письмо? — пробормотал официант. — Что там обо мне написано?

Доктор, не отвечая, налил официанту кофе. Поглощая чашку за чашкой крепкий напиток, Йозеф понемногу оживал. Но каждый раз, когда он делал попытку отставить чашку, доктор хватал ведерко со льдом, словно готовясь вывалить его содержимое на голову Йозефа. Йозеф без промедления послушно подносил к губам чашку. Наконец кофейник был опорожнен до дна. Йозеф несколько раз зевнул, как человек, который пробудился от глубокого сна, но хотел бы погрузиться в него снова.

— Для верности мы еще приложим вот это, — сказал доктор и, набрав льда в носовой платок, повязал этим платком голову сомелье.

Глаза Йозефа утратили свой металлический блеск и мало-помалу почти прояснились.

— Ну, Йозеф, — подбодрил его доктор. — Заводите свою шарманку и будьте реалистом! Что вы помните о графе Пассано, который жил здесь двадцать лет назад?

Йозеф тряхнул головой.

— Пассано? Пассано? — спросил он хриплым голосом, совершенно не похожим на его обычный голос. — Это кто? Фальшивомонетчик? Или гостиничный вор?

— Ничего подобного! — заявил доктор. — И не оперный певец, как вы убеждали меня сегодня днем, когда сочиняли и пророчествовали в сомнамбулическом состоянии. И жил он здесь не с танцовщицей, а с маленькой дочерью и ее гувернанткой. Теперь вспоминаете?

— Вам, сударь, и так все известно, — буркнул Йозеф, упрямо уставившись взглядом в ковер на полу. — Я ничего не помню.

— Послушайте, приятель, — резко сказал доктор. — Давайте говорить напрямик: хотите вы сохранить свое место или нет? Если да, вы мне поможете, если нет, позвольте вам заметить, что я врач. Мне достаточно сказать словечко одному из моих коллег — и вас поместят в заведение, где курс лечения, — сделав паузу, доктор увлажнил повязку на голове официанта, — где курс лечения будет не столь щадящим, как этот!

Сомелье отшатнулся, словно его ударило током. Взгляд Йозефа убедительней многих толстых фолиантов говорил о том, какой страх внушает непосвященным наука.

— Конечно, господин доктор, — выговорил он, — конечно, я хочу помочь господину доктору. Так о чем мы? Пассано? Пассано? Нет, ничего не помню — это правда. Что, если господин доктор вначале немного поможет мне — вдруг я тогда вспомню?

— Граф Пассано, — медленно заговорил доктор Циммертюр, — жил в этом отеле двадцать с лишком лет назад. С ним была его дочь, хорошенькая маленькая девочка, которая позднее превратилась в более чем красивую женщину, — но это к делу не относится. Была еще гувернантка девочки. Граф был высокий красивый мужчина с орлиным носом и карими глазами. Имя у него было итальянское, но паспорт австрийский. Вот все, что мне удалось узнать из полученного сегодня письма. А хочу я узнать, что граф Пассано делал здесь в Страсбурге. Каковы были его ежедневные привычки, и наконец, я хочу узнать, не случилось ли во время его пребывания в Страсбурге чего-нибудь необычного? У меня есть основания полагать… с помощью теоретических выкладок я пришел к заключению, что здесь что-то случилось — какое-то внезапное, необъяснимое происшествие. Я хочу знать, прав ли я и что это было!

Во время речи доктора в зрачках официанта медленно разгорался огонек. Вдруг он почти торжественным движением поднял руку и с горячностью в голосе, хотя и запинаясь, проговорил:

— Господин доктор! Теперь я вспомнил! Я вспомнил, господин доктор!

— Рассказывайте, — приказал доктор Циммертюр.

Йозеф повиновался. Он стал рассказывать медленно, с трудом, это не был поток прежнего красноречия, но теперь чувствовалось, что каждое его слово — правда. У доктора, слушавшего его рассказ, глаза расширились от напряжения и блестели от удовольствия. Он застенографировал свидетельство Йозефа. Во время рассказа сомелье несколько раз косился в сторону бутылки, которую принес с собой, но пока рассказ не был закончен, доктор не дрогнул перед немой мольбой, выраженной во взгляде Йозефа. Потом он разрешил ему выпить два маленьких стакана. После чего отпер дверь. Со стонами, достойными того, кто очнулся от похмелья, тянувшегося с конца минувшего столетия, Йозеф поднялся со стула и, пошатываясь, вышел из номера.

А доктор открыл окно и застыл возле него в глубоком раздумье. Погода переменилась, на темно-синем небе высыпали звезды, теплый весенний вечер спускался на город, стоящий на берегах Илля. Доктор вдохнул воздух полной грудью.

— Значит, все-таки я был прав! — пробормотал он. — Теперь мне понятен весь трагический эпизод. Так что в общем ее сон истолкован, и если бы я хотел, я мог бы представить ей результат. Но что-то говорит мне, что за всем этим кроется нечто большее, чего я пока не знаю. Меня заинтересовали привычки графа! Йозеф утверждает, что он изо дня в день сидел в библиотеке! Сомелье поклялся мне в этом всем, что для него свято. Но что мог изучать в здешней библиотеке такой человек, как граф? Это я и намерен узнать завтра утром!

Доктор опорожнил уже вторую из принесенных Йозефом бутылок. Он считал, что имеет на это право. Не каждый день удается найти иголку в стоге сена.

Когда он спустился вниз к обеду, его ждали две сенсационные новости.

Первым было сообщение хозяйки о том, что Йозеф вдруг исчез, не предупредив ее ни словом. Что за дух вселился нынче в слуг? Старый верный служитель, ни капли в рот не бравший! Чего же тогда ждать от других?

— Не горюйте, мадам, — пробормотал доктор. — Он вернется завтра или послезавтра! С тридцатилетней привычкой не так легко порвать!

Но когда доктор сел за отведенный ему столик, его настигла вторая сенсация.

Через три столика от него сидел молодой человек странного облика — тот самый молодой человек, который, стоя против антикварного магазина Хейвелинка в Амстердаме, следил за графиней Пассано.

Глава пятая

Библиотечные изыскания

Проснувшись на другое утро, доктор Циммертюр совершенно забыл о молодом человеке из Амстердама. Две бутылочки Риквира в качестве аперитива и бутылка Шатонеф-дю-пап к ужину способствуют здоровому сну и забвению, достойному темных вод Леты.

Погода в это утро была ослепительная. На всем участке фронта в районе Вогезов одержала победу весна. Оконные стекла и медные крыши искрились в лучах жаркого солнца, а поодаль Страсбургский собор воссылал к синему небу органную кантату своих готических арок. Покончив с утренним туалетом, доктор торопливо зашагал вдоль Илльского канала к площади Республики, где находилась библиотека.

Библиотека, массивное строение немецких времен, располагалась как раз напротив бывшего императорского дворца. Согласно путеводителю, в этом книгохранилище было около миллиона томов. Доктор Циммертюр быстро поднялся по лестнице к входу и, оставив в гардеробе пальто, направился в главный читальный зал.

Ему необходимо было найти такого сотрудника библиотеки, который проработал здесь по меньшей мере двадцать лет. Потому что едва ли в библиотеке хранили бланки читательских требований двадцатилетней давности. Доктор спросил об этом первого же служащего библиотеки. Ответ подтвердил его опасения — старые требования хранятся не более пяти лет.

А нет ли в библиотеке сотрудника, который работает здесь двадцать лет?

Едва ли — война произвела в Страсбурге немало перемен, не пощадив даже это тихое пристанище муз. Многие библиотекари погибли на войне, другие предпочли сменить родину. Впрочем, погодите, сохранилась одна реликвия былых времен, местная, так сказать, недвижимость — мсье Альберле.

А можно ли поговорить с мсье Альберле?

Совершенно исключено. Мсье Альберле занят своей постоянной работой.

Но разве он не может на минуту ее прервать?

Прервать? Прервать работу, которой он занят дни и ночи напролет вот уже тридцать лет? Исключено! К тому же мсье Альберле — человек на редкость раздражительный. Переступать порог его кабинета — задача весьма неприятная, ведь это значит помешать его труду. И то и другое — предприятие рискованное. Нельзя ли помочь мсье каким-нибудь другим способом?

Доктор Циммертюр задумался. Он опять оказался у двери, которая, возможно, вела в прошлое. Вчера эта дверь называлась Йозеф, сегодня — Альберле. Йозеф повел доктора по ложному следу, но Циммертюр нашел верную дорогу и продвинулся по ней настолько, насколько это можно было сделать с помощью Йозефа. Теперь он должен найти ключ к сердцу мсье Альберле. Какого свойства может быть этот Сезам?

— Разрешите спросить, в чем состоит великий труд мсье Альберле? — обратился он к молодому библиотекарю. К удивлению доктора, молодой человек с трудом подавил улыбку.

— Извольте, — ответил он. — Это не тайна. Вот уже тридцать лет мсье Альберле занят одним: он находит и комментирует все места в произведениях мировой литературы, где упоминаются эльзасские вина. Это не просто великий труд — это дело его жизни!

Доктор тоже улыбнулся.

— Неужели?

— Истинная правда. Мсье Альберле самый пламенный патриот во всем Эльзасе.

— Клянусь Вакхом, он прав! — воскликнул доктор. — Можно ли оказать своей родине более прекрасный сыновний почет? Стало быть, сам он тоже — усердный служитель виноградной лозы?

— Отнюдь! Прошло уже много-много лет, с тех пор как врачи запретили ему пить вино. Но подобно Данте, который так и не смог забыть свою юношескую любовь, Беатриче, мсье Альберле не может забыть годы, когда он делом оказывал почет эльзасским винам, и подобно Данте он остался верен своей любви.

— Как трогательно! — пробормотал доктор. — Но у меня есть некоторые сомнения насчет того, будто он не пьет вин, которые славит. Вчера я познакомился со знатоком вин, который утверждал то же самое, но…

Библиотекарь начал выказывать нетерпение:

— Могу ли я помочь вам чем-нибудь еще?

Мысль доктора металась в поисках решения. Он хотел, он должен был поговорить с тем, кто оставался единственным звеном, связывающим страсбургскую библиотеку с прошлым, но как этого добиться? Уговоры тут не помогут, это он понял. Рекомендательное письмо? Но где его взять? Да и примет ли его во внимание мсье Альберле? Едва ли! Доктор знал эту разновидность мономанов: все, что лежит вне круга их интересов… Эврика! Нашел! Именно к тому, что его интересует, и надо воззвать.

— Минутку, — сказал он, обращаясь к молодому библиотекарю, и быстро набросал что-то на своей визитной карточке. — Будьте добры, передайте ее мсье Альберле. Каким бы он ни был раздражительным, он не может отнестись к этому иначе, чем как к дружеской любезности. Прочтите сами!

Библиотекарь взял карточку и прочитал:

Доктор Йозеф Циммертюр из Амстердама просит разрешения сообщить мсье Альберле голландские свидетельства о Риквире.

Библиотекарь, поколебавшись, исчез в задней комнате, откуда донеслось раздраженное хмыканье. Очень быстро возвратившись, он кивком дал просиявшему доктору понять, что его миссия увенчалась успехом. Теперь надо было умело разыграть свою карту, проявив надлежащее хладнокровие.

Немного погодя в дверях задней комнаты показался маленький седовласый господин в пиджаке, профилем поразительно напоминавший Сократа. Запустив в волосы пятерню, он раздраженно моргал, ослепленный дневным светом. Было совершенно очевидно, что его оторвали от серьезнейших изысканий и он вот-вот выйдет из себя. Пробормотав несколько слов, библиотекарь указал на доктора Циммертюра. Господин Альберле подкатился к доктору, который отвесил ему глубокий поклон.

— Вы хотите поговорить со мной?

— Я взял на себя смелость…

— Вы хотите сообщить мне голландские упоминания о Риквире?

— Да.

— Можете ли вы сделать это как можно быстрее? Мне некогда.

Альберле свесил голову набок, полузакрыл глаза и ждал голландских данных, зажав в левой руке блокнот, а в правой карандаш. Он как две капли воды походил на мудрую сову, ничего не видящую при свете дня.

Доктор откашлялся.

— Данные эти приводятся в моих мемуарах, в их второй части.

— В ваших мемуарах? Где и когда они изданы?

— Они еще не изданы.

— Что? Не изданы?

— Нет.

— Правильно ли я расслышал? Может, они еще и не написаны?

— Я как раз пишу одну из глав. И речь в ней, в частности, идет об Эльзасе, и две бутылки Риквира, которые я вчера выпил, будут играть в этой главе важную роль.

Господин Альберле выронил карандаш и блокнот. И расширенными глазами уставился на доктора.

— Вы издеваетесь надо мной, мсье!

— Издеваюсь над вами? Позвольте мне самым решительным образом опровергнуть это утверждение.

— Вы надо мной издеваетесь!

— Да нет же!

— Издеваетесь!

— Так значит, вы осмеливаетесь утверждать, что мои мемуары лишены значения? Вы сомневаетесь в том, что они через некоторое время будут изданы? И разве вы не опередите свое время, если уже сейчас опубликуете сведения, содержащиеся в мемуарах, которые, возможно, будут опубликованы только через несколько лет? И разве не величайший триумф для ученого — опередить свое время? Ответьте мне, мсье Альберле, разве я не прав?

Господин Альберле заморгал, глядя на лунообразное лицо доктора, приоткрыл было рот, чтобы дать волю своей ярости, закрыл его, взлохматил острую бородку, снова пригладил ее, продолжая пожирать глазами доктора. И вдруг его сократовская физиономия озарилась улыбкой фавна. Протянув руку доктору, он сказал:

— Вы поймали меня на мою же наживку! Вы хотите говорить со мной о чем-то другом. Признайтесь. О чем же?

Доктор с чувством крепко пожал протянутую руку.

— Я позволил себе прибегнуть к военной хитрости, потому что меня уверили, что это необходимо. Я рад, что вы не рассердились! Да, мне необходимо с вами поговорить. Подобно пилигриму я совершаю паломничество к вашей памяти, мсье Альберле. В ее сокровищнице хранится нечто, имеющее для меня такое же значение, как для вас литературные цитаты! Если вы не помните того, о чем я хочу вас спросить, возможно, никто на свете этого не помнит.

На лице господина Альберле вновь выразилось нетерпение:

— О чем вы хотите меня спросить? Где и когда это происходило?

— Это происходило здесь, — ответил доктор. — Двадцать лет назад.

— Двадцать лет назад? — переспросил историограф эльзасских вин. — В тот год особенно хорош был один сорт Траминера. Он часто упоминается в литературе.

— Очень рад, — искренно сказал доктор. — Сожалею только, что мы не можем отведать его во время нашей беседы. Но вот о чем я хочу вас спросить. — И помолчав, добавил: — Двадцать лет назад эту библиотеку посещал итальянец, граф Пассано.

Доктор снова помолчал, с надеждой вглядываясь в лицо седовласого любителя эльзасских вин: может, это имя пробудит в нем какие-нибудь воспоминания. Нет, никаких воспоминаний не пробудилось. Мсье Альберле запустил пальцы в бороду и забормотал про себя:

— Какая удача! Есть одно упоминание о Траминере того года, о котором я забыл. У Мориса Рабюссона. Кажется, в его книге «Волхвы без звезды». Да, по-моему, именнотам.

— Мсье Альберле, — сказал доктор, — я не смею больше отвлекать вас от вашего труда ради моих смешных и ничтожных изысканий. Есть вещи, куда более заслуживающие вашего внимания. Еще раз простите, что оторвал вас. До свидания.

Старый исследователь растерянно уставился на доктора. Потом, рванув себя за волосы, спросил:

— Я, кажется, не слышал, что вы сказали. Что вы сказали?

— Мсье Альберле, — торжественно произнес доктор, — вам некогда.

— Мсье, — еще торжественней возразил летописец эльзасских вин. — Время у меня есть. К тому же я вам обязан. Разве вы не обогатили меня голландской цитатой о Риквире и не навели меня на мысль о французской цитате, посвященной Траминеру.

Доктор поклонился.

— Я хотел вас спросить только об одном — помните ли вы итальянца, графа Пассано, который двадцать лет назад каждый день приходил в вашу библиотеку? И имеете ли вы представление о том, что он здесь изучал?

Господин Альберле покачал головой.

— Это был высокий красивый мужчина с орлиным носом, — продолжал доктор. — Он жил в гостинице «Турин». Помните ли вы его?

Господин Альберле снова покачал головой, на сей раз более равнодушно.

— Его пребывание здесь было отмечено странным событием, — гнул свое доктор. — В один прекрасный день ему пришлось бежать из Страсбурга с маленькой дочерью и ее гувернанткой. Он спасал если не свою жизнь, то по крайней мере свободу. Накануне вечером его вызвал на дуэль другой итальянец, которого граф серьезно ранил. А дуэли были запрещены… Вам это ни о чем не напоминает?

Было совершенно очевидно, что мысли мсье Альберле строевым маршем вновь двинулись вспять к сборнику цитат из всемирной литературы. Голова доктора лихорадочно заработала. Быть может, мсье Альберле был единственным звеном, соединяющим доктора с прошлым. Если он ничего не добьется от Альберле, ему придется отказаться от своих поисков или искать вслепую в надежде на помощь случая. Старый чудак не может или не хочет вспоминать. Но почему? Не потому ли, что все, до сих пор рассказанное доктором о графе Пассано, принадлежало другому миру — не тому, в котором обретался мсье Альберле? Наверняка именно поэтому. Если бы можно было процитировать какое-нибудь высказывание графа об Эльзасе и его винах! Это, без сомнения, растормошило бы упрямую память Альберле куда энергичнее тысячи прочих фактов. Ага! Доктор почувствовал, как поймал мысль, которую искал. Если это не поможет, придется положиться на волю случая.

— Мсье Альберле, — заговорил он, — последний вопрос! Если я скажу вам, какое вино пил граф Пассано, вдруг это поможет вам его вспомнить? Конечно, если вы когда-нибудь его видели!

— Может быть, — согласился отставной почитатель Бахуса. В нем вдруг забрезжил интерес. — Как вам это пришло в голову? И что же он пил?

— Я узнал это совершенно случайно, — с бьющимся сердцем сказал доктор. — От сомелье Йозефа, с которым я беседовал вчера вечером. Граф каждый вечер сидел в летнем саду отеля «Турин»…

— Я сам сидел там двадцать лет назад! — пробормотал седовласый исследователь вин. — Это было тогда, когда я еще мог пить дивные напитки моей родины. В отеле был отличный винный погреб и — но к делу! Что пил граф?

— Он пил Гоксвиллер, — сказал доктор. — Каждый вечер, по словам Йозефа, он опорожнял две бутылки…

Летописец эльзасской виноградной лозы прервал доктора на полуслове.

— Гоксвиллер! — воскликнул он. — Моя любимая марка, эссенция моей юности, эликсир моих зрелых лет, бальзам, которым я смазывал мои деревенеющие члены, пока шарлатаны не наложили на это запрет, предоставив мне выбирать между вином и водами Стикса. Не совершил ли я ошибки, сказав прости нежнейшему и приятнейшему из всех виноградных соков Эльзаса? И разве в «Друге Фрице» на странице сто двадцать три не написано…

Прервав себя на полуслове, он с улыбкой посмотрел на доктора.

— Я опять забылся, — сказал он, — И забыл, что для вас самое главное. Я вспомнил одного человека. Гоксвиллер! Почему вы мне сразу не сказали?

— Я сам задаю себе этот вопрос, — кивнул доктор. — Но стало быть, вы помните — в самом деле, что-то помните?

— Конечно, теперь я вспомнил, — сухо сказал господин Альберле. — Как я могу забыть человека, который едва не выпил весь запас моего любимого вина урожая 1893 года? Нет, на этом берегу Стикса я его не забуду! Я помню его так, как если бы это было вчера. Но что вы хотите от меня услышать? Вы знаете, как он выглядел, вы лучше меня знаете, что он здесь делал, — что же вы хотите узнать?

— Я уже сказал вам это, мсье Альберле. Я хочу знать, что он изучал в часы, когда не пил Гоксвиллер! Он день за днем проводил в этой библиотеке. Так сказал сомелье Йозеф.

Мсье Альберле медленно сдвинул седые брови. Видно было, что он думает, думает напряженно. Результаты своих раздумий он выдавал бормотанием коротких фраз:

— Он приходил сюда… верно… сидел здесь день за днем… верно… я обратил внимание на то, что он читает… верно… потому что узнал в нем того, кто сидел в летнем саду отеля. Но что же он читал? Что же это было? Что это было?

Бормотание умолкло. Господин Альберле продолжал думать беззвучно. Доктор, волнуясь, затаил дыхание. Окажется ли нить Ариадны прочной или оборвется? Не заблудится ли мысль старого оригинала и не приведет ли его назад к литературным цитатам? Или после двадцатилетних блужданий по лабиринту она выведет его из потемок на дневной свет?

И вдруг господин Альберле рассмеялся. Его лицо осветилось торжеством, смешанным с легким презрением. Торжество, несомненно, касалось проделанной им умственной работы, презрение — ее результатов.

— Вы хотите знать, что ваш граф читал в здешней библиотеке? Извольте, я вам скажу. Но мне совершенно непонятно, чем вас может интересовать его чтение и какой интерес оно могло представлять для него самого!

— Без сомнения, оно не имело отношения к истории эльзасских вин, — пробормотал доктор. — Это я чувствую по вашему тону. Так что же он изучал, мсье Альберле?

— Путешествия Марко Поло! — воскликнул, громко расхохотавшись, хроникер пресловутых вин. — Всего-навсего Марко Поло! Никогда никаких других книг. И с утра до вечера! Теперь вы узнали все, что хотели. С вашего разрешения… Прощайте.

— Но, — начал было доктор.

Господин Альберле его не услышал. С развевающимися волосами и колыхающимися полами пиджака он стремительно удалялся в святилище, где праздновал чернильные триумфы эльзасских вин.

Спустившись уже до половины лестницы, которая вела к выходу из библиотеки, доктор вдруг круто остановился и стал прочищать нос.

Этим вторым движением он хотел замаскировать первое. Ибо остановился он от изумления.

По лестнице поднимался не кто иной, как молодой человек, которого несколько дней тому назад доктор видел в Амстердаме, а накануне вечером в своем отеле в Страсбурге, — тот самый молодой человек, который так явно интересовался делами графини ди Пассано.

Глава шестая

Продолжение библиотечных изысканий

Встреча на лестнице в библиотеке привела к тому, что доктор Циммертюр прямиком направился в администрацию отеля, чтобы узнать имя незнакомца. Узнать его оказалось нетрудно. Незнакомца звали Уго делла Кроче. Последнее местопребывание — Париж. Цель путешествия — научная работа. Возраст — двадцать девять лет.

Вот все, что следовало из листка, который заполнил приезжий, вот все, что было известно администрации отеля. Доктору Циммертюру, который был бы не прочь узнать немного больше, пришлось удовлетвориться этими сведениями. Но когда после ланча доктор вернулся в библиотеку, синьор делла Кроче очень скоро выветрился у него из памяти, как если бы вообще никогда ему не встречался.

Дело в том, что младший библиотекарь выдал доктору книгу, которая была любимым чтением ее отца — «Книгу о разнообразии мира, или Путешествия Марко Поло». Доктор был с книгой знаком, но читал ее давно и, начав читать теперь, вновь почувствовал волнение. Когда он раскрыл страницы в зеленом переплете, ему показалось, будто он распахнул два окна в ослепительный солнечный мир Азии! Одно путешествие сменяло другое, к небу тянулись минареты и пагоды, по желтым пустыням, плавно покачиваясь, брели верблюды, от сотен сожженных городов поднимался дым, а по степям на длинногривых конях летели стаи косоглазых лучников. Перед глазами доктора вставала средневековая Азия, Азия XIII века, кипучая круговерть желтых орд, которые незадолго до того стояли в самом сердце Европы. Теперь прибой отхлынул, однако власть великих татарских ханов все еще простиралась от Тихого океана до восточных границ Германии. Над головами сотен поставленных на колени народов, словно непостижимые яростные тайфуны, бушевали вихри переменчивой ханской воли. По приказу татарских владык из земли вырастали и сказочные дворцы, и пирамиды из черепов; в мгновение ока людей возносили до самых высоких званий или, выколов им глаза, бросали на съедение собакам. Но в древнем Китае, где ханы отобрали власть у местных властителей, воцарилась цивилизация, которой суждено было мало-помалу победить бородатых захватчиков, цивилизация, подобной которой не знала тогдашняя Европа. От города к городу тянулись прямые дороги, и одна сторона, предназначенная для колес, была выложена кирпичом, а по другой, земляной, мчались быстроногие кони великого хана. По обочинам дорог были высажены ветвистые деревья. На одинаковом расстоянии друг от друга располагались станции, где приезжий находил все необходимое, дома, обставленные так, что в них не стыдно было принять даже царствующих особ; на каждой станции держали наготове четыре сотни лошадей, чтобы каждый мог сменить своих усталых коней. В Ханбалу или Пекине, куда вели все дороги, находился правительственный монетный двор. Там печатались бумажные деньги — изготовляли бумагу из коры тутового дерева. Эти деньги имели хождение во всей стране; на каждой купюре стояли подписи нескольких чиновников, а того, кто пытался их подделать, карали смертью. В каждой провинции находились житницы, куда в урожайные годы ссыпали зерно, чтобы в недород раздавать населению. Если в каком-нибудь районе урожай был плох или велик падеж скота, туда наряжали особых чиновников — проверить, как обстоят дела, и освободить жителей от налогов.

Европа ничего не знала об этой цивилизации, зато ей были известны шелк и пряности, которые можно купить на Востоке и которые в Европе ценились на вес золота. Чтобы привезти их на родину, в 1271 году от Рождества Христова из Венеции выехали трое: мессер Марко Поло, его отец Николо и его дядя Маффио. Через Малую Азию, Армению и Среднюю Азию устремились они к своей далекой цели, и редкому смертному удавалось когда-нибудь совершить подобное удивительное путешествие. Три года продолжалось оно. Оно привело их в страну, где царствовал Горный Старец, глава секты тайных убийц, — чтобы подстрекнуть своих приверженцев к подвигам, он дарил им райское блаженство в своих садах; оно привело их в страну Тонокаин, где тянется необъятная степь — там, по словам местных жителей, сражались друг с другом Дарий и Александр, там растет arbor secco — сухое дерево, ветви которого увешаны солнечными и лунными плодами. Обитатели Кашмира превосходят другие народы в искусстве магии: в их власти заставить говорить своих идолов, навести тьму на светлый день и творить еще другие чудеса. А в пустыне Лоб, по рассказам, живет бесчисленное множество злых духов, которые вызывают удивительные миражи, чтобы погубить путешественника. Подражая голосам его друзей, они сбивают путника с дороги; ночью ему слышится топот громадной конницы, и он идет на звук, но, заблудившись, погибает от жажды. Вот какие опасности таит эта пустыня, путешествие по которой длится тридцать дней.

Но миновав все опасности и ловушки чужеземных стран, мессер Марко Поло приехал наконец ко двору великого хана Кублая в Ксанду. Неслыханные богатства ждали там человека, опытного в делах коммерции, ибо в Ксанду и Ханбалу стекались все торговцы из восточных стран, чтобы предложить свои товары всемогущему правителю татар. Но еще больше мог выиграть тот, кто сумел бы заслужить дружбу Кублай-хана, а мессер Марко Поло ее заслужил. Семнадцать долгих лет использовал его великий хан для самых доверительных поручений. Снабженный золотой табличкой, на которой был выгравирован ханский знак, чужеземец из Венеции объездил все части необъятного царства, от Пекина до Миена в Бирме и от Ханчжоу на берегу океана до Синдафу на границе с Тибетом. И три года был наместником в богатом городе Янгуи.

Он заслужил славу и богатство, он увидел то, чего до него не случалось видеть ни одному европейцу, и стяжал такие знания, которых до него не имел никто. С большим трудом удалось мессеру Марко покинуть царство Кублай-хана, потому что всей душой полюбил его хан. Но в конце концов ему все же это удалось, и в 1295 году от Рождества Христова мессер Марко наконец бросил якорь в венецианских водах. Он думал, что его встретят с почетом и восхищением. А встретили его с недоверием.

Когда он рассказывал о пустыне Лоб, где звучат неведомые голоса, ему верили; когда он рассказывал о диких зверях в Индии, его слова никто не оспаривал. Не сомневались слушатели и тогда, когда он описывал остров Мадагаскар, где обитает птица Рок, которая без труда поднимает своими когтями слона.

Но когда он описывал город Кинсаи, который в окружности имеет сто миль, в котором двенадцать тысяч мостов, а каждая из десяти главных торговых площадей тянется на две мили и может разом вместить пятьдесят тысяч человек, когда он описывал это, слушатели давились от смеха. Когда он рассказывал о предназначенном для празднеств дворце, в котором было столько покоев и павильонов и такое множество драгоценных сосудов, блюд и скатертей, что сто свадеб и пиров могли происходить там одновременно и участники их не мешали друг другу, — когда он рассказывал об этом, люди корчились от хохота. А когда, наконец, чтобы дать представление о величине города, он рассказывал о том, сколько съестных припасов потребляли его обитатели, и о том, что одного только перца, товара мелкого, уходило в день сорок три воза, а каждый воз равен был двумстам двадцати фунтам, когда он рассказывал это, венецианцы уже не могли совладать с собой; они плакали от восторга, ведь они знали, что каждое зернышко перца ценится на вес серебра, и они в упоении кричали рассказчику:

— Ну и здоров же ты врать, мессер Милионе! Ей-богу, складно врешь!

Мессер Милионе, господин Миллион — так прозвали Марко Поло его земляки, потому что цифры, которые он приводил, казались им до смешного преувеличенными. Мессер Милионе! Все его рассказы о бесчисленном множестве восточных стран были плодом его фантазии. Мессер Милионе! Можно было слушать развесив уши, как он жонглирует удивительными огромными цифрами, но верить ему — ну уж нет, увольте! И здоров же ты врать, мессер Милионе! Клянусь Мадонной, складно врешь! Расскажи нам еще какую-нибудь историю!

Вот как встретили Марко Поло в его родном городе. Его называли господин Миллион, а его дом у слияния Рио-Сан-Кризостомо и Рио-деи-Мираколи — Корте деи Милионе, усадьбой миллионщика. Тридцать лет прожил Марко Поло среди своих сограждан, но отношение к нему не изменилось. Даже после смерти на карнавалах его представляли в образе фигляра, которому полагалось развлекать толпу враньем. Прошло несколько веков, прежде чем доброе имя Марко Поло было восстановлено, а его рассказы признаны тем, чем они на самом деле были, — на редкость достоверными путевыми заметками на редкость приметливого наблюдателя.

* * *

Доктор Циммертюр оторвался от книги о путешествиях старого венецианца. В висках стучало, а в глазах рябило, словно он посмотрел на слишком яркий свет: миллионы желтолицых людей, пагоды, каналы, джонки и караваны мелькали перед его мысленным взором. Для человека, наделенного, как доктор, таким живым воображением, эта книга была наслаждением. Но чем она была для него, для ее отца, для графа Пассано? Что видел в этой книге он? Те же образы, что доктор? Для чего он ежедневно возвращался к этому чтению? Чтобы насытиться красками и картинами путешествий?

Это не исключено. Но так ли это? «Путешествия» были не такой уж толстой книгой. Неужели и впрямь взрослый человек будет целый месяц перечитывать в библиотеке эту книгу ради удовольствия? Едва ли! Для этого у него должна была быть какая-то другая причина, более научная.

Быть может, в библиотеке сохранилось какое-нибудь необычное издание «Путешествий»? И именно его граф Пассано изучал в страсбургской библиотеке? Но просмотрев каталог, доктор отверг эту гипотезу. В библиотеке были только общеизвестные издания.

Прежде всего Рамузио: «De Viaggi di Messer Marco Polo, gentiliuomo veneziano», издание, которое лежит в основе большинства других публикаций. Затем Марсден: «The travels of Marco Polo, a Venetian, in the thirteens century». Затем Потье: «Le livre de Marco Polo, citoyen de Venise». Затем Бюрк: «Die Reisen des Venezianers Marco Polo im dreizehnten Jahrhundert». И наконец Юль: «The book of Ser Marco Polo, the Venetian» — издание, которое самым подробным и надежным образом воспроизводит и комментирует различные прочтения текста.

Все эти издания можно было получить в большинстве публичных библиотек. Сами по себе они не представляли собой ничего такого, что могло бы день за днем приковывать к себе человека, подобного графу. Но если верить господину Альберле — а другого выбора не оставалось, — факт был неоспорим: граф день за днем просиживал над этими книгами. И снова возникал вопрос: почему? Не оставалось ничего другого, как следовать его путем и самому углубиться в изучение этих книг.

А вдруг и теперь, двадцать лет спустя, в них можно обнаружить что-то неожиданное. А вдруг, нашептывал доктору его внутренний голос, исследования графа оставили след в виде подчеркивания или даже замечаний?

Доктор решил взяться за дело. В отделе выдачи книг он заказал несколько изданий одновременно. Но когда он заполнял необходимые бланки, у него вдруг появилось ощущение, что за ним наблюдают. Доктор поднял глаза. И в самом деле, в нескольких шагах от него стоял синьор делла Кроче! Он вел оживленный разговор не с кем-нибудь, а с самим главным библиотекарем, но из-под полуопущенных век искоса наблюдал за доктором. Едва доктор поднял глаза, тот сразу отвел взгляд, но все же не настолько быстро, чтобы доктор не успел понять: интуиция его не обманула. Между тем синьор делла Кроче продолжал как ни в чем не бывало разговаривать с библиотекарем. Доктор несколько минут внимательно смотрел на него и потом сделал некий вывод. Конечно, то, что они встретились в Амстердаме, было случайностью; конечно, случайностью было и то, что оба они занимались библиотечными изысканиями, но… но почему молодой человек шпионил за ней, ведь именно она была косвенной причиной того, что доктор Циммертюр именно сейчас изучал путешествия Марко Поло вместо того, чтобы заниматься своей врачебной практикой в Амстердаме?

Но что бы синьор делла Кроче ни просил у библиотекаря, было очевидно, что получить ему это будет нелегко! Библиотекарь разводил руками, пожимал плечами, вздергивал брови и поднимал ладони к небесам. Все его жесты говорили: «Что вы хотите, мсье? Я только человек и не в силах исполнить ваше желание». Жесты синьора делла Кроче были не менее красноречивы. Он тоже вздергивал брови, словно желая сказать: «Согласен, имеются трудности». Но при этом он, прищурившись, улыбался, словно добавлял: «Мсье, мы же знаем, что трудности на то и существуют, чтобы их преодолевать». И опустив ладони книзу, стирал эти трудности мягкими, ритмичными движениями, словно расправлял скатерть. Но библиотекарь был непреклонен и коварен; его брови стояли домиком над переносицей, он прикладывал ладони к плечам, словно желая сказать: «Ваши аргументы меня сокрушают — но что вы хотите? Я только человек и все равно говорю вам: нет!»

Доктор сдал требования и вернулся на место. Но сквозь опущенные ресницы наблюдал за отступлением синьора делла Кроче. Тот двинулся к выходу, но его плечи продолжали призывать небо в свидетели того, что получен бессмысленный, непостижимый и недостойный отказ в ответ на совершенно справедливое ходатайство. Когда он проходил мимо доктора, его бархатный взгляд, словно крыло птицы, порхнул над столом, за которым тот сидел, и доктора Циммертюра пронзило отчетливое ощущение: итальянец воспользовался этим мгновением, чтобы прочитать название раскрытой книги, которая лежала перед доктором: «Le livre de Marco Polo, citoyen de Venise».

Синьор делла Кроче скрылся за вертящейся дверью. Между тем принесли заказанные книги, и доктор вновь погрузился в работу. Страница за страницей, глава за главой просмотрел он различные издания. «Вы, императоры, короли, герцоги, маркизы, графы, рыцари и все прочие, кто желает познакомиться с многообразием человеческой породы, прочтите эту книгу и узнайте, что от сотворения Адама и до наших дней ни одному человеку, будь то язычник, сарацин или христианин, не довелось когда-либо увидеть и познать столько удивительных вещей, сколько увидел и познал мессер Марко Поло из Венеции. Желая, чтобы увиденное им стало известно всем, он в 1295 году от Рождества Христова, оказавшись по вине своего родного города военнопленным в Генуе, продиктовал свои воспоминания гражданину Пизы мессеру Рустичано, который находился с ним в тюрьме»… Начиная с этого вступления через все двести пять глав книги до ее эпилога следовал доктор за старым венецианцем.

Теперь вы услышали все, что в меру наших познаний могли мы рассказать о татарах, сарацинах и других народах мира… О берегах более близких не сказали мы ничего, ибо столь многие мореплаватели, как венецианские, так и прочие, побывали в этих краях, что они известны каждому.

Доктор шумно захлопнул книги и посмотрел на листок бумаги, куда занес все, что привлекло его внимание во время чтения. Заметок оказалось немного, не более пяти или шести, и все они были сомнительными свидетельствами.

В трех местах доктор обнаружил на полях карандашные пометки. Первая относилась к шестидесятой главе второй части «Путешествий» в издании Рамузио. В этой главе говорится о городе Янгуи, названном впоследствии Янчжоу, где Марко Поло в течение трех лет был наместником или вице-правителем великого хана. Глава эта очень короткая. В ней сказано только, что «могущественному городу Янгуи подвластны двадцать шесть городов, и он должен почитаться очень важным владением». Мимоходом отмечено, что «по особому повелению Его величества в течение трех лет наместником этого города был Марко Поло».

Словно желая подчеркнуть краткость этой главы, неизвестная рука написала на полях (по-французски) следующие слова: «Весьма лаконично — скромничаете, мессер Милионе?»

Вторым местом, где доктор нашел карандашную пометку, был эпилог в издании Рамузио. На полях против того абзаца, который начинается словами: «Теперь вы услышали все, что в меру наших познаний могли мы рассказать об этих народах…», стоял большой восклицательный знак, а слова «в меру наших познаний» были подчеркнуты. Несколькими строчками ниже стоял еще один восклицательный знак, и слова «ибо столь многие мореплаватели… побывали в этих краях, что они известны каждому!» были подчеркнуты двойной чертой. И на полях кто-то приписал по-французски: «В качестве иронии — недурно!»

В добавление к этим двум комментариям многие места в издании Рамузио были подчеркнуты. Некоторые из подчеркнутых строк относились к первой части первой главы, где сообщаются основные сведения о поездке Марко Поло в Китай, о его пребывании там и возвращении домой. Здесь подробно описываются трудности, с которыми он столкнулся при отъезде, и то, как его встретили при дворе в Ксанду. Потом в нескольких строках говорится о том, как Марко снискал расположение великого хана, который в течение семнадцати лет посылал его с доверительными поручениями во все концы своего громадного государства. Наконец подробно описывается, с каким трудом удалось Марко Поло покинуть Китай. Великий хан и слышать не хотел о том, чтобы с ним расстаться. Наконец Марко удалось уехать, но только когда он пообещал хану, что вернется в Китай. В 1295 году Марко и два его родственника сошли на венецианский берег живые и здоровые, несмотря на все превратности путешествия.

Вся вторая половина этой главы была испещрена подчеркиваниями. Подчеркнуты были слова «Наши венецианцы прожили много лет при императорском дворе и за это время скопили огромное богатство в драгоценных камнях и золоте». Фразы «Его величество в гневе спросил, по какой причине мессер Марко хочет подвергать себя опасностям пути на родину. Если он ищет выгоды, ему довольно сказать слово великому хану и тот готов подарить ему вдвое больше того, чем он уже владеет» были жирно подчеркнуты, как и то место, где говорится, что Марко Поло внял мольбам императора и остался. «Николо, Маффио и Марко Поло простились с великим ханом, который одарил их множеством рубинов и других драгоценных камней неописанной ценности»; эта фраза тоже была подчеркнута, и наконец, три восклицательных знака стояли там, где говорится, что Марко и два его родственника прибыли в Венецию «живые, здоровые и несметно богатые».

Тот, кто читал книгу Марко Поло раньше, оставил все эти следы в итальянском издании Рамузио. Кроме них доктор обнаружил еще только один след. И обнаружил его в немецком издании Бюрка. На первый взгляд казалось, что к этой книге вообще не прикасалась ничья рука. Да, хоть она и была очень старой, создавалось впечатление, что ее никто никогда не читал. Но на той странице, где было напечатано введение («Вы, императоры, короли, герцоги, маркизы» и т. д.), стояли три восклицательных знака, такие жирные, что казалось, они подают трубный сигнал. Под последними словами введения («будучи военнопленным в Генуе, продиктовал эту книгу мессеру Рустичано, который находился с ним в тюрьме») проведена была жирная черта, а на полях торопливым неразборчивым почерком, выдающим такое волнение, что надпись едва можно было разобрать, нацарапано несколько слов по-итальянски: «Там! Конечно, там! Терпение! Я…»

И все. Больше никаких подчеркиваний, никаких восклицательных знаков, никаких заметок во всей книге! Можно было подумать, что неизвестного читателя вдруг озарила мысль, требовавшая немедленных действий. Последние его слова были: «Терпение! Я…» Но терпения у него не хватило даже на то, чтобы закончить фразу!

Дюжина восклицательных знаков, полдюжины подчеркиваний и четыре заметки на полях — вот и весь результат тщательного исследования книг, которые ее отец изучал день за днем в течение нескольких недель. Но ему ли принадлежали эти значки и заметки? И если да, то давали ли они ключ к загадке, которую доктор взялся разгадать?

Прежде всего — ему ли они принадлежали? Ответить на этот вопрос было невозможно, пока доктор не получил образца почерка графа. Единственное, что не вызывало сомнений, — почерк был повсюду один, и это был почерк итальянца. Такие «q» и «а» с необычным добавочным завитком между овалом буквы и ее вертикальной линией, «q» и «а» такой своеобразной формы едва ли встречались за пределами Италии. Правда, две фразы были написаны по-французски, но это не имело существенного значения. Она сказала, что говорит на пяти языках, а как известно, яблоко падает недалеко от яблони. К тому же — и это очень важно — третье замечание, судя по всему свидетельствовавшее о большом возбуждении, было написано по-итальянски, а в минуты волнения люди всегда прибегают к родному языку!

Но если допустить, что эти второпях набросанные слова и восклицательные знаки принадлежали ее отцу, что они означали? Можно ли из них понять, что занимало мысли графа в те минуты, когда он их писал?

Решить эту загадку было еще труднее. Кое-что о жизни покойного доктору стало известно благодаря письму из Венеции и сомелье Йозефу. Но о цели изысканий графа в библиотеке Страсбурга — изысканий, которые были так внезапно и грубо прерваны, — Циммертюр не знал ничего. Да и можно ли назвать эти занятия изысканиями? Решить такой вопрос было трудно, почти невозможно, и все же… все же… Допустим, это и в самом деле были изыскания — какую цель они преследовали? Может, граф просто хотел сравнить толкования текста в разных изданиях? Тогда почему только два издания из пяти хранили след его руки? Может, у него был свой, новаторский взгляд на путь, который во время своих странствий проделал Марко Поло? Нет, тогда замечания графа носили бы другой характер. В них содержались бы критические соображения по поводу других изданий или справочников; их было бы больше, и они были бы объективными. Но уж эти пометы объективными нельзя было назвать никак. Они были такими же пристрастно личными, как те замечания, какими школьники испещряют поля романов об индейцах, выражая восторг или неодобрение героям книги. В какой-то мере из замечаний графа можно было заключить, что для него это чтение было просто забавой. Но трудно поверить, чтобы взрослый человек ради забавы неделя за неделей читал одну и ту же книгу, пусть даже такую классическую, солидную и увлекательную, как «„Путешествия“ Марко Поло»!

Бесполезно! Доктор уперся в тупик и открыто себе в этом признавался. Он мысленно перебирал разные варианты. Он наугад раскрывал книги, надеясь найти в них какую-нибудь заметку, которую он упустил из виду. Все напрасно. Он шарил в темноте, и в этой темноте подобно неотвязному кошмару, преследующему того, кто балансирует на грани между сном и пробуждением, доктора мучил вопрос: что означают слова, набросанные второпях в конце введения в издании Бюрка, — «Там! Конечно, там! Терпение! Я…»?

Предчувствия, неотвязный кошмар — все нашептывало Циммертюру, что здесь, именно здесь лежит ключ к разгадке. И однако…

Когда библиотека закрылась, доктор побрел домой, так и не приблизившись ни на шаг к решению загадки. В отеле его ждало письмо, которое на некоторое время направило его мысли по другому руслу.

В письме, пересланном из Амстердама, стояло следующее:

Сударь!

Я — противник лояльный и сражаюсь только холодным оружием, хотя на войне, в любви и при заключении пари дозволены все средства.

На основании сведений, которые Вы предоставили мне в Амстердаме, я составил Ваш гороскоп. И посему должен Вам сообщить, что в эти дни Вам грозит опасность.

Сатурн, который властвует над узилищами и арестами, в своем восхождении торжествует над Меркурием, под которым Вы родились и который находится сейчас в подавляющем его знаке Рыб.

Вы предупреждены.

А. Д.

А. Д. был Антонио Донати, астрологе Валкениерстрат. На письме стоял почтовый штемпель Венеции.

А что в этот день прочитал доктор на страницах Марко Поло?

У народов Кинсаи есть обычай: при рождении ребенка родители тотчас записывают день, час и минуту его появления на свет. Когда мальчик, став мужчиной, намеревается заключить какую-нибудь сделку или отправиться в путешествие, он вопрошает астролога, и тот, взвесив все обстоятельства, произносит некие пророческие слова — местные жители, видя, что эти слова порой и в самом деле подтверждаются, относятся к ним с большим доверием. Множество упомянутых астрологов можно встретить на каждой рыночной площади.

Стало быть, в настоящую минуту подобный астролог обнаружился на площади Святого Марка! Так ли уж изменился мир со времен Марко Поло?

И все же что означали слова, второпях написанные на полях в прологе к немецкому изданию Марко Поло?

Глава седьмая

Сатурн входит в знак Рыб

Наутро, едва открылась библиотека, доктор уже был там. Он заказал книги, которые читал накануне, но получив их, даже не открыл. Он взвесил их на руке, как взвешивают игральные кости перед новым броском, на который уже не надеются. Да и в самом деле, что можно было обнаружить в этих пяти изданиях Марко Поло такого, чего доктор не обнаружил накануне? Он был слишком проницателен и методичен, чтобы что-нибудь упустить. Снова пускаться на охоту по следу, который другой читатель оставил на этих страницах, было пустой затеей, доктор знал это заранее. Но что же тогда делать?

Циммертюр увидел, как по залу, направляясь в свой кабинет, прошел мсье Альберле. «По правде сказать, — подумал доктор, — ему следовало бы сидеть и работать в винном погребе, а не в библиотеке. Может, стоит побеспокоить его еще раз? Вдруг за ночь ему вспомнилась какая-нибудь новая подробность…»

Но доктор отбросил эту мысль. Вдохновение, осенявшее по ночам мсье Альберле, касалось прославления эльзасских вин — и только. Он рассказал то, что знал: граф Пассано день за днем занимался исключительно Марко Поло и… Ба! Как доктор не подумал об этом раньше?

Изучение Марко Поло могло ведь включать также изучение литературы о нем. Вдруг в библиотеке имеется какой-нибудь редкий или необычный комментарий! «Я как курица слепо уставился в меловую черту», — подумал доктор и устремился к большому каталогу, чтобы, полистав его, проверить свое предположение.

По пути к цели доктор заметил синьора делла Кроче, снова увлеченного разговором с главным библиотекарем, хотя разговор этот с таким же успехом можно было назвать рукопашной. Руки обоих собеседников поднимались и опускались в такт, словно поршни, синьор делла Кроче при этом явно в чем-то убеждал библиотекаря, а тот ему в чем-то отказывал. Кисти рук обоих собеседников двигались в бешеном темпе, итальянец жестом устранял препятствия, француз жестом возводил все новые. При этом брови обоих, казалось, навсегда покинули место, определенное им природой на лице человека. Доктор, в котором чувство юмора пересиливало учтивость, захихикал. И тут же виновато спрятал голову в каталог, как страус прячет свою в песок. Но когда он решился бросить взгляд поверх книги, он встретил взгляд итальянца, в упор устремленный на него с загадочным выражением. Немного погодя итальянец исчез. Как видно, смех доктора подействовал на него, словно холодный душ.

Но вскоре и самого доктора обдало холодным душем. Перечень литературы, которая прямо или косвенно касалась Марко Поло, занимал в каталоге пять страниц! «История Венеции», написанная графом Дарю, «Частная жизнь венецианцев» Мольменти, «Венеция к началу XIII века» Чекетти, «Венеция, благородный и удивительный город» Сансовино. Санудо — «Жизнь дожей». Росси — «Одежда венецианцев». Чекетти — «Врачебное искусство в Венеции». Латтес — «История венецианских банков». И так далее и тому подобное вплоть до книги Нери «Знаменитые венецианские куртизанки и их история».

Доктор взъерошил редкие волосы. Если он не собирается потратить год на свои изыскания — а такого намерения у него не было, — стало быть, нужно сделать быстрый выбор наугад. Он так и поступил, и времени до ланча ему с лихвой хватило, чтобы убедиться: три выбранных тома ничего ему не дали. Слова, слова, слова, а нового ничего! Известные факты в новых сочетаниях, и только! И нигде никакого следа карандаша: ни подчеркиваний, ни восклицательных знаков — ничего, указывающего на то, что тот, другой, прошел раньше доктора по этим буквенным пустыням. Что делать? Неужели бросить всю затею?

Доктор увлажнил свой ланч бутылкой Гоксвиллера, вина, любимого графом Пассано и воспетого мсье Альберле, и, как знать, может быть, над вином витал дух предшественника доктора. Потому что время после ланча стало свидетелем его победы, и победой этой он обязан был внезапному озарению, которое вполне можно было приписать вину, а не чему-нибудь другому.

Когда доктор возвратил библиотекарю взятые им три тома и снова начал просматривать страницы каталога, его взгляд неожиданно упал на имя — Рустичано. Доктор задумался. Где он видел это имя? И вдруг его осенило — он разом вспомнил и где он его видел, и кто такой был Рустичано. Имя это упоминалось в прологе к «Путешествиям», и человек, его носивший, делил с Марко Поло камеру в генуэзской тюрьме. Именно Рустичано под диктовку мессера Марко записал всю историю его путешествий — он оказался первым в мире секретарем, чье имя было названо! Но в каталоге он был представлен другой работой.

В каталоге стояло: «Fatti memorabili della vita di Messer Rusticiano, gentiluomo pisano» («Достопамятные события из жизни пизанского дворянина мессере Рустичано»). И отсылка: см. «Указатель рукописей, пергаментов и палимпсестов», М33 в разделе 9b28.

Это означало, что труд мессера Рустичано представляет собой не книгу, а рукопись. Но что еще это означало?

Вспышка магния с шипением ослепила мозг доктора — так ему по крайней мере показалось.

Дело в том, что те строки в прологе, где упоминалось имя старого пизанца, были теми самыми строками, которые в издании Бюрка дважды подчеркнула неизвестная рука — его рука! А на полях торопливое, взволнованное перо нацарапало: «Там! Конечно, там! Терпение! Я…» Больше в книге не осталось никаких следов того, что ее хотя бы читали! А из этого можно было заключить, что ее поспешно захлопнули, как если бы читавший книгу человек бросился изучать другой, обещающий более интересные сведения текст!

И какой же это был текст? Да никакой другой, кроме текста, имеющего отношение к мессеру Рустичано, чье имя было так энергично подчеркнуто. Кроме его «Memorabili», которые граф Пассано именно тогда внезапно обнаружил в каталоге или, может быть, видел их там и прежде, но только теперь оценил их значение! Те самые «Memorabili», рукопись которых имелась в библиотеке, которые, может быть, никогда не были изданы и вообще, вероятно, существовали в одном-единственном экземпляре!

Доктор бегом устремился в секретариат, но секретарь только пожал плечами. М33 в разделе 9b28? Это не наш раздел. Обратитесь к младшему библиотекарю — это в его ведении. Доктор отправился к младшему библиотекарю. Тот встретил его очень любезно, но услышав, что доктору нужно, тоже пожал плечами. М33 в разделе 9b28? Выдавать такую литературу не в его компетенции.

— Но почему?

— Это экземпляр из отдела рукописей, которые выдаются на особых основаниях.

У доктора на висках забилась жилка.

— А что, эта рукопись какая-то особенная?

Младший библиотекарь кивнул:

— Насколько нам известно, она существует в единственном экземпляре.

— И что, она очень интересна?

У доктора невольно дрогнул голос. Но младший библиотекарь улыбнулся равнодушной улыбкой библиографа:

— Интересна? Ну, если вас интересуют семейные сплетни XIV века, то…

— Меня интересует все, что относится к этому времени, — ответил доктор, усилием воли заставив себя унять дрожь в голосе. — Но если вы не можете выдать мне рукопись, что я должен сделать, чтобы ее получить?

Младший библиотекарь посоветовал доктору обратиться к главному библиотекарю лично. Но прием, который тот оказал доктору, был малообнадеживающим.

— М33 в разделе 9b28? — воскликнул главный библиотекарь. — Да это просто какая-то мания!

— В каком смысле мания? — растерянно спросил доктор.

— Просить выдать рукопись под шифром М33 в разделе 9b28! — восклицал главный библиотекарь. — Да что я? Это не мания, это настоящее безумие.

— Я вас не вполне понимаю, — пробормотал ошарашенный доктор.

— Не понимаете? По-моему, я выражаюсь достаточно ясно. Позавчера, вчера и сегодня меня допекают требованиями, чтобы я выдал рукопись под шифром М33 в разделе 9b28! Мне кажется, это уже чересчур. Я скажу вам, мсье, то, что сказал другому господину: поскольку это оригинал рукописи, имеющей историческую ценность, она выдается на руки только под гарантию одного или двух известных ученых!

— Другому господину? — повторил доктор, мигая и гримасничая. — Позвольте узнать, кто этот другой?

— Итальянец, — проворчал главный библиотекарь, хмуря в гневе седые брови. — Мальчишка, который уверял меня, что рукопись нужна ему для исследований, касающихся его семьи, что он во что бы то ни стало должен прочитать манускрипт, и часами допекал меня своими объяснениями. Будто мне есть дело до его семейных исследований! И я ради него нарушу правила и выдам рукопись, которая никому не выдавалась двадцать лет!

Веки доктора опускались и поднимались, как крылья испуганной птицы. Библиотекарь, конечно, имел в виду синьора делла Кроче! Молодой итальянец охотился за той же рукописью, что и сам доктор! Но итальянец не рылся в каталоге, прежде чем заказать рукопись под шифром М33 в разделе 9b28, — стало быть, он заранее знал, что ему нужно! Откуда? Что за этим крылось? Впрочем, это разъяснит случай или дальнейшие события. Главное, надо опередить итальянца — и кстати прояснить еще одно обстоятельство.

— Рукопись не выдавалась двадцать лет? — переспросил доктор. — А можно ли… можно ли узнать, кто ее заказывал последним?

Главный библиотекарь, душа которого еще была покрыта свежими рубцами после битвы с синьором делла Кроче, вздрогнул. Он был сыт по горло дискуссией о рукописи под шифром М33 в разделе 9b28 и не желал ее продолжать.

— Неужели вы полагаете, что я могу тратить время на подобные выяснения? — спросил он, сверкая глазами. — Мсье, имею честь…

Доктор Циммертюр смиренно и умоляюще воздел свои пухленькие ручки.

— Вам нужна гарантия одного или двух ученых? — спросил он.

— Да. Я понимаю, что вам, как иностранцу, невозможно найти такую гарантию, но я должен соблюдать формаль…

— Удовлетворит ли вас поручительство профессора Бонвало из Парижа?

— Бонвало? Габриеля Бонвало?

— Да. Но если его гарантии недостаточно, то может быть, поручительство профессора Бошана…

— Бошана? Ипполита Бошана?

— Именно. Вас удовлетворят их гарантии?

Главный библиотекарь прочистил нос, потом протер очки.

— Хм-м, да, да, удовлетворят. Но кто вы, сударь? Извините, что я не знаю…

Доктор улыбнулся ангельской улыбкой и, поклонившись, развел руками.

— Циммертюр, — прохрипел он. — Доктор Циммертюр из Амстердама! Ничтожный коллега великих ученых, которые, однако, может быть, не совсем его забыли. Могу ли я получить их поручительства по телеграфу или…

Главный библиотекарь уже овладел собой. В его глазах опять выразилось недоверие, которое он тщетно старался скрыть.

— Я сам пошлю телеграмму, — сказал он. — Я имею удовольствие быть знакомым с обоими великими учеными и…

Он не закончил фразу, но выражение его лица сказало яснее слов: «… я хочу быть уверен, что телеграфный ответ придет от них, а не от кого-нибудь другого!»

Доктор поклонился:

— Не забудьте имя — Циммертюр, доктор Йозеф Циммертюр!

— Не забуду, — пробормотал главный библиотекарь. — М33 в разделе 9b28! Но это мания, истинное безумие!

Доктор сел за свой столик и стал ждать. До закрытия библиотеки оставалось еще несколько часов, возможно, библиотекарь до тех пор успеет получить ответ. Внезапно доктору почудилось, что кто-то на него смотрит, — он поднял глаза. Так и есть. Через несколько столиков от доктора, делая вид, что погружен в чтение энциклопедического словаря, сидел синьор делла Кроче. Но из-за толстого тома энциклопедии его бархатные карие глаза откровеннее, чем когда-либо прежде, наблюдали за доктором. Яростно гримасничая, доктор в свою очередь уставился на итальянца, и тот быстро уткнулся в книгу. Что этому человеку надо? Он что, шпионит за доктором? Но минуту спустя доктор совершенно забыл о синьоре делла Кроче. Дело в том, что его вдруг осенила мысль.

Он все время задавал себе вопрос: чего ради тот, другой, двадцать лет назад штудировал книги Марко Поло? И не находил ответа. Тщетно пытался он соединить замечания на полях текста с каким-нибудь научным интересом. Но кто сказал, что изысканиями графа ди Пассано руководил научный интерес? Если собрать воедино все его пометы, подчеркивания и восклицательные знаки, складывался ясный и четкий образ тех мыслей, что владели графом во время чтения!

Мысли эти отнюдь не носили научного характера. Их содержание можно было выразить одним словом: богатство!

«Марко Поло жил много лет при дворе великого хана и нажил большое богатство…»; «Кублай-хан не позволил ему уехать, предложив ему золота и других сокровищ вдвое больше, чем те, какими тот уже владел…»; «Он уехал, осыпанный рубинами и другими драгоценными каменьями, которыми одарил его великий хан…»; «Он прибыл в Венецию живой, здоровый и очень богатый…»

Вот о чем говорили пометы и подчеркивания. Но по какой причине средневековые сокровища Марко Поло интересовали читателя XX века? Бормоча про себя этот вопрос, доктор выпучил глаза, став при этом похожим на Аписа.[1]

Подробности путешествий Марко Поло, его описание тогдашних нравов и обычаев, стран и народов — все это представляло научный интерес и поныне изучалось во всем мире. Но после того как пыль шести веков осела на его могиле, какой смысл интересоваться тем, что за выгоду извлек сам Марко Поло из путешествий в Ксанду и Ханбалу?

Никакого. И однако, судя по всему, кое-кто придерживался другого мнения и этот кое-кто — предшественник доктора! Но почему, почему это его интересовало?

Доктор не знал, в который раз он задает себе этот вопрос, — но вдруг его размышления были прерваны. У столика Циммертюра стоял главный библиотекарь собственной персоной. И лицо его расплылось в улыбке.

— Пришел ответ на телеграмму, — заявил он. — И милейший профессор Бонвало, и мой высокочтимый друг профессор Бошан — оба самым сердечным образом рекомендуют вас и просят передать вам привет. Простите, что я не мог сразу выполнить вашу просьбу — но что вы хотите, мы, чиновники, работаем как автомат, который открывается только паролем, оформленным по всем правилам! Еще раз прошу у вас…

— Господин библиотекарь, не надо никаких извинений! Конечно, вы должны следовать регламенту! К чему бы это привело, если бы вы стали за здорово живешь выдавать свои драгоценные рукописи, — доктор обвел глазами зал, но синьора делла Кроче нигде не было видно, — первому встречному! Разрешите спросить, сколько я вам должен за отправку телеграммы?

Библиотекарь замахал обеими руками:

— Пустяки! Это безделица! Я отнесу расходы на государственный счет, как за служебную телеграмму. Я взял на себя смелость, не откладывая, принести вам рукопись.

Доктор так и подпрыгнул. Только теперь он заметил, что библиотекарь держит в руках маленький томик в кожаном переплете. Пальцы доктора слегка дрожали, когда он взял его у библиотекаря.

— Позвольте мне задать вам вопрос, — сказал, улыбаясь, седовласый чиновник, — вопрос, который, не стану этого отрицать, нескромен и свидетельствует о моем любопытстве. Оба ученых, к которым вы обратились, — специалисты по душевным болезням и феноменам из области психики. На этом основании я делаю вывод, что и вы сами также специализируетесь в этой области. Но какой интерес может представлять подобная книга для психопатолога? Ведь это просто маленький сборник сплетен XIV века, и только!

Доктор пробормотал что-то насчет историко-психопатологического значения рукописи. Старший библиотекарь непонимающе заморгал, попрощался, но вдруг вернулся обратно.

— Я вспомнил, — сказал он, — вы спрашивали меня, можно ли установить, кто в последний раз заказывал рукопись. Я постарался это выяснить. Мы ведем запись о выдаче всех редких книг, так что я могу вам сообщить, что в последний раз книга выдавалась двадцать лет назад, и заказывал ее итальянец, граф Луиджи Пассано.

— Вот как? — пробормотал доктор, побледнев от волнения. — Благодарю вас, мсье…

— Не стоит благодарности! Кстати, судя по всему, книгу брали на очень короткий срок. Она была выдана к вечеру 23 октября и возвращена в тот же день. И больше ее не заказывали.

— Так-так, — пробормотал доктор. Он-то знал, что помешало графу продолжать свои изыскания. 23 октября! Именно в этот день графа вызвали на дуэль. Наутро дуэль состоялась, а за ней последовал побег, побег от полиции…

— Надеюсь, рукопись заинтересует вас больше, чем вашего предшественника! — улыбнулся библиотекарь и удалился.

Доктор опустился на стул, бормоча какие-то уверения насчет того, что, несомненно, так и будет, но в глубине души он понимал, что это пустая фраза. Как ни велико было любопытство, которое возбуждала в нем книга, оно наверняка не могло идти ни в какое в сравнение с любопытством, какое двигало графом. Интерес доктора состоял в одном — идти по следу того, другого, а тот, насколько доктор уже понял, был движим какой-то идеей, тезисом, какой-то безумной теорией, согласно которой книга была для него ключом к некой тайне. И если его штудии оказались краткими, то не потому, что интерес графа угас! Он не продолжал их только потому, что ни при каких условиях не мог снова за них взяться. Ведь он не мог возвратиться в город! И не только в город — в страну, которой принадлежал город, потому что его тотчас бы арестовали за участие в дуэли! Но довольно! У доктора не было времени размышлять дальше о горестной судьбе графа. Надо было выяснить, в чем состоял главный жизненный интерес беглеца.

Доктор осторожно раскрыл маленький том.

Первым делом он убедился, что это и в самом деле рукопись. Тонкая кожа была исписана обычным в эпоху позднего Средневековья шрифтом — каролингским минускулом. Этот шрифт, как правило, очень легко читается, а для доктора, который был коллекционером, чтение его вообще не представляло никаких трудностей. В текст на итальянском языке местами были вкраплены латинские фразы.

Доктор приступил к чтению. Прошло совсем немного времени, когда у него возник вопрос: а нужный ли том он получил? «Достопамятные события» мессера Рустичано из Пизы были именно тем, чем их назвали оба библиотекаря, — сплетнями XIV века. Мессер Рустичано подробно рассказывал о своих путешествиях во Францию и в другие страны, о важных людях, с которыми ему пришлось свести знакомство, и об их семейных обстоятельствах. Время от времени попадалось какое-нибудь наивное изречение, вызывавшее улыбку. Так, например, рассказывая о своем пребывании во Франции (при дворе Филиппа Красивого), автор замечал: «Французы, без сомнения, весьма способны к ратным подвигам и к захвату крепостей, но отнюдь не способны покорить сердце дамы. В этом мы, итальянцы, заметно их превосходим». Но в общем стиль был сухим, и достопамятные события принадлежали к числу тех, которым суждено быть преданными забвению.

Почему же они так притягивали к себе предшественника доктора двадцать лет назад? Почему?

О своей встрече с Марко Поло в генуэзской тюрьме пизанец рассказывал почти вскользь. Марко Поло командовал венецианским военным кораблем в битве при Курзоле у далматинских берегов, где 7 сентября 1298 года от Рождества Христова произошло сражение между флотилиями двух торговых республик. В тюрьме мессер Марко встретился с мессером Рустичано и по наущению последнего распорядился, чтобы ему доставили из Венеции его путевые заметки (тюремные правила были тогда явно мягче, чем шестьсот лет спустя), и продиктовал пизанцу свои воспоминания. 25 мая 1299 года между Генуей и Венецией был подписан мир, и вскоре после этого обоих пленников выпустили на свободу.

Все это было известно науке из других источников. Доктор эти факты прекрасно знал. Наверняка их знал и тот, другой. Стало быть, они его интересовать не могли. Но что же тогда его интересовало?

Доктор прочитывал страницу за страницей (порой это было весьма утомительно), но напрасно он выискивал хоть какую-нибудь мелочь, которая могла бы заинтересовать его предшественника. Коротенькие анекдоты и рассуждения, придворные сплетни и семейные хроники — оба библиотекаря дали совершенно точную оценку рукописи. Осталось прочитать всего десять страниц. И вдруг доктор нашел то, что искал. Сенсация? Доктор этого не знал. Он только почувствовал, как где-то в глубине его души рождается и заполняет ее уверенность, что это именно то, что ему нужно, и именно это рассчитывал здесь увидеть, а может, и мельком увидел тот, другой, до того как случай или злая судьба навсегда оторвали его от древа науки.

Это место в книге мессера Рустичано звучало так:

В тот год, а был это год тысяча триста двадцать четвертый от Рождества Христова, прибыл я в Венецию. Воистину это столица торговли, в сравнении с коей все другие города кажутся ничтожными! Я видел груды драгоценных товаров, которые везут сюда с Кипра, из Александрии и с Черного моря. И само собой, я направил свои стопы к дому, где жил мессер Марко Поло.

Я с трудом узнал его. «Э-э, мессер Марко, жизнь в генуэзской тюрьме была нелегка, но видно, вам пришлось хлебнуть еще больших горестей», — сказал я. «И впрямь, мессер Рустичано, я знаю тюрьмы похуже той, чем та, где мы сидели с вами в почтенной Генуэзской Республике», — «Что вы имеете в виду?» — «Если бы даже Венеция сама по себе не была тюрьмой, этот дом — истинное узилище!» Я был поражен, потому что в доме мессера Марко все свидетельствовало об изобилии. Неужто Республика Венеция не оказывает почета тому, кого почитал повелитель всех татар и кто в течение трех лет правил целой провинцией? А мессер Марко продолжал: «В этом городе четыреста мостов, и его жители очень этим гордятся. Но когда им рассказывают о городах, где мостов, как в славном городе Кинсаи, двенадцать тысяч, они недоверчиво смеются.

Когда им рассказывают о том, что доходы великого хана от одной только провинции Кинсаи составляют двести миллионов дукатов, они чувствуют себя бедняками и злятся. Ах, Рустичано! Этот город — тюрьма. Много раз думал я снова отправиться на Восток, но великий Кублай-хан умер, а кто знает, будет ли благосклонен ко мне его преемник Тимур. Но будь даже Тимур моим врагом, он не смог бы причинять мне такие муки, какие терплю я в этом городе и в этом доме. — Мессер Марко помолчал, а потом продолжал свою речь: — Когда я жил в стране желтолицых людей, о Рустичано, я выучился знакам их письма. Есть у них особый знак для слова „женщина“. Но знай же, если этот знак удвоить, смысл его меняется и означает он ссору или распрю. В год от Рождества Христова тысячу трехсотый я женился, о Рустичано, и теперь в моем доме четыре женщины — жена и три дочери. Если бы я по-прежнему жил в стране желтолицых, над входом в мой дом висел бы тот самый удвоенный знак. Татарские знаки и в самом деле полны глубокого смысла, и дом этот еще худшая тюрьма, нежели город Венеция. Скажи мне: а каковы незнакомые мне страны Запада?» Я рассказал ему тогда о стране франков и о Германии, но он слушал меня вполуха. И вскоре сказал: «Конец мой близок, и умру я в тюрьме. Но перед смертью я напишу завещание, и оно будет справедливым, таким, какое подобает составить мужчине, будь он христианин, сарацин или язычник. Тем, кто охранял меня в тюрьме, я откажу тюрьму со всем, что в ней есть! Пусть пользуются этим без помехи! Но наследство свое я оставлю тому, кто отважен, умен и не боится верить в новое, потому что оно кажется неправдоподобным… — Мессер Марко долго смеялся, а потом продолжал: — Этот город — город голубей, голуби хранят то, что составляет самую великую славу и богатство города. Голубка пуглива. Пусть же тот, кто не так пуглив, как она, сумеет ее перехитрить, ограбить гнездо голубки и похитить ее яйца! Быть может, для этого потребуется хитрость змеи, о которой говорит святой апостол Марк. А может, и мужество льва, покровителя собора Святого Марка и города Венеции!» И мессер Марко снова предался веселью, но тут заметил я, что говорит он в бреду или как тот, кто чувствует, что конец его близок, и потому попрощался с ним, сказав ему на прощание много ласковых слов, а он проводил меня до двери, где сидела его супруга монна Доната и три его дочери, и сказал мне: «Прощай, о Рустичано, и когда услышишь о моей смерти, вспомни, что я говорил тебе сегодня!» Вскоре после того я был в Вероне, где находится Кан Гранде делла Скала,[2] до меня дошло известие о кончине мессера Марко, которая случилась в день Святого Януария в году от рождества Христова 1325.

* * *

И все. Конец книги содержал только малоинтересные описания дальнейших путешествий пизанца. Доктор поднял голову от книги и выпрямился. Он читал ее, лежа грудью на столе, как мальчишка, захваченный романом о приключениях индейцев. В его глазах все еще стоял слепящий свет зеленой настольной лампы; он опустил веки и, погрузившись в раздумье, машинальным жестом прикрыл глаза рукой. Что означали прочитанные строки? Неужели именно за этими сведениями о Марко Поло с такой страстью гонялся тот, другой? Неужели он имел в виду книгу мессера Рустичано, когда писал «Там! Конечно, там! Терпение! Я…»? Да, это наверняка они, те самые сведения, которые граф ди Пассано искал с такой страстью. Но если эти строки что-то значили, доктор пока еще не понимал их значения. О том, что Марко Поло оказался несчастлив в семейной жизни, было известно из других источников; о том, что он даже собирался покинуть Венецию и отправиться путешествовать на Запад, было известно тоже. Похоже, его чувства к родному городу и к семье были именно такими, как их описывали «Достопримечательные события». Но выражения, к каким Марко Поло прибегал для изъявления своих чувств, произвели на доктора такое же впечатление, какое они произвели на автора книги, их цитировавшего: мессер Марко говорил в бреду или как человек, который чувствует приближение конца. Почему же его слова могли иметь какое-то значение для человека, жившего в XX веке?

Доктор отнял руку от глаз и уставился в потолок на люстру. Потом опустил глаза и посмотрел на стол. И тут же вскочил. А потом снова рухнул на стул и стал озираться вокруг.

Рукописи мессера Рустичано на столе не было. Она исчезла.

Невозможно! Всего минуту назад доктор оторвался от страниц «Достопримечательных событий»! Каким образом рукопись могла исчезнуть? Как это могло случиться?

Впрочем, не все ли равно, как это случилось. Там, где доктор видел рукопись в последний раз, на столе среди взятых им других книг, ее не было, она просто-напросто испарилась…

У доктора вырвалось рычание, застрявшее в горле. Ну конечно! Все понятно! Задумавшись, он прикрыл рукой глаза, и кто-то воспользовался короткими мгновениями, когда он так сидел, чтобы украсть рукопись. Кто-то! Но кто? А кто же еще, как не злосчастный итальянец, который сам хотел прочитать эти воспоминания, но получил отказ, тот самый синьор делла Кроче, на которого Циммертюр в последний раз обратил внимание как раз тогда, когда главный библиотекарь принес доктору единицу хранения под шифром М33 в разделе 9b28, и которого теперь нигде не было видно!

Да, синьор делла Кроче скрылся. Доктор обежал взглядом зал. Итальянец исчез бесследно! В голове доктора лихорадочно роились мысли. Что делать? Заявить о пропаже главному библиотекарю? Он был сама любезность, когда вручал доктору драгоценный том, но вначале держался уклончиво, чтобы не сказать «настороженно». Поверит ли он рассказу доктора? Не увидит ли скорее в синьоре делла Кроче сообщника доктора, которому тот поручил украсть рукопись? Весьма вероятно, а еще вероятнее, что доктору придется оказаться в одиночестве в тюремной камере. Пусть даже профессора Бонвало и Бошан поручатся за его безупречную репутацию, в ожидании их поручительства или пока полиция не найдет рукописи и не вернет ее в библиотеку, доктору все равно придется посидеть под замком.

Но полиция не вернет рукопись, в этом доктор был уверен — синьор делла Кроче слишком ее опередил. От Страсбурга до границы рукой подать и…

Выход был только один — доктор должен сам пуститься вдогонку за синьором делла Кроче! После кражи прошло еще не так много времени, след еще свеж, еще можно вернуть рукопись и уладить все, не поднимая шума. До закрытия библиотеки оставался еще час. До тех пор никто не обратит внимания, что доктора нет на месте.

Доктор больше не колебался. Ступая быстро и бесшумно, он выбрался из библиотечного зала и, получая в гардеробе свое пальто, улучил минуту, чтобы задать гардеробщику вопрос. Совершенно верно: господин, похожий по описанию на того, кем интересуется доктор, минуты две-три назад взял в гардеробе свое пальто и побежал по лестнице вниз. Было ли у него что-нибудь в руках? Нет, гардеробщик ничего не заметил. А доктор что-то ищет? У него что-то пропало?

— Нет, нет! — вскричал доктор и тоже ринулся вниз по лестнице. Только теперь, когда он начал приводить в исполнение свой замысел, он осознал, сколь серьезно обстоят дела. Он стал невольной причиной того, что французское государство лишилось своей собственности — пусть непрочитанного, но драгоценного документа. Доктор сам пустился по следам вора. Прекрасно! Но до тех пор пока он не сможет положить на столик возврата книг рукопись под шифром М33 в разделе 9b28, он — сообщник синьора делла Кроче…

Доктору уже чудились за спиной шаги преследователей. Может, ему лучше вернуться, рассказать о том, что случилось, объяснить свой внезапный порыв и принять на себя последствия?

Последствия — это арест, тут сомнений не было. Но доктору совсем не хотелось сидеть в тюрьме. Зато ему очень хотелось, чтобы в четырех стенах за крепкими запорами оказался синьор делла Кроче. Доктор стиснул зубы и продолжал свой путь.

И вдруг ему вспомнилось полученное накануне письмо астролога.

«Сатурн, который властвует над узилищами и арестами, в своем восхождении торжествует над Меркурием, под которым Вы родились и который находится сейчас в подавляющем его знаке Рыб», — пробормотал доктор и с грохотом захлопнул за собой дверь библиотеки.

Так и вышло, что час спустя руки старшего библиотекаря вновь заходили ходуном вверх и вниз, как поршни: две срочные телеграммы уведомили профессоров Бонвало и Бошана, что они отогрели змею на своей груди, а в страсбургскую полицию поступило заявление о том, что доктор Йозеф Циммертюр из Амстердама похитил и увез в неизвестном направлении национальное достояние Французской Республики.

Глава восьмая

Меркурий против Сатурна — первый раунд

Доктор, моргая, оглядел Плас де ля Репюблик — площадь Республики, которая раньше называлась Кайзерплац — площадь Кайзера. Никаких следов синьора делла Кроче, да и трудно было ожидать, что он окажется здесь. Но чуть поодаль, на углу авеню де ля Либерте, то есть проспекта Свободы, который еще несколько лет назад назывался улицей Кайзера Вильгельма, стояла одинокая машина. Доктор в мгновение ока оказался возле нее.

Это был маленький открытый фиат. Шофер прогуливался рядом с машиной, время от времени останавливаясь и притопывая ногой.

— Скажите, не видели ли вы высокого брюнета лет тридцати, выходящего из библиотеки?

Шофер утвердительно кивнул.

— Куда он пошел?

— Он сел в машину и поехал вон по той улице.

— Эта улица ведет к вокзалу?

— Да.

— Везите меня к вокзалу, и побыстрее!

Доктор мгновенно взобрался в машину, она рванула с места. Не прошло и пяти минут, как они оказались у вокзала. Когда они подкатили к входу, шофер издал победный клич:

— Вот машина, которую он нанял! Я знаком с шофером.

Доктор быстро расплатился с шофером и ринулся в здание вокзала. Там он огляделся вокруг. Никакого синьора делла Кроче! Доктор направился было к билетной кассе, чтобы расспросить кассира, когда сзади его окликнули:

— Мсье!

Доктор порывисто обернулся. Это был шофер.

— В чем дело?

— Его здесь нет. И он не уехал на поезде.

— Как это так? Откуда вы знаете?

Шофер усмехнулся:

— Знаю, потому что шофер, который его привез, — мой приятель и он видел, как тот вышел из другой двери, возле телеграфа, и сел в другую машину. Он поднял воротник пальто, но мой приятель все равно его узнал.

Доктор прервал шофера воплем, который напоминал крик подстреленного зайца:

— Я так и знал! Поезд — это не для него! Живо! Попытайтесь узнать, куда он поехал. Если узнаете, получите…

Шофер уже выскочил из зала. Доктор, отдуваясь, бежал вдогонку. На вокзальной площади он увидел его — тот разговаривал с двумя своими коллегами. Те качали головой и указывали в сторону старого города.

— Он поехал в сторону моста Святого Петра. Они не слышали, какой он назвал адрес, но такси он взял междугородное.

— Похоже, он решил перебраться через границу, — проревел доктор. — Как называется ближайшая пограничная станция?

— Кель, — ответил шофер. — Стало быть, мы…

— Едем в Кель! — крикнул доктор. — И если мы его нагоним, получите сто франков сверх счетчика!

Оба уже сидели в машине. Пока они огибали полукруглую вокзальную площадь, шофер, обернувшись, покосился на доктора:

— Он что, натворил чего-то?

— Натворил! — подтвердил доктор, разразившись проклятиями. — Летите стрелой, и если мы его нагоним, получите сто — нет, двести франков!

Они миновали живописный старый город, проехали мимо церкви Святого Петра и виноторговых рядов. У большого собора шофер на мгновение притормозил.

— Из города ведут две дороги, — пояснил он. — Одна мимо биржи, другая мимо университета. Дальше они соединяются в одну, но здесь…

— Езжайте мимо университета! — воскликнул доктор. — Эта погоня во славу Минервы!

Шофер повиновался. Вскоре они выехали за городские ворота и покатили через Илльский канал. Перед ними лежала дорога на Кель. Вдруг шофер затормозил. Они были у таможни.

— Не проезжало ли здесь недавно большое зеленое междугородное такси?

Таможенник покачал головой:

— За последние полчаса здесь не проехало ни одной машины.

Шофер вопросительно посмотрел на своего пассажира. Доктор ответил вопросом:

— Могли мы его обогнать?

Шофер помотал головой:

— Ребята на станции сказали, что он ехал на огромной скорости. Он уже давно был бы здесь. Будем ждать или…

— Подождем немного!

Они стали ждать. Машина не появлялась. Шофер откашлялся. Без сомнения, перед его мысленным взором маячили две сотни франков.

— А вы уверены, что он поедет в Кель?

— Уверен? — воскликнул доктор. — Я понятия не имею, куда он направился. Знаю только, что у него есть причины постараться выбраться из города незамеченным, а я должен любой ценой этому помешать!

Шофер поднял указательный палец:

— Тогда я знаю, что он сделал. Он поехал не к границе, а в обратную сторону! Возле Келя множество таможенников и полицейских. А он, видно, что-то натворил?

Доктор подтвердил это крепким словцом.

— Куда же он в этом случае поехал?

— В сторону Васлона или Нё-Бризака. Через Васлон можно попасть в Нанси или Мец, а через Нё-Бризак идет дорога на юг.

— Ставлю десять против одного на Нё-Бризак, — сказал доктор. — Что ему делать в Центральной Франции? Он хочет перебраться через границу, а самая близкая граница — швейцарская! Едем! Нельзя терять ни минуты!

И они поехали обратно в город. На Биржевой площади шофер свернул на юг, и вскоре они оказались у новой таможенной заставы. Доктор задал тот же вопрос, что и прежде, но на этот раз получил другой ответ:

— Большая зеленая междугородная машина проехала здесь четверть часа назад. Путь ей предстоял дальний, потому что ее заправили бензином вон в том гараже.

Таможенник знаком разрешил им ехать дальше, и доктор, облегченно вздохнув, опустился на сиденье.

— В первый раз в жизни я понял, что таможня бывает полезной. Стало быть, он заправился бензином и едет в дальний путь! А как обстоят дела у нас? Бензина хватит?

Шофер уверенно кивнул. Только теперь доктор наконец по-настоящему разглядел своего водителя. Это был славный парень, высокий блондин с курносым носом и веснушками на лице, которое озарялось задорной мальчишеской улыбкой, обнажавшей на редкость белые зубы. Доктор уже успел возыметь доверие к его манере вести машину; и доверию этому в ближайшее время суждено было оправдаться.

Машина стремительно летела к югу. Однако никаких следов машины синьора делла Кроче не было видно. Бросив спустя некоторое время взгляд на часы, доктор понял, что во всяком случае сегодня он уже не успеет вернуть рукопись. В эту самую минуту библиотека в Страсбурге закрывалась. Доктор зажмурился, чтобы отогнать от себя навязчивое видение — сцену, которая в этот миг разыгрывалась в зале библиотеки. Он почувствовал, как вспыхнули его щеки. Что говорили в эту минуту о докторе Йозефе Циммертюре из Амстердама благочестивые хранители книг? Какими эпитетами сопровождали его имя и какого рода пожелания посылали ему вслед? Разлившийся по лицу доктора румянец добрался до кромки его волос надолбом, и Циммертюр возблагодарил сумерки, окутывавшие его черты милосердной дымкой. И все эти неприятности из-за несчастного итальянца и рукописи, которая, если судить по ее содержанию, на взгляд доктора, не стоила и двадцати франков! Про себя Циммертюр долго и усердно сыпал проклятиями, но шофер, как видно, был не лишен способности читать чужие мысли, потому что он вдруг обернулся к доктору и добродушным тоном спросил:

— А не лучше ли дать телеграмму в Базель?

Доктор присвистнул. Белобрысый парнишка был прав!

— Браво! — сказал он и стал рыться в кармане, предназначенном для бумажника, хотя бумажника там не было, а в беспорядке лежали купюры разного достоинства. — За эту идею набавляю еще сотню франков. Но откуда мы можем телеграфировать?

Шофер радостно ухмыльнулся, приложив два пальца к фуражке.

— Я остановлюсь у ближайшего телеграфа.

Вскоре они добрались до маленького городка Селеста, откуда доктор отправил телеграмму в Базель с самым подробным, какое только мог дать, описанием примет синьора делла Кроче и его машины. Выйдя из помещения телеграфа, он сообщил об этом шоферу. Он, однако, не сказал ему, что подписал телеграмму не «доктор Йозеф Циммертюр, Амстердам», а «Дюпон, уголовная полиция, Страсбург». Доктору казалось, что первое имя в настоящую минуту прозвучит не так убедительно, как хотелось бы.

Но и у шофера было что сообщить доктору, и его сообщение оказалось куда более впечатляющим, чем то, что рассказал доктор. За несколько секунд до того, как доктор вышел из телеграфной конторы, к телеграфу подкатила машина. Она затормозила, из нее уже вышел было молодой человек, когда на пороге телеграфной конторы показался доктор. В ту же секунду молодой человек захлопнул изнутри дверцу автомобиля, что-то крикнул шоферу, и в ту же секунду машина рванула с места — большая, зеленая, междугородная машина, в точности такая, как та, за которой они гонятся!

— Думаете, это был он? — воскликнул доктор. — Но это невозможно! Как мы могли обогнать его, не заметив этого?

Шофер энергично замотал головой:

— Конечно нет! Мы просто его догнали. Наверно, он остановился здесь, чтобы сделать покупки. Я заметил в машине корзину с едой и бутылками. Он знает, что впереди у него долгий путь. Если только мсье…

— В дорогу! Быстрее! — воскликнул доктор. — Раз мы нагнали его один раз, нагоним и во второй! Как вас зовут, друг мой? У вас глаз — истинный алмаз!

— Меня зовут Шмидт, Этьен Шмидт, — представился шофер.

Они промчались по улицам Селеста и дальше по дороге в Базель. Стрелка спидометра переместилась с шестидесяти к семидесяти, потом к восьмидесяти и девяноста километрам, но как видно, зеленая машина отдавала себе отчет в создавшемся положении и в том, с какой скоростью ей следует двигаться, поюму что ее и след простыл.

— С такой скоростью, — крикнул Шмидт через плечо, — через час с небольшим мы будем в Базеле.

Расчет Шмидта оказался верен. В семь часов они оставили за собой Нё-Бризак, примерно через полчаса Банзенем и ровно в восемь добрались до Сен-Луи, последнего города на французской территории перед Базелем. Следа зеленой машины по-прежнему не было! Шмидт почесал в затылке и сбавил скорость.

— Тут что-то не так, — заявил он. — Если мы и не догнали их, мы все равно должны были обнаружить их следы. Дорога здесь прямая как линейка и ехать быстрее, чем мы, он не мог! А вы уверены, мсье, что он хочет уехать из страны?

— А разве у вас самого не было именно такого впечатления? — сухо спросил доктор.

Шофер задумчиво сплюнул в носовой платок. В это мгновение они подкатили к таможне Сен-Луи, и он притормозил.

— Не проезжала ли здесь большая зеленая междугородная машина?

Таможенник покачал головой.

— За последний час здесь не проехало ни одной легковой машины, — сообщил он.

— А есть ли другая дорога на Базель? — взволнованно спросил доктор.

— Прямой нет, — ответил Шмидт.

Доктор задумчиво уставился прямо перед собой. И вдруг закричал:

— Знаю! Я понял! Он увидел меня на лестнице телеграфной конторы в Селеста и понял, что я предпринял! Он понял, что я разгадал его убогий план насчет швейцарской границы, и сообразил, что если он туда поедет, то угодит прямехонько в клетку. Вот в чем вся штука. И он направился в глубь страны. По какой же дороге он поехал? Скажите мне, Шмидт, и говорите напрямик, тогда ваш счет вырастет еще на двести франков!

Шофер ни минуты не колебался с ответом.

— От Банзенема дорога ответвляется в сторону Мюльхаузена — то есть Мюлуза, — ухмыляясь, поправился он. — Оттуда национальное шоссе восемьдесят три ведет к Бельфору, Безансону и Лиону.

— Вот какой дорогой он поехал! — воскликнул доктор. — Сомнений нет. Две сотни крон ваши. Но не можем ли мы перехватить его, не возвращаясь обратно?

Вместо ответа шофер свернул на боковую дорогу.

— Через Альткирш, — лаконично заявил он.

От Сен-Луи до Альткирша двадцать семь километров, от Альткирша до Бельфора тридцать три. На то, чтобы преодолеть это расстояние, у них ушло немногим более часа, и в Бельфор они приехали ровно в девять вечера.

— Дорогой Шмидт, — сказал доктор, — я знаю, что наш долг — продолжать преследование, и знаю, что нам следовало бы также взглянуть на знаменитого Бельфорского льва,[3] но в настоящую минуту есть нечто более для меня важное — это подкрепиться какой-нибудь горячей пищей и распить бутылочку вина. Разделяете ли вы мои чувства?

Шофер отдал честь по-военному, однако возразил:

— Может, лучше сначала справиться на таможне, не проехали ли они этой дорогой?

— Вы правы, но проделайте это побыстрее.

Машина обогнула фортификационные сооружения, вздымавшие к небу свои смутные очертания, и свернула в узкие улицы, которые вели к центру города. Шмидт затормозил у ресторана.

— Вы, мсье, поужинайте, а я пока разведаю что к чему.

Доктор похлопал шофера по плечу:

— Отлично сказано, друг мой. Награда будет ждать вас по возвращении.

Со сладким вздохом доктор опустился на стул. Он заказал себе внушительные порции разнообразных блюд и сделал это с тем большим аппетитом, что понимал: быть может, это его последняя трапеза на свободе. Если бы они продолжили путь в Базель, Циммертюр был бы уже вне пределов юрисдикции французов и ужинал бы, не ощущая над головой Дамоклова меча, — но они не поехали в Базель. И теперешняя погоня была в той же мере погоней во славу закона, сколь и бегством от правосудия. В эту минуту телеграфные провода наверняка уже разносили имя доктора и его приметы по всем возможным направлениям, а единственным пограничным пунктом, получившим приметы настоящего преступника, был Базель. Вероятно, Базель уже начал наводить в Страсбурге справки о полицейском сыщике Дюпоне, который послал телеграмму, но сам так и не появился… Бог знает, какой ответ они получат из Страсбурга!

На пороге ресторана «Данжан» появился Шмидт с фуражкой в руке. Его физиономия излучала плутоватую почтительность.

— Так и есть — они проехали этой дорогой! — сообщил он. — Они прибыли со стороны Мюльхаузена и опережают нас ровно на три четверти часа.

Доктор кивнул.

— Они пересекли город, — продолжал шофер, — и выехали через заставу в сторону Безансона, в точности как вы предполагали, мсье.

Доктор поманил его к столу:

— Садитесь, Шмидт, обсудим положение дел.

Шофер покосился на официанта.

— Я заказал ужин на двоих, — просто объяснил доктор. — Отбросим церемонии, садитесь — вот так. Какого вам вина — белого или красного? Пива? Разумно. Нам предстоит ехать целую ночь, так что лучше, чтобы голова оставалась ясной. И все же выпейте стаканчик вишневки, она помогает на ночном холодке. Сам я уже так и сделал!

Шмидт с явным наслаждением быстро опрокинул в себя стакан вишневки и сразу почувствовал себя уверенней.

— Итак, Шмидт, есть у вас какой-нибудь план?

— Не лучше ли будет разослать телеграммы?

— Телеграммы?

— Ну да, во все отделения полиции по этой дороге. Как мы это сделали в Селеста. Ведь вы, мсье, детектив, и теперь, когда мы знаем, по какой дороге он поехал…

У доктора Циммертюра слегка порозовели виски. Детектив! Знал бы честный Шмидт, насколько его пассажир уже злоупотребил этим званием, внушающим почтение и страх! И как мало у него прав носить звание детектива!

— Я не детектив, — торопливо заметил доктор. — То есть не настоящий детектив, — добавил он, видя изумленное выражение шофера. — Я доктор и… гм… частный сыщик, и я преследую человека, который… который украл у меня драгоценную рукопись. Конечно, я мог бы разослать телеграммы во все полицейские отделения на нашем пути, конечно, мог бы, но… — Доктора вдруг осенило: — Но понимаете, Шмидт, я хочу, чтобы честь его поимки принадлежала лично мне! Надеюсь, вы понимаете мои чувства!

Шмидт их понимал. Он уписывал телячью отбивную с таким аппетитом, что официант брезгливо сморщил нос.

— Как вы думаете, Шмидт, что они намерены делать? Всю ночь ехать или спать?

— То спать, то ехать — всего понемногу, — пробормотал шофер, дожевывая отбивную и наливая себе еще вишневки.

— Я тоже так думаю, — сказал доктор. — Если верить нашей карте, отсюда до Безансона девяносто километров. Полагаю, что сегодняшняя их цель Безансон. Очевидно, он будет и нашей целью.

Шофер молча кивнул. Вскоре они уже выехали из городских ворот у форта Данфер-Рошро. Перед ними расстилалась широкая серебряная лента шоссе номер восемьдесят три: Страсбург—Лион. Над горизонтом встала луна, и им казалось, что они летят вперед не по твердой земле, а по стремительному водному потоку. Километрах в двадцати от Бельфора дорога углубилась в ущелье между двумя темными лесистыми склонами. В их тени стояла машина, очевидно с какой-то поломкой, и Шмидт машинально сбавил скорость.

— Помощь нужна? — крикнул он, но ему в ответ буркнули что-то неприязненное. Оба пассажира неисправной машины склонились над ней, нырнув головой в ее нутро. Шмидт начал было рассуждать о том, что люди редко говорят «спасибо», хотя иной раз им не мешало бы это делать, как вдруг доктор с загоревшимися глазами выпрямился на сиденье.

— Шмидт, — сказал он, — это они!

Шофер затормозил так резко, что его и доктора швырнуло вперед. Разинув рот, Шмидт уставился на своего пассажира.

— Не может быть, — пробормотал он и хотел уже нажать на стартер, но доктор его удержал.

— Я уверен, что это он! — воскликнул Циммертюр. — Машину и шофера я прежде не видел, но зато этого молодчика видел много раз. Я ни с кем не спутаю эти широкие плечи и талию танцора.

Доктор горестно оглядел собственную фигуру:

— Это он! У них что-то поломалось и… Шмидт, скажите мне вот что: можно здесь где-нибудь поблизости пересечь швейцарскую границу?

Шофер посмотрел на свою карту.

— Есть объездная дорога от Бом-ле-Дам до Нёшателя в Швейцарии, — сказал он. — Но ехать по ней трудно.

— Если он хочет сбежать в Швейцарию, он не станет думать о трудностях, — заметил доктор. — Мы свернем на эту объездную дорогу и подождем. Так мы по крайней мере точно узнаем, каковы его планы.

Они двинулись дальше и, доехав до развилки, свернули на упомянутую дорогу. И вскоре оказались в маленьком городке Бом, мирно спавшем в горах на берегу реки Дув, которая славится своими форелями — единственной достойной упоминания местной достопримечательностью. Время шло, и часы на соборе отмечали его бег серебристыми, как лунный свет, звуками. И вдруг Шмидт задал своему работодателю вопрос:

— Одного я не пойму. Если вы и впрямь так уверены, что это он, почему вы его сразу не арестовали?

Доктор ждал такого вопроса:

— Дорогой Шмидт, чтобы произвести арест, нужна помощь официального полицейского. А я всего лишь — хм — частный сыщик и арестовать кого-нибудь не имею права.

— Вон что! — В голосе шофера звучало глубокое разочарование. Было совершенно очевидно, что из прочитанных им детективных романов он вынес совершенно иное представление.

— Такого права у меня нет. Но это не имеет значения. Человек, за которым мы гонимся, украл у меня то, что я хочу вернуть. Если мне это удастся, я буду вполне удовлетворен. Скажите, Шмидт, вы сильный?

Шмидт в виде иллюстрации продемонстрировал в лунном свете сжатый кулак.

— Я чемпион нашего страсбургского клуба в легком весе, — заявил он с соответственным нажимом в голосе, — и я побил тяжеловеса Штенца в двух…

Он осекся. По дороге от Безансона с сумасшедшей скоростью мчалась машина. В лунном свете она мелькнула мимо них и, колеблясь, затормозила у развилки. Одна стрелка указывала дорогу на Безансон, другая — к швейцарской границе. Какую из дорог выберет синьор делла Кроче? Что в машине сидит не кто иной, как делла Кроче собственной персоной, доктор видел теперь совершенно явственно, а что перед ними та самая зеленая машина, подтвердил Шмидт, который тяжело дышал, как бульдог, завидевший добычу.

Наконец зеленая машина выбрала дорогу, и это была дорога на Безансон. Стало быть, синьор делла Кроче не собирался бежать в Швейцарию! Так что же тогда он намеревался делать? Но доктор не успел предаться раздумьям. Его верный оруженосец Шмидт самостоятельно принял решение.

Он рывком бросил свою машину в сторону зеленого автомобиля. Очевидно, он намеревался преградить ему дорогу, выскочить из машины, завязать короткий кулачный бой, отбить украденное имущество и оставить врага единолично распоряжаться полем сражения — это было очевидно, потому что одна его рука легла на тормоз, а другую он угрожающе сжал в кулак, готовясь к атаке. Доктор понял его намерение и в знак одобрения грозно сжал собственные пухлые кулачки. Но судьбе угодно было, чтобы военный план Шмидта потерпел неудачу. Услышав звук его мотора, сидящие в зеленой машине отпрянули в сторону и, когда маленькая, отливающая сталью машина кошачьим прыжком вылетела из тени на лунный свет, привстали на своих сиденьях. Им не понадобилось много времени, чтобы оценить ситуацию. Круглую физиономию доктора вообще трудно было спутать с какой-нибудь другой, и синьор делла Кроче узнал ее мгновенно. Положив руку на плечо своего водителя, он что-то ему буркнул. И зеленая машина рванула вперед, словно выброшенная катапультой. Выпрямившись в полный рост, итальянец обернулся к своим преследователям.

Он смотрел на доктора сверху вниз со смешанным выражением насмешки и угрозы на красивом лице. Серая машина неслась на полной скорости, отставая от зеленой всего на несколько корпусов. Синьор делла Кроче иронически наблюдал за отчаянными усилиями Шмидта. Потом прикрыл рот ладонью, словно желая скрыть зевок, и опустился на сиденье. Над краем кузова зеленой машины показалась газета. Синьор делла Кроче откинулся на сиденье и углубился в чтение, не проявляя к своим преследователям ни малейшего интереса!

— Ох уж эти итальянцы! — пробормотал доктор. — Даже лежа на пыточных козлах, они не забудут сделать эффектный жест в расчете на зрителей! Он считает нас недостойными противниками и показывает нам это, читая газету — именно так в итальянском театре зрители дают понять актерам, что они бездарно исполняют свои роли!

Шмидт побагровел так, что в лунном свете его веснушчатое лицо стало казаться смуглым. Он трудился за баранкой, как галерный раб. Оставшийся позади Бом-ле-Дам виднелся уже только смутным силуэтом на восточной части небосклона.

— Тысяча франков, если мы его нагоним, и две тысячи, если мы заставим его забыть про газету! — сказал доктор.

Шмидт не ответил. Его глаза сверлили белый лист бумаги, который трепетал и хлопал впереди на ветру. Медленно, очень медленно серая машина нагоняла зеленую. Дорога извивалась, как змея, которую придавили ногой. Она не подходила для гонок, и это, очевидно, понимал водитель зеленой машины, потому что он стал вести ее с некоторой осторожностью. Но Шмидт был глух к зову долга, глух к увещеваниям доктора и не видел ничего, кроме белого листа бумаги. Они срезали повороты на двух колесах и перелетали по воздуху через каждую колдобину — но зато они нагоняли зеленую машину! Да, нагоняли, и еще как! Вот уже они отстают всего на три корпуса от зеленой машины, вот уже на два. Шмидт дал длинный иронический гудок, словно просил коллегу пропустить его вперед. И вдруг газета исчезла.

Над кузовом машины показалось бледное лицо с пронзительными черными глазами. Яростно кривившийся рот выкрикивал какие-то угрозы. Несмотря на шум мотора, доктору показалось, что он услышал слова: «Берегитесь!» Вслед за тем синьор делла Кроче выпрямился во весь свой рост. Его правая рука размахивала тяжелой бутылкой бургундского. Прицелившись, итальянец изо всей силы швырнул бутылку. Она просвистела в воздухе по направлению к Шмидту, который невольно нажал на тормоз. И снаряд угодил не в лоб шоферу, а в капот над радиатором. Бутылка разлетелась на тысячи осколков, закружившихся над дорогой. Шмидт разразился длинным проклятием — можно было подумать, будто он злится, что избежал удара! Доктор догадался, в чем причина: покрышки! Между тем синьор делла Кроче вновь вырос над кузовом машины. Очевидно, он не был уверен в результатах своего первого броска, потому что на сей раз он сжимал в руке револьвер. На мгновение он прицелился в доктора, потом в Шмидта, но это была лишь показная угроза, потому что дуло опустилось книзу. Послышалась серия разрывов, почти утонувших в гуле мотора, — обладатель манускрипта под шифром М23 в разделе 9b28 выпустил шесть пуль в шины доктора Циммертюра.

Проклятия Шмидта завершились яростным хохотом:

— Зря стараешься, приятель! Твоя бутылка уже сделала свое дело. Еще до того, как ты выстрелил, я слышал, как спустила правая шина. Поберег бы шесть своих патронов для следующего раза!

И он тормознул так резко, что доктор как мячик подпрыгнул на сиденье.

— Не так уж зря, как вы уверяете, дорогой Шмидт, — наконец выговорил доктор. — Одну лопнувшую шину вы смогли починить, но с двумя шинами, прошитыми полдюжиной свинцовых пуль, вам не справиться.

Они стояли посреди шоссейной дороги номер восемьдесят три во внезапно наступившей тишине, которая казалась почти противоестественной после барабанной дроби последних минут. В сотне метров впереди за поворотом дороги исчезли задние фары зеленой машины. Белая газетная страница помахала им в знак прощания. Доктор потряс в ответ пухлым кулаком:

— Маши, маши, приятель! Вопреки тому, что ты воображаешь, мы еще не произвели окончательного расчета. Au revoir![4]

Шмидт поднял взгляд от останков двух добротных шин фирмы Мишлен.

— Хотелось бы мне верить, что вы правы, мсье, — мрачно сказал он, — но меня что-то берет сомнение. Нынче ночью нам дальше не уехать, это уж точно. Кто бы он ни был, но стрелять он умеет. Поглядите!

Он указал на шины — в каждой зияло по три пулевых отверстия. Доктор кивнул.

— Во всем, что касается его ремесла, у него, бесспорно, высший разряд, — согласился он. — И ночью нам его не догнать. Но поскольку мы знаем, куда он держит путь, это не беда.

— А мы знаем, куда он держит путь? — В голосе шофера звучало глубокое сомнение.

— Знаем. Я как раз все обдумал. У Бом-ле-Дам он не свернул на дорогу в Швейцарию, а это может значить только одно. Он решил, что я дал телеграммы во все пограничные швейцарские пункты. Вот почему он направляется к себе на родину, в Италию.

Шмидт присвистнул:

— C'est çа![5] Он едет в Италию. Мы еще встретимся, приятель, мы еще встретимся!

И он тоже погрозил кулаком вслед исчезнувшему автомобилю.

— А теперь, — сказал доктор, — нам не остается ничего, кроме как поискать ночлега, и найти его мы можем вон в том городке. Нам обоим нужно поспать несколько часов, милый Шмидт.

Они выбрались из машины и отправились в городок, который, купаясь в лунном свете, спал в нескольких сотнях метров от них. Оказалось, что городок называется Рулан. Они нашли простенькую гостиницу и, не без труда разбудив хозяина, получили пристанище на ночь.

Еще не было шести утра, когда Шмидт постучал в дверь доктора и объявил, что они могут ехать. Он нашел механика и раздобыл у него две новые покрышки, которые доктор безропотно оплатил. Но по дороге к машине его вдруг охватил приступ того, что Наполеон называл «le courage de deux heures du matin».[6]

«Ведь это чистое безумие, — подумал он. — Я, уважаемый член врачебной корпорации Амстердама, блуждаю по западным отрогам Альп в погоне за шалопаем-итальянцем, который украл рукопись и продырявил мои шины шестью пулями и осколками бутылки бургундского, а тем временем за мной самим гонится французская полиция, которая считает, что рукопись украл я. Чистейшее безумие. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я повернул бы обратно в Бом-ле-Дам, а оттуда махнул бы через границу в Нёшатель».

Но ритмичное движение автомобиля и свист утреннего ветерка вскоре разогнали эти здравые и разумные рассуждения.

«Погоня забавляет меня, — думал доктор. — Я предчувствую, что она поможет мне решить проблему, которой я занимался в Страсбурге. Что из того, если она завлечет меня в рискованную авантюру? Разве я не сын народа, который сорок лет следовал по пустыне за облачным столпом?»

Доктор утвердительно крякнул в ответ на свой вопрос и встретил удивленный взгляд Шмидта, который был угрюм и замкнут. В Безансоне, куда они добрались незадолго до семи, шофер задал свои обычные вопросы на таможне. В нескольких шагах от таможни доктор заметил газетный киоск. Он решил воспользоваться случаем и узнать, что делается на свете.

Первая же рубрика, которую он увидел в «Ле Репюбликен дю Дув», должна была ему польстить: она доказывала, что крылатая молва уже разнесла имя Циммертюра по всей Франции. Главный печатный орган Безансона называл его un savant escroc — иначе говоря, ученым мошенником, а несчастный случай с рукописью характеризовал как «на редкость наглое покушение на бесценное национальное сокровище» (coup de main d'une rare audace) и призывал по этому случаю пересмотреть иммиграционные законы: слишком многим иностранным filous, escrocs, voleurs и fripons (пройдохам, мошенникам, ворам и плутам) позволено под защитой нынешних законов грабить прекрасную Францию. Доктор стыдливо покраснел от такого обилия героических эпитетов и вдруг заметил, что кто-то читает газету через его плечо с таким же интересом, что и он. Это был долговязый шофер.

— Ну, что слышно, Шмидт? — спросил доктор, торопливо пряча газету в карман. — Что сказали на безансонской таможне?

Его попытка изобразить беспечность удалась не вполне. Он сам это заметил и заметил также новое, странное выражение в глазах шофера.

— Они проехали через таможню нынешней ночью, — коротко сказал Шмидт. — Наверно, теперь продолжают свой путь. Шоссе номер шестьдесят семь ведет в Швейцарию, а шоссе восемьдесят три — в Полиньи и к итальянской границе. Какую дорогу выберем мы?

— Восемьдесят третью, — без колебаний ответил доктор. — Он держит путь в Италию. В этом сомнений нет.

Шофер кивнул.

— А что это за статья о краже в Страсбурге? — спросил он. — Какая-то рукопись? В библиотеке?

— Как раз за вором мы и гонимся, — пробормотал доктор и двинулся к машине.

— Мне показалось, что вор — какой-то ученый, — упрямо продолжал Шмидт. — Разве там не было сказано, что он доктор? Выходит, парень, который стрелял из револьвера, доктор?

— По крайней мере в своем ремесле он прошел полный курс наук, — ответил доктор Циммертюр, усаживаясь в машину. — Разве вы не согласны со мной, Шмидт? Но нельзя терять ни минуты.

— Я думаю, мсье, вы будете похитрее его, — медленно сказал Шмидт и нажал на стартер. Доктор пробормотал благодарность за комплимент. При первом же удобном случае он незаметно «потерял» «Ле Репюбликен дю Дув», но чувствовал, что Шмидт наблюдает за ним краем глаза.

На южной таможне Безансона предположения доктора подтвердились. Зеленая машина выехала через таможню в половине седьмого по направлению к Савойе и границе с Италией.

По безансонскому исчислению времени — а Безансон славится своими точными часами — синьор делла Кроче опережал их на один час. Но доктору и Шмидту предстояло вскоре получить целых три доказательства того, что синьор делла Кроче понимает, сколь мало это преимущество, и ничуть не сомневается в их способности продолжать преследование, несмотря на бутылку бургундского и револьвер. И все же первое доказательство они получили не сразу. Первые сто пятьдесят километров они преследовали итальянца по широкому национальному шоссе Страсбург-Лион, где трудно было ждать неожиданностей, но вскоре после Бура свернули на боковую дорогу, которая, извиваясь по узкой долине, ползла вверх к Шамбери и жемчужине Савойи — Экс-ле-Бен. До Шамбери было немногим более ста километров. Они уже оставили за собой три четверти этого расстояния, когда получили первый сигнал о том, что их пребывание в здешних местах нежелательно.

Они притормозили перед гостиницей в маленьком городке Белле и стали обсуждать, продолжать ли путь или заночевать в гостинице. Дорога была очень трудная, начало смеркаться. Итальянец опережал их уже на полтора часа, однако до итальянской границы оставалось еще двести километров, и дорога все время шла в гору.

Пока они толковали, вокруг машины собралась группа дорожных рабочих. Они внимательно вглядывались в доктора и его водителя, и мало-помалу их внимание становилось все более вызывающим. Не спуская глаз с приезжих, они о чем-то переговаривались на непонятном диалекте. Вокруг серой машины смыкалось кольцо. Голоса становились громче.

— Послушайте, Шмидт, — сказал доктор. — Не нравится мне все это. Если не ошибаюсь, эти люди говорят на итальянском patois.[7] Не исключено, что наш приятель делла Кроче…

Доктор еще не успел закончить фразу, как просвистел первый камень. Камень разбил фару машины. И словно по команде вверх взмыл десяток рук, вооруженных камнями.

— Вперед, Шмидт, вперед! — крикнул доктор.

Шофер завел мотор и посигналил. Но стоявшие вокруг машины не двинулись с места. На машину посыпался град камней. По счастью, дорога здесь шла под уклон. Шмидт дал полный газ, и размахивая монтировкой, направил машину прямо в толпу. Толпа наконец расступилась, однако двое или трое чернявых субъектов вскочили на подножку машины, а ее колеса проехались по пальцам нескольких других. Три-четыре руки вцепились в Шмидта, доктора с силой огрели по шее. Он яростно оборонялся обеими руками, сожалея в эту минуту, что они у него такие короткие. Рычаг Шмидта со всего маху обрушился на что-то мягкое, вокруг поднялся громкий вой. Но они уже вырвались из толпы и неслись на полной скорости вниз по улице. Шмидт на двух колесах срезал угол. Чернявые, которые все еще крепко держали доктора, став жертвой центробежной силы, разжали хватку и покатились вниз по узкому проулку, откуда с криком бросились врассыпную дети. Через две минуты Белле остался позади и серая машина начала взбираться по дороге к Шамбери.

— Едва спаслись, — отдуваясь, сказал доктор. — Нет сомнений, это он! Он сообщил наши приметы группе своих земляков, и они его не подвели. Вы держались молодцом, Шмидт! Ваш банковский счет растет!

— Быть может, и другой счет тоже, — пробормотал шофер. — Думается мне, тому бородачу придется вправлять левую руку. Наверняка они наврут полиции, что мы начали первыми, но их показаниям поверят, а нашим нет, потому что мы удрали. Уверен, очень скоро наши приметы разошлют во все концы. Если не разослали раньше, — добавил он, покосившись на своего работодателя.

Щеки доктора приобрели прекрасный цвет спелой земляники, и он возблагодарил сумерки, отчасти его скрывавшие. С единственной уцелевшей фарой медленно взбирались они по горным долинам Савойи. Дорога, по которой они ехали, была обычной проселочной дорогой, где хватало бугров и впадин, она то круто уходила вверх, то спускалась в расселину. Вот в одной из таких расселин им и напомнили еще раз о том, что синьор делла Кроче предпочитает ездить без сопровождения.

Поперек погруженной в сумрак дороги как раз на уровне их голов была натянута толстая стальная проволока!

Заметил ее в последнюю минуту доктор. Дорога пролегала у подножия холма, машина шла на большой скорости, освещение было таким тусклым, что план итальянца непременно удался бы, если бы не одно свойство доктора. Днем он был подслеповат, зато в темноте видел как кошка и за секунду-две до того, как было бы уже слишком поздно, заметил или, вернее, почуял полоску натянутой между двумя деревьями проволоки. Крикнув Шмидту: «Наклоните голову!» — доктор схватился за ручной тормоз. И они остановились как раз тогда, когда проволока оказалась над радиатором машины.

— Дамоклов меч был повешен надежнее, — пошутил доктор охрипшим голосом. Шмидт не сказал ничего, но бросив на Циммертюра красноречивый взгляд, отвязал проволоку от деревьев, смотал ее в клубок и сунул в карман.

Ночевали они в Шамбери. Они надеялись обнаружить синьора делла Кроче в одной из гостиниц, но их надежды не оправдались. Он предпочел заночевать поближе к итальянской границе. Пока они спали, им за двойную плату отремонтировали машину, и уже в пять часов утра они покатили дальше в горы. Над вершинами Альп, словно огонь алтаря, затрепетал первый, еще только угадываемый луч рассвета; по долинам текли волнистые потоки опаловой дымки. Все дышало чистотой и миром, человеческие страсти и битвы казались сном — и, однако, им вскоре пришлось убедиться, что это не сон, а явь. В семь часов утра они добрались до городка Сен-Жан-де-Морьен, и тут синьор делла Кроче вручил им свою третью, и последнюю, визитную карточку.

Не успели они остановиться у таможни, чтобы задать свои обычные вопросы, как таможенник стал звать на помощь. На его зов из находившегося рядом сторожевого помещения выскочили двое полицейских. Казалось, при виде доктора они сразу преисполнились решимости. Подбежав к серой машине, они положили руки на пухлые плечи доктора и в один голос вопросили:

— Признаете ли вы, что вы доктор Йозеф Циммертюр из Амстердама?

И прежде чем доктор успел ответить, они как автоматы выкрикнули:

— Отрицать бесполезно! У нас есть ваши приметы! Вы арестованы за кражу национального достояния Франции.

И обернувшись к Шмидту, добавили:

— А вы, приятель, арестованы как соучастник преступления и сообщник преступника.

Доктор опустил голову, чтобы избежать взгляда своего верного помощника. Потом посмотрел на полицейских:

— Позвольте мне задать вам один вопрос. Кто-то предупредил вас о том, что я могу здесь появиться?

— Да, — хором ответили представители правосудия. — Господин, проехавший через город в зеленой машине час тому назад, сказал, что вы, по всей вероятности, приедете сюда. Он прочел о краже в одной из газет и узнал вас по приметам. Он подозревал, что вы направляетесь в Италию.

— Этот господин как раз и есть настоящий вор. Я гонюсь за ним от самого Страсбурга. Я не виновен, клянусь вам.

Полицейские насмешливо расхохотались. Краем глаза доктор поймал испытующий взгляд Шмидта. Тот еще не сказал ни слова. Но теперь заговорил:

— Вы могли бы по крайней мере предупредить меня, мсье. — Таковы были его слова.

— Шмидт, друг мой, я был честен! Вор — он, а дураки-полицейские арестуют нас. Так устроен мир.

— Заткнись! — рявкнули полицейские. После чего доктора и Шмидта отвели в местную тюрьму. Она находилась в сторожевом помещении при таможне, из которого явились полицейские. Машину преступников отвезли в гараж неподалеку.

Сатурн, планета арестов и узилищ, красная и величественная, торжествовала в фазе, пагубной для Меркурия!

Глава девятая

Меркурий против Сатурна — второй раунд

Под аркадами в обе стороны струился людской поток; половину площади занимали столики кафе; воздух ритмически вздрагивал от колокольного звона и всплеска голубиных крыльев. Настал час мечтаний, и Венеция, праздно уронив руки, предавалась грезам в весенних сумерках.

Эти руки не были натруженными руками рабочего! Они были такими белыми и ленивыми, как руки на портретах великого сына Венеции — Тициана. Когда-то, давным-давно, эти руки взялись за дело, чтобы захватить мировое господство; долгие годы они срывали, как срывают с веток блестящие плоды, все сокровища мира — и складывали их в свой ларец с драгоценностями. Но мало-помалу дань, которая стекалась со всего мира в этот ларец, стала иссякать, а потом драгоценности одна за другой упорхнули из ларца. Однажды владычица Адриатики подняла свои золотисто-зеленые глаза и увидела, что она бедна. И все же она продолжала улыбаться. Но вскоре ей пришлось плотнее запахнуться в свою кружевную мантилью. Потому что со стороны Альп задул холодный ветер. В одно прекрасное утро мужчина маленького роста с судьбоносным профилем въехал прямо в ее альков. Венеция раскрыла глаза в горделивом недоумении. Дерзновенный на цокающем копытами коне въехал туда, куда не ступала нога ни гуннов, ни готов, ни вандалов. Он осквернил и разграбил ее богатства и даже не обратил внимания на ее красоту. После чего, как безвольную добычу, передал Венецию ее исконному врагу по ту сторону Адриатики.

Шли годы, исконного врага изгнали, и Венеция снова стала свободной. Но человек с профилем античной камеи сделал свое дело слишком основательно. Венеция уже не возродилась. Довольно апатично продолжала она принимать дань теперь уже другого рода. Приезжие чужеземцы, бросая вокруг беглые взгляды, отмечали, что Дворец дожей разрушается, что сокровищница пуста, но приходили в экстаз, любуясь следами былой красоты. И платили дань, которую всегда платят красоте, будь то реальная красота или только воспоминание о ней, и в весенние вечера, подобные описываемому нами вечеру, называли Венецию царицей городов.

За одним из столиков у кафе «Квадрис» на площади Святого Марка сидел одинокий господин. У него было смуглое лицо с резкими чертами, длинной верхней губой и зорким взглядом светлых глаз. Гладко зачесанные волосы подчеркивали классическую форму его головы. Он то и дело посматривал на старинные башенные часы, которые с арки над входом в Le Mercerie[8] отсчитывют минуты и часы в этом городе, где время кажется застывшим. Господин сверял показания башенных часов со своими карманными часами и, убеждаясь, что показания сходятся, с каждым разом становился все мрачнее. Вдруг он вздрогнул.

Кто-то опустился на стул рядом с ним. Обернувшись, он убедился, что наконец-то появилась именно та особа, которую он ждал.

— Откуда вы? — спросил он, сурово поджав уголки губ.

— Так вы здороваетесь со мной? — ответила она вопросом на вопрос, вздернув брови. — Я пришла с «Le Mercerie», и меня мучит жажда. Сомелье! Cameriere!

— Позвольте вас спросить, что вы делали на «Le Mercerie»?

— Я купила себе носовой платок.

— Вы меня немного успокоили. Но разве вам в самом деле нужен носовой платок? По-моему, я видел в ваших чемоданах не одну дюжину носовых платков.

— Но среди них нет ни одного из венецианских кружев. Cameriere! Почему вы не подзовете сомелье? Вы не слишком галантны!

— Наше соглашение не предусматривает, что я должен быть галантным, — мрачно возразил он. — Но конечно, если вас мучит жажда… Сомелье! Подойдите сюда! Что вам заказать?

— Коктейль, — ответила она. — Мартини, сладкий.

— Разве коктейль утоляет жажду? Я этого не знал.

— Очевидно, это изъян в вашем воспитании. Когда хочется пить, нет ничего лучше коктейля. Он утоляет жажду, не утоляя ее.

Она демонстративно вздохнула.

— Один коктейль, сомелье, мартини, сладкий! — сказал мужчина. Потом опять обернулся к даме, которая уже сняла свой фетровый шлем, предоставив вечернему свету играть в гладком медном шлеме тициановых волос. Ее губы были не накрашены, прямой профиль полон решимости, но взгляд серо-голубых глаз был шаловлив, чего ее спутник то ли не понимал, толи не ценил.

— Сегодня днем, — заявил он прежним мрачным тоном, — я сделал странное открытие.

— Вот как? — с любопытством спросила она. — Астрологическое открытие? Так что же, будущее мне по-прежнему улыбается?

— Это не было открытие в области астрологии, — холодно ответил он. — Что до вашего будущего, у меня на сей счет складывается особое мнение. Впервые в жизни я начинаю сомневаться в предсказании звезд.

— Не может быть! Скажите, ради бога, что вызвало такое сомнение? Ведь это подлинный переворот в вашей жизни!

— Вы правы, — подтвердил он. — Это и в самом деле настоящий переворот. Но не будем уклоняться от темы, сударыня. Сегодня днем я сделал в высшей степени странное открытие.

— Уж не я ли произвела переворот в вашей жизни? — спросила она, понизив голос и бросив на него долгий насмешливый взгляд из-под ресниц. — Если это так, стало быть, вот первый комплимент, который я услышала из ваших уст с тех пор, как мы покинули Амстердам.

— Не перебивайте меня! — воскликнул он. — Вы пытаетесь спутать карты, но вам это не удастся! Днем, после того как вы неожиданно исчезли, я сделал открытие. В высшей степени странное открытие…

— Кажется, я начинаю понимать, — пробормотала она. — Что же это было за открытие? Говорите же! Я умираю от любопытства!

— Я обнаружил, — загремел он, — что из моего бумажника исчезла купюра в тысячу лир! Я не стал жаловаться в дирекцию отеля, опасаясь, что расследование приведет к неприятному, но отнюдь не неожиданному для меня результату. Я не хотел попасть в смешное положение, когда в результате расследования обнаружилось бы, что вором оказался не кто иной, как дама, в обществе которой я путешествую! Что вы на это ответите?

— Как вам удается справиться с таким количеством придаточных предложений? — спросила она с восхищением. — Я сосчитала их по пальцам. Ни одно не затерялось… в отличие от вашей купюры.

— Что вы мне ответите? — повторил он, сверкая своим пронзительным взором. — Это были вы. Признайтесь!

— Вопросительное предложение, утвердительное предложение и восклицательное, — констатировала она. — Это уже не так логично. Тсс! Вот и мой коктейль.

Едва сомелье поставил коктейль на столик и исчез, мужчина попытался было вновь вернуться к разговору. Но дама предвосхитила все его вопросы и восклицания, заявив:

— Да! Это была я.

После чего с выжидательным видом принялась потягивать свой коктейль.

Прошло довольно много времени, прежде чем он заговорил. Голуби семенили по площади Святого Марка, потом, повинуясь своим прихотливым импульсам, вспархивали ввысь и вновь опускались на землю. Над кампанилой плыли белые облака, а людской поток струился в обе стороны под аркадами прокурации.

— Мне остается сказать одно, — наконец произнес он. — Вы переходите все границы.

— Границы приличия? — испуганно спросила она.

— Нет. Границы вашего гороскопа. — Он помолчал и добавил с неожиданным жаром: — Потому что… мне вдруг пришла в голову мысль, но я не хочу в нее верить… потому что, надеюсь, вы не солгали мне и назвали точный час вашего рождения? Отвечайте — вы не солгали мне?

Она смотрела на него с искренним восхищением.

— Сударь, — сказала она. — Вы настоящий оригинал. Самый большой оригинал из всех, кого я встречала. Другие мужчины всегда подозревают нас, бедных женщин, что мы обманываем их насчет года нашего рождения. Но вас интересует только час, в который женщина родилась, и если час она назвала верный, ее возраст вам совершенно безразличен. Ответьте мне: я права?

— Ответьте мне: вы сказали мне правду о часе вашего рождения?

Она рассмеялась:

— Правду! И вы, исходя из этого часа, составили мой гороскоп и очертили границы моей личности, но поскольку я устроила вам сюрприз, вы утверждаете, что я перешла границы своего гороскопа! Вы в самом деле оригинал.

— Но вы назвали мне точный час вашего рождения?

— Да!

Ему явно стало легче, но потом его лицо снова потемнело.

— Где же эти деньги? — спросил он. — Конечно, прекрасно, что вы, по вашим словам, устроили мне сюрприз, но границы должны быть и для сюрпризов. Где деньги, которые вы — хм, — которые вы в шутку позаимствовали у меня?

Она вперила в него непонимающий взгляд:

— Деньги? Да я же сказала вам, что купила носовой платок.

— Я слышу. Но где оставшиеся деньги?

Ее взгляд становился все более озадаченным:

— Остальные? Но никаких денег не осталось.

Он приподнялся на своем стуле:

— Вы… вы хотите сказать, что в Венеции носовой платок стоит тысячу лир?

— Нет, я этого не сказала. Платок стоил двести пятьдесят лир…

— Двести пятьдесят лир!

— Это дешево. В Амстердаме он стоил бы вдвое дороже. Вот почему я купила три платка.

— Семьсот пятьдесят лир! За три носовых платка!

— И впридачу малюсенький флакон духов, античная амбра — еще двести пятьдесят лир. Видите! Откуда же было остаться деньгам?

Он не ответил. Он был явно сражен ее точным и логичным изложением событий. Она положила последний камешек в возведенное ею здание.

— Само собой, — добавила она, — я все вам верну, как только исполнятся предсказания моего гороскопа!

Вместо того чтобы поблагодарить ее, он вынул маленькую черную записную книжку и что-то в нее записал.

— Сколько всего получается? — смиренно спросила она.

Он продолжал молчать.

— Вы так расстроены, — заметила она. — Уж не сомневаетесь ли вы в составленном вами гороскопе? Вы ведь знаете, что он мне посулил. Все ваши расходы — это всего лишь задаток!

Он смотрел прямо перед собой тяжелым взглядом:

— Все, что касается внешних предсказаний гороскопа, не вызывает у меня ни малейших сомнений. Но я начинаю сомневаться в том, что звезды и впрямь раскрывают ваш характер в той мере, в какой я полагал доныне.

Она огорчилась:

— Другими словами, вы считаете, что у меня дурной характер?

— Да! — взорвался он.

Она одарила его улыбкой:

— Но это неправда!

— Правда! Взять тысячу лир так, как вы их взяли сегодня… но дело даже не в этом, а в том, на что вы их потратили, это… это безответственно! Это доказывает…

— Это доказывает, что у меня дурной характер, — согласилась она. — В этом вы правы. Но я спросила вас о другом — считаете ли вы, что у меня дурной характер. А вы этого не считаете.

— Считаю! Считаю!

— Вот как? И при всем при этом вы в меня безумно влюблены? Разве это логично?

Его лицо медленно приобретало бронзовый оттенок; он все больше походил в профиль на скульптуру Верроккьо.

— Во-первых, — ответил он, — вы ошибаетесь. Вы просто сознательно испытываете мое самообладание. Во-вторых, даже если бы вы были правы, отсутствие логики в подобном чувстве не могло бы стать доказательством того, что такое чувство невозможно, ибо чувства чаще всего нелогичны и мужчины слишком часто любят особ, которых не только не почитают, но даже не уважают. И в-третьих, необоснованность вашего заявления можно извинить тем, что ваша звезда, Венера, в седьмом доме, который управляет человеческим общением, деловыми связями, дружбой и супружеством, подвержена сильному воздействию лучей Меркурия, планеты легкомысленных шуток и непочтительности. Я напоминаю об этом не вам, а себе самому, чтобы извинить ваше… необоснованное утверждение.

Она слушала его с самым серьезным видом.

— Стало быть, вы исключительно из научного интереса вложили в меня все ваши деньги? — спросила она. — Включая ту тысячу лир, что я — хм — присвоила сегодня днем, чтобы купить себе носовые платки?

— Исключительно из научного интереса, — с нажимом произнес он. — А также на основании уговора, согласно которому вы пообещали вознаградить этот интерес, когда исполнятся предсказания гороскопа.

— Прекрасно! — воскликнула она с искренним удовлетворением в голосе. — Пожмите же мне руку в подтверждение ваших слов, синьор Донати, и простите, что я рассердила вас своим необдуманным замечанием. Вашу руку!

Выражение его лица смягчилось — он протянул ей руку.

— Я вас прощаю! Если не считать досадного влияния Меркурия, ваш гороскоп — это идеальный гороскоп, я никогда не встречал подобного. Да, я дошел до того, что усомнился в нем, и откровенно признался в этом скептику, доктору Циммертюру. Однако его сомнения простительны, потому что он родился под звездой Меркурия, а мой скепсис извинить нельзя.

Она задумалась:

— И вы заключили пари! И предметом этого пари стала я!

— Мы заключили договор, — поправил ее синьор Донати. — Договор, по условиям которого тот, кто с помощью своей науки глубже проникнет в натуру клиента, признается в этом другому совершенно открыто. Нет сомнения, что победителем буду я.

Ее глаза чуть заметно блеснули, но синьор Донати не обратил на это внимания.

— Я не так уверена в вашей победе, — пробормотала она.

Он так и подскочил:

— Вот как? Вы не уверены? Почему? До сих пор…

— До сих пор вы потратили из-за меня очень много денег. И мне было приятно ваше общество. Но пока не случилось ничего такого, что могло бы подтвердить предсказания гороскопа насчет моего блестящего будущего. Разве я не права?

— Со времени вашего первого посещения прошло немногим больше недели, — сердито сказал он. — Не знаю, чего вы, собственно, ждали!

— Но разве гороскоп не сказал: «В самом ближайшем будущем»?

— Сказал. И эти слова невозможно было истолковать по-другому. Но неделя — это не срок… о чем вы задумались?

— Я вспомнила о том, другом, о докторе, — сказала она. — Как вы полагаете, что он теперь делает?

— Не знаю, — ответил синьор Донати, пожав плечами. — Наверно, ищет ответа в своем современном соннике. А как прошел ваш визит к нему? Вы рассказали ему о каких-нибудь своих снах?

Она повела плечами, словно ей стало зябко:

— Рассказала. И он расспрашивал меня о том, что с этими снами — по его мнению — связано. Но я очень скупо отвечала на его вопросы. У меня было такое чувство, словно я не могу отвечать. А теперь я подумала, что это несправедливо. Знай я, что вы заключили обо мне пари…

— Договор, — поправил он. — Не волнуйтесь! Расскажи вы ему больше или меньше, результат был бы тот же. Знаю я этих современных толкователей снов. Они все объясняют одной-единственной теорией. С каким бы явлением они ни столкнулись, они перекручивают его так и сяк, пока оно не уложится в их теорию, а тогда они объявляют, что они его разъяснили! Мало того: они гипнотизируют свои жертвы, пока те им не поверят. Психоанализ — вообще не что иное, как массовое внушение под маской науки.

Его пронзительные глаза метали искры.

— Все равно, — сказала она, покосившись на астролога. — Я была с ним недостаточно правдивой. Вам надо было знать одно — час моего рождения. Вы опираетесь на звезды. А у бедного доктора нет ничего, кроме теории, да притом вы утверждаете, что она ложная…

Донати вспыхнул:

— Как вы о нем заботитесь! Право, вы питаете к нему трогательный интерес. А что он, собственно, для вас сделал? Если бы вы питали такой же интерес к людям, которые…

— К вам, — заключила она. — Какой вы эгоист! Злая планета Сатурн воздействует на вас своими лучами в седьмом доме, который ведает человеческим общением. Ну как, способная я ученица?

— В вашем характере проявляется влияние Меркурия, — серьезно ответил он. — Меркурий позволяет схватывать на лету, и вы явно обладаете этой легкостью, как и прочими венероподобными свойствами.

Она благодарно склонила голову:

— Еще один комплимент. Спасибо! Это второй с тех пор, как мы покинули Амстердам.

— Кстати сказать, — продолжал, не слушая ее, синьор Донати, — я не согласен с тем, что я эгоист и что в том смысле, в каком вы говорили, мною правит Сатурн. Чтобы оспорить ваше утверждение, упомяну, что несколько дней назад я послал своему противнику письмо и предупредил его как раз в отношении Сатурна, который в настоящий момент господствует над его планетой Меркурием в знаке Рыб.

Она с трудом подавляла смех.

— Значит ли это, что доктор станет эгоистом? — спросила она.

Он презрительно передернул плечами:

— Вы рассуждаете как ребенок! Духовные свойства определяются созвездием, под которым вы родились. Но мне захотелось как раз теперь составить гороскоп доктора, чтобы посмотреть, каковы его намерения в отношении меня. Я так и сделал и обнаружил то, о чем я уже сказал: ему всерьез угрожает Сатурн. А Сатурн правит одиночеством, отлучением и пленом.

— Пленом! — воскликнула она. — Не хотите ли вы сказать, что бедный доктор будет сидеть в тюрьме?

— Похоже, что так и случится.

— В тюрьме! — повторила она. — И может быть, из-за меня! Может быть, в связи с тем, что он сделал, чтобы выиграть ваше пари!

— Мадам, — ледяным тоном ответил астролог. — Вы правы, сидеть в тюрьме — сомнительное удовольствие. Но позвольте вам заметить: если вы в какой-то степени не измените ваши — хм — экономические принципы, весьма вероятно, что…

— Что я сама в конце концов окажусь за решеткой, — закончила она фразу. — Фи! Вы, конечно, правы, но знаете, почему вы сказали мне об этом именно сейчас? Не потому, что вы обо мне заботитесь, а потому, что вам не нравится, что я жалею бедного маленького доктора. Словом, это чистейшая ревность…

Он прервал ее возмущенным жестом. Она рассмеялась, но потом умолкла и, раскрыв свою сумочку, начала в ней рыться. Из сумочки выглянули три носовых платка, увидев которые астролог хмуро поджал губы; потом показался маленький флакон духов Коти и наконец кошелек. Открыв кошелек, она выудила из него две купюры, которые торжественно положила на столик перед своим собеседником.

— Прошу вас, — сказала она. — Это тысяча лир, которые я позаимствовала сегодня незаметно для вас.

Привычно сжатые губы синьора Донати приоткрылись от удивления.

— Что это? — пробормотал он. — Откуда вы их взяли?

— Фи! Какой неуместный вопрос!

— Но как вы могли купить носовые платки и духи, если возвращаете мне деньги?

— Коммерческая тайна, — улыбнулась она.

Его лицо все больше омрачалось:

— Надеюсь, вы не…

— Что именно?

— Не купили их без оплаты?

— В кредит?

— Нет… я имел в виду, не купили так, что никто этого не заметил.

Она звонко рассмеялась:

— Какое деликатное выражение! А если я это сделала, то уж не под воздействием ли излучения Меркурия в одном из двенадцати домов, о которых вы постоянно твердите? Меркурий ведь покровительствует не только легкомысленным шуточкам. Если я не ошибаюсь, он, кажется, покровитель воров? Не так ли?

Синьор Донати встревожился уже всерьез:

— Значит, вы в самом деле…

Он осторожно оглянулся. Она расхохоталась так, что на глазах у нее выступили слезы.

— Вы боитесь, что меня уже выследили! И впрямь, приметы описать легко, так что кто знает…

Он умоляюще поднял руку:

— Скажите, что вы этого не сделали!

— А почему? Вы боитесь, что вас арестуют как соучастника?

— Нет. Я боюсь, что рухнут мои идеалы.

— А я принадлежу к вашим идеалам?

Он сердито насупился:

— Я имею в виду мои астрологические идеалы.

— Да, правда, для вас я ведь только астрологический эксперимент, ничего более. Успокойтесь. Я не сделала покупки, которой никто не заметил. Я побывала в банке.

Его смятение нарастало:

— В банке. Но…

— Успокойтесь. Банк я тоже не ограбила. Я просто получила деньги по чеку, который мне прислали по почте сегодня во второй половине дня. У моего покойного отца был экономический девиз, который он завещал мне. Звучит он так: «Если речь идет лишь о деньгах, все уладится». Основываясь на этом изречении, когда у него водились деньги, он ссужал их направо и налево, и порой ему их возвращали. Деньги, словно некое наследство, возвращаются порой и мне после его смерти. Вот и сейчас пришла небольшая сумма — так что вы можете получить свои деньги обратно. Позвольте поблагодарить вас за ссуду.

Синьор Донати величаво наклонил голову и теперь, уже успокоенный, сунул деньги в бумажник. Потом, помолчав, произнес:

— Если вы сумеете получить обратно все, что вам еще не вернули из отцовских денег, вы можете успокоиться и…

— И вести безупречный образ жизни? Возможно. Я об этом не думала. Но мне пришлось бы взыскивать деньги с очень многих людей, которые, быть может, нуждаются в них больше, чем я. И к тому же…

— К тому же?

— К тому же в этом нет необходимости. Или вы забыли, что мне сулил составленный вами гороскоп?

Он вздрогнул:

— Да, конечно. Конечно, это так, но…

— Что «но»? Вы сомневаетесь в гороскопе?

— Нет… но все указания на сроки в астрологии… это так и положено… они очень неопределенны, и можно было подумать… не стану отрицать, что…

Она вдруг резко перебила его. Несколько минут назад она уже снова надела шляпу. А теперь вдруг прикрыла лицо веером. Под защитой веера она напряженно оглядывала площадь Святого Марка. Астролог смотрел на нее с удивлением. Она сделала ему знак наклониться к ней ближе, он повиновался и почувствовал на своей щеке ее горячее дыхание.

— Видите вон того человека? — спросила она шепотом. — Высокого молодого мужчину с пухлыми губами и влажными глазами? Вот он сел за столик! В руках у него газета — да, точно, это он!

Астролог посмотрел туда, куда указала его прекрасная спутница, и увидел человека, о котором она говорила. Потом снова посмотрел на нее. На ее лице был написан живой интерес к человеку с газетой. Синьор Донати не мог разделить ее чувств и не замедлил сообщить ей об этом.

— Не могу понять, что вы нашли в этом молодом человеке, — сказал он. — Весьма заурядный тип итальянца. Вы с ним знакомы?

Она кивнула.

— Что он делает в Венеции? — пробормотала она. — В последний раз я видела его в Амстердаме; вернее, я не знаю точно, он ли это был, но думаю, что он. А теперь он здесь. Можно подумать, он…

Она не закончила фразы. Астролог снова проследил за ее взглядом. Он не отрывался от молодого человека с газетой, который заказал стакан вермута и равнодушно смотрел на струившийся мимо людской поток. Фиалковый цвет неба потемнел и сделался гиацинтовым; последние закатные облака еще пылали в эфирной вышине, а в нескольких шагах от них фасад собора Святого Марка сверкал словно редкостное восточное украшение из халцедона, яшмы, ляпис-лазури и оникса. Вдруг астролог почувствовал на своей щеке ее частое тревожное дыхание. Случилось что-то такое, что увеличило ее тревогу. Что именно? И опять-таки, кто этот незнакомец, вызывающий у нее такой повышенный интерес? Астролог не удержался и задал оба вопроса.

— Кто он такой? — рассеянно переспросила она. — Один из тех людей, о которых мы только что говорили, один из бесчисленных должников моего бедного отца, но не из тех, на кого я особенно полагаюсь, когда речь идет о возврате долга. Есть у меня даже небольшое подозрение, что это господин делла Кроче — так его зовут — нанес неофициальный визит в мой гостиничный номер в Амстердаме, после чего я, в частности, не досчиталась списка моих должников. Но смотрите, смотрите же!

— Куда я должен смотреть? — растерянно спросил астролог.

— Да разве вы не видите, что он делает?

— Что делает? Насколько я вижу, ничего особенного.

Она насмешливо рассмеялась.

— Надеюсь, вы лучше пользуетесь вашим зрением, когда изучаете звезды, — сказала она. — Разве вы не видите, что он от кого-то прячется?

— Прячется? Да он читает газету.

— Вот именно, точно так же, как я обмахиваюсь веером, и по той же самой причине, — нетерпеливо прошептала она. — Он прячется. Но от кого? Не от меня, потому что меня он не видел… А-а, вот человек, которому он не хочет попасться на глаза. Но с какой стати ему прятаться от шофера?

Астролог растерянно пытался уследить за монологом графини и одновременно за действиями, которые в нем комментировались. Проведя прямую линию от физиономии синьора делла Кроче к его газете и далее, Донати наконец обнаружил человека, о котором шла речь. Молодой блондин в кожаной куртке и коротких бриджах медленно прогуливался вдоль столиков кафе. Глаза его внимательно вглядывались в посетителей. Он остановился прямо перед столиком синьора делла Кроче, но тот с головой ушел в чтение «Корьере делла Сера». Молодой человек прошел дальше, и тогда газета медленно опустилась вниз.

— Шофер! — воскликнула графиня Сандра. — Почему он прячется от шофера? Не мог же он скрыться, не заплатив за проезд в Венеции! В Венеции нет машин! Скорее! Представление еще не окончено, и я хочу увидеть, чем…

— Что такое? Что я должен делать? — спрашивал совершенно сбитый с толку синьор Донати.

— Расплатитесь с сомелье, — приказала она. — Я хочу проследить за моим другом делла Кроче — это необходимо. Быстрее, быстрее!

Синьору Донати удалось привлечь внимание сомелье и расплатиться. А когда он снова смог заняться другими делами, сцена переменилась. Молодой человек в кожаной куртке двинулся дальше к Большому каналу; за ним, отставая на несколько десятков шагов, следовал синьор делла Кроче, а графиня Сандра стояла на площади Святого Марка и знаками взволнованно подзывала к себе астролога.

— Что случилось? — спросил он. — И что вы собираетесь делать?

Она ответила на оба его вопроса, увлекая его за собой по следу высокого молодого человека.

— Как только шофер пошел дальше, мой приятель делла Кроче поманил к себе человека, слонявшегося по площади. Знаете, одного из тех субъектов, что шатаются здесь целыми днями, предлагая свои услуги в качестве гидов по собору Святого Марка. Но этот представитель и вообще-то пренеприятной породы был особенно отвратительный. И он тотчас устремился по следу шофера. А синьор делла Кроче немедля расплатился с официантом и пустился за ним. А теперь мы с вами идем по следу делла Кроче. Понимаете?

— Но… — начал было астролог.

— Никаких «но», — решительно заявила она. — Мне представляется возможность увидеть еще одного авантюриста, и я хочу ею воспользоваться. Вы же знаете: «Рыбак рыбака…»

И она весело засмеялась, прикрываясь веером. Но лицо астролога оставалось мрачным, когда они бок о бок крались через площадь Святого Марка и мимо Дворца дожей. Следить за высокой фигурой синьора делла Кроче было легко. Но с другой стороны, он совершенно явно проявлял свойственное деловым людям нежелание, чтобы за ним шпионили, потому что время от времени оборачивался проверить, не следят ли за ним. Графиня Сандра очень быстро нашла простой и надежный способ отвести от себя всякие подозрения: она крепко ухватилась за руку астролога, прислонилась головой к его груди и вовсю играла веером. Синьор Донати вздрогнул, как если бы его ужалил тарантул или скорпион. Их обоих можно было принять за влюбленную парочку, которая предается мечтам в венецианских сумерках. Уловка удалась. Взгляд влажных глаз синьора делла Кроче скользнул по ним равнодушно и с легким презрением. Они прошли через Мост вздохов и вышли на набережную Скьявони. Человек, которого они преследовали, внезапно повернул направо, и вскоре они поняли, почему.

Шофер в кожаной куртке и человек, нанятый следить за ним, уже успели свести знакомство. Между ними завязался оживленный разговор, вскоре приведший к естественному результату: они исчезли в кафе, которое считало себя вправе называться Caffe Orientale — Восточным кафе, очевидно, потому, что было украшено несколькими конными подковами. Мужчины провели там некоторое время, а когда вышли на улицу, голоса их стали слышны даже издалека. Посланец синьора делла Кроче взял одетого в кожу человека под руку и словно ненароком повел его к набережной. Гиацинты на небе завяли; тонкий бледный серп луны серебряной лодочкой плыл среди ранних ночных облаков. Парочка, на которой было сосредоточено внимание как графини Сандры с астрологом, так и синьора делла Кроче, теперь стояла на набережной, оглядывая лагуну.

— Шофер! — пробормотала графиня Сандра. — Что ему могло понадобиться от шофера? Или он докатился уже до того, что грабит шоферов?

— Ваш приятель-шофер говорит по-французски, — заметил астролог. — По-французски говорит и его проводник, хотя французский язык этого субъекта ужасен.

Шофер в кожаной куртке и его проводник, очевидно, приняли решение. Они решили воспользоваться лунным вечером, чтобы совершить прогулку на веслах. Проводник, заложив пальцы в рот, свистнул три раза, и из тени, точно черный лебедь, выплыла гондола. Блеснули белые зубы гондольера, приветствовавшего своих гостей. А потом графиня и астролог увидели, как двое новых друзей спустились в гондолу, и она заскользила по плещущим волнам. Полминуты спустя другая гондола заскользила по отливающему серебром кильватеру первой. В гондоле сидел синьор делла Кроче. А еще через полминуты по воде поплыла третья гондола, где сидели графиня Сандра и астролог.

— Куда? — улыбаясь, спросил гондольер.

— Следом вон за тем человеком, — глухо прошептала графиня Сандра. — Куда бы он ни поплыл. Это мой муж.

Гондольер был немного озадачен, потому что графиня все так же цеплялась за руку астролога.

— Это правда! — заверила лодочника графиня. — А если мы подплывем слишком близко, пойте, чтобы он ничего не заподозрил! Пусть подумает что мы два глупых туриста! Пусть думает, что хочет, только чтобы он ничего не заподозрил! Сто лир за прогулку и una buona mancia![9] Понял?

Гондольер кивнул, хотя совершенно явно понимал меньше, чем раньше. Они заскользили по Большому каналу, мимо Санта Мариа делла Салюте, мимо освещенных фасадов больших отелей, под отвратительным железным мостом и дальше к Риальто. Луна лила серебряный свет на потрескавшиеся дворцовые фасады и окружала нимбом разъеденные влагой швартовые столбы. Впереди рисовался изогнутый кверху форштевень гондолы, похожий на нотный значок, последний нотный знак в песне о величии и могуществе Венеции. По каналу плыла целая процессия гондол; голоса гребцов то звенели, то замирали в весенней ночи. Теперь они миновали Риальто. И вдруг гондола, которую они преследовали, свернула направо в поперечный канал. Они поплыли за ней, и вдруг под днищем их гондолы вода почернела от тени, отбрасываемой домами, которые, казалось, вымерли сто лет назад.

— Это Стикс, — зашептал голос на ухо астрологу. — Гондольер — Харон, а мы вступаем в царство теней. Хорошо, что у нас есть обол! Гадес не признаёт кредита!

Астролог бросил укоризненный взгляд на графиню. Они плыли все медленней. Похоже было, что в лодке, которая шла впереди, что-то заподозрили. По счастью, следом за ними увязалась еще одна гондола. Они слышали плеск ее весел, но саму лодку не видели. Графиня что-то шепотом приказала гондольеру, и тот замедлил ход настолько, что они почти совсем потеряли из виду синьора делла Кроче.

И вдруг воздух прорезал рев, словно дикий буйвол, поверженный наземь ловко накинутым лассо, боролся за свою жизнь и свободу. Градом посыпались ругательства; глухим эхом отдавались толчки и удары. Лодка, шедшая впереди них, ускорила ход и понеслась вперед тенью среди других теней. Графиня сделала знак гондольеру, и он тоже быстрее заработал веслами. И вдруг брань и шум прекратились. Что там произошло? Может быть, на француза напали, и тишина означала, что его одолели?

Не дожидаясь приказаний графини, гондольер вдруг запел. Казалось, в тишине и мраке вдруг распустился цветок. При этом гондола ускорила ход. Словно лоскуток кожи, летела она по воде. А за их спиной слышался плеск весел другой гондолы, такой тихий, что графиня и астролог не были уверены, не мерещится ли он им. Но вот проклятия разразились снова.

Теперь они оказались уже на таком близком расстоянии от источника шума, что могли увидеть, что происходит. Шофер в кожаной куртке боролся с двумя противниками — гондольером и человеком с площади Святого Марка. Но исход борьбы был уже предрешен.

Француза поволокли вверх по сходням и втолкнули в дом, такой же темный и необитаемый с виду, как и другие дома на набережной узкого канала. Стены дома сочились влагой. Над входом графиня увидела номер — 27.

Все это разыгралось в течение минуты. Следом за гондолой шофера на своей гондоле плыл синьор делла Кроче. Он никак не реагировал на борьбу француза, но зато, услышав, что следом за ними идет другая лодка, оба гондольера, человек с площади Святого Марка и синьор делла Кроче резко обернулись.

Но тут же успокоились.

Гребец графини Сандры майским соловьем разливался в ночи, ее головка покоилась на груди астролога, а из темноты за их спиной зазвучало пение с еще одной гондолы. Это туристы! Сомнений нет, можно не обращать внимания. Гондольеры обменялись на ходу какими-то непонятными словами и через несколько секунд свернули направо в новый темный канал. Как раз перед этим графиня Сандра успела заметить название канала, по которому они только что проплыли. Это был канал Сан-Джеронимо.

Вскоре после этого они пристали к берегу в Бачино Орчеоло. Это графиня приказала гондольеру грести туда. Они стояли на верхней ступени трапа, когда услышали, как к берегу причалила еще одна гондола. Кто-то поднимался вверх по сходням. И вдруг чей-то голос произнес:

— Послушайтесь доброго совета, уйдем отсюда подальше! Синьора делла Кроче провести совсем не так легко, как кажется. Может, он все-таки не принял нас за туристов.

Графиня и астролог мгновенно обернулись. Перед ними был доктор Циммертюр.

Они не успели прийти в себя от изумления, как доктор добавил:

— Этот раунд тоже выиграл Сатурн, синьор Донати, но держу пари, в третьем раунде Меркурий отправит его в нокаут!

Глава десятая

Голубка пуглива

1

Галантно поклонившись, доктор Циммертюр предложил руку графине, которая все еще не оправилась от изумления. Он повел ее вдоль темной воды Бачино Орчеоло к площади Святого Марка; астролог медленно следовал за ними. Сразу за аркой, где начиналась площадь, доктор повернул налево к двери маленького кафе. Кафе располагалось в низком двухэтажном доме. Доктор и его спутники поднялись на второй этаж и сели за столик у окна. Отсюда им хорошо была видна вся площадь, освещенная теперь электрическим светом. Движение людских толп, струившихся под аркадами на площадь и с площади, напоминало монотонное круговращение стоячей воды. То был символ роли, которую теперь играл в мире город дожей.

— Но как, — начала графиня Сандра, — каким образом…

— Я все время следовал за вами, — объяснил доктор. — Вы меня не видели, но я увидел вас на площади Святого Марка и с тех пор ни на мгновение не терял из виду.

— Но каким образом вы оказались в Венеции? И откуда вы знаете синьора делла Кроче?

— Позвольте спросить, а вы знаете синьора делла Кроче?

— Знаю! Он принадлежит к числу унаследованных мной знакомств — можно сказать, к числу унаследованных мной активов! Синьору Донати это известно. Но о делла Кроче поговорим потом. Рассказывайте!

Доктор несколько мгновений смотрел в окно, на площадь, словно выискивал в толпе чье-то лицо. Потом с виноватой улыбкой обратился к графине:

— Я просто хотел проверить, не появился ли он тут снова. В Венеции все происходит на площади Святого Марка. Однако я думаю, так скоро он сюда не придет. Он слишком торопится допросить Этьена, чтобы выведать все подробности обо мне.

— Вы говорите о делла Кроче?

— А кто такой Этьен?

— Этьен в настоящее время сидит под замком на набережной Сан-Джеронимо в доме номер двадцать семь, владелец которого с покачивающейся на волнах гондолы наблюдал водворение Этьена в свои апартаменты.

— Владелец? Вы имеете в виду делла Кроче?

— Да. Вы сами видели, какой неласковый прием устроил он Этьену. Беднягу втащили в дом словно пианино или ящик с углем! И все из-за того, что Этьен — мой шофер! То была вторая победа Сатурна. Первая произошла в Сен-Жан-де-Морьен у итальянской границы. Тогда Меркурий был сбит с ног, но благодаря Этьену успел вновь подняться еще до того, как сосчитали до десяти. И я уже сказал, что предвижу: в третьем раунде он отправит своего противника в нокаут. Это я называю практической астрологией! Что скажет на это синьор Донати?

Синьор Донати, чье лицо с того мгновения, как появился доктор, было покрыто тучами, хотел было заговорить от имени своей науки, но графиня Сандра заставила астролога умолкнуть, приложив пальчик к его губам.

— Позвольте мне вести расследование, — заявила она. — Вы участник состязания и, стало быть, не сможете беспристрастно вести допрос. А теперь, доктор, если вы хотите, чтобы мы оставались добрыми друзьями, я требую, чтобы вы рассказали все по порядку, а не ограничивались загадочными намеками и речами об астрологии! Вы меня поняли?

Доктор с завистью посмотрел на своего соперника, чье лицо все еще не прояснилось.

— Слова — это серебро, — сказал Циммертюр, — но увидев, каким способом вы заставили умолкнуть синьора Донати, я больше чем когда-либо уверовал, что молчание — золото.

Она засмеялась, слегка смутившись.

— Вы в самом деле хотите, чтобы я сидела за столом между двух безмолвных кавалеров? — спросила она. — Рассказывайте же. Как это вышло, что вы появились здесь именно сейчас? И откуда вы прибыли?

Доктор посмотрел на нее покорными собачьими глазами:

— Я прибыл из Страсбурга, чей самый известный продукт вызывает у вас такую антипатию.

Она удивленно сдвинула брови:

— Но ради всего святого, что вы делали в… в Страсбурге?

— Я разгадал загадку вашего сна, — спокойно сказал доктор, — и вашего единственного навязчивого представления.

Она не скрыла своего восторга:

— В самом деле? Тогда вы оказались удачливее Дона… синьора Донати!

Астролог, казалось, хотел уже сломать печать, которая таким очаровательным способом сомкнула его губы, но конкурент его опередил:

— Кто из нас двоих удачливее, покажет ближайшее время. Но я уже сейчас убежден, что победителем буду не я!

Его соперник выпятил грудь. Но молодая женщина, которая была ставкой в пари, не сводила глаз с доктора:

— Вы в самом деле разгадали мой сон? Так рассказывайте же, рассказывайте!

Доктор снова обвел глазами площадь Святого Марка, по которой в обе стороны, туда и сюда струились людские толпы, как вода в тылу водопада. Циммертюр долго глядел на мельтешенье фигур и лиц. А потом спросил неуверенным и огорченным тоном:

— Нельзя ли мне отложить рассказ о том, что означает ваш сон?

— Но почему? Ведь вы же его разгадали!

— Да, но я… я хотел бы на некоторое время отложить объяснение.

Она не стала скрывать разочарования, а астролог не потрудился скрыть недоверие. Доктор окинул их внимательным взглядом, и у него вырвался легкий вздох.

— Как вам будет угодно! — сказала наконец графиня. — Но не правда ли, Страсбург очень интересный город?

Ее интонация противоречила ее словам. Синьор Донати победно улыбался, прикрывая ладонью рот.

— Я сидел в библиотеке, занимаясь исследованиями, — сказал доктор, и вид у него при этом был глубоко несчастный.

— Вот как! А там есть материалы, достойные исследований?

— Да, в частности, «Путешествия Марко Поло».

На лице графини отразилось удивление:

— «Путешествия Марко Поло»? Забавно. Это одна из любимых книг моего покойного отца.

— Было время — тому двадцать лет, — отозвался доктор, — когда книги, посвященные этим путешествиям, составляли его единственное чтение.

Сандра вздернула брови:

— Откуда вы это знаете?

— Мне удалось установить это с помощью беспристрастного свидетеля — единственного беспристрастного свидетеля, который еще жив, мсье Альберле из Страсбурга.

— Он был знаком с моим отцом?

— Он вспомнил вашего отца, когда я упомянул, что ваш отец двадцать лет назад пил любимое вино самого господина Альберле.

Графиня улыбнулась:

— Но откуда вы узнали про вино?

— От сомелье Йозефа из отеля «Турин», в котором тогда жил ваш отец.

— Отель «Турин»? Значит, я тоже там жила?

— Да. Может быть, вы это вспомните?

Голос доктора был полон надежды. Но ее мысли потекли по другому руслу.

— А знаете, что утверждал мой отец? — сказала она. — Будто мы — потомки Марко Поло по прямой линии!

Доктор воодушевился:

— Правда? Значит, конечно, по женской линии. Ведь у мессера Марко были только дочери! Но тогда это объясняет многое — очень многое!

Теперь графиня была уже в совершенной растерянности.

— Что объясняет многое? То, что мой отец утверждал, будто мы — потомки Марко Поло? Наверно, об этом есть документы в архивах. Но я не понимаю, что…

— Что это объясняет? Это объясняет если не до конца, то во всяком случае в очень большой степени, почему ваш отец начал заниматься изучением Марко Поло. Это объясняет его интерес к некоторым страницам истории мессера Марко, которые до сих пор не привлекали ничьего внимания. Наконец, это объясняет, между прочим, и то, почему я в настоящее время нахожусь здесь, в Венеции. То, что вы с синьором Донати находитесь сейчас здесь, объясняется другими… астрологическими причинами.

И доктор посмотрел на нее, а потом на синьора Донати печальным взглядом своих темных собачьих глаз. Графиня слегка покраснела, а потом рассердилась:

— Вы опять говорите загадками! Вы же знаете, я вам это запретила. Какое отношение имеет происхождение моего отца к тому, что вы сейчас находитесь здесь? И какое отношение книги Марко Поло имеют к тому, что мы наблюдали сегодня вечером — как синьор делла Кроче перехитрил и захватил человека, которого вы называете своим шофером?

Доктор позабыл о своих огорчениях и самодовольно захихикал:

— Он вовсе не перехитрил Этьена! Это я выслал Этьена вперед, приказав ему поддаться обману!

— Если вы сейчас же не скажете мне, при чем здесь Марко Поло, я подниму крик и вцеплюсь вам в бороду!

По виду доктора никак нельзя было сказать, что такое наказание ему неприятно, но подчинившись взгляду графини Сандры, он начал рассказывать. Он описал все свои приключения, начиная с той минуты, когда увидел, как синьор делла Кроче шпионит за ней в Амстердаме, до того мгновения, когда синьор делла Кроче украл у него в страсбургской библиотеке драгоценную рукопись, а доктор и верный Шмидт по наущению синьора делла Кроче были именно за эту кражу арестованы в Сен-Жан-де-Морьен поблизости от франко-итальянской границы.

— В тот миг Меркурий был повержен апперкотом Сатурна! Синьор Донати, как истинный рыцарь, предупредил меня, что злобный Сатурн, который правит арестами и узилищами, подстерегает минуту, чтобы одолеть мою планету Меркурий, но по правде сказать, я не принял всерьез его остережения. Однако оно оправдалось в Сен-Жан-де-Морьен. Полицейские этого захолустного городка были непреклонны, и если бы не преданный Этьен, кто знает, как бы обернулось дело. Когда тюремщик зашел в нашу камеру, Этьен набросился на него, связал, отобрал у него ключи и освободил меня — и все это в течение пяти минут. Может, тут сыграло некоторую роль то, что Этьен и тюремщик были друзьями еще со времен войны, когда они вместе сидели в окопах, — так или иначе, мне не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так покорно дал связать себе руки за спиной и сунуть в рот кляп. Машину нам пришлось бросить, но все же через несколько часов мы уже оказались по ту сторону границы, в Модане — ух, и холодно же там было! — и направились в Венецию. Синьор делла Кроче оставил свою машину в Модане и дальше поехал поездом. Таким образом, мы приехали сюда всего через шесть часов после того, как здесь появился он. И все это исключительно заслуга Этьена.

— И синьора Донати, — сказала графиня, почти с нежностью покосившись на астролога. — Ведь это он предупредил вас о Сатурне! Не забудьте!

— Не забуду! — сказал доктор.

Синьор Донати задумчиво нахмурил лоб:

— Не рожден ли шофер под звездой Венеры? Составляя гороскоп доктора, я обратил внимание на влияние Венеры, которое в какой-то степени противостояло роковому излучению Сатурна. Да, несомненно, шофер находится под покровительством Венеры.

— Единственная особа, о которой я осмелился бы это утверждать, пребывает сейчас в нашем обществе.

И доктор смиренно поклонился графине Сандре.

— Вы правы, — серьезно сказал синьор Донати. — Графиня ди Пассано и в самом деле рождена под знаком Венеры.

— Чтобы это увидеть, не обязательно быть астрологом, — пробормотал доктор.

Графиня Сандра улыбнулась почти кротко.

— Кое-что вы объяснили, — признала она. — Хотя далеко не все. Но сначала скажите: вы и впрямь умышленно позволили вашему шоферу поддаться обману и оказаться пленником делла Кроче?

Доктор кивнул.

— Но для чего?

— Сейчас объясню. Для того, чтобы нагородить обо мне всевозможных небылиц синьору делла Кроче. Не сомневаюсь, что это уже сделано и хозяин дома, где находится Этьен, твердо уверен: Этьену удалось бежать, а я сижу под замком в Сен-Жан-де-Морьен, хотя с минуты на минуту меня могут освободить. Первое убеждение приводит к тому, что делла Кроче считает, будто у него развязаны руки, второе — к тому, что он поторопится действовать.

Несколько мгновений графиня обдумывала слова доктора. Потом сказала:

— Ответьте мне на второй вопрос: почему после того, как вас освободили, вы приехали именно в Венецию?

Доктор улыбнулся:

— Ответ прост. Я хотел посмотреть, что делает синьор делла Кроче.

— А вы были уверены, что он в Венеции?

— Да.

— Почему?

— Потому что я разгадал кое-какую загадку, которая интересовала нас обоих, и потому что я был уверен: он ее тоже разгадал.

— Какую такую загадку?

Доктор скорчил таинственную гримасу.

— Загадку миллионов Марко Поло, — медленно произнес он.

Графиня расхохоталась, откинув голову:

— Миллионы Марко Поло! Милый доктор Циммертюр, вы просто великолепны! Бедный мессер Милионе! Наконец-то он будет реабилитирован! При жизни Марко Поло никто не верил в цифры, которые он приводил, но шестьсот лет спустя после его смерти доктор Циммертюр из Амстердама заявляет, что верит в них! Право, вы еще хуже синьора Донати, доктор! Над звездами в небе все же нельзя не задуматься, но кто станет интересоваться миллионными цифрами Марко Поло?

Доктор спокойно выслушал ее тираду.

— Вы меня не поняли, — наконец сказал он. — Я говорил не о миллионных цифрах Марко Поло. Наука уже давно доказала, что он не лгал. Я, однако, имел в виду реальные миллионы Марко Поло.

Графиня уставилась на доктора, приоткрыв рот:

— Какие миллионы? В деньгах или…

— В деньгах и в драгоценностях, да, скорее всего, именно в драгоценностях.

— Которые существуют сегодня?

— Которые существуют сегодня.

— Вы надо мной смеетесь!

— Я не смеюсь!

Теперь уже ни графиня, ни астролог не пытались скрыть своих чувств. Назвать их скепсисом было бы слишком мягко. Доктор предоставил ей всласть повеселиться, прежде чем заговорил снова:

— Все ваши слова очень убедительны, и вы, так же как и синьор Донати, очень остроумны. Но я рассказал вам все это не только для того, чтобы дать вам повод от души посмеяться надо мной. А для того, чтобы просить вас о помощи.

— О помощи?

Она перестала смеяться:

— Если вам нужна моя помощь, можете заранее на нее рассчитывать.

Доктор поклонился:

— Но мне нужна также и помощь синьора Донати, если синьор Донати не считает, что это нарушит условия нашего пари.

Астролог сделал величественный жест:

— По-моему, послав вам предупреждение об опасном влиянии Сатурна, которое, как вы сами только что признались, оправдалось, я доказал, что сражаюсь честным оружием, хотя на войне, в любви и при заключении пари нет запрещенных средств.

Доктор наклонил голову в знак благодарности.

— Вы обратили внимание, что он не забыл согласовать все придаточные предложения? — сказала, блестя глазами, графиня Сандра.

— Я также обратил внимание, что синьор Донати не забыл упомянуть ни одну из областей, в которых нет запрещенных средств: война, пари и…

— Но каким образом слабая женщина может вам помочь? — поспешно перебила доктора графиня Сандра. — Можете вы это объяснить?

— Могу, — со вздохом сказал доктор. — Я хотел бы дать вам экклезиастическое поручение. Не угодно ли вам завтра утром навестить одного из исповедников собора Святого Марка?

Она недоверчиво вздернула брови:

— Вы шутите?

— Я никогда не был более серьезным. То, что предстоит сделать вам, касается самого щекотливого пункта в этом деле. Вам следует пойти к исповеднику, желательно как можно более старому и беспристрастному. Вы скажете ему: «Святой отец, я хочу задать вам вопрос, касающийся мирской жизни, но при этом имеющий этическое значение».

Доктор перевел дух.

— Продолжайте, — взмолилась она. — Когда вам хочется, вы говорите почти так же великолепно, как синьор Донати. Что еще я должна сказать?

Доктор рассеянно кивнул:

— Дальше вы изложите ему суть дела. «Случилось так, святой отец, что собственность, принадлежащая одной особе, находится с давних пор под крышей другого человека. Этот человек ни о чем не подозревает, потому что об упомянутой собственности давно забыли, и никто никогда не проведал бы о ее существовании, если бы особа, о которой я говорю, не узнала о ней, изучая старинные документы. Как должна поступить эта особа, святой отец? Если она уведомит того, другого человека, что драгоценная собственность находится под его крышей, он наверняка будет считать эту собственность своей и, хотя прежде он даже не подозревал о ее существовании, вообразит, что его обокрали, если у него потребуют хотя бы малую ее часть. Что справедливо и что несправедливо? Имеет ли право особа, о которой я говорю, тайно овладеть своей собственностью? Она поступит так, как вы скажете. Она готова подарить часть этого богатства тому, под чьей крышей оно находится. Должна ли она это сделать, и как велика, по вашему мнению, святой отец, может быть подаренная ею доля? Ответьте мне, святой отец, и вы снимете камень с души, охваченной сомнением!»

Доктор умолк. Графиня смотрела на него сияющими глазами, отчасти недоверчиво, отчасти увлеченная загадочной интригой:

— Вы думаете… вы говорите серьезно?

Он кивнул:

— Я думаю именно то, что я сказал.

— Но почему бы вам самому не пойти к исповеднику?

— Полагаю, вы добьетесь лучших условий, чем бородатый еврейский доктор из Амстердама! — прохрипел он, сощурившись.

Графиня расхохоталась:

— Вы боитесь, что вам он скажет «нет» или потребует, чтобы вы отдали сорок процентов!

— Именно! Люди жестоки к моим соплеменникам. Итак, вы готовы выполнить задание?

Глаза графини искрились весельем и азартом:

— Не беспокойтесь! Конечно, я не верю во всю эту историю. Но я люблю забавные сказки, даже если знаю, что это вымысел.

Доктор тоже улыбнулся:

— Посмотрим, что вы скажете, когда вымысел окажется правдой!

Потом он повернулся к астрологу. Синьор Донати прислушивался к их разговору с иронией, от которой его верхняя губа вытянулась сильнее обычного.

— Вас, мой высокочтимый конкурент, — обратился к нему доктор, — я хотел бы попросить совсем о другом. У вас есть все данные для того, чтобы добиться успеха там, где я неминуемо потерплю полный крах. И поскольку это в интересах графини Сандры…

Астролог сделал величавый жест:

— Не надо никаких оправданий. Я уже сказал вам: моя помощь к вашим услугам.

— В таком случае, — сказал доктор, — я попросил бы вас завтра утром навестить дом номер двадцать семь по набережной Сан-Джеронимо. Сам я не могу там показаться. Мои черты внушают владельцу дома неприязнь, и мне никогда не добиться того, что мне надо.

— Набережная Сан-Джеронимо, двадцать семь? — удивился синьор Донати. — Так называемый дом делла Кроче?

— Совершенно справедливо, и даже более справедливо, чем вы предполагаете, потому что я убежден: у господина делла Кроче нет недостатка в других именах и фамилиях. Зато я полагаю, что он терпит недостаток в деньгах, нужных прежде всего для того, чтобы оплатить людей, которые ему служат. Во всяком случае, я на это надеюсь и вот в этом-то и прошу вас убедиться завтра утром.

Астролог был явно озадачен.

— Вы заходите в дом, — продолжал доктор, — вас встречает слуга синьора делла Кроче, вы заводите с ним разговор. Чтобы найти предлог для своего посещения, можете сказать, что собираетесь на некоторое время снять жилье в Венеции, а вам говорили, мол, что этот дом пустует. По возможности вам надо обследовать территорию и, главное, выяснить, есть ли у господина делла Кроче другие слуги. Скорее всего, нет, потому что большую часть времени он проводит в разъездах. Если вы почувствуете, что слуга недоволен хозяином, сделайте все возможное, чтобы его купить.

— Купить! — В голосе астролога звучал плохо скрытый ужас.

— Да, купить, просто, прямо и безыскусно, как наша общая родина Венеция покупала вассалов своих врагов, если они продавались за золото! Уверяю вас, ваша сделка будет куда более законной, чем те, что совершали Дандоло, Мочениго и другие великие венецианские дожи. И при этом не забывайте одного: вы действуете в интересах графини Сандры, а в чем они состоят, вы сами прочитали по звездам!

Синьор Донати склонил голову, теперь наконец убежденный в справедливости своей миссии.

— Но как мне быть, если мне удастся его купить? — спросил он.

— Вы должны добиться, чтобы он обещал вам безусловное повиновение, — ответил доктор. — Сколько бы это ни стоило. Плачу я!

Он обернулся к графине Сандре:

— Мне пора идти. Но прежде я хочу вручить вам маленький подарок. Надеюсь, вы будете носить его ради меня.

— Подарок? — недоуменно спросила она. — Какой подарок?

Доктор извлек из кармана маленький пакет и протянул его графине. В пакете оказалась вуаль.

— Я должна носить вуаль ради вас? — спросила она. — Вам надоело видеть мое лицо? А вуаль и вправду достаточно густая, чтобы избавить вас от этой докуки!

— Правильнее было бы сказать, вы должны носить ее ради синьора делла Кроче, — поправился доктор. — Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он заподозрил, что вы в Венеции. Прочие ваши инсинуации я отвергаю.

— Делла Кроче! Но ведь завтра утром по вашему приказанию я иду в собор. Едва ли у меня есть надежда повстречаться там с синьором делла Кроче.

— Как раз наоборот, — хихикнул доктор. — Именно там у вас и появится самая реальная надежда повстречать этого синьора!

Графиня уставилась на доктора с искренним недоумением. Доктор встал и откланялся.

— Я исчезаю на сутки, — заявил он. — Мы встречаемся здесь завтра вечером в десять часов. Синьор Донати, вас я прошу принести нам известие о том, что ваша ловля человеков закончилась удачно! Вам, графиня, известно, что я надеюсь услышать от вас! А теперь до свидания и не забудьте надеть вуаль!

И доктор исчез на лестнице маленького кафе, а потом его поглотила толпа на площади Святого Марка. Астролог и графиня долго молча смотрели друг на друга. Наконец синьор Донати, пожав плечами, сказал:

— Он сошел с ума! Но это меня не касается! То, что я обещал, я, разумеется, выполню.

Графиня Сандра медленно прикрепила вуаль к шляпке-шлему.

— Не стану утверждать, что вуаль мне к лицу, — сказала графиня, — но она из венецианских кружев, почти таких же изысканных, как носовые платки, в которых вы хотели мне отказать нынче днем! — И уже на пороге кафе добавила: — И вообще я вовсе не уверена, что он сумасшедший. Мне кажется, он выиграет пари.

На лице синьора Донати появилось такое выражение, словно ему захотелось взять обратно данное слово. И они исчезли в направлении Гранд-отеля.

2

Когда на следующий день в десять часов вечера графиня и астролог появились на втором этаже маленького кафе, доктор Циммертюр уже ждал их там. Он казался рассеянным, но при этом внимательно выслушал их отчеты.

Сначала свой отчет изложила графиня Сандра. Он был краток:

— Духовные власти сказали: «Да, имеет право», а тому, под чьей крышей находится собственность, полагается третья часть.

— И никаких моральных возражений против того, что собственностью овладеют тайком?

— Это очень сложный казуистический вопрос, сказал мне исповедник. Но поскольку характер ни о чем не подозревающего собственника таков, что он присвоит себе собственность, тайное вторжение нельзя считать неуместным.

Казалось, у доктора гора спала с плеч:

— Ну а вы, синьор Донати?

Лицо астролога выражало демоническое торжество.

— Он единственный слуга, — холодно заявил астролог. — И он куплен!

Доктор потер руки:

— А мы не рискуем, что он перепродаст себя снова — догадываетесь кому?

— В данном случае никакого риска нет, — проворчал его соперник. — Множество сделок, какие этому человеку до сих пор приходилось заключать с синьором делла Кроче, отнюдь не располагает его к подобной перепродаже. Он стоит пятьсот лир.

— Дешево. Позвольте мне сейчас же расплатиться с вами. — Доктор протянул деньги синьору Донати. — И разрешите поблагодарить вас обоих за услуги, значение которых вы оцените позднее.

Он бросил взгляд на свои часы:

— А пока остается только ждать. Надеюсь, вы на некоторое время составите мне компанию?

Графиня вздернула брови:

— На некоторое время? Если вы полагаете, что сегодня вечером я соглашусь расстаться с вами, вы ошибаетесь! Ведь я думаю, именно сегодня вечером что-то должно случиться?

— Да, сегодня вечером. Но если вы полагаете, что я позволю слабой женщине принять участие в экспедиции, которая может оказаться опасной, вы ошибаетесь!

— Меньше, чем ошибаетесь вы, если полагаете, что я откажусь от участия в ней!

Графиня Сандра с вызовом посмотрела на доктора. Он рассмеялся:

— «О, Даниил здесь судит, Даниил»[10] — именно так сказано о Порции. Сдаюсь!

Ей явно польстило сравнение.

— А вы, синьор Донати? — спросила Сандра.

— Я последую за вами сквозь огонь и воду, — ответил соперник доктора.

— Из астрологического интереса? — насмешливо осведомилась она.

Он не ответил. Его профиль оставался непроницаем для иронии. В ее глазах выразилось невольное восхищение. Доктор тихонько вздохнул.

— Чего же мы ждем, доктор?

— Собственно говоря, нам следует дождаться, чтобы на маленьких улочках позади собора Святого Марка стало темно и тихо. Но поскольку никто не знает, когда это произойдет, мы можем идти.

Они вышли из кафе. Доктор провел их под сводами Procuratie Vecchies[11] к северовосточному углу площади, а потом мимо Torre dell'Orologio[12] к северному фасаду собора. Перейдя через узкий мостик, они остановились в тени старого портала. Канал, название которого графиня успела прочитать в отблеске газового фонаря, назывался Рио-дель-Палаццо. Чуть поодаль она различала задний фасад Дворца дожей, а еще дальше Мост вздохов.

— Ради всего святого, что мы тут делаем? — спросила графиня. — Не привели ли вы нас сюда, чтобы показать нам оборотную сторону медали, которой любуются туристы?

Доктор посмеивался:

— Пожалуй, можно сказать и так! А при склонности к мелодраматизму можно добавить — чтобы увидеть одну из теневых сторон жизни.

— И долго нам придется ждать, чтобы ее увидеть?

— Не знаю! Может, дело затянется, а может, все произойдет очень быстро. Все зависит от аппетита некоего господина.

— Вы, как всегда, говорите загадками! Но я ведь вам это запретила!

— Я видел, как в пять часов он вошел в собор, — продолжал, не смутившись, доктор. — Часов до восьми-девяти он свою работу начать не мог. Но сейчас он, вероятно, уже ее закончил. Так что теперь все зависит от того, насколько его мучит голод и чем он готов рискнуть, чтобы поужинать.

Графиня сердито сдвинула брови:

— Опять загадки, вечные загадки…

— Потерпите! — сказал доктор. — Наберитесь терпения, тем интересней будет для вас то, что вам предстоит увидеть!

Графиня решила быть послушной. Почти час прождали они в полном молчании. По ночному небу плыли облака, фарфорово-белые в лунном свете. Они напоминали эскизы скульптур — вот Даная, а вот Европа на спине быка, а вот опять белый венецианский лебедь и еще белее, чем он, — Леда, белоснежная Леда.

— Это лунный свет, — сказал доктор. — А он его не любит! Но этот переулок пустынен, и дверь, выходящая в него, не охраняется. Вот если бы он решил вылезти в окно — дело другое.

— О ком вы говорите? О делла Кроче? — спросила графиня, еле сдерживая гнев.

— Тсс! — прошептал доктор. — Бьет полночь. Наступил час воров и влюбленных, светит луна и per arnica silentia lunae[13] — ну, что я говорил? Взгляните!

Какая-то тень отделилась от досточтимых теней, которые находились перед ними, и, крадучись, заскользила в сторону канала, который они совсем недавно пересекли. На берегу канала человек помедлил и настороженно оглянулся. Трое ждавших по другую сторону моста сразу узнали тень.

— Но ведь он вышел из собора, — пробормотала графиня, охрипнув от волнения. — Из собора Святого Марка!

— Тсс! — прошептал доктор.

Тень больше не колебалась. Она быстро исчезла в переулке, ведущем на площадь Святого Марка. Они выждали необходимое время и двинулись за ней следом.

— Осторожно! — предостерег доктор. — Он не должен нас видеть! Он идет прямо через площадь! У него больше наглости, чем я думал, а я и так считал его отчаянным наглецом!

У Torre dell'Orologio человек, которого они преследовали, повернул к пьяцетте.

Астролог и графиня хотели за ним последовать, но доктор их удержал.

— Он решил взять гондолу, — сказал Циммертюр. — Бесполезно снова устраивать гонку по каналам. Мы пойдем берегом.

Он повел их через Le Mercerie по лабиринту улочек, через мосты и вдоль каналов, и наконец они оказались перед дверью узкого и обветшалого дома в каком-то тупике. Доктор постучал дверным молотком и вытолкнул вперед астролога.

— Теперь ваша очередь, — сказал он. — Сейчас мы удостоверимся, насколько основательно вы купили слугу! Если он окажется обманщиком, то есть преданным своему господину, придется вмешаться нам…

Но это оказалось излишним. Дверь открыл смуглый мужчина лет сорока, который сначала воззрился на них с подозрением. Но увидев астролога, просиял и услужливо пропустил их внутрь.

— Как вас зовут? — спросил доктор. — Джакомо? Отлично, Джакомо, нынче ночью вы свободны! Нам нужно кое-что обсудить с вашим господином, и мы хотели бы, чтобы нам не мешали.

Слуга понимающе, хотя и с некоторым сомнением, ухмыльнулся. Доктор выудил из кармана купюру:

— Прошу вас, Джакомо. Этого хватит на хороший ужин и на билет — ну, скажем, до Рима.

Верный Джакомо посмотрел на купюру и торопливо взбежал по лестнице, чтобы собрать свое имущество. Две минуты спустя он исчез.

— Берег свободен, — объявил доктор. — Теперь мы первым делом освободим Этьена.

Они обнаружили шофера на первом этаже — тот был связан по всем правилам, но при этом в добром здравии. Он с изумлением посмотрел на графиню и астролога.

— Вот и я, Этьен! — сказал доктор. — Если бы я не появился здесь нынче вечером с моими друзьями, завтра я пришел бы сюда с полицией. В Италии мы можем обратиться в полицию, потому что здесь, в отличие от Франции, мы — законопослушные и уважаемые граждане. Ну а когда мы сведем счеты с вашим гостеприимным хозяином, на нас станут смотреть как на уважаемых граждан и во Франции. Пойдем же вниз и подготовим торжественную встречу владельцу дома. Он не замедлит появиться здесь через несколько минут.

Так и случилось. Этьен еще разминал затекшие члены, когда послышался плеск весел, и к сходням причалила гондола. Чей-то голос позвал Джакомо, но поскольку по понятным причинам тот не отозвался, гондольер сам выбрался из лодки. Они услышали, как он поднимается по ступеням ко входу в дом, открывает дверь и запирает ее за собой. Из тактических соображений они разбились на две группы — каждая расположилась по одну из сторон прихожей. Когда синьор делла Кроче зажег свет, они сочли, что настало время представиться.

— Джакомо! — еще раз крикнул хозяин дома. — Ты что, дрыхнешь, мерзавец? Ты приготовил ужин, как я приказал?

В это мгновение навстречу господину делла Кроче вместо ожидаемого им слуги Джакомо выступил доктор Циммертюр. Синьор делла Кроче не колебался в выборе приветствия. Его рука немедля потянулась к заднему карману брюк, но едва она достигла цели, руки верного Шмидта, стоявшего за спиной итальянца, крепко обхватили его торс. Борьба была краткой, но энергичной. Она перекинулась в холл, где часть старинной мебели навсегда утратила свой стиль под лаокооновым сплетением тел Этьена и хозяина дома. Несмотря на это, синьору делла Кроче удалось вытащить револьвер. Прогремели два выстрела, и на мраморные плиты пола посыпались осколки одного из зеркал, составляющих славу Венеции. Третья пуля, просвистев у самого носа доктора Циммертюра, разбила хрустальную лампу. После чего доктору удалось вырвать оружие из рук своего врага. Он побежал за веревками, которые еще недавно опутывали верного Этьена, и теперь с помощью Этьена и астролога доктор наконец обуздал неистовствовавшего синьора делла Кроче. Хозяина дома положили в шезлонг, и доктор, отдуваясь, встал.

— А теперь заглянем вот туда, — сказал доктор, указав на большой кожаный портфель, который побежденный отложил в сторону при входе в дом.

Доктор схватил портфель и осторожно положил на стол посреди комнаты. Очистив стол от всего, что на нем стояло, Циммертюр принес из соседней комнаты скатерть, расстелил ее на столе и открыл портфель.

Несколько минут он постоял, устремив взгляд в недра портфеля.

— Да, я был прав, — сказал он. — Но прежде чем продемонстрировать, насколько я был прав, позвольте мне вам кое-что объяснить, графиня Сандра.

Доктор снова закрыл портфель. Из уст синьора делла Кроче полился вдруг поток горестных воплей, проклятий и брани, который, казалось, никогда не иссякнет. Послушав их несколько секунд, доктор сделал знак Этьену. Из глубин кармана своих бриджей верный шофер извлек носовой платок, черный, как пиратский флаг. Одного его вида оказалось достаточно, чтобы синьор делла Кроче умолк, но для верности, рискуя, что ему откусят все десять пальцев, Этьен затолкал платок в рот своего бывшего гостеприимного хозяина.

Маленький толстячок-доктор заговорил снова, и все уставились на него, как завороженные.

3

Обращался доктор почти исключительно к графине Сандре.

— Шестьсот тридцать лет тому назад, — начал он, — на венецианский берег сошел человек, за плечами которого были удивительные подвиги. Он объездил всю Азию, для всех европейцев остававшуюся в ту пору неизвестной, сказочной страной. Он повидал сотни разных народов и изучил их обычаи. Он завоевал доверие чужеземного деспота, в течение семнадцати лет был его советником и три года управлял одной из его богатейших провинций. Он вернулся на родину, владея огромными богатствами, увенчанный славой, с запасом удивительных рассказов. Он ожидал, что его встретят с подобающим почетом.

Но его ждало глубокое разочарование. Мало того, что никто не оценил его подвигов. Никто не верил тому, что он рассказывал, над ним смеялись, его откровенно называли лжецом и даже дали ему прозвище, которое сопровождало его имя на протяжении веков: господин Миллион — мессер Милионе! Так отблагодарила Венеция одного из величайших своих сыновей — легко вообразить, какое это произвело на него впечатление! Он отправился воевать на стороне Венеции, был взят в плен и в тюрьме продиктовал рассказы о своих путешествиях соседу по камере. Но все это не изменило отношения к нему Венеции. В описании его путешествий видели увлекательный приключенческий роман — и только. Он женился, у него родились дети, но если он рассчитывал найти большее понимание в семье, он ошибся. Семья оказалась неспособна оценить такого человека. Я говорю это, — доктор отвесил поклон графине, — при всем уважении к членам этой семьи, здесь присутствующим.

Графиня рассеянно улыбнулась.

— Ну а дальше, — сказала она. — Что дальше? И какое все это имеет отношение…

— Шестьсот лет спустя, — продолжал доктор, — лет тридцать тому назад, случилось так, что один из потомков мессера Милионе начал раздумывать о судьбе своего предка. Он начал изучать его воспоминания о путешествиях и по мере их изучения построил некую теорию. Она заключалась в том, что человек, с которым так дурно обошлись и в его родном городе, и в семье, не мог не оскорбиться — оскорбиться настолько, чтобы претворить свою обиду в действие. Можно ли поверить, спрашивал себя этот потомок мессера Милионе, чтобы человек, которого встретили недоверием, которого высмеивали и презирали, добровольно согласился оставить в наследство сокровища, приобретенные им в несметно богатых странах Востока, неблагодарной родине и не понимающей его семье? Нет, поверить в это невозможно, это противоречит человеческой натуре — так он поступить не мог. Но что же он сделал с богатствами, которые копил в течение семнадцати лет и на которые столь часто намекал в описании своих путешествий? Его завещание было известно, но в нем и речи не шло о каких-то необыкновенных по тем или по нынешним меркам богатствах. Не было сведений и о том, что он сделал какой-то крупный вклад в церковь — в ту пору многие избирали такой способ оставить с носом своих родственников, лишив их наследства. Словом, никто ничего не знал — поле для гипотез было обширное, и потомок мессера Милионе строил одну гипотезу за другой. Достоинство этих гипотез было в том, что никто не мог их опровергнуть. Сохранившиеся документы им не противоречили. В то же время эти гипотезы никому не мешали, а человек, который их выдвигал, располагал свободным временем, чтобы строить свои теории, потому что в течение многих лет странствовал по Европе, находясь в своего рода добровольном изгнании.

Графиня Сандра побледнела от волнения:

— Дальше, доктор, дальше!

— В один прекрасный день на помощь неутомимому теоретику пришел случай. Потомок Марко Поло находился в Страсбурге, в ту пору немецком городе, и в двадцатый раз просматривал различные издания путевых записок своего предка. В одном из изданий он подчеркнул все места, словно бы подкреплявшие его теорию, — те места, где говорится о богатствах, которые Марко Поло привез из Китая и которым так противоречит все, что известно о его образе жизни в Венеции и его завещании. Чтение это ни на шаг не приблизило исследователя к разгадке, да и не могло приблизить, ведь он все время вращался в кругу одних и тех же материалов. Ему нужен был новый материал. Он искал его в книгах современников Марко Поло, но и там ничего не нашел. Он уже исследовал все европейские библиотеки — все тщетно. Но в Страсбурге ему суждено было найти то, что он искал. И нашел он вот что!

Из ящика стола, стоявшего в углу, доктор извлек переплетенные в кожу пергаментные страницы и поднял книгу так, чтобы все смогли ее увидеть. Графиня Сандра и астролог посмотрели на нее с удивлением, верный Шмидт с понимающей ухмылкой, а синьор делла Кроче глазами, налившимися кровью от ярости.

Итальянец сделал несколько судорожных движений, пытаясь освободиться, но путы, в которых до этого томился Этьен, выдержали испытание. Наконец он утихомирился, и доктор продолжал:

— Для того чтобы получить эту рукопись в наше время, надо представить поручительство одного или двух известных ученых. Я знаю это по собственному опыту. Я знаю также, что если у тебя ловкие руки и бесшумная поступь, ты можешь завладеть манускриптом и без поручительства. Каковы были условия, необходимые для того, чтобы тебе выдали рукопись в немецкую пору, я не знаю, но знаю, что потомок мессера Милионе их выполнил, потому что двадцать лет тому назад двадцать третьего октября во второй половине дня ему эту рукопись выдали. Он успел просмотреть только половину манускрипта, когда библиотека закрылась. Он решил, что продолжит работу на другой день. Но ему это не было суждено. В тот же вечер он встретил соотечественника, венецианца, который нанес ему кровное оскорбление — смыть его можно было только одним способом. Вероятно, оскорбитель рассчитывал, что граф ди Пассано, — доктор запнулся, произнося это имя и покосился на графиню, — не осмелится вызвать его на дуэль в стране, где дуэли запрещены: исключение делалось только для офицеров и студенческих корпораций. Но граф ди Пассано вызвал обидчика на дуэль. Она состоялась назавтра ранним утром. Граф ранил противника — рана была тяжелой и, скорее всего, смертельной. Графу оставалось одно — бежать. И он бежал.

Доктор сделал небольшую паузу и с сомнением посмотрел на графиню Сандру — грудь молодой женщины взволнованно вздымалась и опускалась. Но графиня кивком призвала доктора продолжать. Он повиновался:

— Дальнейшая судьба графа не имеет отношения к моему рассказу. Хочу только сказать, что интерес графа к Марко Поло многократно возрос и превратился почти в мономанию, с тех пор как он узнал, что существует рукопись, которая, вероятно, подкрепила бы его теорию. Дуэль, а потом разразившаяся война лишили графа возможности вернуться в Страсбург. У графа был единственный ребенок — дочь. Быть может, — заметил доктор с виноватой улыбкой, — граф усвоил предостережение своего предка, запомнив, что Марко Поло не встретил понимания у своей жены и трех дочерей. Во всяком случае, думаю, я не ошибусь, если скажу, что граф никогда не говорил дочери о своей любимой теории — разве что однажды.

Графиня Сандра недоуменно покачала головой.

— Он никогда ни словом не упоминал о ней, — сказала она. — В годы моего детства и отрочества я вообще видела отца очень редко, почти никогда, но и позже — нет, доктор, он никогда ни словом не упоминал об этой теории. Ваш рассказ звучит для меня как сказка, хотя я верю, что эта сказка правдива!

Доктор благодарно наклонил голову. А потом обернулся к тому, кто против воли принимал их в своем доме. При этом на лице доктора выражались отнюдь не дружеские чувства.

— Однако был кое-кто, — воскликнул он, — кому граф ди Пассано доверился в минуту слабости. Этот субъект — граф встретил его во время своих странствий — венецианец, как и сам граф, притворился, будто питает к пожилому человеку дружеские чувства, и пользуясь этой дружбой, не раз одалживал у него деньги; этот венецианец, когда ему было удобно, называл себя Уго делла Кроче, но при случае не пренебрегал и другими именами. Вот этот-то господин и услышал от графа его теорию. Судя по всему, в ту пору он не придал ей большого значения, потому что всегда делал множество разных ставок одновременно, а на свете было немало ценностей более свежих, нежели сокровища времен правления в Китае Кублай-хана. Но однажды он увидел в Амстердаме дочь своего покойного благодетеля. И ему пришло в голову, что у нее могли сохраниться бумаги отца, из которых можно узнать больше подробностей о таинственной теории. Он проник в ее номер в отеле — это было нетрудно проделать ловкачу, наделенному к тому же приятной внешностью, — и перерыл до основания все ее вещи. Мне известно из надежного источника, что он завладел списком должников графа, среди которых значилось и его имя. Нашел ли он какие-то другие бумаги с заметками об изысканиях графа и намеком на разрешение загадки, мне неизвестно, но похоже, что нашел, потому что когда два дня спустя я прибыл в Страсбург, чтобы заняться проблемой совсем иного рода, этот человек уже был там. Когда мои расследования привели меня в библиотеку, я повстречал его снова, а когда я долгими окольными путями набрел на манускрипт, который много-много лет занимал мысли графа ди Пассано, и захотел взять его почитать, оказалось, что у меня есть конкурент. Это был синьор делла Кроче. Я вышел из состязания победителем и получил заветную рукопись, но в самую минуту победы ее плод украл у меня синьор делла Кроче. В погоне за вором и украденным имуществом мы с моим верным другом Этьеном проехали половину территории Франции — от Страсбурга до Альп. На границе своей родины наш друг делла Кроче оставил нам благородный прощальный привет: он сделал так, что нас арестовали за кражу, которую совершил он сам.

При воспоминании об этой удавшейся шутке доктор залился клокочущим смехом, но как ни странно, автор шутки его веселья не поддержал.

— А теперь, — продолжал, посмеиваясь, доктор, — я перехожу к corpus delicti,[14] к рукописи, вокруг которой непрестанно кружили мысли графа ди Пассано, рукописи, которую мне выдали под поручительство двух моих друзей, но которую мой друг делла Кроче у меня украл, — «Достопамятные события» мессера Рустичано из Пизы. Что было в этой рукописи? В ней оказалось только одно и в самом деле достопримечательное место — рассказ о старости Марко Поло. В этом рассказе говорится о том, что мессер Марко решил оставить своей жене и дочерям приличное наследство, но и только, потому что их недоверие и вздорность не давали им права на большее. Спешу отметить, — доктор учтиво поклонился графине Сандре, — что упомянутые свойства не передались по наследству другим членам этой семьи! Не собирался мессер Марко оставлять что-либо и своему родному городу, который так скверно обошелся с ним. Мессер Марко в записках Рустичано ничего не говорит о том, что он собирается делать со всем остальным своим имуществом. Но вдруг его воображение начинает кружить вокруг голубей. «Голубка пуглива, — говорит он своему другу, — ее трудно поймать. Но голуби передают послание тому, кто умеет послания читать. Венеция — город голубей, и они неусыпно хранят величайшее из его сокровищ. Соедини простодушие голубя с хитростью змеи,[15] — сказал покровитель города Святой Марк, — и ты достигнешь цели. Вспомни эти слова, о Рустичано, когда ты услышишь о моей смерти». Вот что примерно написано в «Достопамятных событиях», но что бы эти слова ни означали, они были лишены смысла для того, кто их услышал и записал, — по его собственным уверениям, он посчитал, что мессер Марко либо бредит, либо впал в старческое слабоумие. Правду сказать, когда я впервые прочел их, я тоже не увидел в них никакого смысла. Все то время, что я гнался за синьором делла Кроче, меня раздражало, что я гонюсь за ним, чтобы вернуть рукопись, содержащую несколько бессмысленных высказываний — сам мессер Рустичано справедливо характеризовал эти высказывания как старческий бред или признак слабоумия, в которое впал великий человек. Только когда меня арестовали в Сен-Жан-де-Морьен, о чем позаботился мой друг делла Кроче, я понял, что в этих словах скрыт глубокий смысл и, может статься, мы все-таки не зря гнались за старой рукописью Рустичано.

Доктор снова громко рассмеялся. А из глотки хозяина дома, заткнутой платком Этьена, рвались глухие проклятия.

— Что сразу же встает перед мысленным взором того, кто слышит слово «Венеция»? — спросил доктор. — Дворец дожей, собор Святого Марка и голуби, не так ли? И в первую очередь собор и голуби! «Это город голубей, и они неусыпно хранят величайшее из его сокровищ». А что, как не собор Святого Марка, эта поэма в драгоценном камне, представляет собой величайшее сокровище Венеции? «Голубка пуглива — ее трудно поймать. Но да сумеет тот, кто не так пуглив, как она, перехитрить ее! Вспомни эти слова, когда услышишь о моей смерти, о Рустичано!» Я столько раз ломал себе голову над этими словами, что нетрудно угадать, куда я прежде всего направил свои стопы, когда оказался в Венеции. Это была площадь Святого Марка. Голуби, которых в былые времена содержала Венецианская Республика, теперь кормились из щедрых рук туристов. Услужливые фотографы предлагали увековечить меня с голубем на плече. Другие хотели продать мне голубиный корм. Но я был неумолим и двинулся прямо в собор Святого Марка. Я с давних пор знал собор со всеми его уголками и закоулками, но теперь я смотрел на него новыми глазами. Я не стал тратить время на то, чтобы любоваться пятьюстами мраморными колоннами или мозаикой, ризницей или даже бронзовыми конями. Я искал совершенно определенную вещь — мемориальную плиту, на которой изображен голубь и написано имя. И наконец я нашел то, что искал.

Напряжение слушателей дошло до предела. На щеках графини Сандры вспыхнули два красных пятна. Этьен, разинув рот, ловил каждое слово доктора. Даже астролог забыл о своем высокомерном скепсисе. А с шезлонга за каждым движением доктора следили пылающие злобной ненавистью на немом лице бархатистые черные глаза.

— Мемориальная плита, давно всеми забытая, почти стершаяся, находилась в верхней галерее под сводом с восточной стороны храма. Собственно говоря, она не представляла никакого интереса для тех, кто осматривал собор. На ней была изображена голубка с посланием в клюве — не такой уж редкий благочестивый символ. И написано несколько слов на латинском языке:

NOBILIS VIR

MARCUS DE PAULO

POSUIT

И все. «Дворянин Маркус де Пауло» — то есть Марко Поло — «водрузил эту доску». Никакого указания на то, что он водрузил ее в знак благодарности за услышанную молитву или в честь какого-нибудь определенного святого. Только эта надпись. Но именно ее краткость и сказала мне многое. Весь остаток дня я наблюдал за площадью Святого Марка — ведь все, что происходит в Венеции, происходит там. К концу дня я увидел, как из собора выходит синьор делла Кроче с весьма довольным выражением лица. Из этого я сделал вывод, что он, как и я, разгадал загадку, и это было тем более правдоподобно, что он — сметливый итальянец, а я тугодум-голландец, хотя и не чистокровный. Я стал размышлять — что теперь делать? И начал с того, что выслал вперед Этьена, чтобы он дал синьору делла Кроче себя обмануть. Потом я остерег вас и синьора Донати. Мы вместе стали свидетелями того, как Этьена заманили в ловушку, потом мы встретились, и вы любезно оказали мне кое-какие услуги. Мне кажется, я все объяснил.

— Вы объяснили далеко не все, — воскликнула раскрасневшаяся графиня Сандра. — Что означала мемориальная плита? Зачем вы послали меня к исповеднику в собор Святого Марка? И почему вообще мы оказались здесь?

— Три самых основных вопроса, — восхищенно констатировал доктор. — Мемориальная плита просто-напросто свидетельствовала о том, что под ней лежали миллионы Марко Поло, о чем церковь не подозревала. Верующие и теперь часто водружают в католических церквях памятные плиты, а в те поры это делалось еще чаще. Но мессер Марко постарался использовать памятную плиту в качестве некоего банковского сейфа — ведь по сути дела в его время церкви были единственным надежным хранилищем. Если вы вспомните, какие вопросы я просил вас задать исповеднику, вы поймете, зачем я послал вас к нему. Если бы я пошел к церковным властям и сообщил им о результатах многолетних изысканий вашего отца и моих собственных усилий, я на девяносто процентов уверен, что они захотели бы оставить себе сокровище, которое мессер Марко предназначал не тому, кто хранил, а тому, кто нашел! Теперь пастырь из собора Святого Марка дал мне через вас разрешение получить вознаграждение за мои труды. Но поскольку, несмотря на это, мне не хотелось самому пускаться в это рискованное предприятие и к тому же у меня под рукой был первоклассный эксперт в подобного рода делах, я предоставил синьору делла Кроче проделать черную работу! Вот почему мы здесь, а завтра утром достопочтенный собор Святого Марка получит третью часть, которую сам востребовал от сокровищ мессера Милионе — вот от них!

И с этими словами доктор внезапным движением высыпал на стол содержимое кожаного портфеля. Невольный крик вырвался у всех слушателей, а сквозь носовой платок верного Этьена просочился глухой стон. По скатерти, покрывавшей стол, струился поток света — красного, зеленого, синего, желтого, белого, и света, который отливал попеременно всеми оттенками красного, зеленого, синего, желтого и белого. Здесь были всевозможные драгоценные камни, из тех, которые и поныне заполняют витрины ювелирных магазинов, и камни, названий которых присутствовавшие не знали и которые, возможно, были забыты уже много веков назад. Здесь были жемчужины белее самой белой голубки, сапфиры и бриллианты, украшения из яшмы, которыми, по словам мессера Марко, славилась провинция Пеин; рубины, «такие, какие встречаются только в стране Балашан и которыми платят дань татарскому государю»; «халцедоны из страны Чиарчиан». Невольная дрожь пробрала присутствующих, когда они подумали об истории этих камней. Сквозь тьму ночей азиатского Средневековья, по рекам и через пустыни доставлялись они могущественному правителю татар; люди с раскосыми глазами и косматой бородой принимали их в качестве дани от имени Кублай-хана, взвешивали, проверяли их чистоту. Камни были свидетелями необузданных празднеств при дворе хана в Ксанду, где подданные хана, преклонив колени, опорожняли в его честь золотые ковши с кумысом. Потом камни оказались в руках неизвестного молодого человека из далекой Европы, который снискал дружбу государя; они совершили еще одно путешествие на крутобоком корабле вокруг всей Южной Азии, потом их снова везли через пустыни и реки в Венецию, а потом они шесть сотен лет пролежали под охраной голубей Святого Марка.

Графиня наконец оторвала взгляд от камней:

— Взгляните, синьор Донати! Взгляните! Ну разве они не великолепны?

У доктора вырвался легкий вздох. Ее первая мысль была обращена не к нему — к другому. Астролог важно кивнул головой.

— Они воистину великолепны, — пробормотал он. — Можно подумать, что перед тобой звездное небо!

Графиня поворошила драгоценности Кублай-хана.

— Они напоминают мне Хуанхэ и Янцзы, — отозвалась она. — Желтую и Голубую реки! Но только реки света, желтого и голубого!

Доктор прочистил горло:

— На мой взгляд, мы слишком долго остаемся под гостеприимным кровом синьора делла Кроче. Этьен, проверьте, надежно ли он связан — путы должны продержаться по крайней мере до завтрашнего утра! Продержатся? Отлично! Извините, синьор делла Кроче, но вам придется занять место Этьена в его камере. Похоже, это самое надежное хранилище во всем доме. Вы не проявили излишнего мягкосердечия, когда речь шла о том, чтобы упрятать ближнего в тесное и темное помещение, — теперь пеняйте на себя. Завтра вас освободят из заключения, но сделает это венецианская полиция, а если я не ошибаюсь, отношения у вас с ней не самые дружеские. Будет, конечно, весьма досадно, если вам придется поменять одну камеру на другую, но que voulez-vous?[16] В вашем ремесле не обходится без риска! Хочу вас предостеречь: не пытайтесь облегчить свое положение рассказом о том, что произошло в соборе Святого Марка, и попытками обвинить нас в том, что мы прибрали к рукам наследство Марко Поло. Это приведет лишь к тому, что вместо тюрьмы вас посадят в сумасшедший дом, потому что никто никогда не поверит вашему рассказу. Прощайте, сударь, и спасибо за приятное, хотя и несколько хлопотное знакомство!

4

Они вновь брели по темным ночным улочкам. Доктор снова галантно предложил руку графине, но теперь он не пытался развлекать свою даму. Он был молчалив. Он одержал необыкновенную победу, но казалось, радуется ей меньше, чем если бы выиграл в покер пять гульденов.

— Куда вы ведете нас, доктор?

Наконец он остановился у маленькой гостиницы. Графиня с изумлением обнаружила, что они очутились вблизи моста Риальто. А ей казалось, что они идут совсем в другом направлении. Но такова уж ночная Венеция.

— Час уже поздний, — сказал доктор. — Но с другой стороны, всем нам необходимо подкрепиться. А на мой взгляд, сегодняшний день достоин того, чтобы его отпраздновать!

Он несколько раз постучал дверным молотком. Дверь открыл заспанный ночной портье. Но увидев доктора, он тотчас стряхнул с себя сон.

— Все готово, — сказал он. — Минутку, я только разбужу Лоренцо. Добро пожаловать, синьора, добро пожаловать, господа.

Они вошли в гостиницу. В эту минуту часы в маленьком холле как раз пробили три. Графиня улыбнулась — это ночное пиршество показалось ей забавным, — но улыбнулась она астрологу, и доктор снова тихонько вздохнул. Ночной портье повел их в зал на втором этаже. На двери висела покрытая эмалью табличка с надписью sala da nozze e banchetti.[17] Стол был накрыт на четыре персоны: лангусты, холодные цыплята, салаты, блюда из яиц и шампанское. Все, включая Этьена, сели за стол, и сомелье Лоренцо с сонными, но лучистыми глазами начал разливать шампанское.

— Как видите, я бросил вызов судьбе, — заявил доктор. — Заказал банкет заранее. Такое поведение недостойно осмотрительного ученого, но ведь я ученый своеобразный — не так ли?

— Вы очаровательны, — сияя улыбкой, сказала графиня, и виски доктора, у той кромки, где когда-то начиналась его шевелюра, слегка порозовели. Он что-то забормотал в ответ, но Сандра его не слушала, она уже осыпала градом милых шуточек синьора Донати, который отвечал на эти шуточки с глубокой серьезностью. Доктор несколько раз моргнул. А когда подали десерт, он поднял свой бокал и, обратившись к графине, сказал:

— Я рад, что до конца исполнил роль, которая, вообще-то говоря, лежит вне сферы моей деятельности, рад тем более, что сделал это для вас. Позвольте же мне сложить с себя мои обязанности и вручить вам вот это!

И он протянул молодой женщине черный портфель.

Она непонимающе уставилась на Циммертюра:

— Вы опять говорите загадками. Похоже, это неискоренимая дурная привычка. О какой роли вы говорите? И что вы имеете в виду, протягивая мне портфель с драгоценностями Марко Поло?

Доктор виновато заморгал:

— Я думал, я выражаюсь настолько ясно, насколько умею, — стал он оправдываться. — Я до конца исполнил роль executor testamenti[18] давно умершего гражданина Венеции мессера Милионе, а что я имею в виду, передавая вам его драгоценности, по-моему, совершенно ясно. Они же принадлежат вам!

— Мне! — воскликнула она. — Вы сошли с ума! Почему, на каком основании они принадлежат мне?

— Они принадлежат вам прежде всего как наследнице Марко Поло по прямой линии — постойте, не перебивайте меня! Во-вторых, они принадлежат вам как наследнице гениального человека, который открыл тайну, но которому препятствия помешали реализовать свое открытие, — наследнице вашего отца графа Луиджи ди Пассано. Это он обнаружил путь к достижению цели и достиг бы ее, если бы ему не помешали внешние препятствия. Я только шел по его следам. Повторяю еще раз: я рад, что стал его душеприказчиком, и засим прошу позволить мне передать вам наследство.

— Но я отказываюсь его принимать! Это вы открыли тайну, это вы проложили путь к цели вопреки всем трудностям и опасностям, наследство мессера Милионе принадлежит вам!

— Ни в коем случае! Если бы я хоть на мгновение пожелал оставить его себе, я стал бы обыкновенным мародером, грабящим могилы. Неужели вы этого не понимаете?

Она на секунду задумалась. А доктор продолжал:

— Чем присваивать себе ценности, которые мне не принадлежат, я бы уж лучше разделил их с синьором делла Кроче! Он ведь тоже проложил путь к цели вопреки, как вы выражаетесь, всем трудностям и опасностям! У него столько же прав на эти драгоценности, сколько у меня. Если бы я хоть на мгновение захотел присвоить их, я стал бы его коллегой, что, как ни странно, не входит в мои честолюбивые планы. Теперь вы поняли?

Она покачала головой:

— Я понимаю одно. Драгоценности нашли вы, и они ваши.

— Они не мои. Мессер Милионе оставил их тому из своих потомков, «у кого достанет сметливости их найти». Этим потомком был ваш отец. Неужели вы не понимаете? Порция в свое время решала более запутанные юридические проблемы.

Графиня улыбнулась.

— Вы софист, — сказала она. — И единственное, в чем вы меня убедили, — это в том, что сородичи Шейлока стали лучше со времен Порции.

— Как и наследники Марко Поло по женской линии стали лучше со времен покойного великого венецианца, — сказал доктор, поднимая бокал.

Графиня рассмеялась. Потом сделалась серьезной.

— Вы сказали, что в худшем случае готовы поделиться сокровищами с синьором делла Кроче, — сказала она. — Может, вы согласитесь поделиться ими со мной — если я соглашусь с вашей безумной логикой?

Доктор покачал головой.

Она предостерегающе подняла палец:

— Подумайте, прежде чем ответить! Если вы скажете «нет», все сокровища вернутся обратно в собор Святого Марка.

— Но это было бы несправедливо! — воскликнул доктор. — Церковь не имеет на них никаких прав, это частное наследство, положенное туда на хранение, как в сейф! Я уже это доказал, и церковные власти сами это подтвердили — конечно, они не подозревали, о чем идет речь, но тем беспристрастнее был их приговор! Дело это совершенно ясное. Драгоценности — ваши, и если пожелаете, вы можете отдать церкви третью часть, о которой говорил священник. Но если вы считаете…

— Берете вы третью часть, да или нет? — строго спросила графиня Сандра. — Раз, два…

— Но с какой стати я должен ее взять? — воскликнул доктор. — Я довел до конца исследование, которое предпринял в связи с консультацией. За консультацию вы мне должны тридцать гульденов, которые вы мне не заплатили в Амстердаме (кстати, я был единственным, с кем вы не расплатились в Амстердаме, — эти сведения точные, я получил их от портье вашего отеля), но за исследование я не возьму ничего, слышите, ниче… ладно, ладно, я согласен!

— Три! — медленно закончила графиня. — В последнюю секунду! Если бы вы не согласились, клянусь, наследство мессера Милионе вернулось бы в собор Святого Марка. Значит, мы пришли к согласию. Но вы напомнили мне о моем долге, а это напомнило мне о том, что вы еще не истолковали мой сон! Можно мне сначала узнать решение этой загадки, а потом уже заплатить?

— Вы на этом настаиваете?

— Безоговорочно!

— Как вам будет угодно. Но тогда я должен просить синьора Донати и моего уважаемого друга Этьена оставить нас наедине. Дело в том, что истолкование сна затрагивает… хм — семейные обстоятельства.

Астролог и верный Шмидт вышли на балкон, примыкающий к банкетному залу. Над крышами Венеции в оргии влажно пламенеющих красок занималась весенняя заря. Доктор понизил голос:

— Вам снилось, что вы лежите в кровати, слишком просторной для вас. Вдруг открывается окно, и вы видите стоящие перед ним два дерева. Деревья переплелись друг с другом. Вдруг вы замечаете, что деревья охвачены огнем, и вы просыпаетесь с отчаянным криком. Таков был ваш сон, не правда ли?

Она кивнула. Лицо ее побледнело от напряжения.

— Чтобы полноценно истолковать сон и тем более объяснить, каким способом мне удалось это сделать, я должен был бы прочесть вам целый курс науки о толковании снов, но у нас ведь нет на это времени, верно? Позвольте мне сказать одно — все указывало на то, что речь здесь идет о детском воспоминании, которое «возвращается»: тут и слишком просторная кровать, и само инфантильное содержание сна с горящими деревьями, и многое другое. Я попросил вас рассказать мне о вашем детстве, и вдруг выяснилось, что этот же самый сон мучил вас и прежде — это случилось однажды, много лет назад. Сказанное вами подтвердило, что в основе сна лежит воспоминание детства, а то, что сон носил характер кошмара, говорило о том, что воспоминание вам неприятно, оно из тех, которым наше сознательное «я» по той или иной причине не хочет взглянуть в глаза и которые сновидение, великий визирь, охраняющий наш сон, пытается изгнать, преображая его и облекая в иносказание.

Что это могло быть за воспоминание? Это было воспоминание о сцене, невольной свидетельницей которой вы стали, — в этом сомнения нет. Все сны состоят из иносказательных образов, намеков и картин, и один из самых распространенных образов как раз «открывшееся окно». Это означает просто-напросто: мы пробуждаемся и видим! То есть вы лежали в вашей детской кроватке, вы проснулись и увидели. И что же вы увидели? «Два переплетенных друг с другом дерева». Дерево чаще всего во сне означает образ человека. Сон изъясняется примитивным языком ребенка или дикаря. Маленькие дети видят в деревьях родственные существа и в рисунках часто наделяют их лицом, а ветки воспринимают как руки. Библейский слепой, прозрев, увидел «проходящих людей как деревья». Ваши переплетенные друг с другом деревья были людьми — мужчиной и женщиной. Судя по всему, в вашей жизни был только один мужчина — ваш отец.

Среди всех утверждений, которые выдвинула моя наука, ни одно не вызвало таких ожесточенных споров, как утверждение, что маленькие девочки часто испытывают страстную любовь к своему отцу, а мальчики — к своей матери. Между тем это факт, с которым мы сталкиваемся ежедневно, но никто не хочет придавать ему серьезного значения. Взрослые не верят тому, что можно испытывать серьезные чувства до того, как ты стал взрослым, однако нет сомнения, первые чувства — самые сильные. Детская любовь и детская ревность так же глубоки, как любовь и ревность, какие мы испытываем в юности, — а что эти чувства могут быть трудными, не отрицает никто.

Он помолчал, а потом сказал напрямик:

— Я достаточно подготовил вас к тому, что я намерен сказать: девочкой вы боготворили отца, и когда как-то вечером, внезапно проснувшись в своей кровати, увидели, как ваш отец, тогда еще молодой, веселый и лихой мужчина, обнимает и целует вашу гувернантку-француженку, это вызвало у вас шок, который вы, возможно, забыли на другое же утро, но который оставил глубокий-глубокий след в вашем бессознательном «я». Хотя вы и были совсем маленькой, вы знали, что город, в котором вы пережили эту сцену, назывался Страсбург, и это название неразрывно связалось с горьким, мучительным воспоминанием. Вскоре после этого вы спешно покинули Страсбург из-за дуэли вашего отца. Отец поместил вас в монастырский пансион, и там воспоминание стало возвращаться во сне. Потом оно постепенно исчезло из сновидений, но много лет спустя появилось вновь. Почему? Я не могу сказать это точно, но ваш отец, лежа на смертном одре, не говорил ли вам что-то о своих прерванных в Страсбурге изысканиях и не призывал ли вас поехать туда и продолжить их? Я допускаю, что объяснение может быть таким. Он ведь никогда не говорил вам о своей теории, но на ложе смерти…

Графиня уставилась на доктора расширенными глазами.

— Доктор, вы колдун, — сказала она. — Я вас боюсь. Все, что вы сказали, правда, теперь я это знаю, я вспомнила. И ваши слова о том, что случилось, когда отец умирал… тогда я приняла его речи за бред умирающего, но теперь я понимаю… — Она задумалась. — Но огонь! — сказала она. — Почему деревья горели?

Доктор улыбнулся:

— Одно из самых естественных для сна иносказаний! Почти столь же неостроумная шутка, как те, которыми сыплю я. Разве страсть, как пламя, не опаляет огнем? И разве сцена, свидетельницей которой вы стали, не была любовной?

Графиня Сандра немного успокоилась.

— А моя невинная навязчивая идея, — сказала она с улыбкой, — была, я это теперь поняла, просто выражением моей общей неприязни к Страсбургу и вообще тех чувств, какие внушало мне все, связанное с этим городом. Вот почему я и забыла имя моей гувернантки-француженки.

— Вы великолепный аналитик. С вами достаточно провести несколько индивидуальных занятий — и вы…

— Еще одно, доктор! — перебила его графиня. — Что за оскорбление бросил в лицо моему отцу другой венецианец? Оскорбление, которое привело к дуэли?

Доктор поколебался:

— Я расскажу вам и это, хотя, может быть, мои слова причинят вам боль. Ваш дед, Карло Феличе ди Пассано, был ближайшим помощником последнего австрийского коменданта Венеции. Во время борьбы, развернувшейся в 1866 году вокруг Венеции, он не захотел изменить своей присяге. Поэтому, когда борьба окончилась так, как она окончилась, он вынужден был бежать в Австрию. Вот почему его считали изменником делу объединения Италии. И вот почему и он, и ваш отец, и вы сами путешествовали с австрийским паспортом. Хотя я подозреваю, что вы в довольно скором времени приобретете другое подданство.

Доктор глубоко вздохнул. Графиня смотрела на него непонимающим взглядом. А когда он подошел к балкону и позвал астролога, зарделась как роза.

— Синьор Донати, — сказал доктор, — голубка пуглива, и поймать ее трудно, утверждал мессер Марко Поло, но мне кажется, я, во всяком случае, сумел доказать, что ее можно перехитрить! Я уверен, что вы повторите мой подвиг на иной манер. Позвольте мне выпить с вами!

Они торжественно выпили вина. За окнами занимался золотисто-розовый день. В оконные щели уже просачивались золотые струйки света.

— Но боюсь, — добавил доктор, — мы никогда не узнаем результата пари, которое мы заключили в Амстердаме. Кто из нас в теории глубже проник в душу нашего общего клиента, я пока еще не решусь утверждать, но я знаю, кто сделал это на практике, и смиренно признаю этот результат.

Он поднял бокал, поглядев на графиню Сандру и на астролога. Они уставились на него, словно не веря своим ушам. Глаза Сандры выражали упрямство и растерянность, глаза астролога — гнев. Но улыбка на лунообразном лице доктора была такой дружелюбной и печальной, что упрямство графини вдруг растаяло, а гнев астролога погас. Отведя взгляд от доктора, они посмотрели друг на друга, и каждый ясно прочел вдруг в глазах другого то, что прежде там нельзя было прочитать — и что никого, кроме них, не касалось.

Доктор подхватил под руку верного Шмидта и повлек его за собой на балкон. Под ними между зданиями дворца из розового мрамора, словно золотая река, струился Большой канал; то был мираж ранней зари; вскоре каналу предстояло снова стать водой сомнительной чистоты, а дворцу — разъедаемой сыростью развалиной. Но зрелище было прекрасно, как сон, и доктор опьяненными глазами любовался невероятной роскошью древнего города в лагуне.

К удивлению шофера Шмидта, доктор Йозеф Циммертюр, проживающий в Амстердаме по улице Хееренграхт, 124, вдруг громко воскликнул:

— Если мы хотим познать мир и самих себя, в конце концов все равно, вопрошаем ли мы вечные звезды или собственное сердце. «Ибо нет ничего в мире, чего не было бы прежде в нашей душе, и нет ничего в нашей душе, чего не было бы прежде в мире». Но счастлив тот, в чьем сердце живет любовь.

И толкнув балконную дверь, доктор вошел в зал, где наследница мессера Милионе только что принесла в дар последнюю треть наследства своего предка.

Эдгар Уоллес

Тайна желтых нарциссов

Глава 1

В обширных торговых залах фирмы царило оживление. Через огромное окно комнаты со стороны магазина было хорошо видно, что там происходит. Лайн знал, что молоденькие продавщицы с интересом наблюдают за ним и его посетительницей.

— Боюсь, что не вполне поняла вас, мистер Лайн, — Одетта Райдер мрачно посмотрела на молодого человека, сидевшего за письменный столом. Ее нежную кожу залил густой румянец, а в глубине серых задумчивых глаз вспыхнули искры, заставившие бы насторожиться каждого. Но Лайн был уверен в себе, в своих способностях и неотразимости. Он не слушал ее, скользя взглядом по обворожительным формам. Девушка на самом деле была прекрасна.

Смахнув со лба длинные черные волосы, Лайн улыбнулся. Бледность лица и весь его облик говорили об интеллекте, что несказанно тешило его обостренное самолюбие.

Смутившись под пристальным взглядом, Одетта двинулась к двери, но хозяин задержал ее.

— Я думаю, вы правильно поняли меня, Одетта, — произнес он мягким, мелодичным, ласкающим голосом. — Читали вы мою книжку? — внезапно спросил молодой человек.

— Да, я прочла кое-что, — ответила она, и густая краска снова залила ее щеки.

Он рассмеялся.

— Вы, вероятно, находите странным, что человек в моем положении занимается поэзией. Но дело в том, что большая часть была написана до того, как я стал бизнесменом.

Девушка не ответила.

— Что вы скажете о моих стихах? — спросил Лайн после короткой паузы.

Губы ее дрогнули.

— Я считаю их ужасными, — сказала она тихо, — у меня нет другого слова.

Молодой человек наморщил лоб.

— Как вы жестоки, мисс Райдер! — ответил он с досадой. — Эти стихи лучшие критики страны сравнивали с классикой древних эллинов.

Одетта хотела что-то сказать, но сдержалась и плотно сжала губы.

Торнтон Лайн пожал плечами и принялся расхаживать взад-вперед по своему роскошному офису.

— Ну, понятно, широкие массы рассуждают о поэзии, как об овощах, нарушил он, наконец, молчание. — Вам надо еще немного заняться своим образованием, особенно в области литературы. Придет время, когда вы мне будете благодарны за то, что я дал вам возможность познакомиться с возвышенным в искусстве поэзии.

Она взглянула на него.

— Я могу идти, мистер Лайн?

— Еще нет, — ответил он холодно. — Вы прежде сказали, что не понимаете меня.

— Я могу высказаться яснее.

— Для вас, конечно, не секрет, что вы красивая девушка. В дальнейшем вы выйдете замуж за человека средних умственных способностей, малообразованного, и у него под боком будете вести образ жизни, во многих отношениях напоминающий рабский. Таков удел всех женщин среднего класса.

Лайн положил ей руку на плечо. Она вздрогнула и отпрянула назад. Он засмеялся.

— Ну, что вы мне ответите?

Одетта резко обернулась, в глазах ее вспыхнул огонь. Еле сдерживая себя, она проговорила, отчетливо выделяя каждое слово.

— Оказывается, я одна из тех глупеньких девушек из предместья, которые придают особое значение браку, о чем вы сейчас так презрительно отзывались. Но, в конце концов, я не настолько глупа, чтобы не понимать, что обряд венчания еще не делает людей более счастливыми или более несчастными. И если кому-то и отдам свою любовь, то только мужчине во всех отношениях.

Он посмотрел на нее с раздражением.

— Что вы хотите этим сказать? — его голос уже не звучал обворожительной нежностью, он стал жестким.

Одетта готова была расплакаться.

— Мне противен человек, который выражает свои ужасные мысли в бездарных стихах. Еще раз говорю, что могу полюбить только настоящего мужчину.

Лицо Лайна передернулось.

— Да знаете ли вы, с кем говорите? — спросил он, повышая голос.

Ее дыхание участилось.

— С Торнтоном Лайном, владельцем фирмы Лайн, шефом Одетты Райдер, которая каждую неделю получает от него три фунта жалованья.

Он пришел в бешенство и от волнения едва мог говорить.

— Берегитесь!

— Я говорю с человеком, вся жизнь которого — позор для настоящего мужчины, — решительно продолжала она. — Вы человек неискренний и ведете роскошный образ жизни, потому что отец ваш был большим дельцом. Вы тратите деньги без счета, деньги, заработанные для вас другими тяжким трудом. Я не дам запугать себя! — гневно воскликнула девушка, когда он вздумал подойти к ней. — Я ухожу от вас сегодня же!

Торнтона Лайна задело ее презрение. Она поняла это, и ей захотелось отчасти сгладить впечатление.

— Мне очень жаль, что я была настолько резкой, — вежливо сказала она, но вы сами вызвали меня на это, мистер Лайн.

Он не в состоянии был произнести ни слова и лишь молча кивнул ей на дверь.

Одетта Райдер покинула комнату. Молодой человек подошел к одному из больших окон. Он с ухмылкой наблюдал, как она с опущенной головой медленно прошла сквозь ряды служащих и поднялась в расчетный отдел.

— Ты еще поплатишься за это, — прошипел Лайн, стиснув зубы.

Он был более чем оскорблен и унижен. Сын богача, всегда оберегаемый и не знавший жестокой борьбы за существование, Торнтон постоянно был окружен льстецами и людьми, желавшими извлечь пользу из его богатства. Никогда ни он сам, ни его поступки не подвергались критике справедливых учителей и воспитателей. А третьестепенная печать хвалила его литературные потуги сверх меры, преследуя собственную выгоду.

Молодой человек закусил губу, подошел к письменному столу и позвонил.

— Мистер Тарлинг пришел?

— Да, сэр, он уже четверть часа ожидает в зале заседаний, — ответила секретарша.

— Благодарю вас.

— Пригласить его?

— Нет, я сам пойду к нему, — ответил Лайн.

Он вынул из золотого портсигара сигарету и закурил. Его нервы были возбуждены после недавней беседы, руки дрожали, но буря в душе понемногу улеглась; ему кое-что пришло в голову. Тарлинг! Какая блестящая возможность — этот уникальный, гениального ума человек! Эта встреча была так кстати! Лайн быстро миновал коридор, соединяющий его кабинет с залом заседаний, и с распростертыми объятиями направился к ожидавшему.

Человек, которого он так любезно приветствовал, выглядел не то на двадцать семь, не то на тридцать семь лет, был высок, строен и скорее молод, чем солиден. Голубые глаза на смуглом лице смотрели твердо и решительно.

Таково было первое впечатление, произведенное им на Лайна. Тарлинг с неприязнью пожал руку новому знакомому. Она была мягкая, совсем как у женщины. Здороваясь, Лайн увидел еще одного мужчину, сидевшего в темном углу. Тот поднялся и слегка поклонился.

— Вы привели с собой китайца? — спросил Лайн и, прищурив глаза, посмотрел на третьего присутствующего. — Да, я упустил из виду, что вы прибыли из Китая. Прошу вас, садитесь.

Лайн тоже опустился на стул и открыл перед Тарлингом свой портсигар.

— О поручении, которое я собираюсь вам дать, мы поговорим потом. Должен откровенно сознаться, что очень высокого мнения о вас после газетных статей, которые мне доводилось читать. Ведь это вы недавно нашли драгоценности герцогини Генри? Я слышал о вас и раньше, когда сам посетил Китай. Насколько я знаю, вы не состоите на службе в Скотленд-Ярде?

— Нет. Я, правда, занимал крупный пост в шанхайской полиции и, возвращаясь в Англию, намеревался поступить на службу и здесь, но обстоятельства побудили меня открыть собственное сыскное агентство. В Скотленд-Ярде я не имел бы необходимой свободы действий.

Лайн понимающе кивнул.

— Весь Китай говорил тогда о подвигах Джека Оливера Тарлинга. Китайцы называли вас «Ли-Иен» — «Охотник за людьми».

Торнтон оценивал всех людей с практической стороны и в человеке, сидящем напротив, видел подходящее орудие и, наверное, ценного сотрудника. У сыскной полиции в Шанхае были свои правила игры, независимо от буквы закона. Рассказывали даже, что «Охотник за людьми» подвергал своих подопечных пыткам, добиваясь показаний.

Лайн знал далеко не все легенды об «Охотнике за людьми», в которых были и правда, и ложь о знаменитом сыщике.

— Я знаю, зачем вам понадобился, — сказал Тарлинг. — В вашем письме в общих чертах намечена задача. Вы подозреваете, что один из сотрудников в течение многих лет, совершая большие растраты, нанес фирме значительные убытки. Речь идет о некоем мистере Мильбурге, главном управляющем.

— Забудьте пока об этой истории, — тихо произнес Лайн. — Я сейчас же представлю вам Мильбурга, он, по всей вероятности, может помочь в осуществлении моего плана. Не хочу утверждать, что он честный человек и мои подозрения против него необоснованы, но в данный момент я занят кое-чем более важным и буду вам признателен, если историю с Мильбургом вы пока что отодвинете на задний план.

Он тут же позвонил в магазин.

— Попросите мистера Мильбурга прийти ко мне в зал заседаний.

Отключив телефон, Лайн вернулся к посетителю.

— История с Мильбургом может подождать, я еще не знаю, возвращусь ли к ней когда-нибудь. А вы уже начали розыски? Если так, скажите мне, что вам удалось выяснить, — самое существенное, — пока он не пришел.

Тарлинг вынул из кармана маленькую белую карточку.

— Какое жалованье получает у вас Мильбург?

— Девятьсот фунтов в год.

— А тратит около пяти тысяч, — ответил Тарлинг. — Если я буду продолжать розыски, эта сумма, быть может, еще увеличится. У него собственный дом, он часто устраивает дорогие приемы.

Лайн нетерпеливо махнул рукой.

— Оставим это пока. Я уже сказал, что теперь у меня для вас гораздо более важное задание. Пусть Мильбург даже и вор.

— Вы посылали за мной, сэр?

Торнтон резко обернулся. Человек, остановившийся на пороге, слащаво улыбался, потирая руки, как будто мыл их мылом.

Глава 2

— Разрешите представить: мистер Мильбург, — чуть смутившись, произнес Лайн, обращаясь к посетителям.

Невыразительное лицо вошедшего дышало самодовольством и безмятежностью. Тарлинг быстро оценил его. Этот человек казался прирожденным лакеем, имел тупой взгляд, лысую голову и сутулые плечи и готов был кланяться каждую минуту.

— Закройте дверь, Мильбург, и присаживайтесь. Это мистер Тарлинг сыщик.

— Как интересно, сэр! — управляющий почтительно поклонился.

Сыщик внимательно следил за ним. Методика определения причастности к преступлению по ряду признаков пока не срабатывала.

«Опасный человек», — подумал он и взглянул на Линг-Чу, чтобы узнать, какое впечатление произвел на него Мильбург. Посторонний не нашел бы ничего особенного в выражении лица и позе китайца. Но Тарлинг увидел, что его губы почти незаметно вздрогнули и ноздри слегка раздулись. Это были несомненные признаки того, что Линг-Чу «своим тонким нюхом почуял жареное».

— Мистер Тарлинг — сыщик, — повторил Лайн. — Я очень много слыхал о нем еще в Китае. Вы же помните, что во время своего кругосветного путешествия я три месяца находился в этой удивительной стране! — обратился он к Тарлингу, коротко кивнувшему в ответ.

— Да, знаю, вы проживали в Бунт-Отеле и много времени проводили в туземном квартале. Вам пришлось пережить неприятность, когда вы пошли курить опиум.

Лайн покраснел, потом рассмеялся.

— Оказывается, вам гораздо больше известно обо мне, чем я знаю о вас, Тарлинг! — по его тону было понятно, что услышанное ему неприятно. Он снова обратился к сыщику.

— У меня есть все основания полагать, что в моей фирме завелся вор, и, вероятно, он служит в центральной кассе.

— Это совершенно невозможно! — в ужасе воскликнул Мильбург. — Кто же это может быть? Я всегда удивлялся вашему чутью и оперативности. Нам всем нужно у вас поучиться.

Мистер Лайн, польщенный, улыбнулся.

— Вас, очевидно, заинтересует, Тарлинг, что я имею некоторое отношение к преступному миру — забочусь, если можно так выразиться, об одном таком несчастном. Последние четыре года стараюсь направить его на путь истинный. Через несколько дней он снова выходит из тюрьмы. Я все заботы взял на себя, — скромно сказал он, — потому что считаю обязанностью обеспеченного человека помогать оступившимся.

На сыщика эта тирада не произвела ни малейшего впечатления.

— Вы знаете, кто вас все время обкрадывал?

— У меня есть причины подозревать в этом одну красотку. Я был вынужден сегодня уволить ее без предварительного предупреждения и попросил бы вас проследить за ней.

— Это несложно, — по лицу Тарлинга еле заметно скользнула улыбка. — Но разве у вас нет своего частного сыщика? Я такими мелкими делами не занимаюсь. Идя к вам, я предполагал, что речь пойдет о гораздо более важном.

Он замолчал, так как невозможно было в присутствии Мильбурга сказать больше.

— Вам это дело может показаться незначительным, но для меня оно имеет первейшее значение, — серьезно ответил Лайн. — Речь идет о девушке, пользующейся уважением среди сослуживцев и тем самым влияющей на их нравственность. По всей вероятности, она продолжительное время вносила в книги фальшивую информацию, утаивала предназначавшиеся для фирмы деньги, и при этом все любили ее и уважали. Полагаю, она гораздо опаснее, чем какой-нибудь бедный преступник, поддавшийся минутному искушению. По-моему, ее следовало бы наказать, но должен откровенно сознаться вам, мистер Тарлинг, что у меня на руках нет достаточных доказательств, чтобы взять ее с поличным. Иначе я, вероятно, и не обратился бы к вам.

— Ах так, сперва мне нужно собрать материалы? — с любопытством спросил сыщик.

— Кто эта дама, о которой идет речь? — заинтересовался Мильбург.

— Мисс Райдер, — мрачно ответил Лайн.

— Мисс Райдер?! — лицо управляющего выразило изумление. — Мисс Райдер… Ах нет, это же совершенно невозможно!

— Почему же?.. — резко осведомился Лайн.

— Ну, да простите меня, я только полагал, — заикаясь пробормотал Мильбург. — Это совершенно на нее не похоже. Она такая славная девушка.

Торнтон Лайн искоса посмотрел на него.

— У вас есть личные причины заступаться за мисс Райдер? — холодно спросил он.

— Нет, сэр, вовсе нет. Прошу вас, не думайте ничего такого, — несколько возбужденный, проговорил управляющий, — мне только кажется невероятным…

— Все невероятно, что не согласуется с обычным ходом вещей, — заметил Лайн. — Например, было бы очень странно, если бы в краже обвинили вас, Мильбург. Было бы странным, если бы мы обнаружили, что вы тратите пять тысяч фунтов в год, в то время как ваше жалованье составляет только девятьсот фунтов.

На миг управляющий потерял самообладание. Рука, которой он провел по лбу, задрожала. Тарлинг, все время наблюдавший за его лицом, увидел, какие усилия тот прилагал, чтобы казаться невозмутимым.

— Да, сэр, это было бы, во всяком случае, очень странно, — сказал Мильбург окрепшим голосом.

Лайн все больше взвинчивал себя, и хотя его речь была обращена к Мильбургу, мысленно он обращался к гордой девушке с гневными глазами, которая так презрительно обошлась с ним в его же собственном офисе.

— Было бы очень странно, если бы вас приговорили к тюремному заключению за обман фирмы, — возбужденно продолжал Лайн.

— Уверен, что все служащие сказали бы то же, что и вы о девушке.

— Вы правы, — Мильбург натянуто улыбнулся. — Это было бы, как гром среди ясного неба. — И он расхохотался.

— Возможно, и нет, — холодно ответил Лайн. — Я хочу в вашем присутствии напомнить кое-что, слушайте внимательно. Месяц тому назад вы жаловались мне, — Лайн говорил, выделяя каждое слово, — что в кассе не хватает небольшой суммы.

Не имея прямых улик, было рискованно так заявлять. Успех импровизации зависел оттого, как поведет себя Мильбург. Если управляющий ничего не возразит, то тем самым признает собственную вину. Тарлинг, которому разговор сперва показался непонятным, теперь начал догадываться, куда клонит Лайн.

— Я жаловался вам, что за последний месяц была недостача в кассе? — с изумлением спросил Мильбург.

Физиономия его выражала растерянность. Казалось, его загнали в тупик.

— Да, я утверждаю это, — ответил Лайн, наблюдая за ним. — Такой факт имел место?

После продолжительной паузы управляющий кивнул.

— Это так, — тихо ответил он.

— И вы же сами сообщили мне, что подозреваете мисс Райдер?

Снова наступила пауза, и снова Мильбург кивнул.

— Все слышали? — торжествуя, осведомился Лайн.

— Да, — спокойно ответил Тарлинг. — Но что же мне делать, это слишком мелкое преступление, если оно имело место.

Торнтон нахмурился.

— Мы должны сперва подготовить заявление для полиции. Я посвящу вас во все подробности, дам вам адрес молодой дамы, а также все данные о ее личности. Тогда вы должны будете раздобыть такую информацию, чтобы можно было обратиться с ней в Скотленд-Ярд.

— Понимаю, — сказал Тарлинг и улыбнулся. Но затем покачал головой. — Я не смогу заниматься этим делом, мистер Лайн.

— Почему же? — удивился тот.

— Потому что я не занимаюсь подобными историями. После вашего письма у меня создалось впечатление, что в мои руки идет, пожалуй, сенсационный случай. Очевидно, ожидания не всегда становятся реальностью, — заявил он и взялся за шляпу.

— Вы решили отказаться от ценного клиента?

— Не знаю, насколько вы ценны, но в данный момент дело выглядит не очень перспективным. Я не хотел бы заниматься этим, мистер Лайн.

— Вы полагаете, что оно недостаточно престижно для вас? — недовольно спросил тот. — Я готов уплатить вам за труды пятьсот фунтов.

— Даже за пятьдесят тысяч фунтов я должен буду отклонить предложение, сказал сыщик.

Его ответ прозвучал категорически.

— Тогда разрешите узнать, почему вы отказываетесь? Вы знакомы с этой девушкой? — громко спросил Лайн.

— Никогда не видел ее и, по всей вероятности, никогда не увижу. Я хочу только повторить, что не желаю заниматься расследованием надуманных обвинений.

— Надуманных?

— Надеюсь, вы поняли о чем я? По какой-то причине вы злы на одну из ваших служащих. Ваш характер у вас на лице, мистер Лайн. Мягкая, округлая форма подбородка и чувственные губы говорят о вашем вольном поведении с женщинами-служащими. Я не утверждаю, но полагаю, что какая-нибудь скромная девушка дала вам как следует по носу, что вас очень обозлило, и, охваченный жаждой мщения, вы возводите против нее ложные обвинения. Мистер Мильбург не может не повиноваться вам в ваших нечистых намерениях. Он ваш служащий, и, кроме того, на него воздействует скрытая угроза упрятать его в тюрьму, если он откажется действовать заодно с вами.

Лицо Торнтона Лайна исказилось ненавистью.

— Я позабочусь, чтобы ваше наглое поведение не осталось незамеченным. Вы здесь в самой оскорбительной форме бросили мне в лицо обвинение, и я подам на вас в суд за клевету. Просто мое задание вам не по силам, и вы ищете повод спрятаться в кусты.

Тарлинг вынул из кармана сигару и откусил кончик.

— Моя репутация не позволяет мне впутываться в подобные грязные дела. Очень не хотелось бы оскорблять коллег, и я с некоторым сожалением упускаю хороший заработок, но не хочу зарабатывать деньги, совершая подлость, мистер Лайн. Если вы позволите дать вам хороший совет, то оставьте этот позорный план мести, порожденный уязвленным самолюбием. Замечу, что это не лучший способ завести дело. Вы поступите как настоящий мужчина, попросив у девушки извинения на нанесенное оскорбление.

Он кивнул своему спутнику-китайцу и медленно вышел из зала. Лайн наблюдал за ним, дрожа от гнева. Он сознавал свое бессилие, но когда дверь уже наполовину закрылась, вскочил и, с криком распахнув ее, подскочил к сыщику.

Тарлинг обхватил его обеими руками, поднял, отнес обратно в комнату и усадил на стул. Потом добродушно посмотрел на него сверху.

— Мистер Лайн, — сказал он с иронией. — Вы сами подаете дурной пример преступникам. Хорошо, что ваш приятель еще сидит в тюрьме!

Не говоря больше ни слова, он вышел.

Глава 3

Два дня спустя Торнтон Лайн сидел в своем авто недалеко от Уондфорт-Компона, наблюдая за тюремными воротами.

Он был по натуре актером и поэтом, что не всегда увязывается с представлением о бизнесмене. Торнтон Лайн был холост, окончил университет и защитил ученую степень. Он был автором-издателем тоненького томика стихов. Их качество оставляло желать лучшего, но оформление отличалось изысканностью. Это льстило его болезненному самолюбию. Он владел несколькими автомобилями, деревенским поместьем и домом в городе. Отделка и мебель обеих квартир поглотили такие крупные суммы, на которые можно было купить несколько магазинов.

Джозеф Эммануэль Лайн основал свою фирму и поднял ее на значительную высоту. Он выработал специальную систему продажи, согласно которой каждый клиент обслуживался сейчас же, как только переступал порог магазина. Этот метод основывался на старом принципе — держать постоянно наготове достаточные резервы.

Торнтон Лайн должен был перенять управление делом тогда, когда выход в свет стихотворного томика возвел его в ранг непризнанных знаменитостей. В своих стихах он пользовался совершенно необычной пунктуацией: перевернутыми запятыми, восклицательными и вопросительными знаками — чтобы выразить свое презрение к человечеству. Несмотря на то, что томик был очень тонкий, его никто не покупал, но автор сумел добиться признания в кругу подобных себе соискателей творческих удач. Он всегда считал, что наивысшая степень благородства заключается во вселенском презрении. И мог бы пойти в этом еще дальше, но внезапная смерть отца спутала его планы.

Сначала Торнтон хотел продать дело и поселиться где-нибудь в райском уголке планеты. Затем, ко всеобщему изумлению, решил продолжить начатое отцом. Но только лишь подписывал чеки и получал доход. Руководство он оставил за людьми, служившими в фирме не один год.

В роскошном полиграфическом исполнении, на ценной бумаге было отпечатано обращение к служащим. Лайн-младший цитировал Сенеку, Аристотеля, Марка Аврелия и «Илиаду» Гомера. Это событие не осталось незамеченным прессой разного рода.

Если бы его самолюбие полубога как и прежде принималось всеми, жизнь для Торнтона оставалась бы прелестной. Но существовали, по крайней мере, два человека, на которых все его успехи не производили ожидаемого впечатления.

В лимузине было тепло, несмотря на холодное хмурое апрельское утро. Небольшая группа продрогших женщин стояла невдалеке от ворот тюрьмы. Падал легкий снежок, и первые весенние цветы жалко выглядели на тонком белом покрывале.

Тюремные часы пробили восемь. Маленькая дверь отворилась, пропустив человека в наглухо застегнутой куртке с поднятым воротником и низко надвинутой на лицо кепке. Лайн выскочил из машины и поспешил навстречу освобожденному.

— Ну, Сэм, — любезно сказал он, — на сей раз вы меня, наверное, не ждали?

Мужчина замер от неожиданности.

— О, мистер Лайн, — ответил он устало. — Мой дорогой господин! — больше бедняга не мог выговорить, слезы покатились по его щекам, и он обеими руками схватил протянутую ему руку.

— Ведь не думали же вы в самом деле, что я оставлю вас на произвол судьбы, Сэм.

Лайн любовался своим благородством.

— А я думал, что на сей раз вы совершенно отказались от меня, сэр, хрипло ответил Сэм Стей. — Вы воистину благородный джентльмен.

— Чепуха, друг мой, не надо! Садитесь в авто, мой мальчик. Теперь все могут подумать, что вы стали миллионером.

Сэм вздохнул, ухмыльнулся, сел в автомобиль и со вздохом опустился на мягкое сиденье, обитое дорогой коричневой кожей.

— Боже мой, подумать только, что на свете еще есть такие люди как вы! Воистину поверишь в ангелов и чудеса!

— Не говорите глупостей, Сэм. Поедем теперь ко мне домой, покушаете хоть раз досыта, а потом я помогу вам начать новую жизнь.

— Теперь, наконец, я буду вести порядочный образ жизни, — сказал бывший узник, подавляя рыдание.

Мистеру Лайну, откровенно говоря, это было безразлично. Он держал у себя Сэма, как коллекционер редкую птицу или породистую собаку. Стэй был той роскошью, о которой можно только мечтать. Известный взломщик сейфов, никогда и ничем иным не занимавшийся, он обожал своего покровителя и, не колеблясь, отдал бы жизнь за этого человека. Дважды Сэм отбывал наказание, и все это время, и после освобождения, тот опекал его. По возвращении Стей получал от него денежную помощь, которой как раз хватало на приобретение нового набора фомок и отмычек.

Но никогда еще так не обхаживал его Лайн, как сейчас. Прежде всего ему предложили горячую ванну, затем подали горячий завтрак. Освобожденный получил новый костюм, а в кармане его жилета на сей раз шуршали не две, а целых четыре пятифунтовых бумажки. После завтрака хозяин обратился к нему с традиционными словами.

— Ах, сэр, это мне не подходит! — откровенно признался Сэм, качая головой. — Чего я только не делал, чтобы жить по-честному, но вечно что-то мешало. В предпоследний раз, выйдя из тюрьмы, я даже стал шофером и три месяца подряд водил такси. Но потом один из проклятых сыщиков дознался, что у меня нет водительского удостоверения, и моей честной жизни пришел конец. Бессмысленно начинать работать в вашей фирме, это все равно ненадолго. Я привык к вольному воздуху и должен быть сам себе хозяином. Я принадлежу к разряду…

— Искателей приключений?.. — закончил Лайн и тихо усмехнулся. — Да, да, вы правы, Сэм. Но на сей раз у меня одно довольно авантюрное предложение, которое будет вам как раз по сердцу.

И он рассказал историю девушки, спасенной им от голодной смерти и обманувшей его самым низким образом. Торнтон был гениальным лжецом. Он так повествовал о коварстве Одетты Райдер, что Сэм возбужденно сжал брови. Для такой твари не было достойного тяжкого наказания, и она не заслуживала ни малейшего сочувствия.

— Скажите мне только, — дрожащим голосом прошептал Стей, — как можно разделаться с этой канальей? Я готов спуститься в ад, чтобы отомстить за вас!

— Понимаю тебя, мой милый мальчик, — ответил Лайн и налил в бокал прекрасное янтарное вино — любимый напиток Сэма.

Они еще долго просидели вместе, обсуждая план страшной мести.

Глава 4

Вечером того же дня Джек Тарлинг лежал, растянувшись, на своей жесткой кровати. С сигарой в зубах он читал книгу о китайской философии и был доволен собой и всем миром. Он пережил хлопотный день, так как ему было поручено раскрыть крупную растрату в одном банке. Это могло бы поглотить его целиком, если бы не одно маленькое параллельное занятие. Это не сулило ему доходов, но возбуждало любопытство.

Беззвучно вошел Линг-Чу и поставил поднос у кровати своего господина. Тарлинг увидел, что слуга одет в платье синего цвета.

— Ты сегодня не собираешься выходить на улицу, Линг-Чу?

— Нет, Ли-Иен.

Они разговаривали между собой на мягком, мелодичном шантунгском наречии.

— Был ты у господина с хитрым лицом?

Вместо ответа китаец вынул из кармана конверт и подал его Тарлингу. Тот прочел адрес.

— Вот где живет молодая дама? Мисс Одетта Райдер. дом Керримора, Эджвар Роуд, 27.

— В этом доме много людей, — сказал Линг-Чу. — Они входили и выходили, и я ни разу не видел одного и того же жильца дважды.

— Что сказал человек с хитрым лицом, получив мое письмо?

— Он молчал, господин. Он три раза перечитывал его и сделал вот такое лицо, — Линг-Чу изобразил улыбку Мильбурга. — И потом написал вот это.

Тарлинг потянулся к чашке чая, принесенной китайцем.

— Узнал ли ты еще что-нибудь о человеке с мягким белым лицом, Линг? Ты его разыскал?

— Да, господин, я видел его, — серьезно ответил слуга, — это человек без неба.

Китайцы употребляют слово «небо» вместо слова «Бог», и наблюдательный Линг-Чу так выразил свое отношение к Лайну.

Тарлинг кивнул. Он выпил чай и поднялся с постели.

— Этот город и эта страна слишком мрачны и печальны, не думаю, что долго пробуду здесь.

— Разве господин снова хочет вернуться в Шанхай? — спросил китаец без малейшего удивления.

— Да, наверное. Во всяком случае здешние места слишком скучны. Эта пара жалких случаев, мелких краж и брачных афер… — Нет, я не в силах больше слушать об этом.

— Это только мелочь, — с философским спокойствием заметил Линг-Чу, — но учитель сказал, — он имел в виду великого философа Конфуция, — что все великое начинается с малого, и может быть, тебя еще позовут изловить убийцу.

Тарлинг рассмеялся.

— Ты большой оптимист, Линг. Не думаю, чтобы меня позвали для этого. Здесь не привлекают частных сыщиков в подобных случаях.

Линг-Чу покачал головой.

— Но мой господин должен ловить убийц, или же он больше не будет Ли-Иеном — охотником за людьми.

— Ты кровожаден, — внезапно сказал Тарлинг на английском языке, который Линг знал очень плохо, хотя и учился в лучших миссионерских школах. — Ну, ладно, мне пора, — он снова перешел на китайский, — пойду к маленькой женщине, которую так хочется получить «белому лицу».

— Можно сопровождать тебя, господин?

Тарлинг недолго колебался.

— Да, только держись позади.

Дома Керримора составляли большой блок между двумя фешенебельными зданиями на Эджвар Роуд. Нижний этаж был сдан под магазин, и благодаря этому квартирная плата для жильцов немного удешевлялась. Тем не менее, Тарлинг предположил, что она сравнительно высока, в особенности для служащей магазина, проживающей отдельно от семьи. Но у швейцара он получил новое разъяснение. Девушка занимала маленькую квартирку в полуэтаже с низкими потолками, поэтому жилье обходилось ей недорого.

Вскоре сыщик стоял перед гладко отполированной дверью красного дерева и размышлял, под каким предлогом можно войти к даме так поздно вечером. По ее взгляду он понял, что раздумывал не зря.

— Да, я мисс Райдер, — сказала она.

— Я могу поговорить с вами несколько минут?

— Мне очень жаль, но я одна в квартире и не могу пригласить вас к себе.

Это было плохим началом.

— Может быть, вы согласитесь немного прогуляться со мной? — спросил он озабоченно. Несмотря на всю нелепость предложения, девушка улыбнулась.

— Для меня звучит странно предложение прогуляться с незнакомым человеком, извините.

— Я вполне понимаю ваши сомнения, мисс. Боюсь, что здесь, в Англии, меня недостаточно знают. Вы, наверное, не слышали моего имени.

Одетта взяла визитку.

— Частный сыщик? — испуганно прочитала она. — Кто вас послал? Конечно, не мистер…

— Нет, не мистер Лайн.

Девушка колебалась секунду, потом открыла дверь.

— Прошу вас, войдите, мы можем поговорить здесь, в прихожей. Надеюсь, я правильно поняла, что не мистер Лайн направил вас ко мне?

— Мистеру Лайну, во всяком случае, очень хотелось, чтобы я разыскал вас. Собственно говоря, не знаю, зачем я пришел сюда и тревожу вас, но хочу посоветовать вам быть осторожной.

— Почему?

— Вы должны опасаться интриг одного господина, которого вы… — он замялся, подбирая слово.

— Оскорбила, — дополнила она.

— Я не знаю, что вы ему сказали, — ответил Джек, улыбаясь, — но предполагаю, что вы, в силу каких-то причин, сильно задели мистера Лайна, и он собирается отомстить вам. Не буду спрашивать о случившемся, так как понимаю, что вы вряд ли найдете нужным рассказать мне об этом. Но должен сообщить, что мистер Лайн собирается уличить вас в краже.

— В краже?.. — изумилась Одетта. — Он собирается заявить полиции, что я его обкрадывала? Но это же немыслимо, он не настолько глуп!

— О, это вовсе несложно. Человеческая подлость безгранична, — возразил Тарлинг. — Я своими ушами слышал, как он заставил управляющего дать показания, будто бы в центральной кассе разворовывали деньги, и там недостача.

— Но ведь это же совершенно невозможно, — сказала она с ужасом. Мистер Мильбург не может так сказать. Это абсолютно исключено!

— Он сначала хотел возразить, но, кажется, не смог этого сделать.

Сыщик рассказал о встрече в офисе, не выказав своих подозрений в адрес самого управляющего.

— Вы должны приготовиться ко всему. Я уверен, он не остановится, поэтому вам нужно упредить его и поручить все какому-нибудь известному здесь адвокату. Сама вы ничего не сделаете. Адвокат профессионально усилит ваши позиции.

— Премного обязана вам, мистер Тарлинг, — взволнованно ответила девушка, взглянув на него так нежно и открыто, что он был смущен, а еще более тронут.

— А если не захотите брать адвоката, то можете положиться на меня. Я всегда приду к вам на помощь.

— Вы не знаете, как я вам благодарна, мистер Тарлинг. А я так нелюбезно приняла вас!

— И правильно поступили.

Одетта подала ему обе руки, он крепко пожал их и увидел слезы на ее глазах. Она пригласила его в свою маленькую комнату:

— Я потеряла должность, но у меня есть уже несколько предложений. Одно из них я приму. Но остаток недели собираюсь посвятить себе и устроить каникулы.

Вдруг Джек жестом приказал ей замолчать: у него был на редкость чуткий слух.

— Вы ждете кого-то? — прошептал он.

— Нет, — она так же тихо ответила ему на ухо.

— Кроме вас, здесь живет еще кто-нибудь?

— Моя прислуга спит здесь, но сегодня вечером она пошла гулять.

— У нее есть ключ?

Одетта отрицательно покачала головой.

Тарлинг поднялся. Она удивилась, как быстро и ловко двигался этот рослый, крупный человек. Он бесшумно поспешил к двери, быстро повернул ручку и распахнул дверь настежь.

Мужчина, стоявший у двери, от неожиданности отпрянул назад.

Незнакомец выглядел очень плохо и был одет в новый костюм, очевидно, сшитый на другого. Его лицо было желтым, как у только что отбывших наказание преступников.

— Простите пожалуйста, это не номер 8? — спросил он.

В следующий миг Тарлинг схватил его за шиворот и втащил в квартиру.

— Что вам здесь нужно? Что у вас в руках? — с этими словами Джек силой отнял у него какой-то предмет. Это был не ключ, а странный плоский инструмент. Одним движением сыщик сорвал с незнакомца сюртук и обыскал его. Из двух карманов он вытащил, по крайней мере, дюжину украшенных бриллиантами перстней, снабженных маленькими этикетками фирмы Лайн.

— Вот как? — саркастически спросил Тарлинг. — Это, по-видимому, подарки мистера Лайна мисс Райдер в знак большой любви?

Незнакомец онемел от ярости. Если бы взглядом можно было убить, Тарлинг тут же упал бы замертво. Но он был не робкого десятка.

— Возвращайтесь к тому, кто поручил вам это дело, а именно, к мистеру Торнтону Лайну, и скажите ему, что мне стыдно, что такой интеллигентный человек мог так низко пасть.

Он открыл дверь и вытолкнул Сэма Стея в темный коридор.

Одетта, испуганно наблюдавшая за происходящим, вопросительно посмотрела на Джека.

— Что все это значит? Мне так страшно! Что нужно было здесь этому человеку?

— Вы не должны бояться ни его, ни кого бы то ни было. Очень жаль, что это огорчило вас.

Ему удалось наконец успокоить ее, и, дождавшись возвращения прислуги, он попрощался.

— Итак, подумайте об этом, — сказал, уходя, сыщик. — У вас есть мой телефон, и вы можете позвонить мне, если у вас возникнут какие-либо сложности. Особенно, если завтра что-то произойдет.

Но на следующий день не случилось ничего особенного. Несмотря на это, Одетта в три часа позвонила ему:

— Я уезжаю за город, — сообщила она. — Я все-таки очень испугалась вчера вечером.

— Дайте мне знать, когда вернетесь, — ответил Тарлинг, чувствуя какую-то перемену в душе. — Я завтра снова поговорю с Лайном. Мимоходом замечу ему, что человек, который вчера возился у вашей двери, его наемник. С этого типа нельзя спускать глаз. А дело начинает приобретать неожиданный поворот.

Девушка чуть слышно засмеялась.

— Неужели меня должны сперва убить, чтобы сыщик получил удовольствие от своей работы? — спросила обворожительно.

Было похоже, что он смутился.

— Я завтра же зайду к Лайну.

Но намеченной Джеком Тарлингом беседе не суждено было состояться. На следующий день, рано утром, какой-то рабочий, проходя по Гайд-Парку, увидел на дороге человека, лежавшего невдалеке, от открытого автомобиля. Мужчина был без сюртука и жилета. Его грудь была обмотана шелковой дамской ночной рубашкой, забрызганной кровью. Скрещенные на груди руки сжимали букет желтых нарциссов.

Утренние газеты поместили пространные отчеты. Личность убитого быстро установили. Это был не кто иной как Торнтон Лайн. Смертельный выстрел поразил его в сердце.

Глава 5

«Лондонским полицейским властям неожиданно пришлось иметь дело с загадочным убийством, причем обстоятельства его настолько необычны, что без преувеличения можно назвать это преступление загадкой века. Популярная в лондонском обществе фигура, мистер Торнтон Лайн, глава крупного торгового дома, довольно значительный поэт, миллионер, известный гуманист был найден убитым сегодня на рассвете.

В половине шестого утра каменщик Томас Сэведж, проходя через Гайд-Парк, заметил какую-то фигуру, лежащую в траве недалеко от дороги. Он подошел и увидел мертвеца. Наиболее интересен тот факт, что убийца сам уложил тело в странном положении. На груди убитого нашли букет желтых нарциссов.

На место прибыла полиция. Она придерживается мнения, что несчастный был убит в другом месте и привезен в парк на своем собственном автомобиле, который стоял брошенный примерно в ста метрах от места обнаружения трупа. Как нам сообщают, полиция напала на весьма важный след и готовится к задержанию одного лица».

Мистер Д. О. Тарлинг, бывший чиновник сыскной полиции в Шанхае, прочел этот краткий отчет и задумался.

Лайн мертв! Интересно — судьба свела их за несколько дней до убийства.

Сам Тарлинг, в сущности, ничего не знал о частной жизни погибшего. Он только мог предполагать, основываясь на кратком пребывании Лайна в Шанхае, что тот чего-то не договаривает о себе. Но у Джека в то время в Китае было слишком много дел, чтобы еще ломать себе голову из-за глупых шалостей какого-нибудь туриста. Теперь же он смутно припоминал одну скандальную историю, связанную с именем убитого, и попытался восстановить в памяти все подробности. Ему было досадно, что он не состоит на службе в Скотленд-Ярде. Это был бы для него удачный случай. Здесь заключалась тайна, способная взбудоражить все население Англии и достойная участия в ее раскрытии выдающего сыщика — «Охотника за людьми».

Джек вспомнил об Одетте Райдер. Что сказала бы она по этому поводу? Конечно, пришла бы в ужас от страшного преступления. Он опасался, что ее могут заподозрить в причастности к убийству. Ведь ссора с Лайном все равно всплывет в ходе следствия.

«Невозможно», — сказал про себя Тарлинг.

Он позвал китайца. Тот молча вошел.

— Человек с белым лицом мертв.

Линг-Чу спокойно взглянул на своего господина.

— Все люди умирают один раз, — сказал он невозмутимо. — Этот человек умер скоро, так лучше, чем умирать долго.

Джек вопросительно посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь, что он умер скоро?

— Об этом говорят, — без малейшей запинки ответил Линг-Чу.

— Но ведь люди здесь не говорят по-китайски, — возразил Тарлинг, — а ты не говоришь по-английски.

— Я немного понимаю, господин, — сказал Линг-Чу, — и я слышал, как люди на улице говорили об этом.

— Линг-Чу, — заговорил Тарлинг после небольшой паузы, — этот человек приехал в Шанхай, когда мы там были, и тогда произошел большой скандал. Однажды его вышвырнули из чайного домика Линг-Фу, где он курил опиум. Из-за него еще были какие-то неприятности.

Слуга посмотрел ему прямо в глаза.

— Я забыл об этом. Человек с белым лицом был дурной человек, и я рад, что он умер.

— Гм, — Джек коротким кивком отпустил его.

Этот китаец был самым хитрым из всех его ищеек. Ему достаточно было указать след, и он неуклонно следовал по пятам каждого преступника; при этом он был одним из самых преданных и верных слуг Тарлинга. Но еще никогда сыщику не удавалось настолько понять мысли Линг-Чу, чтобы быть в состоянии приподнять покрывало, которым китайцы окутывают свои чувства и мысли. Даже китайские преступники удивлялись способностям Линг-Чу и многим, по дороге на плаху, все еще не было ясно, как ему удалось раскрыть их преступления.

Джек снова подошел к столу и взял газету, но едва начал читать, как раздался телефонный звонок. Он снял трубку и к своему большому изумлению услышал голос Кресвела, главного полицейского инспектора, по совету которого приехал в Англию.

— Не откажите в любезности немедленно заглянуть ко мне, я хотел бы поговорить с вами об этом убийстве.

— Через несколько минут буду у вас, — ответил сыщик.

Когда он вошел в Скотленд-Ярд, его тотчас провели в кабинет Кресвела. Седовласый джентльмен поднялся и с довольной улыбкой пошел ему навстречу.

— Я распоряжусь доверить вам раскрытие этого дела, Тарлинг. С убийством связано много обстоятельств, с которыми здешней полиции не справиться, и в конце концов, нет ничего необычного в том, что Скотленд-Ярд привлекает помощника со стороны.

Он открыл тонкую папку.

— Здесь все служебные отчеты. У Торнтона Лайна были, выражаясь мягко, немного странные наклонности. И разные сомнительные знакомства, в том числе с одним преступником, только на днях выпущенным из тюрьмы.

— Это очень интересно, — ответил Тарлинг, подняв брови. — Что он имел общего с этим человеком?

Кресвел пожал плечами.

— По моему мнению, он хотел только бравировать этим знакомством. Ему приятно было, когда о нем с восхищением говорили. Это держало его в центре внимания.

— Кто этот преступник?

— Сэм Стей — вор и громила, гораздо более опасный тип, чем предполагают полицейские власти.

— Вы думаете, что это он… — начал сыщик.

— Мы спокойно можем вычеркнуть его из списка подозреваемых. Сэм Стей, без сомнения, был очень предан Лайну. Когда сыщик, наводивший первые справки, пошел в Ламбет допрашивать его, то нашел последнего на кровати с газетой. Он был вне себя от горя и с дикими проклятиями вопил, что найдет убийцу. Вы тоже можете допросить Стея, но полагаю, что едва ли много от него узнаете: он настолько возбужден, что говорит совершенно бессвязно. Лайн казался ему почти божеством, и могу себе представить, что единственным благородным чувством во всей его жизни была привязанность к этому человеку, который был добр с ним. Я хочу только сообщить вам несколько фактов, которые неизвестны газетчикам всех рангов.

Кресвел откинулся на спинку сиденья.

— Вы, должно быть, знаете, что грудь Лайна была обмотана шелковой ночной рубашкой?

Тарлинг кивнул.

— Но там же нашли и два скомканных платка, которыми, по-видимому, пытались приостановить кровотечение. Судя по размеру, это дамские платочки. Значит, можно предположить, что в деле замешана женщина. Еще один примечательный факт, который, по счастью, ускользнул от внимания тех, кто нашел тело и дал первые сведения репортерам. Он был одет не по-домашнему, однако обут в войлочные тапочки. Мы установили, что вчера вечером он велел доставить их из магазина, и один из служащих принес ему туфли домой. Ботинки Лайна находились в автомобиле. Еще хочу сообщить, и это главная причина, побудившая приобщить вас к расследованию, что в автомобиле были обнаружены окровавленные сюртук и жилет. В его правом кармане нашли вот это.

Кресвел достал из выдвижного ящичка маленький квадратный листок бумаги.

Джек с интересом осмотрел его. По всей длине стояли черные китайские иероглифы. «Тцу Чао Фан Нао». Перевода не было. Новая загадка. Лицо сыщика передернулось.

Глава 6

Детективы молча переглянулись.

— Ну? — наконец спросил Кресвел.

Тарлинг удивленно покачал головой.

— Это очень странно, — он снова посмотрел на листок.

— Теперь вы понимаете, почему я привлек вас? Если дело имеет какое-нибудь отношение к Китаю, никто не сумеет разобраться в этом лучше вас. Вот перевод надписи. «Он сам себе этим обязан». Забавно! Дух захватывает, — признался полицейский.

— Возможно, вы не заметили, что иероглифы не написаны, а отпечатаны, заметил Джек.

— Совершенно верно, — ответил инспектор удивленно, — на это я не обратил внимания. Вы уже имели дело с такими бумажками?

— Несколько лет тому назад, когда в Шанхае было совершено очень много преступлений. Большинство из них оказалось делом рук банды, которую организовал один знаменитый преступник. Мне удалось поймать его, и он был казнен по закону. Эта шайка называлась «Чистые сердца». Вам, вероятно, известно, что китайские разбойничьи группы большей частью носят фантастические названия. У них был обычай оставлять на месте преступления свой знак, можно сказать, свою визитную карточку. Такие же красные бумажки, как и эта, только буквы были написаны от руки. Их стали покупать потом в качестве сувениров, и находились любители, платившие за них большие деньги, пока один предприимчивый китаец не начал их серийную печать. Они продавались но всех киосках Шанхая.

— Понимаю, — сказал Кресвел. — Так это та самая?

— Да, но Бог знает, как она попала сюда. Это, во всяком случае, довольно значительная находка.

Кресвел достал из шкафа маленький чемоданчик, который открыл на столе.

— Ну, а взгляните еще на это, Тарлинг.

Он показал забрызганную кровью рубашку. Это была женская ночная шелковая сорочка без кружев и других украшений, за исключением двух маленьких веточек незабудки.

— Рубашка, как вам известно, обматывала грудь убитого. А вот и носовые платки. Как видите, пропитаны кровью.

Джек взял в руки рубашку и поднес к свету.

— Отметки прачечной на ней не было?

— Нет.

— На платках тоже?

— Да.

— Следовательно, эти вещи принадлежат одинокой молодой даме. Она, правда, не располагает большими средствами, но у нее очень хороший вкус, и она любит хорошее белье, однако не чересчур роскошное.

— Откуда вы знаете?

Тарлинг рассмеялся.

— Исходя из того, что нет никаких меток прачечного заведения, можно заключить, что женщина свое шелковое белье стирает дома и, конечно, платки. Отсюда я заключаю, что она не слишком избалована земными благами. Но так как имеет шелковые ночные рубашки и платочки из тончайшего батиста, то мы, по-видимому, имеем дело с дамой, обладающей хорошим вкусом и знающей толк в вещах. У вас есть еще какая-нибудь информация?

— Выяснилось, что мистер Лайн серьезно поссорился с одной из своих служащих, некоей мисс Одеттой Райдер.

Джек глубоко вздохнул. Его начинало тяготить одно обстоятельство: мысль о Райдер-женщине стала преобладать над мыслями о Райдер-служащей компании Лайна. Заставив себя настроиться на нужный лад, он заметил:

— Я случайно узнал об этой истории.

И Тарлинг рассказал о встрече с Лайном.

— А чем вы располагаете? — он с равнодушным видом удобно расположился в кресле.

— Прямых улик против нее нет, — ответил Кресвел. — Только Сэм Стей свидетельствует против девушки. И хотя он прямо не обвиняет ее в убийстве, но намекнул, что в известном смысле она причастна к этому. Правда, ничего больше. Судя по всему, Стей был близок к Лайну и пользовался его полным доверием.

— Он в состоянии доказать свое алиби?

— Сэм показал, что в девять часов вечера зашел к мистеру Лайну на квартиру, и тот в присутствии швейцара дал ему пять фунтов. Потом он ушел к себе домой и сразу лег спать. Показания подтверждаются. Мы допросили швейцара Лайна. Все совпадает. В пять минут десятого Стей вышел из этого дома. А ровно через полчаса Лайн сам ушел. Он поехал один в своем автомобиле, сказав, что направляется в клуб.

— Как он был одет?

— Вот-вот. До девяти часов Лайн был в вечернем туалете. После ухода Стея он переоделся в одежду, в которой его нашли мертвым.

Джек закусил губу.

— Он надел бы смокинг, а не сюртучную пару, если бы направлялся в клуб.

После беседы Тарлинг, не задерживаясь, ушел. Первым делом он направился в Эджвар Роуд, где проживала Одетта Райдер. Швейцар сообщил ему, что ее не было дома со второй половины вчерашнего дня. Однако она поручила ему пересылать письма в Гертфорд и дала адрес.

«Хиллингтон Гров, Гертфорд».

Исчезновение девушки в день убийства Лайна, он знал, неминуемо поведет полицию по ее следу. Нужно было вывести Одетту из-под подозрения. Но дома ее не оказалось. Сердце сыщика учащенно забилось.

— Вы не могли бы мне сказать, есть ли у мисс Райдер родные или друзья в Гертфорде? — спросил он у швейцара.

— Да, сэр, там проживает ее мать.

Тарлинг уже собирался уходить, когда швейцар дал ему еще одно показание, заставившее сыщика задуматься.

— Я рад, что мисс Райдер прошлой ночью не было дома, жильцы этажом выше очень жаловались.

— По поводу чего? — спросил Джек, но швейцар колебался.

— Можно предположить, что вы ее друг?

Сыщик кивнул.

— Как часто, — доверительно начал швейцар, — людей подозревают в том, к чему они совершенно не причастны. Жилец соседней квартиры — немного странный человек. Он музыкант и почти оглох. Наверное, тогда его посетили привидения. Еще бы, такая красивая девушка. Его разбудили среди ночи.

— Что же он слышал? — быстро спросил Тарлинг.

Но швейцар рассмеялся.

— Подумайте только — выстрел!.. Кроме того, крик, похожий на женский. Можно было подумать, что ему это померещилось, но другой господин, также проживающий в цоколе, утверждает то же самое. И что удивительно, оба настаивают, что шум был слышен в квартире мисс Райдер.

— В какое время это происходило?

— Вроде бы около полуночи, но ведь это совершенно невозможно, потому что мисс Райдер вовсе не было дома.

Джек анализировал эту неожиданную новость, сидя в вагоне по дороге в Гертфорд. Он твердо решил разыскать и предупредить Одетту, хотя и не имел права. Это противоречило закону, но какое-то неизвестное чувство побуждало его к таким действиям. Тарлинг был тверд в своем решении.

Он шел по перрону, когда увидел в толпе прибывших знакомое лицо. Человек, по всей вероятности, узнал его раньше и пытался раствориться в толпе, но сыщик не дал ему ускользнуть.

— О, мистер Мильбург! Ведь это вы собственной персоной, если не ошибаюсь.

Управляющий остановился, потирая руки и улыбаясь как всегда.

— Представить только, мистер Тарлинг, известный сыщик! В дрожь бросает при мысли о вас.

— Это ужасное событие, наверное, переполошило весь торговый дом?

— Ах, да, — сказал Мильбург слабым голосом. — Сегодня наше предприятие закрыто. Страшно подумать, это самый ужасный случай в моей практике. Есть какие-нибудь ниточки к убийце?

Сыщик покачал головой.

— Это весьма таинственная история, мистер Мильбург, — ответил он. Неужели Лайн заблаговременно не распорядился, кто, в случае его смерти, должен стать во главе торгового дома?

Управляющий замялся и неохотно ответил:

— Конечно, я веду дело, — сказал он, — точно так же, как тогда, когда мистер Лайн совершал кругосветное путешествие. Я уже получил от адвокатов покойного доверенность на временное руководство фирмой до тех пор, пока суд не определит все по закону.

Тарлинг вопросительно посмотрел на него.

— Как отразилась смерть Лайна на вашей судьбе? — резко спросил он. Ваше положение ухудшилось или вам стало легче?

Мильбург улыбнулся.

— К несчастью, оно улучшается, так как я получаю гораздо больше полномочий и, понятно, беру на себя еще большие обязанности. Лучше бы мне никогда не попадать в подобное положение, мистер Тарлинг.

— Я так и понял, — ответил сыщик и вспомнил о подозрениях Лайна по поводу этого человека.

Обменявшись еще парой общих фраз, они расстались. По дороге в Гертфорд Джек думал об этом человеке. Управляющий был во многих отношениях особой ничтожной и ненадежной.

В Гертфорде Тарлинг сел в автомобиль и назвал шоферу адрес.

— Хиллингтон Гров? Это свыше двух миль отсюда, — заметил шофер. — Вы, вероятно, к миссис Райдер?

Пассажир кивнул головой.

— Вы случайно не с их дочерью приехали, которую они ждут?

— Нет, — удивленно ответил он.

— Видите ли, меня просили посмотреть на вокзале. Если она приехала, то отвезти домой, — объяснил шофер.

Но сыщика ждала еще одна неожиданность. Несмотря на громкое название, он представлял себе Хиллингтон Гров маленьким домиком где-нибудь в предместье и был изумлен, когда шофер, проехав по длинной широкой аллее, остановился на усыпанной гравием площадке перед большим красивым зданием. Джек не мог даже предположить, что родители приказчицы фирмы Лайн живут так богато. Он еще более изумился, когда двери открыл ливрейный лакей. Тарлинга провели в комнату, обставленную с большим вкусом. Он еще думал, что здесь какая-то ошибка, когда в комнату вошла дама лет сорока, красивая, с гордой осанкой. Она приняла гостя очень любезно, но от него не ускользнуло, что женщина чем-то встревожена.

— Боюсь, что это, ошибка, — начал он. — Я, видите ли, хотел поговорить с мисс Одеттой Райдер.

Но, к его удивлению, дама улыбнулась.

— Это моя дочь. У вас есть какие-нибудь известия о ней? Я очень тревожусь.

— Тревожитесь? — переспросил Тарлинг. — Что-то случилось? Где она?

— Ее здесь нет, Одетта не приехала.

— Разве она не появилась вчера вечером?

Миссис Райдер отрицательно покачала головой.

— Нет. Она обещала провести у меня несколько дней, но вчера вечером пришла телеграмма… подождите минутку, я сейчас… — Хозяйка вышла и сразу вернулась с коричнево-желтым бланком, который подала сыщику.

Тот прочел: «Не могу приехать, не пиши по моему адресу, прибуду место дам знать Одетта».

Телеграмма была отправлена из Лондона в девять часов вечера. Следовательно, за три часа до того, как было совершено убийство.

Глава 7

— Могу я оставить ее у себя? — спросил Тарлинг.

Дама согласно кивнула.

— Я никак не могу понять, почему Одетта не приезжает. Может быть, вы знаете причину?

— Я, к сожалению, не могу дать вам утешительного объяснения. Но прошу вас, не беспокойтесь. Она, по всей вероятности, в последний момент изменила свое решение и остановилась у кого-то из приятелей.

— Разве вы не видели Одетту? — нервно спросила миссис Райдер.

— Уже несколько дней как я не говорил с ней.

— Неужели что-то случилось? — Ее голос дрожал, и она с трудом подавила рыдание. — Видите ли, я уже два или три дня не вижу ни дочь, ни… — она резко оборвала свою речь и попыталась в оправдание улыбнуться.

Кого еще она ожидала? И почему сделала странную паузу в разговоре? Он решил добраться до истины.

— Весьма возможно, что ваша дочь задержалась в городе из-за смерти мистера Лайна, — сказал он, внимательно наблюдая за ней.

Дама неподвижно уставилась на него и побледнела.

— Мистер Лайн умер? — пробормотала она. — Разве такой молодой человек мог так рано покинуть этот мир?

— Его вчера утром нашли убитым в Гайд-Парке.

Миссис Райдер пошатнулась и бессильно опустилась на стул.

— Убит! Убит! — прошептала она. — О, Боже, только не это! Только не это!

Ее лицо посерело. Она дрожала всем телом и уже не была похожа на ту статную женщину, которая вошла в комнату. Миссис Райдер закрыла лицо руками и тихо заплакала.

— Вы знали лично мистера Лайна? — спросил Джек после небольшой паузы.

Она отрицательно покачала головой.

— А слышали вы что-нибудь о мистере Лайне?

— Нет, — спокойно сказала она, подняв голову. — Только то, что он был человеком неприятным в общении.

— Простите, но мне думается, вы недоговариваете… — решительно произнес сыщик.

Еще он был озадачен тем, что дочь таких богатых родителей работала в торговом доме на не слишком престижной должности. Все это наводило его на грустные размышления! Сыщик хотел также выяснить, знает ли женщина об увольнении дочери и как к этому относится. Беседуя с Одеттой Райдер, он не заметил, чтобы должность на фирме ее смущала. И вообще ничто не указывало на то, что мать Одетты — женщина немалого достатка.

— Разве ваша дочь вынуждена зарабатывать себе на жизнь? — неожиданно спросил он.

Миссис Райдер опустила глаза.

— Это ее личное дело, — тихо ответила она. — Дома дочь не уживается с людьми.

Тарлинг встал и попрощался.

— Надеюсь, что не слишком потревожил вас своими расспросами. Вы, вероятно, удивитесь, почему я вообще приехал сюда. Скажу совершенно откровенно, что мне поручено раскрыть это убийство, и я надеялся узнать от вашей дочери, а также и от других людей, имевших отношение к мистеру Лайну, что-нибудь, что могло бы дать мне ключ к дальнейшим, более важным открытиям.

— Так, значит, вы сыщик?

Он прочел ужас в ее глазах.

— Сыщик особого рода, — ответил он, улыбнувшись, — но не из Скотленд-Ярда, миссис Райдер.

Она проводила его. Потом медленно вернулась в дом, припала к камину и расплакалась.

Тарлинг уезжал еще более расстроенным, чем прибыл в провинциальный городок. Он решил поговорить с шофером. Тот рассказал, что миссис Райдер уже четыре года проживает в Гертфорде и пользуется большим уважением. Джек спросил и об Одетте.

— О, да, эту девушку я часто видел, но в последнее время она реже стала приезжать сюда. Судя по всему, не ладит с отцом.

— С отцом? Я думал, что у нее нет отца, — удивился Тарлинг.

— Есть, отец еще жив. Он регулярно приезжал в гости. Обычно прибывал последним поездом из Лондона, и на станции его ожидал личный автомобиль. Говорят, это очень обходительный человек. Но, по всей видимости, не любит общаться с другими. Наверное, характер такой.

Тарлинг телеграфировал своему помощнику, назначенному ему Скотленд-Ярдом, о том, что скоро прибудет. Полицейский инспектор Уайтсайд встретил его на автостанции.

— Какие новости? — спросил сыщик.

— Мы нашли кое-что очень важное, — ответил полицейский. — У станции нас ожидает служебный автомобиль, и мы можем поговорить по дороге.

— Я слушаю.

— Получены сведения от швейцара мистера Лайна. Он предоставил нам одну очень интересную телеграмму. Полагаю, она наведет на след преступника.

При слове «телеграмма» Тарлинг вспомнил о телеграмме, которую миссис Райдер получила от дочери. Он вынул ее из кармана и снова перечитал.

— Поразительно! — воскликнул инспектор Уайтсайд, мельком взглянув на бланк.

— Что вы имеете в виду?

— Я вижу подпись «Одетта».

— Разве плохое имя?

— Странное совпадение. Телеграмма, приглашавшая Лайна в квартиру на Эджвар Роуд, тоже подписана этим именем. И отправлена тоже в девять часов вечера.

Сыщик оцепенел.

В Скотленд-Ярде оба бланка сверили. Уайтсайд был на седьмом небе. Немедленно послали курьера на главный почтамт, и вскоре он доставил черновики. Телеграммы были написаны одним и тем же почерком. Первая адресована матери Одетты, вторая, отправленная Лайну, гласила: «Согласны ли вы сегодня в одиннадцать часов вечера посетить меня на дому? Одетта Райдер».

Это было ударом для Тарлинга. Новый, неожиданный поворот вывел его из равновесия. Он пытался убедить себя в том, что девушка не могла убить Лайна. Но если все-таки она совершила убийство? Где это произошло? Может быть, мисс Райдер села в его автомобиль и стреляла во время езды в Гайд-Парке. Но почему Лайн надел толстые войлочные туфли и снял сюртук? И как получилось, что убитый был обмотан шелковой ночной рубашкой?

Джек перебирал в уме разные варианты. И чем больше углублялся в это дело, тем более загадочным оно казалось. Совершенно разбитый, скрепя сердце, он выписал ордер на обыск квартиры Одетты. Потом в сопровождении Уайтсайда отправился на Эджвар Роуд для его проведения.

Когда они вошли в квартиру, Тарлингу стало не по себе. Он вспомнил, как недавно беседовал здесь с девушкой. Ему опять стало ее очень жаль.

В квартире ничто не бросалось в глаза. Только спертый воздух указывал, что помещение долго не проветривалось. Однако чуть позже они ощутили запах карбида. А так все было очень чисто и аккуратно.

— Что это? — показал помощник на небольшой столик.

Сыщик взглянул на цветочную вазу, наполовину заполненную желтыми нарциссами. Два или три цветка, высохшие, лежали рядом.

Тарлинг вошел в спальню и, пораженный увиденным, остановился. Вокруг валялись разбросанные личные вещи молодой хозяйки. Все свидетельствовало о большой поспешности. На кровати стоял наполовину уложенный небольшой чемоданчик.

Джек прошел дальше и остановился у красного пятна на ковре, покрывающем пол комнаты.

Он помрачнел.

— На этом месте был застрелен Лайн, — сказал он.

— Посмотрите-ка сюда! — крикнул взволнованный Уайтсайд, указывая на один из ящиков комода.

Тарлинг быстро подошел и вытащил шелковую ночную рубашку. Но и это было не все. На стенке ящика под рубашкой виднелся отчетливый кровавый след большого пальца руки.

С окаменевшим лицом сыщик посмотрел на своего ассистента.

— Уайтсайд, — произнес он спокойно, — подготовьте ордер на арест Одетты Райдер в связи с подозрением в совершении умышленного убийства. Телеграфируйте во все полицейские участки приказ о задержании девушки.

Не говоря больше ни слова, Тарлинг покинул квартиру Одетты и вернулся к себе домой.

Глава 8

Сэм Стей находился в Лондоне. Полиция не спускала с него глаз. Явная слежка впервые его нисколько не волновала. Смерть Торнтона Лайна стала для него самым тяжким ударом. Лайн был для парня богом, олицетворением всего прекрасного и благородного.

Торнтон Лайн умер! Никогда он больше не вернется к жизни! Умер! На каждом шагу отдавалось гулкое эхо этого страшного слова. Сэм Стей совершенно отупел. Все его заботы и огорчения померкли перед этим огромным горем. Он жаждал найти убийцу и решил, что это не кто иной, как Одетта Райдер. Это имя стояло перед ним, написанное огненными буквами. Он слепо доверял своему покровителю и даже не подозревал, что все сказанное о девушке — грязный наговор, месть и считал Одетту Райдер виновной в смерти этого непорочного человека.

Сэм бесцельно бродил по городу и, наверное, уже был проклят полицейскими ищейками, сопровождавшими его по пятам. Но тут кто-то взял его под руку. Это оказался один из знакомых сыщиков.

— Вам нечего бояться, — сказал тот серьезно. — За вами ничего не числится. Я хотел бы только задать вам пару вопросов.

— Полиция и так допрашивала меня день и ночь после того, как случилось самое ужасное.

Он все-таки дал успокоить себя и расположился вместе со своим спутником на одиноко стоявшей скамейке в парке.

— Скажу вам откровенно, Сэм, мы не только ничего против вас не имеем, но даже убеждены, что вы нам можете во многом помочь. Вы очень хорошо знали мистера Лайна, он всегда к вам хорошо относился.

— Да прекратите же! — в отчаянии крикнул Стей. — Я не хочу больше говорить об этом. Я не смею больше думать об этом. Послушайте, неужели вам непонятно? Самый великий человек, который жил когда-либо на свете, был мистер Лайн! Ах, Боже, Боже, — запричитал он и, к величайшему изумлению полицейского, зарыдал.

— Я вполне понимаю ваше горе, Сэм. Знаю, что он был к вам очень добр. Но разве у него не было врагов? Может быть, Лайн говорил с вами об этом и доверил то, чего не сказал никому из своих друзей?

Сэм посмотрел на него воспаленными глазами.

— А для меня потом не скрутят веревки, если я расскажу вам кое-что?

— Ни в коем случае, Сэм, — заверил полицейский. — Будьте добрым парнем и помогите нам, насколько это в ваших силах. Быть может, мы тоже когда-нибудь окажемся вам полезными. У Лайна были враги?

Стей кивнул.

— Женщина? — спросил сыщик с равнодушным видом.

— Да, это была она! — изрыгая проклятия, воскликнул Сэм. — Черт побери! Мистер Лайн так заботился о ней, ведь она совершенно опустилась. Он поднял ее из грязи, полуголодную, дал ей хорошую должность, а она отблагодарила его тем, что стала обвинять, клеветать на него подлейшим образом!

Гнев и ярость парня на девушку изливались потоком чудовищных проклятий и ругательств, каких полицейский еще никогда не слышал.

— Эдакая подлая тварь она, Слэд, — продолжал Сэм. Он называл чиновника только по имени, как это принято у старых преступников. — Ей вообще нельзя жить.

Его голос оборвался, рыдания возобновились.

— Не хотите назвать ее имя?

Сэм снова посмотрел на сыщика.

— Послушайте-ка, Слэд, предоставьте мне самому иметь с ней дело. Она получит свою порцию, будьте спокойны!

— Но, послушайте, Сэм, это приведет вас только к новым осложнениям. Можете спокойно назвать ее имя. Оно начинается на букву «Р»?

— Ее звали Одеттой.

— Райдер.

— Да. Она раньше служила кассиром в торговом доме Лайна.

— Итак, успокойтесь, наконец, и расскажите вразумительно, по порядку, что Лайн говорил вам о ней.

Сэм Стей замолчал, в его глазах вспыхнул лукавый огонек.

— Это была она! — сказал он, тяжело дыша. — Если бы только я мог наказать ее за это!

Он любой ценой решил расправиться с ней.

— Я помогу вам. Но скажу об этом только кому-нибудь из высших чиновников.

— Порядок, Сэм, — любезно ответил сыщик.

— Можете сообщить господам детективам.

Они сели в машину и поехали в контору Тарлинга на Бонд-стрит. Тарлинг и Уайтсайд ждали их. Стей медленно вошел в комнату, подавленно посмотрел на одного, на другого и отказался сесть на предложенный ему стул. У него болела голова. Он ощутил на себе пронизывающий взгляд Джека, обернулся и пристально посмотрел на сыщика: «Где-то я видел этого человека».

— Ну, Стей, — начал Уайтсайд, который хорошо знал преступника с прежних времен. — Мы охотно услышали бы от вас, что вы знаете об этом убийстве.

Парень плотно сжал губы и ничего не ответил.

— Да садитесь же, — любезно вступил в разговор Джек. На этот раз Сэм послушался. — Ну, мой милый, я узнал, что вы были другом мистера Лайна.

Когда нужно было убедить кого-нибудь, Тарлинг мог говорить так мягко и любезно, что ему трудно было противостоять.

Сэм кивнул.

— Он всегда был к вам очень добр, не правда ли?

— Разве только добр?

Парень горестно вздохнул.

— Я отдал бы за него последнюю каплю крови, лишь бы уберечь от горя. Я бы все сделал для него. Провалиться на месте, если вру! Это был ангел в образе человека. Боже мой, если я когда-нибудь доберусь до этой девушки, то изувечу ее! Выпущу из нее дух! Не успокоюсь, пока не разделаю ее на куски.

Его голос все повышался. На губах показалась пена, лицо побелело от бешенства.

— Она обирала его годами. А он заботился о ней, всю душу отдавал. А та оболгала его, оклеветала и завлекла в западню!

Он визгливо вскрикнул и начал медленно подниматься. Его руки сковала судорога, они побелели, как пена. Тарлинг подскочил, зная, что означают эти симптомы. Но прежде чем он успел выговорить хоть слово, Стей содрогнулся и рухнул на пол как подкошенный.

Джек наклонился над Сэмом и перевернул его на спину. Затем развел ему веки и взглянул на зрачки.

— Припадок падучей или еще что-то худшее, — сказал он. — У бедняги сильнейший стресс. Уайтсайд, вызовите скорую!

— Может быть, дать ему немного воды?

— Нет, не надо. Пройдет несколько часов, пока он очнется, если вообще переживет этот приступ. Если у Стея есть какие-нибудь улики против Одетты Райдер, то очень возможно, что он унесет их с собой в могилу.

В глубине души Тарлинг испытывал удовлетворение оттого, что этот человек больше не в состоянии был обвинять.

Глава 9

Одетта Райдер бесследно исчезла. Полиция всей Англии разыскивала ее. За всеми судами, выходившими в море из английских портов, установили слежку. Во всех местах — мыслимых и немыслимых — действовали сыщики. За домом ее матери следили день и ночь. Было сделано все для того, чтобы в прессу не просачивалась информация. Любое сообщение могло помочь преступнику успешно сориентироваться. Несмотря на известное отношение Тарлинга к Одетте, интересы государства для него были превыше всего.

В сопровождении инспектора Уайтсайда он снова основательно обыскал квартиру девушки, которая, судя по кровавому пятну на ковре, без сомнения, была местом совершения убийства. Кровавый оттиск большого пальца на белом комоде был сфотографирован, и предполагалось сравнить его с отпечатком большого пальца Одетты Райдер, как только удастся ее задержать.

Дом Керримора, где проживала Одетта Райдер, имел большой вместительный подвал. Сыщики определили, что оттуда есть узкий выход во внутренний двор. С улицы во двор вели большие ворота. Радом с домом находилась дюжина конюшен, арендованных под гаражи.

Если убийство совершилось в квартире, тело можно было вынести через подвал. Здесь стоявший в ожидании автомобиль не привлекал бы к себе ничьего внимания. Тарлинг расспросил служащих автомобильной фирмы, проживающих в помещениях над гаражами, и установил, что кое-кто из них видел в ту ночь машину. На это при первом полицейском дознании не обращали никакого внимания. Двухместный автомобиль Лайна был ярко-желтого цвета и его трудно было бы спутать с другим. В ночь убийства между десятью и одиннадцатью часами его видели возле дома. Но хотя сыщик прилагал чрезвычайные усилия и допросил многих людей, никто не мог сказать, что видел Лайна лично, и никто не видел, когда автомобиль приехал или уехал.

Допрошенный швейцар однозначно утверждал, что между десятью и половиной одиннадцатого никто через парадную дверь не входил. Хотя между половиной и тремя четвертями одиннадцатого кто-нибудь и мог пройти, потому что как раз в это время он ужинал в швейцарской. Каморка находилась под лестницей так, что оттуда никого не видно. Обычно парадная дверь запиралась в одиннадцать часов. Что случилось позже, швейцар, понятно, знать не мог.

— Его показания очень мало что дают, — заметил Уайтсайд. — Как раз в то время, когда убийца мог войти в дом, именно между половиной и без четверти одиннадцать, старика не было на посту.

Тарлинг кивнул в знак согласия. Они обследовали каждый закоулок, но следов крови нигде не обнаружили. Этого и следовало ожидать, так как было совершенно ясно, что шелковая рубашка не дала ей просочиться.

— Но одно, по моему мнению, установлено: Одетта Райдер должна была иметь помощника в том случае, если совершила убийство. Совершенно невозможно, чтобы она могла вынести или вытащить на улицу этого сравнительно тяжелого человека. Она также не могла бы сама втащить его в автомобиль, а потом вынести и положить на траву.

— Я все еще не понимаю, что должны означать желтые нарциссы на груди Лайна, и если он был здесь убит, почему же она потрудилась положить ему цветы на грудь в парке?

Тарлинг покачал головой. Он был ближе к разрешению этой загадки, чем кто-либо иной.

После обыска они поехали в Гайд-Парк, и Уайтсайд показал ему место обнаружения трупа. Джек осмотрелся и внезапно воскликнул.

— Поразительно! Опять желтые нарциссы.

Он направился к большой клумбе, сплошь покрытой желтыми цветами, чьи нежные лепестки плавно покачивались под легким весенним ветерком.

— Гм, — произнес сыщик. — Знаете ли вы толк в желтых нарциссах? Знакомы ли вам их разновидности, Уайтсайд?

Тот, смеясь, покачал головой.

— Для меня все они одинаковы. Неужели есть разница?

Тарлинг удивленно посмотрел на него.

— Этот сорт называется «золотыми шпорами», — объяснил он. — Он часто встречается в Англии. Цветы же в квартире мисс Райдер называются «императорскими» нарциссами.

— Ну и что же?

— На груди Лайна были найдены «золотые шпоры».

Джек опустился на колени рядом с клумбой, раздвинул стебли и стал внимательно осматривать растения.

— Взгляните сюда, — он указал на несколько обломанных стеблей. Нарциссы были сорваны здесь. Готов поклясться. И сорваны одним махом. Охапкой.

Уайтсайд с сомнением глядел на клумбу.

— Их могли сорвать и уличные мальчишки.

— Те, кто крадут цветы, срывают их каждый в отдельности. Большинство жуликов тщательно избегают срывать растения на одном и том же месте, чтобы не обратить на себя внимания садовых сторожей.

— Значит, вы предполагаете…

— Я предполагаю, что убийца, — будь это мужчина или женщина, — по какой-то причине, которая нам пока еще не известна, украсил тело цветами. И взял их с этой клумбы.

— А не из квартиры Одетты Райдер?

— Нет, — задумчиво ответил Тарлинг. — Это уже было ясно, когда вы показали мне цветы в Скотленд-Ярде.

Уайтсайд провел рукой по лбу.

— Чем дальше мы продвигаемся, тем загадочней все это становится. Итак, мы имеем дело с богатым человеком, у которого, очевидно, не было заклятых врагов, В одно прекрасное утро его, убитого, находят в Гайд-Парке. Простреленная грудь обернута дамской ночной сорочкой. На нем войлочные туфли. В кармане — бумажка с китайскими знаками. И, в довершение ко всему, ему на грудь кладут букет желтых нарциссов. Такую вещь могла сделать только женщина, — внезапно добавил он.

Тарлинг посмотрел на него с интересом.

— Почему вы так думаете?

— Только женщина могла украсить мертвого цветами, — спокойно ответил Уайтсайд. — Желтые нарциссы говорят о сочувствии и сострадании, быть может, о раскаянии.

Джек незаметно усмехнулся.

— Мой милый Уайтсайд, вы становитесь сентиментальным, — сказал он и оглянулся. — Посмотрите-ка, словно магнит притягивает ко мне этого джентльмена, которого я везде встречаю. — Мистер Мильбург!

Увидев сыщиков, тот остановился. Поняв, что его засекли, он какой-то своеобразной, скользящей походкой, приблизился к ним. Взгляд у него был боязливый и неуверенный. Тарлинг отметил это.

— Доброе утро, господа, — сказал управляющий и поклонился, сняв шляпу. — По-видимому, ничего нового?

— Во всяком случае я не ожидал встретить вас здесь сегодня утром! — с насмешливой улыбочкой ответил Тарлинг. — Я полагал, что у вас сейчас достаточно работы на фирме.

Мильбург почувствовал себя неловко.

— Это место имеет какую-то притягательную силу, — хрипло произнес он. Меня преследует искушение приходить сюда. — Он опустил глаза под пытливым взглядом Тарлинга.

— Есть у вас что-нибудь новое об убийстве?

— Это я хотел бы у вас спросить.

Управляющий нервно посмотрел на него.

— Не думаете ли вы, что это мисс Райдер?

— Нет, сэр, не нашлось ничего такого, что свидетельствовало бы против нее, но я не могу установить, где она сейчас находится, несмотря на все мои усилия. И это меня волнует.

Тарлинг заметил перемену в его поведении. Он хорошо помнил, что Мильбург сперва категорически отрицал перед Лайном виновность Одетты в краже, но теперь был почему-то враждебно настроен к ней. Тон его голоса давал основания предположить это.

— Вы считаете, что у мисс Райдер были основания сбежать?

— В этом мире, — сказал собеседник елейным голосом, — чаще всего ошибаешься в тех, к кому относишься с наибольшим доверием.

— Вы, следовательно, хотите сказать, что подозреваете именно мисс Райдер в том, что она обокрала фирму?

Но Мильбург протестующе замахал своими большими руками:

— Нет, этого я не собираюсь утверждать. Я не желал бы обвинять ее в том, что она обворовывала своего шефа, и категорически отказываюсь выдвигать какие-либо обвинения до того, как ревизоры не закончат проверку. Без сомнения, — добавил он, — у мисс Райдер на руках бывали крупные суммы денег, и она скорее, чем какая-либо другая из служащих кассы, была в состоянии совершать растраты незаметно от нас. Но это не для протокола.

— Вам неизвестно, где она может быть?

Управляющий отрицательно покачал головой.

— Единственное, что я… — он замялся и неуверенно посмотрел на Тарлинга.

— Ну, что вы хотите сказать? — нетерпеливо спросил сыщик.

— Это во всяком случае только мое предположение, что мисс Райдер, может быть, покинула страну. Я ни в коем случае не собираюсь утверждать этого, но она очень хорошо говорит по-французски и прежде бывала за границей.

Тарлинг задумчиво посмотрел на него.

— Ну, в таком случае, нужно искать ее за границей, потому что я твердо решил найти мисс Райдер!

Он кивнул своему помощнику, и они быстро ушли.

Управляющий смущенно поглядел им вслед.

Глава 10

Тарлинг пришел домой после обеда в подавленном настроении. Этот случай задал ему так много новых загадок, что он не мог сразу в них разобраться. Линг-Чу еще по прежним временам знал подобные депрессии своего господина. Но теперь он заметил в его поведении нечто новое. Хозяин показался ему слишком возбужденным и еще в нем появилась какая-то неуверенность, до сих пор абсолютно чуждая этому «охотнику за людьми». Китаец молча приготовил чай, остерегаясь упоминать об этой истории или о подробностях следствия. Он придвинул столик к краю постели и уже собирался бесшумно, как кошка, исчезнуть из комнаты, когда Тарлинг удержал его.

— Линг-Чу, — сказал он на китайском наречии, — ты ведь помнишь, что «чистые сердца» в Шанхае всегда оставляли свой знак, «хонг», на месте преступления.

— Да, господин. На бумаге были написаны слова. Потом эти листочки продавались в лавках, потому что людям хотелось иметь эти удивительные бумажки, чтобы показывать их своим друзьям.

— Многие имели тогда при себе эти знаки «чистых сердец», — медленно продолжал Тарлинг, — и такой листок был найден в кармане убитого.

Линг-Чу посмотрел на него с невозмутимым спокойствием.

— Господин, — сказал он, — разве человек с белым лицом не мог привезти такие штуки из Шанхая? Он ведь был туристом. А такие люди всегда собирают разные сумасбродные сувениры.

Джек кивнул.

— Вполне возможно. Я уже думал об этом. Но почему же как раз в ночь убийства она оказалась у него в кармане?

— Господин, — оросил китаец, — а почему он вообще был убит?

Сыщик улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что на один вопрос так же трудно ответить, как на другой?

Линг-Чу молча кивнул и покинул комнату.

Лайном Тарлинг сейчас не слишком был озабочен. Прежде всего надо было разыскать Одетту Райдер. Он все время ломал над этим голову. Его повергли в уныние многие показания. Почему девушка пошла на такую мелкую должность у Лайна, в то время как ее мать вела в Гертфорде роскошный образ жизни? Кто ее отец, тот таинственный человек, появлявшийся в Гертфорде и снова исчезавший? Какую роль мог он играть в этом преступлении? А если Одетта была не виновна, то почему так бесследно исчезла при обстоятельствах, которые могли навлечь на нее всяческие подозрения? Что мог Сэм Стей на самом деле знать об убийстве? Было совершенно очевидно, что он ненавидел мисс Райдер. Когда сыщик упомянул ее имя, парень буквально захлебнулся собственным ядом. Но он не дал никаких связных показаний. Все его разглагольствования свидетельствовали о беспредельной злобе к девушке и безграничном почтении к покойнику.

Джек беспокойно повернулся на другой бок и только собирался взять чашку чая, как снаружи послышались тихие шаги, и Линг-Чу проскользнул в комнату…

— Пришел сияющий человек, — сказал он. Так слуга называл Уайтсайда, который всегда был свежим и бодрым.

— Мистер Тарлинг, — начал полицейский инспектор, вынимая из кармана маленькую записную книжку, — мне, к сожалению, мало что удалось узнать о месте пребывания мисс Райдер. Я был на станции Чаринг-Кросс и наводил справки в билетной кассе. За последние два дня несколько молодых особ без сопровождающих уехали на континент.

— И приметы ни одной из них не подходят к мисс Райдер? — разочарованно спросил Джек.

Инспектор отрицательно покачал головой. Но, несмотря на незначительный успех его розысков, он, похоже, разведал что-то существенное, так как держался самоуверенно.

— Что еще? — быстро спросил Тарлинг.

— По чистой случайности мне удалось узнать интересную историю. Беседуя с билетными кассирами, я достал фотографию мисс Райдер на фирме Лайна, где девушка снята в группе сотрудников. Этот снимок мне весьма пригодился. В это время, — продолжал Уайтсайд, — подошедший поездной контролер рассказал мне об аварии, происшедшей в Эшфорде в тот же вечер, когда совершилось убийство.

— Вспоминаю, читал об этом что-то в газетах. Но я был слишком занят другими делами. Что же там случилось?

— Во время рейса одна колесная пара дала трещину, и на скорости с рельсов сошли два вагона. Пострадала одна пассажирка, некая мисс Стевенс. Она отделалась легким сотрясением мозга. Поезд тотчас же был остановлен, и ее доставили в Коттедж-госпиталь; где она находится и сейчас. Дочь билетного контролера — сестра милосердия в том же госпитале — и рассказала своему отцу, что пострадавшая, прежде чей прийти в сознание, сильно бредила и при этом часто упоминала имена некоего мистера Лайна и мистера Мильбурга!

Тарлинг быстро поднялся на кровати и, прищурив глаза, поглядел на инспектора.

— Рассказывайте дальше!

— Дочери чиновника показалось, что дама была в плохих отношениях с мистером Лайном и еще в худших с мистером Мильбургом.

Джек поднялся, снял халат и ударил в гонг. Появился Линг-Чу, и хозяин по-китайски отдал ему приказание, которого гость не понял.

— Вы поедете в Эшфорд? Я так и думал. Мне сопровождать вас? — спросил Уайтсайд.

— Нет, благодарю вас, — ответил Тарлинг, — я поеду один. У меня появилась надежда, что показания мисс Стевенс могут пролить свет на дело Лайна и внести гораздо больше ясности во все эти запутанные события, чем вся другая собранная нами до сих пор информация.

На станции ему целый час пришлось дожидаться поезда. Он нервно шагал по платформе. Кто такая мисс Стевенс? Она ехала в этом поезде тогда, когда произошло убийство?

Прибыв в Эшфорд, сыщик с трудом нанял экипаж. К тому же начался сильный дождь И в довершение всего, Джек был без дождевика и зонта.

В Коттедж-госпитале он сразу направился к главврачу.

— О да, мисс Стевенс еще здесь, — сказала она.

Сыщик облегченно вздохнул. Могло случиться, что больная уже выписалась, и, тогда было бы очень трудно снова найти ее.

Пожилая дама показала ему дорогу по длинным коридорам, заканчивающимся маленькой площадкой. Женщина открыла перед ним небольшую белую дверь.

— Мы положили мисс Стевенс в отдельной палате, нам казалось, что ее придется оперировать. Входите!

Тарлинг увидел лежащую на кровати девушку. Она повернула голову и встретилась с ним взглядом, Он в смятении застыл на месте — перед ним была Одетта Райдер!

Глава 11

Оба молчали. Сыщик медленно подошел к ней, взял стул и сел у кровати Он не спускал глаз с девушки. Одетта Райдер, которую разыскивала полиция всей Англии по подозрению в умышленном убийстве, была здесь, в этом маленьком госпитале.

Тарлинг колебался недолго. Если бы он не был заинтересованным лицом в этой истории и наблюдал бы ее как посторонний, если бы эта девушка была ему безразлична, он немедленно заключил бы, что она скрывается здесь от правосудия. Тем более, что назвалась вымышленным именем.

Одетта, не отрываясь, смотрела на него. В ее болезненных глазах застыли испуг и ужас. Теперь Джек понял, что главным для него при раскрытии убийства Торнтона Лайна было желание не найти убийцу, а доказать невиновность этой девушки.

— Мистер Тарлинг, — еле слышно сказала она. — Я никак не ожидала увидеть вас здесь.

Это были ничего не значащие слова. В мыслях Одетта искала встречи с ним. Этот мужчина — что он подумает о ней, что скажет? Человек с жестким и смелым лицом внушал ей доверие. Она почему-то тянулась к нему.

— Знаю, что не ожидали, — вежливо ответил Тарлинг. — Мне очень жаль, что с вами такое случилось, мисс Райдер.

Слабая улыбка появилась на ее лице.

— Это не так страшно; правда, я сначала испугалась… Почему вы пришли?

Джек не спешил отвечать.

— Я хотел разыскать вас, — медленно сказал он и снова увидел страх в ее глазах.

— Ну, ладно, — запинаясь, сказала девушка, — вы нашли меня.

Тарлинг кивнул.

— И так как вы меня нашли, — продолжала она торопливо и порывисто, что вам от меня нужно?

Приподнявшись, Одетта посмотрела на него. В ее позе ясно сказывалось возбуждение.

— Я хотел бы спросить вас кое о чем, — объяснил Джек, вынув из кармана маленькую записную книжку.

Он удивился, когда девушка отрицательно покачала головой.

— Не думаю, что буду в состоянии отвечать на ваши вопросы, — ответила она, немного успокоившись. — Но вы можете их задавать.

Тарлинг не предвидел подобного поведения. Он понял бы ее, если бы она растерялась, рыдала, была бы настолько напугана, что не смогла отвечать связно.

— Прежде всего я должен узнать у вас, почему вы находитесь здесь под чужим именем, мисс Стевенс? — спросил он резковато.

Одетта задумалась, затем решительно покачала головой.

— Это вопрос, на который мне не хотелось бы отвечать.

Она покраснела и опустила глаза.

— Почему вы тайно покинули Лондон, не сообщив ни вашим друзьям, ни вашей матери хоть что-нибудь относительно ваших намерений?

Девушка напряглась.

— Вы видели мою мать? — быстро спросила она.

— Да, я ездил к ней и прочел телеграмму, которую вы отправили. Мисс Райдер, неужели вы не хотите, чтобы я помог вам? Поверьте, от ваших ответов зависит нечто гораздо большее, чем вы предполагаете. Подумайте, насколько серьезно ваше положение.

Ее губы плотно сжались.

— Я ничего не могу ответить на это, — Одетта тяжело дышала. — Если вы считаете, что я… — она резко оборвала фразу и упала на подушку.

— Заканчивайте, — твердо проговорил Тарлинг. — Вы хотите сказать, что я подозреваю вас?

Девушка кивнула. Он сунул записную книжку в карман и взял ее за руку.

— Мисс Райдер, я хотел бы помочь вам, — горячо заверил он. — Только я смогу это сделать, если вы будете совершенно откровенны со мной. Уверяю вас, что не верю в вашу вину. И хотя все сейчас против вас, я убежден, что вы своими ответами рассеете все обвинения.

В ее глазах появились слезы, но Одетта подавила в себе этот прилив чувств и открыто посмотрела ему в глаза.

— Это очень благородно с вашей стороны, и я ценю вашу доброту, но ничего не могу сказать вам — я не могу этого сделать. — Рванувшись вперед, она сильно сжала его локоть. Казалось, что девушка теряет сознание, но невероятным усилием она овладела собой. Джек оценил ее самообладание и силу воли.

— Вы будете разочарованы во мне, мистер Тарлинг, как мне ни жаль, и гораздо больше, чем вам кажется. Прошу вас, верьте в мою невиновность… но я ничего не предприму, чтобы доказать ее вам.

— Это безумие! — грубо прервал он. — Полнейшее безумие! Вы должны что-нибудь рассказать мне. Слышите! Вы должны, во всяком случае, сделать что-нибудь, чтобы очиститься от подозрений.

Она покачала головой и сжала его ладонь.

— Это совершенно невозможно, — спокойно сказала Одетта, — я не могу этого сделать.

Тарлинг в волнении отодвинул стул. Этот случай был просто безнадежным. Если бы она дала ему хоть малейший намек! Но она протестует против всего, что могло бы доказать ее невиновность! Он был растерян, беспомощен и стоял, не зная, что еще предпринять.

— Предположим, — хрипло сказал он, — что вас обвиняют в преступлении. Неужели вы хотите сказать, что и тогда не будете защищаться, не станете доказывать свою невиновность и не захотите сделать ничего, чтобы оправдаться?

— Именно это я и хотела сказать.

— Боже мой, вы не ведаете, что говорите! — воскликнул сыщик. — Вы не в своем уме, Одетта! Это сумасшествие!

Слабая улыбка пробежала по ее лицу, когда она услышала из его уст свое имя.

— Нет, мистер Тарлинг! Я вполне в здравом уме.

Девушка задумчиво посмотрела в его глаза и вдруг побледнела и обмякла.

— Вы, вы… имеете при себе ордер на мой арест, — уверенно прошептала она.

Он кивнул.

— Вы арестуете меня?

Сыщик отрицательно покачал головой.

— Нет, — коротко ответил он, — это я предоставлю другим. Мне тяжело, я хочу отказаться от этого дела.

— Он прислал вас сюда? — медленно спросила Одетта.

— Он?

— Я вспоминаю: ведь вы работали для него. Или он собирался пригласить вас к себе?

— О ком вы говорите? — быстро спросил Тарлинг.

— О Торнтоне Лайне.

Сыщик неподвижно уставился на нее.

— О Торнтоне Лайне? Да разве вы не знаете?!

— Что же я должна знать? — спросила она, сморщив лоб.

— Торнтон Лайн убит! И вас должны арестовать по обвинению в его убийстве.

Ее широко открытие глаза изумленно остановились на Джеке.

— Убит?! Торнтон Лайн убит? Но ведь это же шутка…

Девушка схватила его за руку.

— Скажите мне, что это неправда. Он жив!

Она задрожала и упала лицом в подушку. Сыщик быстро подхватил ее и взял на руки. Подозреваемая в убийстве Торнтона Лайна Одетта Райдер была в обмороке.

Глава 12

Пока сестра милосердия хлопотала вокруг девушки, Тарлинг зашел к главному врачу госпиталя.

— Полагаю, что состояние мисс Стевенс не угрожающее. Я могла бы выписать больную еще вчера, но оставила только по ее просьбе. А скажите, правда ли, что она разыскивается в связи с «нарциссовым убийством»?

— Да, мы нуждаемся в ее свидетельских показаниях, — уклончиво ответил сыщик. Впрочем, он понимал, что это звучит не слишком правдоподобно, так как приказ об аресте Одетты Райдер был известен повсюду. Описание примет и все прочие детали были сразу же разосланы дирекциям всех госпиталей и общественных учреждений. Последовавшие затем слова врача подтвердили его предположения.

— В качестве свидетельницы? — сухо спросила она. — Ну, мне не хотелось бы углубляться в ваши секреты и еще менее в секреты Скотленд-Ярда, но, может быть, для вас будет достаточным тот факт, что она в состоянии немедленно покинуть госпиталь.

В дверь постучали, и в кабинет вошла пожилая дама.

— Мисс Райдер желает говорить с вами, — обратилась она к Тарлингу.

Сыщик взял шляпу и отправился к Одетте. Он нашел ее успокоенной, хотя и бледнее прежнего. Она встала с постели и сидела в кресле в халате. Сделав знак рукой, она предложила Джеку сесть рядом с ней. Но заговорила лишь тогда, когда сестра вышла из комнаты.

— Это был непростительный припадок слабости, мистер Тарлинг. Но известие было чересчур ужасным и неожиданным. Не откажите в любезности сообщить мне подробности. Со дня поступления в госпиталь я не прочла ни одной газеты. Только слышала, как одна из сестер милосердия рассказывала о «нарциссовом убийстве». Скажите, это о нем шла речь?

Девушка замялась, и Тарлинг кивнул. Теперь у него полегчало на душе, и он был рад этому. Сыщик нимало не сомневался в том, что она была невиновна. Жизнь опять, показалось ему, имела смысл.

— Торнтон Лайн был убит в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое. В последний раз его видел живым его слуга приблизительно в половине девятого вечера. На следующий день на рассвете его нашли мертвым в Гайд-Парке. Наверное, чтобы унять кровотечение, его обмотали женской шелковой ночной рубашкой. На грудь убитому был положен букет желтых нарциссов.

— Желтых нарциссов? — повторила она с изумлением.

— Его автомобиль находился примерно в ста метрах от трупа, — продолжал Джек. — Совершенно ясно, что Лайна убили в другом месте и завезли в парк в его же собственном автомобиле. На нем не оказалось ни сюртука, ни жилета, а ноги были обуты в мягкие войлочные туфли.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Я не понимаю связи. Как странно… — Одетта замолчала и закрыла лицо руками. — О, как это ужасно, как ужасно! Даже во сне невозможно себе такого представить. Это просто невероятно!

Тарлинг ласково положил руку ей на плечо.

— Мисс Райдер, вы подозреваете кого-нибудь, кто мог совершить это преступление? Не согласились бы вы назвать его имя?

Она покачала головой.

— Я не смею этого сделать.

— Но разве вы не видите, что подозрение всецело падает на вас? На письменном столе Лайна нашли телеграмму, в которой вы приглашаете его прийти в тот роковой вечер к вам на квартиру.

Девушка быстро взглянула на сыщика.

— Как? Телеграмма от меня? Я ничего ему не посылала.

— Слава Богу!

— Неужели кто-то мог отправить такую телеграмму от моего имени? Как посмели…

— Вот так, — сказал он серьезно, — потому что убийство было совершено в вашей квартире.

— Боже мой! — вырвалось у нее. — Не в этом же обвиняют меня? О, нет!..

Тарлинг подробно рассказал о преступлении. Он знал, что его поведение с правовой точки зрения абсолютно недопустимо. Джек сообщил ей все и таким образом дал возможность защищаться и искать лазейки в следствии. Рассказал о большом кровавом пятне на ковре и описал ночную рубашку, обмотанную вокруг тела Торнтона Лайна.

— Это моя рубашка, — ответила она просто и без запинки. — Но, пожалуйста, продолжайте, мистер Тарлинг.

Он рассказал ей о кровавом отпечатке большого пальца на ящике комода.

— На вашей кровати, — продолжал сыщик, — я нашел небольшой наполовину упакованный чемоданчик.

Девушка снова пошатнулась.

— О, как дурно это было с его стороны! Как подло! Только он мог это сделать!

— Кто? — быстро спросил Тарлинг, беря ее за руку. — Кто сделал? Вы должны мне сказать. От этого зависит ваша жизнь. Неужели вы не понимаете, Одетта, что я хочу помочь вам? Вы подозреваете определенное лицо и должны назвать мне его имя.

Она в отчаянии посмотрела на него.

— Я не могу сказать этого, — ответила девушка слабым голосом. — Ничего больше не могу вам сказать. Я не подозревала об убийстве и узнала о нем только от вас. Да, я ненавидела Торнтона Лайна, ненавидела его всей душой, но никогда не причинила бы ему ни малейшего зла. Как это ужасно!

Успокоившись, она продолжала:

— Мне нужно сейчас же вернуться в Лондон. Не будете ли вы так любезны взять меня с собой?

Увидев его смущение, Одетта вдруг поняла, в чем дело.

— У вас при себе ордер на арест?

Джек молча опустил голову.

— По обвинению в убийстве Лайна?

Он снова кивнул.

Некоторое время она молча глядела на него.

— Через полчаса я буду к вашим услугам.

Не говоря ни слова Тарлинг вышел из комнаты. Он вернулся к главврачу, который с нетерпением ожидал его.

— Но ведь это же чепуха, что эту даму собираются допросить в качестве свидетельницы. Ее приметы совпадают с указанными в телеграмме Скотленд-Ярда, полученной три дня назад. Несомненно, эта девушка — Одетта Райдер. Ее собираются арестовать по подозрению в убийстве.

Сыщик тяжело опустился в кресло.

— Вы разрешите закурить?

— Пожалуйста. По-видимому, вы сейчас же забираете ее с собой?

Тарлинг кивнул головой.

— Не могу представить себе, чтобы такая девушка могла совершить убийство, — сказала доктор Сандерс. — Она попросту физически не в состоянии сделать то, что совершил убийца. Я знаю подробности из газеты. Ведь Торнтона Лайна оттащили на сто метров от автомобиля и положили на траву. А она едва ли сможет удержать ребенка.

Тарлинг снова кивнул в знак согласия.

— Кроме того, она вовсе не похожа на убийцу.

— Я абсолютно того же мнения. Твердо убежден, что она не виновна, хотя все улики против нее. А журналистам верьте осторожно.

Зазвонил телефон. Вызывали Тарлинга.

— Здесь Уайтсайд, — услышал он в трубке. — Вы, мистер Тарлинг? Найден револьвер.

— Где? — быстро спросил сыщик.

— В квартире мисс Райдер.

По лицу Джека пробежала тень, но в конце концов этого следовало ожидать. Он не сомневался, что Торнтон Лайн был убит на квартире Одетты, и если это соответствовало действительности, то вполне естественно, что оружие найдено на месте преступления.

— Где именно?

— В корзине с шитьем, на самом дне.

— Какая марка? — спросил Тарлинг после паузы.

— Револьвер. В обойме нашли шесть патронов и в стволе один. Очевидно из револьвера был сделан выстрел, потому что дуло изнутри покрыто пороховой копотью. Выпущенная пуля застряла в камине. Вы встретились с мисс Стевенс?

— Да. Мисс Стевенс — это Одетта Райдер.

Он услышал, как коллега присвистнул.

— Вы арестовали ее?

— Еще нет. Будьте любезны встретить меня на станции. Я выезжаю через полчаса. — Он повесил трубку и повернулся к врачу.

— Я догадываюсь, что обнаружен револьвер, — сказала она.

— Да.

— Гм. Скверная история. Что за человек, собственно говоря, был этот Торнтон Лайн?

Тарлинг пожал плечами.

— Каждый имеет право на защиту, и убийца во всяком случае будет наказан.

— Вы полагаете, что убийца — женщина? — улыбаясь, спросила врач.

— Нет, просто убийца, — коротко ответил Джек. — Каким бы этот человек ни был, это никоим образом не влияет на определение наказания.

Врач недоверчиво смотрела на сыщика.

— Нельзя утверждать причастность, не доказав вину девушки, — заключил он.

В дверь постучали; вошла сестра милосердия.

— Мисс Стевенс готова, — сказала она.

Тарлинг поднялся. Доктор Сандерс тоже встала.

— Я должна сделать запись о выписке, — сказала она и перелистала журнал регистрации. — «Мисс Стевенс, легкое сотрясение мозга и контузия», — и вдруг спросила:

— Когда было совершено убийство?

— Вечером четырнадцатого.

— Четырнадцатого, — повторила доктор, задумавшись. — В котором часу?

— Время не совсем точно установлено. — Он охотнее всего прервал бы разговор: болтливость врача действовала ему на нервы. — По всей вероятности, сейчас же после одиннадцати.

— Говорите, после одиннадцати? Может быть, раньше? И когда Лайна видели в последний раз?

— В половине десятого, — ответил Тарлинг и иронически улыбнулся. — Не собираетесь ли вы стать сыщиком, доктор?

— Нет, не собираюсь, — улыбнулась Сандерс, — но я, кажется, могу доказать невиновность девушки.

— Доказать невиновность? Как вы это сделаете?

— Итак, убийство не могло быть совершено раньше одиннадцати часов? Убитого в последний раз видели в половине десятого?

— Да…

— Поезд, в котором ехала мисс Райдер, отошел от перрона в девять часов, а в половине десятого ее с сотрясением мозга уже доставили в госпиталь.

На миг Тарлинг замер. Затем бросился к доктору и крепко пожал ее руку.

— Это самая приятная новость, которую я когда-либо слышал в своей жизни, — хрипло сказал он.

Глава 13

Обратный путь в Лондон был для Джека сказочным путешествием. Оба сидели молча. Каждый думал о своем. Но в то же время ощущал присутствие другого. Никогда еще он не влюблялся. Неужели теперь это произошло? Тарлинг был скромен и сдержан. Никто и не подозревал, что под непроницаемой внешностью скрывается нежное, ранимое сердце. Никогда еще он не влюблялся! Неужели?.. Но как к нему отнесется девушка? Джек не был уверен в том, что может быть понят. Но решил сделать все для того, чтобы Одетта ответила ему взаимностью. Поездка показалась Тарлингу очень короткой. Ему трудно было расставаться со своей спутницей.

— Я доставлю вас в гостиницу, и вы там переночуете, — сказал он, — а завтра отправимся в Скотленд-Ярд, где вам придется побеседовать с одним из высших чиновников.

— Значит, я не арестована? — спросила девушка, улыбнувшись.

— Нет, — сыщик улыбнулся в ответ. — Но боюсь, что вам будут задавать много вопросов, достаточно для вас неприятных. Вы должны понять, мисс Райдер, что своими действиями навлекли на себя подозрение. Под вымышленным именем уехали за границу. И подумайте только, что убийство было совершено в вашей квартире!

Она задрожала.

— Пожалуйста, не говорите больше со мной об этом, — тихо попросила Одетта.

Тарлинг почувствовал, что обошелся с ней жестоко, однако необходимо было подготовить девушку к допросу людьми, для которых ее чувства — просто притворство, уловка.

— Мне хотелось бы, чтобы вы удостоили меня доверием, Я убежден, что сумел бы избавить вас от многих неприятностей и мог бы рассеять все подозрения против вас.

— Мистер Лайн ненавидел меня. Кажется, я угодила ему в самое больное место — задела его тщеславие. Конечно, он послал того преступника ко мне на квартиру, чтобы подбросить вещи для доказательства моей вины.

Он кивнул.

— Вы видели раньше Сэма Стея?

— Нет, только слышала о нем. Я знала, что мистер Лайн очень интересуется каким-то преступником и что тот очень уважает его. Однажды мистер Лайн даже взял его с собой на службу, чтобы предоставить должность. Но Стей не захотел. Мистер Лайн сказал мне однажды, что этот человек сделал бы для него все возможное и невозможное.

— Стей убежден в том, что вы совершили убийство, — мрачно сказал Тарлинг. — Лайн, по-видимому, наговорил о вас столько… и о вашей ненависти к нему. Я думаю, этот тип для вас гораздо опаснее, чем полиция. По счастью, бедняга лишился рассудка.

Одетта изумленно поглядела на него.

— Он сошел с ума? — спросила она. — Из-за всего этого?

Сыщик кивнул.

— Сегодня утром его поместили в сумасшедший дом, Парень рухнул без сознания в моей конторе, а в больнице, когда он очнулся, врачи установили помешательство. Мисс Райдер, неужели вы не доверитесь мне, чтобы я смог помочь вам? Расскажите мне все.

Девушка снова печально улыбнулась.

— Боюсь, что не сумею сообщить вам больше, чем до сих пор. Если вы будете допытываться, почему я выдавала себя за мисс Стевенс, то я не смогу вам ответить. У меня было достаточно оснований скрыться, может быть, навсегда.

Джек напрасно ждал продолжения.

— Когда я говорил вам об убийстве, — серьезно сказал он, — то понял по вашим глазам, что вы не виновны. Потом врач взялась доказать ваше алиби: оно достаточно основательно. Но, судя по некоторым высказываниям, вы, вероятно, знакомы с убийцей. Вы упомянули о каком-то человеке, и я убедительно прошу назвать мне его имя.

— Этого имени я ни в коем случае не могу вам назвать.

— Но разве вы не понимаете, что за сокрытие преступника вас могут обвинить в соучастии в убийстве? Неужели непонятно, что это может означать для вас и вашей матери?!

Когда сыщик заговорил о матери, девушка закрыла лицо руками.

— Пожалуйста, не надо об этом, — прошептала она. — Делайте свое дело. Предоставьте полиции арестовать меня, предать суду или повесить, но не спрашивайте больше, потому что я не хочу и не могу вам ответить.

Тарлинг исчерпал себя. Он тяжело опустился на мягкое сиденье вагона и больше не произнес ни слова.

Когда сыщик и мисс Райдер вышли на поезда, Уайтсайд ожидал их на платформе в сопровождении двух помощников, по повадкам которых можно было сразу определить, что это ищейки из Скотленд-Ярда. Тарлинг отвел его в сторону и очень сжато обрисовал ситуацию.

— В таком случае я не арестую ее. — Уайтсайд согласился с доводами коллеги. — Да, невозможно, чтобы она убила Лайна.

— У нее есть алиби. Кроме того, данные, сообщенные врачом, совпадают с показаниями начальника станции. Он зафиксировал у себя в журнале время крушения и время, когда девушку увозили в больницу.

— Почему же тогда она назвалась мисс Стевенс? И почему так поспешно покинула Лондон? — спросил Уайтсайд.

Тарлинг пожал плечами.

— Это я тоже охотно узнал бы от нее, но мои старания не увенчались успехом, так как мисс Райдер отказалась дать по этому поводу какие-либо объяснения. Теперь я ее доставлю в какую-нибудь гостиницу, а завтра приведу в Скотленд-Ярд, но сомневаюсь, чтобы шефу удалось от нее чего-нибудь добиться.

— Как я понимаю, она ничего не знала об убийстве. Но, может быть, она назвала чье-то имя в связи с этим? — спросил Уайтсайд.

Джек, подумав, солгал, что с ним редко случалось:

— Нет, она была вне себя.

Он доставил Одетту в небольшую гостиницу и теперь наслаждался сознанием того, что они опять наедине. Но Одетта была взволнована. Ей требовался отдых.

— У меня нет слов благодарности, мистер Тарлинг, за то, что вы так любезны и добры ко мне, — сказала она на прощанье. — И если я чем-нибудь смогу облегчить вам задачу, то охотно это сделаю. — Ее лицо болезненно исказилось. — Я все еще не могу осознать происшедшего. Мне все это кажется дурным сном. — Девушка говорила как бы сама с собой. — Зачем это мне? Нужно все забыть. Забыть раз и навсегда.

— Что забыть?

— Ах, прошу вас, не терзайте меня! — воскликнула она.

Озабоченный происходящим, он спустился вниз. Машина, к огорчению Джека, не дождалась его. Сыщик спросил у администратора, куда делся автомобиль, ведь он не рассчитался с шофером. Или тот возвратится?

— Я совсем не заметил вашей машины, сэр, но сейчас справлюсь об этом.

Стоявший все время у дверей швейцар поведал странную историю. Какой-то незнакомый господин внезапно вынырнул из темноты, заплатил шоферу, и тот сейчас же уехал. Но швейцар не успел разглядеть лица незнакомца. Он просто растворился в ночном тумане.

Тарлинг поморщился.

— Очень странно. Вызовите мне машину.

— Боюсь, что сейчас это будет довольно затруднительно. — Швейцар покачал головой. — Вы видите, какой густой туман? В наших местах он всегда очень густой и в этом году держится дольше обычного.

Сыщик прервал его рассуждения о погоде, застегнул пальто до подбородка и направился к ближайшей станции метро.

Гостиница, в которую он поместил девушку, находилась в тихом районе, и в этот поздний час улицы были совершенно пусты. Туманная погода заставляла всех сидеть дома.

Тарлинг не очень хорошо ориентировался в Лондоне, но приблизительно знал, в каком направлении идти. Он смутно различал уличные фонари и находился как раз на равном расстоянии между двумя фонарями, как вдруг услышал позади себя тихие шаги. Кто-то, крадучись, преследовал его. Инстинктивно сыщик отпрыгнул в сторону и поднял руки для защиты. Мимо него пролетел какой-то тяжелый предмет и ударился о тротуар.

Тарлинг сейчас же бросился на нападавшего, который попытался бежать. Когда он схватил злоумышленника, раздался оглушительный взрыв, и его ноги покрылись раскаленным карбидом. На мгновенье ему пришлось выпустить из рук противника, который схватил его за горло. Сыщик скорее почувствовал, чем увидел направленный в лицо револьвер, и, быстро прибегнув к военной хитрости, заимствованной у японцев, бросился наземь и стал кататься по земле, в то время как из револьвера дважды выстрелили. Тарлинг хотел резко подсечь противника, но таинственный незнакомец быстро исчез. И когда сыщик, вскочив на ноги, осмотрелся вокруг, уже никого не было.

Но он на мгновение увидел лицо противника — крупное, белое, искаженное местью. Этого было достаточно. Что-то знакомое. Он ринулся вслед нападавшему и натолкнулся на полицейского, привлеченного стрельбой. Тот никого не заметил.

— Негодяй, вероятно, бежал в том направлении, — сказал Тарлинг и кинулся в другую сторону, но это было уже бесполезно.

Медленно он вернулся обратно. Полицейский тем временем осматривал место покушения.

— Никого нет. Я нашел только маленькую бумажку.

Джек взял ее в руки и рассмотрел при свете уличного фонаря. Это был красный квадрат с четырьмя китайскими иероглифами: «Он сам себе обязан этим».

Тот же знак, который лежал в кармане Торнтона Лайна в то утро, когда его нашли мертвым в Гайд-Парке.

Глава 14

Мистер Мильбург занимал небольшой дом на одной из фабричных улиц Кеннон-Роуд. Улица почти на всем своем протяжении состояла из гладких стен, периодически прерывавшихся коваными железом воротами, через которые открывался вид на грязные фабричные здания и закопченные фабричные трубы.

Дом Мильбурга был здесь единственным жилым домом, если не считать служебных квартир сторожей и служащих. Годовое жалованье Мильбурга едва достигало 900 фунтов стерлингов, а ценность участка земли, на котором стоял дом, составляла по крайней мере 6000 фунтов, не говоря уже о здании. Перед ним находилась большая лужайка без единой цветочной клумбы. Она была ограждена высокой красивой железной решеткой, на которую домохозяин мистера Мильбурга не пожалел средств. Чтобы попасть в дом, нужно было войти через большие железные ворота и идти по довольно длинной, вымощенной гладкими каменными плитами, дорожке.

В тот вечер, когда Тарлинг едва не стал жертвой нападения, мистер Мильбург вернулся домой, отпер ворота, вошел и запер их за собой. Он был один и, по обыкновению, насвистывал какую-то печальную мелодию. Управляющий медленно прошел по дорожке, отворил дверь, немного постоял в нерешительности, затем обернулся и, прежде чем переступить порог, посмотрел в густой туман. Он так же тщательно запер дверь изнутри и зажег электричество.

В маленькой уютной передней на стене висели гравюры. Мильбург с довольным видом разглядывал их, потом повесил на вешалку пальто и шляпу, снял обутые по случаю гнилой погоды галоши и зашел в жилую комнату. Она была убрана и меблирована с той же благородной простотой, что и передняя. Мебель, простая на вид, была сделана из прекрасного материала. На полу расстилался чудесный мягкий ковер. Хозяин повернул выключатель, и в камине вспыхнула электрическая печь. Потом он сел за большой стол, заваленный связками разных бумаг. Они были тщательно упакованы. Но управляющий не прикоснулся к ним. Казалось, его занимали другие мысли.

Вдруг управляющий поднялся и направился к старинному шкафу. Оттуда он вынул несколько небольших тетрадей. На каждой был указан год. Это были записки Торнтона Лайна. Мильбургу еще при жизни шефа удалось завладеть ими. В них содержалось столько информации, что ее хватило бы очень надолго. Лайн не успел обнаружить отсутствия дневников, он был убит. Отпал повод для волнения. В дневниках нашлось немало записей, неприятных для самого управляющего. Он открыл страницы, которые в прошлый раз проложил конвертом с красными бумажками. Вдруг о чем-то вспомнил и тщательно ощупал карман. Но, не найдя, вероятно, того, что искал, улыбнулся и аккуратно положил конверт на стол. Затем принялся за чтение.

«Обедал в Лондон-Отеле, после немного прилег. Погода ужасно жаркая. Собирался посетить дальнего родственника Тарлинга, который служит в шанхайской полиции, но это чересчур хлопотно. Вечерние часы провел в танцевальном павильоне Чу-Хана. Там познакомился с маленькой обворожительной китаянкой, которая умеет говорить по-английски. Условился встретиться с ней завтра в чайном домике Линг-Фу. Ее зовут здесь „маленьким нарциссом“, и я называл ее „мой милый маленький желтый нарцисс“».

На этом месте мистер Мильбург остановился. «Маленький желтый нарцисс», — повторил он про себя, посмотрел в потолок и сжал губы. «Маленький желтый нарцисс»? — сказал управляющий еще раз, и широкая улыбка расплылась по его лицу.

Он все еще читал, как вдруг раздался звонок в дверь. Мильбург подскочил и прислушался. Позвонили еще раз. Он быстро выключил свет, осторожно отодвинул плотную штору на окне и посмотрел в туман.

При свете уличного фонаря едва можно было различить несколько фигур. Он осторожно опустил штору, зажег свет, взял тетради, быстро удалился в спальню и в течение пяти минут не откликался на звонок.

В шикарном халате управляющий вышел во двор и направился к воротам.

— Кто там?

— Тарлинг. Вы же меня знаете.

— Мистер Тарлинг? — удивленно переспросил Мильбург. — Это не сон? Вы не шутите? Подойдите ближе, господа.

— Отпирайте ворота, — коротко приказал сыщик.

— Извините, господа, но сперва мне нужно сходить за ключами, я никак не ожидал гостей в такой поздний час.

Он ушел в дом, постоял там и снова вышел. Ключ, конечно, был всегда при нем.

Тарлинга сопровождал Уайтсайд и еще один человек, в котором управляющий угадал сыщика. Тарлинг и полицейский инспектор вошли в дом. Третий остался у ворот.

Мильбург ввел их в свою уютную квартиру.

— Я уже несколько часов как лег спать и мне очень жаль, что заставил вас долго ждать.

— Однако ваш электрокамин еще очень горячий, — спокойно заметил Джек, ощупывая его рукой.

Мильбург засмеялся.

— Вы сразу все замечаете, — сказал он, потирая руки. — Меня охватила такая сонливость, что я забыл про камин. А направляясь к вам, выключил его.

Тарлинг взял тлеющий окурок сигары, оставленный в пепельнице на камине.

— Вы курите во время сна? — сухо спросил он.

— О, нет, — беззаботно ответил управляющий. — Я курил, спускаясь с лестницы, чтобы впустить вас. Машинально зажег сигару и сунул ее в рот. Как делаю каждое утро, просыпаясь. Я положил ее, когда выключал камин.

Сыщик ухмыльнулся.

— Не желаете присесть? — Мильбург опустился на стул. Он многозначительно указал на бумаги, лежавшие на столе: — Вы видите, у нас на фирме сейчас очень много работы — с тех пор, как бедный мистер Лайн умер. Я вынужден даже брать работу на дом и могу заверить вас, что, не выходя на кухню, работаю до рассвета. Только для того, чтобы подготовить все счета для предстоящей ревизии.

— Вы каждый вечер и ночь работаете? — с невинным видом спросил Тарлинг. — А не выходите ли вы иногда в туманную ночь освежиться?

Управляющий вопросительно поднял брови.

— Гулять, мистер? — сказал он, крайне изумленный. — Я вас не вполне понимаю. Само собой разумеется, что в такую погоду, как эта, я не выйду на улицу. Сегодня же совершенно непробиваемый туман.

— А вы вообще знаете Паддингтон?

— Нет, только что там находится железнодорожная станция, где я иной раз сажусь на поезд. Но скажите, зачем вы пришли?

— Сегодня вечером я подвергся нападению какого-то человека, который дважды выстрелил в меня почти в упор. Он был одного роста с вами и очень похож на вас.

Тарлинг достал из бокового кармана свернутый лист бумаги.

— Видите это?

— Что я должен увидеть?

— Официальный документ.

Мистер Мильбург зажмурился.

— Мне поручено произвести обыск в вашем доме.

— Что вы собираетесь искать? — холодно спросил управляющий.

— Револьвер. Возможно, еще кое-что найдется.

Мильбург поднялся.

— Можете обыскать весь дом сверху донизу. К сожалению, мое жалованье не позволяет мне иметь большего.

— Вы живете один? — спросил Джек.

— Да. Только в восемь утра приходит женщина для уборки. И вообще, я считаю обыск оскорблением для себя.

— Нам придется еще больше обидеть вас, — сухо заметил Тарлинг и начал обыскивать помещение.

Ничего ровным счетом не обнаружив, не найдя улик против неизвестного убийцы Торнтона Лайна, он вернулся в комнату, где под наблюдением инспектора находился управляющий.

— Мистер Мильбург, — резко сказал сыщик, — я хотел бы задать вам один вопрос. Вы уже видели когда-нибудь такую бумажку?

Он вынул из кармана маленький красный квадрат. Хозяин дома стал внимательно рассматривать его.

— Вам знакомы такие бумажки? — переспросил Тарлинг.

— Да, сэр. Отрицая это, я сказал бы неправду, а я терпеть не могу вводить других в заблуждение.

— Могу себе представить, — иронически сказал Джек.

— Мне очень жаль, что вы смеетесь, но уверяю вас, что не люблю лгать.

— Где вы могли их видеть?

— На письменном столе мистера Лайна.

— Неужели?!

— Покойный мистер Лайн, вернувшись из кругосветного путешествия, привез с собой много экзотических сувениров. Среди них — множество подобных бумажек с китайскими надписями. Я не понимаю по-китайски и никогда не был в Китае.

— Вы видели эти бумажки на письменном столе Лайна и не сообщили об этом полиции? Вы же знаете, что подобная была найдена в кармане жертвы.

— Совершенно верно, я ничего не говорил полиции об этом, но вы должны понять, мистер Тарлинг, что это печальное событие настолько вывело меня из равновесия, что я ни о чем другом не думал. Вполне возможно, что вы могли найти несколько таких квадратов и у меня дома: мистеру Лайну доставляло удовольствие дарить сувениры своим друзьям. Он даже подарил мне меч, который вы видите там, на стене. По-моему, давал и такие бумажки.

Он хотел еще что-то рассказать, но сыщик распрощался с ним.

Мильбург надежно запер ворота и, возвратившись в дом, самодовольно улыбнулся.

* * *

— Я совершенно уверен, что именно Мильбург совершил на меня покушение. Это несомненно, — сказал Тарлинг.

— Но почему, как вы думаете? — спросил Уайтсайд.

— Не имею ни малейшего представления, но, очевидно, что этот человек следил за каждым нашим шагом — моим и мисс Райдер.

— Не понимаю только, зачем ему это, — снова заговорил Уайтсайд. Предположим, Мильбург знал что-то об этом убийстве — хотя это все еще очень сомнительно, — какая ему выгода убирать вас с дороги?

— Если бы я мог ответить на этот вопрос, то назвал бы вам убийцу Торнтона Лайна.

Глава 15

Утро выдалось на редкость солнечное. Теплый весенний ветерок ласкал сонное лицо. Так не хотелось начинать день!

Тарлинг потянулся и зевнул. Он был доволен своей жизнью. Китаец принес чай, газеты и письма.

— Линг-Чу, я потеряю право называться «охотником за людьми», потому что этот случай меня сбивает с толку.

— Господин, — ответил китаец, — всегда наступает момент, когда приходится сделать паузу и привести в порядок свои мысли. У меня было такое чувство, когда я преследовал Ву-Фунга — душителя из Урумги. И все-таки в один прекрасный день я нашел его, и сейчас, он спит вечным сном в Царстве Ночи, — добавил он с философским спокойствием.

— Вчера я нашел эту маленькую молодую женщину, — сказал Тарлинг после небольшой паузы. Он имел в виду Одетту Райдер.

— Ты мог отыскать ее, но тем самым еще не нашел убийцу, — ответил Линг-Чу, стоявший возле стола и почтительно прятавший руки в широких рукавах. — Она не убивала этого человека.

— А ты откуда знаешь?

— Маленькая женщина не обладает достаточной силой, господин. Она не сумела бы управлять скорым экипажем.

— Ты хочешь сказать автомобилем? — быстро спросил Тарлинг, и Линг-Чу утвердительно кивнул.

— Об этом я еще не успел подумать. Но, понятно, убийца Торнтона должен уметь водить машину. Но откуда ты знаешь это о ней?

— Я осведомился об этом, — просто ответил китаец. — В большом магазине многие знают маленькую молодую женщину, и они сказали мне, что она этого не умеет.

Тарлинг задумался.

— Да, это так, мисс Райдер не убивала человека с белым лицом, потому что была на расстоянии многих миль отсюда в то время, когда случилось убийство. Но все еще остается неясным, кто это сделал.

— Это «охотник за людьми» еще откроет, — с уверенностью сказал Линг-Чу.

— Посмотрим, — ответил Тарлинг.

Он оделся и пошел в управление полиции, где условился встретиться с Уайтсайдом. В конторе инспектор рассматривал лежащий перед ним револьвер. Увидев старшего, причмокнул.

— Ну, как?!

— О-о, — воскликнул Тарлинг, — этим оружием был убит Торнтон Лайн?

— Да, мы нашли его в корзинке для шитья у мисс Райдер.

— Он кажется мне очень знакомым, — сказал сыщик и взял револьвер в руки. — Заряжен?

— Нет, я вынул все патроны.

— Вы, конечно, разослали описание револьвера и его фабричный номер во все оружейные организации?

Уайтсайд кивнул.

— Считайте, что потеряли время, уверяю вас; если это американский револьвер, его могли просто завезти сюда.

Внимательно присмотревшись к рукоятке, он заметил две поперечные царапины.

— Что это? — спросил инспектор.

— Похоже, будто несколько лет тому назад во владельца этого оружия были выпущены две пули, которые попали не в него, а в рукоятку револьвера.

Уайтсайд рассмеялся.

— Откуда такие выводы? Как в кино!

— Это — факт. Дело в том, что револьвер принадлежит мне.

Глава 16

— Это ваше оружие? — недоверчиво спросил Уайтсайд. — Милый друг, вы, очевидно, не в своем уме. Как же оно может быть вашим?

— И все-таки это мой револьвер, — спокойно ответил Тарлинг. — Я сразу узнал его, как только увидел на столе. Да, это он. Шесть лет была моим другом эта игрушка.

Инспектор поперхнулся.

— Значит ли это, что Торнтон Лайн был убит из вашего револьвера?

Тарлинг кивнул.

— Его нашли в квартире мисс Райдер. Как это ни прискорбно, но в жертву стреляли из этого револьвера.

Наступило долгое молчание.

— Ну и ну, это переворачивает вверх дном все мои теории, — заявил Уайтсайд, кладя оружие на стол.

— Мы натыкаемся на новые и новые тайны. Это уже вторая странность, приключившаяся со мной сегодня.

— Вторая? — спросил Тарлинг.

Он спросил об этом совершенно отвлеченно. Розыск неожиданно приобретал другое направление.

— Да, вторая, — подтвердил инспектор.

Тарлинг заставил себя вникнуть в разговор.

— Вы помните это? — Уайтсайд открыл сейф и вынул оттуда большой конверт с телеграммой. — Да, это телеграмма, в которой Одетта Райдер приглашает Лайна прийти к ней на квартиру. Ее нашли среди бумаг убитого. Выражаясь точнее, она была найдена швейцаром Лайна, неким Коолем. Это, по-видимому, вполне честный человек, и его вряд ли можно в чем-то заподозрить. Я пригласил его сюда на утро, чтобы допросить, не знает ли он, куда Лайн мог пойти в тот вечер. Он ожидает в соседней комнате. Я велю позвать его.

Он позвонил.

Полицейский ввел в комнату хорошо одетого мужчину средних лет, по внешнему виду которого можно было сразу определить род его занятий.

— Повторите мистеру Тарлингу то, о чем рассказывали мне.

— Вы говорите о телеграмме? — спросил Кооль, — Боюсь, что допустил ошибку, но меня настолько вывели из равновесия все эти ужасные события, что я тогда потерял голову.

— Так что было с телеграммой? — заинтересовался сыщик.

— Я принес ее мистеру Уайтсайду через день после убийства, но при этом дал неверные показания. Этого никогда раньше со мной не случалось. Но говорю вам, что эти бесчисленные вопросы в полиции меня совершенно сбили с толку.

— Что вы показали неправильно?

— Видите ли, сэр, — сказал швейцар, нервно теребя в руках шляпу, — я тогда показал, что мистер Лайн получил телеграмму, но в действительности она была доставлена через четверть часа после отъезда мистера Лайна. Я, видите ли, вскрыл ее сам, когда услышал об убийстве. Но я боялся иметь неприятности за вмешательство в дела, которые меня не касаются, и рассказал в полиции, что мистер Лайн сам вскрыл телеграмму.

— Следовательно, он не успел ее получить? — спросил Тарлинг.

— Нет, сэр.

Оба сыщика изумленно переглянулись.

— Что вы думаете об этом, Уайтсайд?

— Я был бы счастлив объяснить это: ведь телеграмма была самой тяжкой уликой против Одетты Райдер. Это новое обстоятельство в значительной степени снимает с нее подозрения.

— Но, с другой стороны, у нас больше нет никаких объяснений, почему Лайн в тот вечер отправился на квартиру мисс Райдер. Вы вполне уверены, Кооль, что мистер Лайн в тот вечер не получал телеграмму?

— Вполне, сэр, — ответил швейцар, — я сам принял ее. Когда мистер Лайн уехал, я вышел на крыльцо, чтобы немного подышать свежим воздухом, и как раз стоял на лестнице, когда рассыльный ее принес. Если вы посмотрите внимательно, то увидите, что телеграмма принята в девять часов двадцать минут. В это время она поступила на наш почтамт. Он находится примерно в двух милях от нас, так что ее никак не успели бы доставить до отъезда мистера Лайна из дому. Удивительно, что вы до сих пор не обратили на это внимания.

— Тут вы правы, — улыбаясь, согласился Тарлинг. — Благодарю вас, Кооль, ваши показания совершенно достаточны.

Когда швейцар ушел, он сел напротив инспектора, засунув руки в карманы.

— Я, кажется, ничего не понимаю, — признался он. — Вот вам вкратце вся ситуация, Уайтсайд. Этот случай настолько усложнился, что я начинаю забывать о самых простых вещах. Вечером 14-го Торнтон Лайн был убит одной или несколькими до сих пор неизвестными личностями, по всей вероятности, в квартире Одетты Райдер, своего бывшего кассира. На ковре осталась большая лужа крови; пистолет и пуля также были найдены в квартире. Никто не видел, как мистер Лайн вошел в дом и как он оттуда вышел. На следующее утро тело мистера Лайна обнаружили в Гайд-Парке. Убитый был без сюртука и жилета. Вокруг его груди была обмотана дамская шелковая ночная рубашка. Рану закрывали два платочка Одетты Райдер, на груди лежал букет желтых нарциссов, а сюртук, жилет и ботинки валялись в автомобиле. Автомобиль стоял на расстоянии ста метров от места обнаружения убитого. Я правильно все изложил?

Уайтсайд кивнул.

— У вас отличная память.

— При обыске спальни, где было совершено это преступление, на белом ящике комода был найден кровавый отпечаток большого пальца. Маленький чемоданчик, наполовину упакованный, лежал на кровати. Удалось установить, что он принадлежал Одетте Райдер. Затем находят пистолет в корзинке для шитья под обрезками ткани. Он оказывается моей собственностью. Все факты свидетельствуют против девушки. Но в госпитале доказано ее алиби. Затем появляется телеграмма, якобы посланная Одеттой Лайну. Но, оказывается, убитый о ней ничего не знал.

Тарлинг поднялся.

— Пойдемте к Кресвелу. Эта история еще сведет меня с ума!

Главный инспектор выслушал все совершенно невозмутимо. Лицо его было непроницаемым.

— Дело принимает такой оборот, что это убийство может войти в историю криминалистики. Понятно, против мисс Райдер не следует больше ничего предпринимать. И это очень умно с вашей стороны, что вы ее не арестовали. Несмотря на это, она все же должна остаться под наблюдением, так как, очевидно, знает убийцу или думает, что знает. Нужно следить за ней днем и ночью — рано или поздно подозреваемый должен проявить себя.

— Пусть лучше Уайтсайд в следующий раз побеседует с ней, — обратился он к Тарлингу, — быть может, он сумеет у нее больше узнать. А впрочем, не думаю, чтобы это имело особый смысл. Заметьте, Тарлинг, что все кассовые книги фирмы Лайн переданы для ревизии известной фирме «Бешвуд и Саломон» в Сент-Мэри-Эксе. Если есть подозрения, что служащие фирмы совершали растраты и что это может иметь отношение к убийству, то результаты ревизии смогут вам пригодиться. Как долго она продлится?

— Ревизоры назначили недельный срок. Книги переданы фирме сегодня утром. Это заставляет меня, впрочем, вспомнить о нашем друге — мистере Мильбурге. Он охотно дал ревизорам все сведения.

Кресвел откинулся в кресле и посмотрел на Тарлинга.

— Следовательно, убийство было совершено при помощи вашего оружия? спросил он, чуть улыбаясь. — Мне кажется, что это весьма неприятно.

— Я тоже не знаю, что делать, — ответил Тарлинг, смеясь. — Сейчас пойду домой и немедленно расследую, как мой револьвер мог попасть туда.

— Где вы обычно его храните?

— В ящике комода вместе с сувенирами из Шанхая. Никто, кроме Линг-Чу, не имеет доступа в мою комнату, а китаец всегда остается в квартире, когда я ухожу.

— Вы говорите о вашем слуге?

— Это не вполне мой слуга, — улыбаясь, сказал Джек. — Он один из лучших китайских сыщиков и задержал немало преступников. Этот человек абсолютно надежен, и я могу при любых обстоятельствах абсолютно ему доверять.

— Следовательно, мистер Лайн убит из вашего пистолета? — снова задумчиво спросил Кресвел.

Наступила пауза.

— По-видимому, все состояние Лайна переходит в казну, — продолжал главный инспектор. — Насколько я знаю, у него не осталось ни родных, ни наследников.

— Это не так, — возразил Тарлинг.

Кресвел вопросительно посмотрел на него.

— У него есть кузен, — улыбаясь, ответил сыщик, — который, к несчастью, находится в таком близком родстве с ним, что вынужден предъявить права на миллионное наследство.

— Почему к несчастью?

— Потому что этот наследник — я.

Глава 17

Тарлинг шел вдоль залитого солнцем берега Темзы. В его мозгу, как кадры киноленты, прокручивалось все, что с ним произошло. Он несколько раз болезненно икнул. Еще не хватало, чтобы подозрение пало на него. Солнце начинало нещадно припекать.

Дома Линг-Чу чистил серебро. Не говоря ни слова, сыщик прошел в свою комнату и открыл комод. Там лежало все его облачение китайского периода. Кобура револьвера была пуста, чего и следовало ожидать.

— Линг-Чу, — позвал он неторопливо.

— Я слушаю тебя, Ли-Иен, — китаец отложил в сторону серебряные ложки.

— Где мой револьвер?

— Его нет, Ли-Иен.

— Как давно?

— Уже четыре дня, — равнодушно сказал Линг-Чу.

— Кто взял его?

— Я не вижу его уже четыре дня.

Настала пауза.

— Хорошо, Линг-Чу, не будем больше говорить об этом.

Несмотря на кажущееся спокойствие, Тарлинг был очень взволнован.

Непонятно, кто мог проникнуть в комнату при китайце? Он всегда на месте. Тем более — это опытнейший сыщик. Правда, однажды, когда он шел к мисс Райдер, слуга немного проводил его. Неужели Линг-Чу?..

Эта мысль показалась ему абсурдной. Какую выгоду мог извлечь китаец из смерти Лайна? Вопросы, вопросы…

Подозрение было невероятным, однако оно не оставляло его. Отослав китайца с поручением, он решил сам кое-что проверить.

Квартира Тарлинга состояла из четырех комнат и кухни. Его спальня соединялась со столовой и гостиной. Кроме того, было еще одно помещение, где лежали ящики и чемоданы. Здесь он хранил свой пистолет. Четвертую комнату занимал Линг-Чу.

Сыщик дождался, когда китаец вышел из дому, и приступил к делу. Комната Линг-Чу была небольшая, но убрана очень чисто и аккуратно. Кроме кровати, стола, стула и простого черного чемодана под кроватью в ней ничего не было. Чисто вымытый пол покрыт красивой китайской циновкой. Единственным украшением комнаты была маленькая красивая ваза, стоящая у камина.

Тарлинг направился к входной двери квартиры и запер ее. Затем взялся за ящик. Он был накрепко заперт, и пришлось потратить несколько минут, подбирая ключ к обоим замкам.

В ящике было немного вещей. Тарлинг очень осторожно поднял костюм, шелковые платки, туфли и туалетные принадлежности, которыми пользовался китаец. На дне он обнаружил маленький пакетик, тщательно упакованный в бумагу и перевязанный лентой. Джек развязал узел, открыл пакетик и, к своему удивлению, увидел массу газетных вырезок. Это были, главным образом, вырезки из китайских газет, но несколько — из одной английской газеты, выходившей в Шанхае. Сперва он подумал, что это отчеты о делах, в которых участвовал Линг-Чу, и не обратил на них внимания.

Но нужно было от чего-нибудь оттолкнуться в поисках, чтобы разгадать тайну исчезновения револьвера. Тогда Джек стал без интереса рассматривать вырезки и незаметно увлекся чтением английских заметок.

«Вчера вечером произошел скандал в чайном домике Хо-Хана. Один из посетителей — англичанин — стал проявлять большой интерес к танцовщице „Маленький нарцисс“, так ее называют иностранцы».

«Маленький нарцисс». Тарлинг постарался вспомнить подробности этого случая. Он хорошо знал Шанхай и его таинственное подполье, а также чайный домик Хо-Хана, который в действительности был притоном курильщиков опиума. Незадолго до своего отъезда ему удалось выявить характер этого заведения, и оно было закрыто. Джек хорошо помнил эту танцовщицу. Он никогда не интересовался ею, занимаясь другими делами. Но теперь начал припоминать. Он слышал, как джентльмены в английском клубе беседовали о достоинствах маленькой китаянки. Англичане, скучавшие в Шанхае, боготворили танцовщицу за ее искусство и красоту.

Следующая вырезка была также взята из английской газеты.

«Сегодня утром произошел печальный случай. Юная девушка, китаянка О-Линг, сестра полицейского инспектора Линг-Чу, была найдена при смерти в глубине двора чайного домика Хо-Хана. Девушка работала там танцовщицей вопреки воле своего брата. Она послужила причиной одного очень неприятного скандала, о котором мы сообщали на прошлой неделе. Предполагают, что этот трагический случай — одно из тех самоубийств, к которым, к сожалению, прибегают девушки, защищая свою честь».

Тарлинг присвистнул.

«Маленький нарцисс»! Значит, она была сестрой Линг-Чу! Он знал китайцев и знал их бесконечную преданность и ненависть, которая никогда не утихала. Торнтон Лайн смертельно оскорбил не только ее, но и весь их род: в Китае оскорбляют не одно лицо, а все общество. И эта девушка, спасая честь своей крови, выбрала единственное средство.

Но какого рода могло быть это оскорбление? Джек стал рыться в вырезках из китайских газет и нашел еще несколько заметок. Все сводилось к тому, что какой-то англичанин-турист стал открыто ухаживать за девушкой. Впрочем, с точки зрения европейца, это было нормальным, но какому-то китайцу не понравилось, и в результате произошел большой скандал.

Тарлинг прочел все газетные вырезки с начала до конца, аккуратно восстановил пакеты и положил их на место. Все сложил, как было, запер ящик и поставил его под кровать, не забыв при этом расправить покрывало.

Он попытался, учитывая новые сведения, разработать версию. Линг-Чу увидел Торнтона Лайна и поклялся отомстить ему. Похитить револьвер было нетрудно. Но почему же он оставил оружие на месте преступления после убийства? Так мог поступить только неопытный человек.

Но как же ему удалось заманить Торнтона Лайна в квартиру мисс Райдер? И откуда он мог ее знать? Вдруг Джек вспомнил, что Линг-Чу говорил ему после встречи в офисе Лайна: хозяин влюблен в Одетту и хочет овладеть ею. Нельзя было исключать желания китайца защитить честь и этой девушки.

Но телеграмма, вызывавшая Лайна в дом Одетты, была написана по-английски, а Линг-Чу едва понимал этот язык. Сыщик снова зашел в тупик. Хотя он мог полностью доверить китайцу свою собственную жизнь, ему стало ясно, что Линг-Чу говорил далеко не все, что знал. Вполне возможно, что он и владел английским.

«Это все чушь», — отчаянно высказался про себя Тарлинг. Он не мог решить, сделать ли вид, что ничего не произошло, или тут же прижать помощника к стенке. А к мисс Райдер решил идти сразу же.

Одетта уже ждала его. Она была бледна и выглядела усталой. Похоже, что девушка мало спала, но встретила Джека приветливой улыбкой.

— Могу сообщить вам приятную новость: вы освобождены из-под следствия.

В ее глазах он увидел недоверие и радость.

— Вы уже успели пройтись в это прекрасное утро? — с невинным видом спросил он.

В ответ она весело рассмеялась.

— Ой-ой-ой, вы же прекрасно знаете, что я никуда не выходила. Три сыщика охраняют гостиницу. Эти люди сейчас же увязались бы за мной.

— Откуда вы узнали об этом? — спросил он, не отрицая факта.

— Потому что вышла погулять, — наивно сказала она и рассмеялась. — А вы вовсе не такой хитрый, как я предполагала. Я ожидала, что вы расскажете мне о каждом моем шаге.

— Если вы так настаиваете: вы купили зеленого шелка, шесть платочков и зубную щетку, — перечислил Тарлинг.

— Да, вы — крепкий орешек, — прощебетала Одетта. — Скажите, вы приставили ко мне шпионов?

— Ну, как сказать? — ответил он, улыбнувшись. — Я только что говорил в вестибюле со старшим из них, который мне все рассказал. Он, наверное, увязался за вами?

— Нет, я никого не видела, хотя и очень внимательно оглядывалась. А скажите мне, что вы сейчас собираетесь предпринять?

Вместо ответа Джек вынул из кармана плоский коробок. Когда он открыл его, она сразу все поняла. Он вел себя неуверенно. Было видно, что ему это неприятно.

— Вы должны взять отпечатки моих пальцев?

— Мне очень жаль, но я должен просить вас об этом.

— Покажите мне только, как это делается? — прервала его мисс Райдер.

Тарлинг чувствовал себя негодяем. Вероятно, поняв это, она рассмеялась, пикантно снимая краску с перепачканных пальчиков.

— Долг есть долг, — пропела она игриво. — Но ответьте мне, пожалуйста, вы долго собираетесь держать меня под стражей?

— Нет, — серьезно ответил сыщик. — Как только соберем нужные факты, тогда… — Он спрятал коробок с краской в карман. — Ну почему вы не хотите помочь нам? Еще раз заявляю вам, что вы совершаете ошибку. Я, конечно же, могу до всего дойти сам, без вашей помощи. Это зависит от…

— От чего? — спросила Одетта быстро.

— От того, что мне сообщают другие.

— Другие? Кого вы имеете в виду?

Она пристально посмотрела ему в глаза.

— Один большой политик однажды сказал: «Жди и присматривайся», ответил Тарлинг. — Я хотел бы, чтобы вы это поняли, мисс Райдер. Завтра же я сниму наблюдение за вами. Но убедительно вас прошу не покидать гостиницу, временно. Естественно, что дома вам появляться сейчас нельзя.

— Не говорите, пожалуйста, об этом, — тихо попросила она. — Это так важно, чтобы я осталась здесь?

— Если не доверяете мне, тогда идите туда, где вас, возможно, ожидают.

Девушка нервно взглянула на него.

— Это совершенно невозможно.

Он помолчал немного.

— Почему же вы все-таки не доверяете мне, мисс Райдер? Почему не рассказываете ничего о вашем отце?

— О моем отце?! — она дико посмотрела на него.

Джек кивнул.

— Но ведь у меня больше нет отца.

— У вас… — он с трудом подыскивал нужное слово. — У вас есть поклонник?

— Что вы хотите этим сказать?

От нее повеяло холодком.

— Я хочу спросить, в каких вы отношениях с мистером Мильбургом?

Одетта растерянно посмотрела на него.

— Ни в каких, — ответила она хриплым голосом.

— Значит, ни в каких?

Глава 18

Тарлинг возвращался домой не в лучшем настроении. Обстоятельства, которые обрушились на него, конечно же, поставили Джека под подозрение. Он как криминалист понимал это. Родство с Торнтоном Лайном, убийство Лайна из его пистолета и право единонаследования. Тем более, его, известного в Китае сыщика, мало знали здесь. Нужно было что-то срочно предпринимать. Ведь если его отстранят от расследования, последствия могут быть непредсказуемыми.

Самое большое подозрение падало на Одетту Райдер. Тарлинг не верил, что Торнтон Лайн действительно любил ее. Он был не способен на искреннюю любовь, за него с этой задачей справлялось его богатство, и лишь немногие женщины противились его желаниям. В свои сети он тянул и Одетту. Только один Тарлинг мог догадываться о разыгравшейся между Лайном и девушкой сцене. Но, по всей вероятности, это была не первая сцена, весьма щекотливая для девушки, и не делавшая чести усопшему.

Во всяком случае он был благодарен судьбе за то, что Одетту исключили из списка возможных убийц. Джек даже не заметил, что про себя называет девушку просто по имени. В другой ситуации он бы только посмеялся над собой.

Но что же Мильбург, это скользкое создание? Тарлинг вспомнил о том, что покойный Лайн просил его навести справки об образе жизни управляющего. Мильбург серьезно подозревался в финансовых растратах. Мог ли он по этой причине убить Лайна? Вряд ли. Растраты, если они были, только вскрылись бы быстрее.

Но, с другой стороны, нередки случаи, когда преступники совершали самые безрассудные действия. Они часто вовсе не думали о последствиях своих поступков.

Собираясь перейти улицу, Тарлинг услышал, как его окликнули. Из автомобиля выскочил инспектор Уайтсайд.

— Я ехал к вам. Вы были у девушки? В полиции я видел китайца, он что-то приносил от вас. Вам нужно было побыть одному? Понимаю, о чем вы сейчас думаете, и хочу вас заверить, что шеф считает это лишь странным стечением обстоятельств. Ну как, вы выяснили, как пропал пистолет?

Джек кивнул.

— Вам удалось установить, как он попал в руки, — инспектор сделал паузу, — убийцы Торнтона Лайна?

— У меня есть только предположение.

Тарлинг рассказал ему об открытии, сделанном по газетным вырезкам из ящика Линг-Чу.

Уайтсайд слушал молча.

— Тут, наверное, что-то есть, — сказал он, наконец, когда Джек закончил. — Я много слышал о вашем Линг-Чу. Он очень дельный полицейский.

— Лучший китаец, какого я когда-либо встречал на службе, — ответил Тарлинг. — Но не возьмусь утверждать, что читаю его мысли. Разберемся еще раз в фактах. Револьвер находился в моем комоде, и единственный, кто мог его взять, был Линг-Чу. В связи с этим появляется другой очень важный момент, а именно, что Линг-Чу имел достаточно оснований ненавидеть Торнтона Лайна, который косвенно был виновен в смерти его сестры. Я вспомнил, что китаец как-то затих при встрече с Лайном. А после сказал мне, что наводил о нем справки. Мы обсуждали с ним, могла ли мисс Райдер убить Лайна, и Линг-Чу заметил, что она не умеет водить автомобиль. Когда я спросил, откуда это ему известно, он сказал, что обо всем справлялся на самой фирме. Есть еще кое-что интересное, — продолжил сыщик. — Я всегда был уверен, что Линг-Чу в лучшем случае знает пару слов на попугайно-английском языке, на том жаргоне, которым китайцы объясняются в портовых городах. Но он наводил справки в торговом доме Лайна у служащих, и держу пари на миллион против одного, что не нашел там ни одной продавщицы, говорящей на его наречии.

— Я велю двум сыщикам наблюдать за ним, — сказал Уайтсайд, но Тарлинг отрицательно покачал головой.

— Напрасная трата времени. Линг-Чу лучше любого европейца умеет водить таких людей за нос. Он гораздо лучшая ищейка, чем любой сыщик в Англии, и владеет особым искусством уходить, если хотите, исчезать, от слежки. Предоставьте китайца мне. Я знаю, как обращаться с ним! — гневно добавил он.

— «Маленький нарцисс», — задумчиво сказал Уайтсайд, — имя танцовщицы-китаянки. Возможно, простое совпадение? Как вы думаете?

— И да, и нет, — осторожно сказал Тарлинг. — В китайском языке нет точного обозначения этого цветка. Также мы пока что не можем категорически утверждать, что убийство Лайна и месть за смерть китаянки непосредственно связаны.

Беседуя таким образом, они пересекли широкую улицу и вошли в Гайд-Парк. Неведомая сила влекла Джека сюда, как и мистера Мильбурга.

— Зачем вы, собственно говоря, хотели меня видеть? — вдруг спросил он.

— Сообщить последние сведения о Мильбурге.

Значит, опять управляющий? Все разговоры, все мысли, все так или иначе приводило к этому таинственному человеку. За ним было установлено круглосуточное наблюдение, и информация Уайтсайда ничего, в общем, не добавила. Но опыт Тарлинга подсказывал ему, что из малозначащих, на первый взгляд, мелких фактов и умозаключений можно сделать серьезные выводы.

— Я, право, не знаю, чего Мильбург ждет от результата проверки торговых книг, — сказал Уайтсайд.

— Ждет?

— Он купил торговые книги большого формата.

Тарлинг рассмеялся.

— Но ведь это, кажется, отнюдь не наказуемое действие, — сказал он. Почему они вас смущают?

— Это огромные тяжеленные книги, какими пользуются только в очень крупных фирмах. Они настолько тяжелы, что один человек едва в состоянии унести их. И странное дело: управляющий купил три таких книги и на такси отвез их не на работу, а к себе домой. Я предполагаю, — серьезно продолжал Уайтсайд, — что этот человек — преступник. Вполне возможно, что он ведет двойную бухгалтерию.

— Маловероятно, — прервал его Тарлинг. — Говорю вам это, хотя очень уважаю вас за наблюдательность. Для того чтобы удержать в памяти все подробности такого огромного дела, нужны сверхчеловеческие усилия. Скорее можно предположить, что он собирается перейти на службу в другую фирму или открыть собственное дело. Во всяком случае — это еще не преступление — иметь одну или даже три такие книги. Когда он купил их?

— Вчера рано утром, еще до открытия фирмы. А вы узнали что-нибудь новое от мисс Райдер?

Тарлинг пожал плечами. Ему не хотелось говорить об Одетте с этим человеком. Заинтересованность инспектора раздражала Джека. Он чувствовал невольную ревность.

— Я убежден, что она ничего не знает об убийстве.

— Но кого-то подозревает?

Сыщик кивнул.

— Кого?

Тот ответил не сразу.

— Предполагаю, что это Мильбург.

Он вынул из кармана коробок.

— Вот отпечатки пальцев Одетты Райдер, которых вы ждете.

Уайтсайд считался в полиции самым большим авторитетом в дактилоскопии.

Обработка материала продолжалась довольно долго. Годы спустя Джек еще вспоминал об этой минуте — об освещенной солнцем дороге, праздношатающихся пешеходах и о прямой фигуре Уайтсайда, который держал в руках обе карточки, пристально разглядывая их.

— Очень интересно… — начал он. Вы видите, отпечатки обоих больших пальцев почти одинаковы. Это встречается чрезвычайно редко.

— Ну?! — срывающимся от нетерпения голосом спросил Тарлинг.

— Это очень интересно, — повторил Уайтсайд, — но ни один из них не совпадает с отпечатком на ящике комода.

— Слава Богу! — радостно воскликнул Тарлинг. — Слава Богу!

Глава 19

Контора фирмы «Бешвуд и Саломон» находилась в маленьком здании в центре Сити. Эта фирма пользовалась хорошей репутацией, и в числе ее клиентов были самые уважаемые фирмы Англии.

Сэр Феликс Саломон принял Тарлинга в своем частном бюро. Это был высокий импозантный мужчина в годах. Его обхождение было немного резким, но характер вполне добродушный. Он поглядел на вошедшего сыщика поверх очков.

— Вы из главного полицейского управления? — спросил он, изучая визитку. — У меня всего пять минут времени. Вы, вероятно, хотите поговорить со мной о ревизии фирмы Лайна?

Тарлинг кивнул.

— Мы еще не начали заниматься этим делом, но надеемся приступить завтра. У нас сейчас очень много работы, и придется нанять новых служащих, чтобы справиться с делами, переданными нам правительством. Как вы знаете, Лайн не принадлежит к нашим клиентам, а все ревизии у них производили «Пьюрбек и Стоор», но мы приняли это поручение по просьбе мистера Пьюрбека, потому что здесь необходимо нейтральное лицо. Видите ли, предполагают, что один из служащих фирмы совершил растрату. Вдобавок, мистер Лайн умер так трагически…

— Понимаю, — ответил Тарлинг. — Наше ведомство с пониманием относится к вашим трудностям. Но я пришел к вам по личной заинтересованности, так как исход дела для меня важен вдвойне.

Сэр Феликс пытливо взглянул на него.

— Мистер Тарлинг, — повторил он, — я полагаю, что в таком случае вы должны были бы предъявить письмо или официальный документ вашего учреждения?

— Совершенно верно, но состояние имущества мне сейчас более или менее безразлично. Управляющим фирмы является некий Мильбург.

Сэр Феликс кивнул.

— Да, он был весьма любезен и дал нам все указания. И если слухи, что мистер Мильбург обкрадывал фирму, небезосновательны, то он, возможно, больше всего помог нам уличить самого себя.

— Он вам отдал все книги?

— Да, все, — выделяя каждое слово, ответил сэр Феликс, — последние три книги были доставлены мистером Мильбургом лично. — Вон они, — юрист указал на большой пакет, завернутый в желтую бумагу, лежавший на маленьком столике у окна. Он был плотно обвязан шнурком и, сверх того, обернут прочной красной лентой с сургучной печатью. Сэр Феликс позвонил.

— Положите эти книги к остальным, — сказал он служащему.

Клерк чуть не упал под тяжестью ноши, когда выходил из комнаты.

— Мы храним все книги, счета и другие документы фирмы Лайна в особом помещении, — объяснил сэр Феликс. — Они все опечатаны, и печати будут сняты в присутствии мистера Мильбурга, как заинтересованной стороны, и одного представителя правительства.

— Когда это произойдет?

— Завтра после обеда или, может быть, даже утром. Мы сообщим Скотленд-Ярду о точном времени.

Юрист поднялся и распрощался с сыщиком.

Тарлинг остался доволен визитом, но что будет завтра? Он отправился домой, чтобы продолжить разбирательство — с Линг-Чу, на которого сейчас пало наибольшее подозрение в убийстве. Он был искренним, отвечая Уайтсайду, что знает, как поступить с Линг-Чу. С китайским преступником нельзя обращаться так, как с европейским. Он, «охотник за людьми», имевший большой авторитет в Южном Китае, умел добывать информацию методами, не вполне основанными на законе.

Джек вошел в квартиру, запер за собой дверь и сунул ключ в карман. Он знал, что Линг-Чу дома, так как велел ему ждать своего возвращения. Китаец вышел в переднюю, снял с него пальто и шляпу и последовал за ним.

— Линг-Чу, — сказал Тарлинг по-китайски. — Я должен тебе кое-что сообщить.

Последние слова он сказал по-английски, и китаец быстро взглянул на него. Джек никогда раньше не говорил с ним на этом языке, и он тут же понял, в чем дело.

Тарлинг сел за стол, подперев рукой подбородок.

— Линг-Чу, ты никогда не говорил мне, что умеешь разговаривать по-английски.

Он не спускал глаз со слуги.

— Господин ведь никогда меня об этом не спрашивал, — спокойно ответил тот. К величайшему изумлению Тарлинга он говорил по-английски без малейшего акцента и вполне правильно.

— Это неправда, — строго произнес сыщик. — Когда в прошлый раз ты мне рассказывал все, что слышал об убийстве, я сказал, что ты не понимаешь по-английски, и ты не возразил мне.

— Слуга не должен возражать своему господину, — холодно ответил Линг-Чу. — Я очень хорошо изучил английский язык. Я учился в иезуитском колледже. Но для китайца нехорошо говорить по-английски в Китае и плохо, когда люди знают, что он понимает по-английски. Но господин должен был знать об этом, иначе зачем же мне держать в ящике газетные вырезки, которые он сегодня утром искал?

Тарлинг сдвинул брови.

— Значит, ты знаешь, что я открывал твой ящик?

Китаец улыбнулся. Это было невероятно, он никогда так не улыбался.

— Вырезки лежали в определенном порядке. Когда я разглядывал их по возвращении из Скотленд-Ярда, они были сложены совершенно иначе. Само это не могло произойти, господин. А кроме вас, никто не мог открыть моего ящика.

Наступила продолжительная пауза, достаточно неприятная для Джека.

— Я думал, что положил их, как надо. Ну, а теперь скажи мне, Линг-Чу, это правда — все то, что я вычитал в вырезках?

— Да, это правда, господин. «Маленький нарцисс» или как ее называли чужестранцы «Маленький желтый нарцисс», — моя сестра. Она против моей воли стала танцовщицей в чайном домике, потому что наши родители умерли. Она была хорошей девушкой, господин, и красивой, как цветок миндаля. Китаянки не кажутся чужестранцам красивыми, но «Маленький нарцисс» напоминала фарфоровую статуэтку и обладала добродетелью тысячи лет.

— Она была хорошей девушкой, — повторил Тарлинг на сей раз по-китайски. Сыщик выбирал слова, которые выражали почтение к умершей.

— Она хорошо жила и хорошо умерла, — продолжал китаец. — Один англичанин оскорбил ее. Он стал называть ее многими нехорошими именами, потому что сестра не хотела подойти и сесть к нему на колени, и хотя он опозорил ее, обняв на глазах у других мужчин, но все-таки она была хорошей и умерла почетной смертью.

Снова наступило глубокое молчание.

— Это я понимаю, — спокойно сказал Тарлинг. — Когда ты заявил мне, что готов сопровождать меня в Англию, ты надеялся снова встретить этого англичанина.

Линг-Чу покачал головой.

— Нет, я и не думал об этом до тех пор, пока недавно не увидел его в торговом доме: тогда опять нахлынули злые мысли, и ненависть, которую я считал побежденной, вспыхнула ярким пламенем.

— И ты желал его смерти?

Линг-Чу только коротко кивнул.

Китаец беспокойно зашагал взад и вперед. Его возбуждение сказывалось в движениях рук.

— Я очень любил «Маленький нарцисс» и надеялся, что она скоро выйдет замуж и будет иметь детей. Тогда, согласно вере моего народа, ее имя было бы благословенно. Ведь сказал же один великий учитель; «Что может быть более достойно почтения, чем мать, имеющая детей!». И когда она умерла, я почувствовал, что в моем сердце стало пусто, потому что у меня не было другой любви во всей моей жизни. Но тогда убили Гоо-Синга, и я поехал в глубь страны, чтобы захватить преступника. Эта работа помогла забыть боль. И я забыл ее до тех пор, пока снова не увидел его. Но тогда старый траур снова вошел в мое сердце, и я отправился…

— Чтобы убить его?

— Да, чтобы убить, — повторил Линг-Чу.

— Теперь расскажи мне все, — тяжело дыша, сказал Тарлинг.

— Это было в тот вечер, когда господин пошел к маленькой молодой женщине. Я твердо решил тоже выйти, но не мог найти подходящего предлога, потому что ты дал мне строгий приказ не покидать квартиры в твое отсутствие. Поэтому спросил, нельзя ли мне сопровождать тебя. Я сунул в карман пальто пистолет, который предварительно зарядил. Господин, ты разрешил мне следовать за тобой, но когда я увидел, что ты уже далеко, я оставил тебя и пошел к большому магазину.

— Зачем? — удивленно спросил Тарлинг.

— Я думал, что Лайн живет там, — просто объяснил Линг-Чу. В Китае владельцы больших фирм обычно сами проживают в своем торговом центре.

— Как же ты попал туда?

Линг-Чу опять улыбнулся.

— Это было очень просто, ведь господин знает, что я хорошо умею лазить. Я нашел длинную железную водосточную трубу, которая вела до самой крыши. Торговый дом двумя сторонами выходит на большие улицы, третьей — на узенькую, а четвертая — в совсем маленький переулок, где горели фонари. Оттуда я поднялся на крышу. На уровне крыши много окон и дверей, а для такого человека, как я, больше не было затруднений. Я попадал из одного этажа на другой; света нигде не было, но я все-таки тщательно продолжал поиски. Однако ничего не нашел, кроме большого количества товаров и ящиков, шкафов и очень длинных барьеров.

— Ты хочешь сказать, прилавков, — поправил его Тарлинг.

Линг-Чу кивнул.

— И наконец я попал в полуэтаж, где увидел человека с белым лицом. — Он сделал краткую паузу. — Сперва я пошел в большое помещение, где были мы с вами. Оно было заперто. Я открыл его ключом. Но там было темно и пусто. Потом тихо пошел по коридору, потому что увидел свет в другом конце, и попал в бюро.

— Это помещение тоже оказалось пустым?

— Да, но одна лампа горела, и выдвижные ящики письменного стола были открыты. Я подумал, что Лайн должен находиться здесь. Я вынул пистолет и спрятался за шкафом. Вдруг послышались шаги. Я осторожно выглянул из-за угла и узнал управляющего.

— Мильбурга?

— Да. Он уселся за письменный стол хозяина. Повернулся ко мне спиной.

— Что же он делал? — спросил Тарлинг.

— Он обыскал письменный стол и вынул из одного ящика конверт. Я со своего места мог также заглянуть в ящик. Там было много маленьких безделушек, какие туристы покупают в Китае. Из конверта он вынул бумажку с четырьмя черными буквами, которую мы называем «хонг».

Тарлинг был поражен.

— И что случилось дальше?

— Управляющий сунул конверт в карман и ушел. Я слышал, как он шагает по коридору; потом я вышел из своего убежища и также обыскал ящики. При этом положил пистолет на стол, так как мне нужны были обе руки. Но я ничего не нашел, только маленькую книгу, в которой человек с белым лицом записывал все, что он пережил.

— Ты хочешь сказать — дневник. А что было потом?

— Я обыскал все помещение и при этом наступил на провод. Он, должно быть, соединял контакт с электрической лампой на столе. Тут я услышал, что Мильбург возвращается, и быстро удалился в другую дверь. Это все, господин, — просто сказал Линг-Чу. — Я снова, как можно быстрее, поднялся на крышу, потому что боялся быть обнаруженным.

Тарлинг свистнул.

— А пистолет ты оставил там?

— Да, это правда, господин. Я сам упал в своих глазах, а в своем сердце я убийца. Потому что пришел на место, чтобы убить человека, опозорившего мою семью.

— И при этом ты оставил пистолет, — сказал Джек. — И Мильбург нашел его.

Глава 20

В это трудно было поверить. Нет более искусного сочинителя, чем китаец. Он очень обстоятельно, подробно и точно описывает все детали и ловко сплетает нити между собой. Но Тарлинг был убежден, что Линг-Чу сказал ему правду; он говорил свободно и открыто, он даже сдался в руки сыщика, признавшись ему в намерении убить Лайна.

Джек мог представить себе, что случилось после ухода китайца. Мильбург, спотыкаясь в темноте, шел вперед, зажег спичку и увидел, что вилка выскочила из розетки. Он зажег свет и, к своему удивлению, заметил на столе смертоносное оружие. Возможно, подумал, что раньше не заметил его. Но что сталось с пистолетом после того, как Линг-Чу оставил его на столе Торнтона Лайна до того момента, когда он был найден в корзинке для шитья? Напрашивался еще один вопрос: что Мильбургу нужно было так поздно в конторе, в особенности, в кабинете Лайна? Маловероятно, чтобы Лайн оставлял свой письменный стол не запертым. Должно быть, управляющий сам открыл его. Зачем он взял конверт с китайскими бумажками? То, что Торнтон Лайн хранил эти вещи в своем письменном столе, было легко объяснимо.

О разговоре нужно будет сообщить в Скотленд-Ярд. По всей вероятности, полиция сделает выводы, малоутешительные для Линг-Чу. Но Тарлинг был удовлетворен его рассказом. Он мог проверить некоторые факты и, не теряя времени, отправился в торговый дом Лайна. Планировка дома соответствовала описанию китайца. Джек осмотрел и водосточную трубу, которой воспользовался его слуга. Он зашел в здание и сразу направился в комнату Мильбурга, которая была просторнее, но обставлена проще, чем кабинет Лайна. Управляющий оказался на месте. Он вежливо поклонился Тарлингу, придвинул ему кресло и предложил сигару.

— Мы находимся в очень запутанном положении, мистер Тарлинг, — сказал он льстивым тоном, как всегда, казенно улыбаясь. — Торговые книги отправлены на ревизию, и это очень затрудняет ведение дел. Нам пришлось наскоро организовать временную бухгалтерию, и как деловой человек вы поймете, как это обременительно.

— Вам очень много приходится работать, мистер Мильбург?

— О да, я всегда должен был напряженно работать.

— Вы и при жизни Лайна были очень старательны?

— Да, я могу это утверждать.

— До поздней ночи?..

Мильбург все еще улыбался, но теперь в его глазах мелькнул странный испуг.

— Зачастую именно так.

— Не можете ли вы вспомнить, что делали вечером первого числа этого месяца?

Управляющий уставился в потолок.

— Да, я думаю, что в тот вечер работал допоздна.

— В вашем собственном бюро?

— Нет, я большей частью трудился в кабинете мистера Лайна — по его предложению.

Это было смелым утверждением, так как Тарлинг хорошо знал, что Лайн относился к этому человеку с опаской.

— И он вам дал также ключи от своего письменного стола? — сухо спросил сыщик.

— Да, сэр, — Мильбург слегка поклонился. — Из этого можете заключить, что хозяин доверял мне во всех отношениях.

Он произнес это так естественно и убежденно, что Тарлинг был сражен его актерским талантом.

— Да, я могу утверждать, что мистер Лайн доверял мне больше, чем кому-либо. Он рассказывал мне о своей личной жизни и о себе больше, чем кому бы то ни было. И, конечно…

— Одну минуту, — медленно ответил Джек. — Скажите мне, пожалуйста, что вы сделали с револьвером, который нашли на столе мистера Лайна. Он, кстати, был заряжен.

Мистер Мильбург с изумлением посмотрел на него.

— Заряженный револьвер? — спросил он, сморщив лоб. — Но, мой милый Тарлинг, я не знаю о чем речь. Я никогда не видел револьвера на его письменном столе. Мистер Лайн так же, как и я, не желал иметь дела с таким опасным оружием.

Все поведение управляющего было для Тарлинга равносильно пощечине, но он не подал виду. Мильбург задумался.

— Может быть, — сказал он, запинаясь, — вчера вечером вы искали это оружие у меня в доме?

— Вполне возможно и даже вероятно, — холодно ответил сыщик. — На сей раз я, наконец, буду совершенно откровенен с вами, мистер Мильбург. Я подозреваю, что вы гораздо больше знаете об этом убийстве, чем сообщили нам, и что гораздо больше удовлетворены смертью мистера Лайна, чем вы в данный момент признаете. Позвольте мне закончить, — отрезал он, когда Мильбург попытался прервать его. — Я хотел бы еще кое-что рассказать вам. Мистер Лайн поручил мне найти виновника финансовых махинаций.

— Ну и как, вы выяснили? — холодно спросил Мильбург. Наигранная улыбка не сходила с его губ, но глаза смотрели недоверчиво.

— Я больше не занимался этим после того, как вы, по согласованию с мистером Лайном, заявили, что фирму обкрадывала Одетта Райдер. — Он отметил, что управляющий побледнел, и остался доволен началом.

— Я не желаю докапываться до причин, побудивших вас губить невинную девушку, — строго сказал Тарлинг. — Это ваше дело, оно на вашей совести. Могу только сказать, мистер Мильбург, что если вы невиновны в растрате равно как и в убийстве, то, значит, я впервые встречаю такого честного человека.

— Что вы хотите этим сказать? — громко спросил Мильбург. — Вы смеете обвинять меня?

— Да, и вполне убежден в том, что вы в течение долгих лет обкрадывали фирму. Далее я обвиняю вас в том, что вы знаете, кто убийца, если не сами убили мистера Лайна.

— Вы обезумели! — воскликнул управляющий, и лицо его побледнело, как полотно. — Предположим, это правда, что я ограбил фирму, но зачем же мне нужно было убивать мистера Лайна? Самый факт его смерти немедленно повлек бы ревизию кассовых книг.

Это был убедительный довод, о котором сыщик уже думал.

— Что же касается вашего оскорбительного и абсурдного обвинения в воровстве, то ревизия разобьет в прах все ваши измышления.

Мильбург снова овладел собой и стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы и любезно улыбаясь.

— Я могу со спокойной совестью ожидать результата проверки книг. После этого моя честь будет защищена навечно!

Тарлинг широко открытыми глазами посмотрел на него.

— Я поражаюсь вашей выдержке, — сказал он и, не говоря больше ни слова, покинул бюро.

Глава 21

Тарлинг и Уайтсайд провели краткое совещание.

— Я всегда считал Мильбурга нахалом, — задумчиво сказал инспектор. — Но он, кажется, человек гораздо более злобный и желчный, чем я предполагал. Во всяком случае, китаец гораздо больше заслуживает доверия. Впрочем, ваша подопечная сумела обвести наблюдение, которое мы приставили к ней.

— О ком вы говорите? — с удивлением спросил Тарлинг.

— О мисс Одетте Райдер. Но что с вами, вы покраснели, как рак?

— Голова побаливает… Но что, собственно, произошло?

— Я поручил двум сотрудникам наблюдать за ней, — объяснил Уайтсайд. Вы сами знаете, что за девушкой ходили по пятам, куда бы она ни направилась. По вашему поручению я распорядился убрать с завтрашнего дня обоих наблюдателей. Но когда мисс Райдер сегодня пошла на Бонд-стрит, то ли Джексон был непозволительно небрежен, то ли она была очень ловкой. Он, во всяком случае, прождал ее целых полчаса у магазина, но когда заподозрил неладное и вошел в магазин, то обнаружил там второй выход. С тех пор девушка больше не показывалась в гостинице.

— Мне это не нравится. — Тарлинг забеспокоился. — Я хотел, чтобы она находилась под наблюдением прежде всего в целях ее собственной безопасности. Оставьте, пожалуйста, у гостиницы одного человека и позвоните мне, как только она возвратится.

— Уже распорядился. Что вы намерены делать?

— Поеду к ее матери. Вполне возможно, что она там. Дай Бог!

— Вы думаете, что сумеете у матери узнать что-нибудь?

— Все может быть. Надо выяснить еще кое-что. Кто, например, тот таинственный человек, который появляется в Гертфорде и снова исчезает? И почему миссис Райдер купается в роскоши в то время, как ее дочь должна зарабатывать себе на скромную жизнь службой в торговом доме?

— Тут что-то да кроется, — согласился Уайтсайд. — Не поехать ли мне с вами?

— Благодарю, — улыбнулся Тарлинг. — Это пустячное дело я разберу сам. Давайте вернемся к Мильбургу, — продолжил он.

— Мы все время возвращаемся к нему, — промычал инспектор.

— Мне не нравится его чрезмерная самоуверенность. Похоже, что ревизия может не оправдать наших надежд.

— Пожалуй, вы правы. Я тоже думал об этом, но все книги и документы находятся в руках опытных ревизоров. Если что-нибудь не в порядке, они уж найдут виновника растрат. Но подозрительная уверенность Мильбурга наводит на неутешительные размышления.

Коллеги беседовали в маленьком кафе напротив здания парламента. Тарлинг уже собирался уходить, как вдруг вспомнил об увесистых кассовых книгах, доставленных утром проверяющей фирме на ревизию.

— Они были присланы с опозданием, — с иронией сказал Уайтсайд. — Мне это не по душе.

— Что так?

— Почему он вчера купил три такие же новые книги? Зачем они ему сейчас?

Тарлинг внезапно подскочил и в возбуждении едва не опрокинул стол.

— Быстро, Уайтсайд, вызовите машину! — воскликнул он.

— Куда вы думаете ехать?

— Мигом, машину!

Уайтсайд справился быстро.

— Поезжайте в Сент-Мэри-Экс, — крикнул шоферу сыщик.

— Но что вы собираетесь делать там так поздно, в послеобеденный час? Владельцы фирмы явно нам не обрадуются. Не лучше ли перенести это на завтра на утро?

— Я еду не к руководству фирмы, а из-за книг, которые Мильбург отправил туда сегодня утром.

— Что вы надеетесь выяснить?

— Это я вам скажу потом, — Тарлинг посмотрел на часы. — Слава Богу, открыто!..

Автомобиль задержался у Блэкфайер-бриджа, затем у Квин-Виктория-стрит. Вдруг резко завыли сирены. Весь транспорт свернул на обочину дороги, чтобы пропустить пожарные машины, мчавшиеся одна за другой.

— Судя по всему, где-то большой пожар, — предположил Уайтсайд, — а впрочем, быть может, и нет. В последнее время они в Сити стали очень боязливыми, и стоит только задымиться трубе, скликают целый пожарный дивизион.

Машина двинулась дальше, но на Кельнон-стрит была снова задержана пожарными автомобилями.

— Лучше выйдем. Я думаю, пешком мы скорее доберемся до места, — сказал Тарлинг.

Уайтсайд отпустил шофера.

— Пройдемте здесь, так короче.

По дороге инспектор обратился к полицейскому.

— Где горит?

— В Сент-Мэри-Эксе, сэр. Фирма «Бешвуд и Саломон». Говорят, весь дом объят пламенем сверху донизу.

Тарлинг заскрежетал зубами.

— Все доказательства вины Мильбурга, следовательно, улетучились вместе с дымом, — сказал он с горечью. — Мне кажется, я знаю, что было в этих гроссбухах: часовой механизм и несколько фунтов термита. Этого достаточно, чтобы навеки уничтожить все улики.

Глава 22

От внушительного здания фирмы «Бешвуд и Саломон» осталась лишь закопченная передняя стена. Тарлинг выяснил ситуацию у бранд-майора, руководившего тушением пожара.

— Пройдет несколько дней, пока мы сумеем проникнуть внутрь, и я опасаюсь, что ничего больше не удастся спасти. Здание выгорело целиком. Вы сами видите, что чердак уже провалился. Сомневаюсь, что можно будет найти какие-нибудь бумаги или документы, разве что они находились в сейфах.

Рядом с Тарлингом сэр Феликс Саломон неподвижно глядел на пламя. Казалось, его не слишком удручало случившееся.

— Убытки покроет страховка, — сказал он с философским спокойствием, — а в общем ничего важного не сгорело, возможно, за исключением торговых документов и книг фирмы Лайна.

— Разве не позаботились об их сохранности?

— Ну, почему? Их не могли бы украсть. И странное дело: пожар начался как раз в этом помещении. Даже если бы мы хранили их в сейфе, то это тоже не принесло бы пользы, потому что книги загорелись сами по себе. Нас известил о пожаре один из служащих, который спустился в подвал и увидел, что из-за железной решетки секции номер 4 показались языки пламени.

Сыщик кивнул.

— Полагаю, что нам надеяться не на что.

Сэр Феликс с интересом посмотрел на собеседника.

— Думаю, что книги фирмы Лайна были необыкновенными. Если я не ошибаюсь, в пакете были три большие конторские книги, полые изнутри, со склеенными обложками. Внутри находились термит и часовой механизм, который в назначенное время и вызвал вспышку пламени.

Сэр Феликс ужаснулся:

— Вы шутите?!

Тарлинг отрицательно покачал головой.

— Нет, я говорю совершенно серьезно.

— Но кто же мог проделать такую ужасную штуку? Один из моих служащих едва не погиб!

— Человек, совершивший это преступление, хотел во что бы то ни стало помешать ревизии.

— Ведь вы не имеете в виду…

— В данный момент я не хочу называть это имя, и если случайно слишком ясно дал понять, кого имею в виду, то надеюсь, вы будете считать сказанное преувеличением, — ответил сыщик. Потом снова обратился к пораженному Уайтсайду.

— Неудивительно, что Мильбург, ввиду предстоящей ревизии, был настолько самоуверен, — горько сказал он. — Этот дьявол притащил сюда пакет с книгами, поставил запал на точное время. Ну ладно, сегодня с ним мы встречаться не будем. — Джек посмотрел на часы. — Сейчас отправляюсь домой, а потом в Гертфорд.

У него не было определенного плана, но смутные предчувствия подсказывали, что посещение Гертфорда приблизит его к разгадке тайны.

Уже стемнело, когда он подошел к дому миссис Райдер. На этот раз Тарлинг не взял автомобиля и весь длинный путь от станции совершил пешком, так как не желал, чтобы на него обращали внимание. Здание стояло у большой дороги и было огорожено высокой стеной, сворачивавшей вдоль узкой боковой дорожки. По другую сторону стены располагались конюшни.

Большие, окованные железом ворота в сад на этот раз были закрыты. Сыщик внимательно осмотрел их с помощью карманного фонарика. Вот и звонок, проведенный наверняка совсем недавно. Но Тарлинг им не воспользовался, а продолжал свои наблюдения. Метрах в пяти-шести от ворот находился маленький домик, из окон которого пробивался свет. По-видимому, это было жилище садовника.

Вдруг послышался свист и звук быстро приближающихся шагов. Джек спрятался за деревом. Кто-то подошел к воротам. Раздался слабый звонок, и дверь отворилась. Это был мальчик-газетчик, сунувший несколько газет сквозь решетку. Он сейчас же ушел.

Тарлинг подождал, пока закрылась дверь домика. Потом обошел вокруг стены и обнаружил еще один вход, но и тот был закрыт. Решившись, он подпрыгнул и ухватился за забор. Еще немного напрягшись, он подтянулся и сел сверху. Затем, осмотревшись по сторонам, спрыгнул в темноту и ощупью направился к зданию. В доме было темно. Казалось, он вымер. Вдруг сыщик заметил пробивающийся сквозь полузакрытые жалюзи свет в окне второго этажа, выходившем на большой балкон, который поддерживали фигурные колонны. Тарлингу не составило труда взобраться наверх. Осторожно он подобрался к окну.

Миссис Райдер сидела, опершись локтем о маленький столик, и о чем-то сосредоточенно думала. Свет в комнате был ярким, поэтому видно было все до мельчайших подробностей. Джек надеялся застать здесь и дочь, Одетту Райдер, но был разочарован.

Тарлинг долго наблюдал за матерью, пока его не отвлек какой-то шум на улице. Он осторожно подошел к краю балкона и определил в темноте, что едет велосипедист. Невозможно было разобрать, мужчина это или женщина. Приехавший остановился у ворот, открыл их и вошел в сад.

Миссис Райдер, вероятно, не слышала шума, потому что продолжала по-прежнему сидеть неподвижно и смотреть перед собой. Но вдруг она обернулась к двери.

Тарлинг напрягся. Лицо миссис Райдер озарилось. Затем он услышал, как кто-то обратился к ней шепотом.

— Нет никого, заходи, — ответила женщина.

Сыщик затаил дыхание. В висках стучало. Миссис Райдер подошла к окну и полностью опустила шторы. Теперь он не мог ничего ни слышать, ни видеть.

Кто этот таинственный посетитель? У Тарлинга оставалась одна возможность выяснить это. Вдруг тихо щелкнул замок отпираемого сейфа. Джек быстро спустился с балкона и наткнулся на велосипед, оставленный у колонны. Его руки нащупали раму. Он с трудом сдержал возглас, готовый вырваться из груди. Это был дамский велосипед! Сыщик поразмыслил и спрятался в кустах. Ему не пришлось долго ждать: дверь отворилась. Кто-то сел на велосипед. Тут же Тарлинг выскочил из своего укрытия и направил на незнакомца фонарь, но тот, к несчастью, не зажегся.

— Остановитесь! — приказал он и выставил вперед руки. Джек задел велосипедиста кончиками пальцев, но ему удалось вырваться, уронив при этом на землю какой-то тяжелый предмет. Велосипед умчался в темноту.

Без фонаря преследование было немыслимо. Он быстро сменил батарейку и стал осматривать землю в поисках предмета, оброненного беглецом. Под кустом Тарлинг обнаружил кожаную сумку и, взяв ее в руки, стал ощупывать.

— Кто там внизу? — крикнули сверху.

Это была миссис Райдер. Не ответив, он быстро скрылся в саду и вскоре уже был на улице. Ему нужно было быстрее добраться до города и не спеша исследовать сумку. Она была массивной и тяжелой.

— До Лондона больше нет поездов, — сказал дежурный по станции. — Пять минут назад ушел последний.

Глава 23

Тарлинг был в растерянности. Что делать? Он успокоил себя мыслью, что в Гертфорде можно не хуже провести ночь, чем дома. Тем более у него будет возможность сразу же изучить находку. В конце концов он может отсюда позвонить в Скотленд-Ярд и справиться об Одетте Райдер: не появилась ли она. Сыщик отправился в город и после непродолжительных поисков устроился в небольшой гостинице. Он сейчас же велел соединить его с Лондоном. Но там о девушке ничего не слышали. Ему сообщили лишь, что Сэм Стей сбежал из сумасшедшего дома.

Тарлинг поднялся наверх, в свою комнатку. Известие о Сэме его не заинтересовало. После такого заболевания он не мог уже быть полезен следствию. Сыщик запер двери, взял саквояж и положил его на стол. Сперва он попробовал открыть его своими собственными ключами, но это ему не удалось. Затем попытался срезать замки, но оказалось, что сумка внутри сделана из металлической сетки. Раздосадованный, Джек снова швырнул сумку на стол, решив ждать возвращения в Скотленд-Ярд. В то время как он раздумывал над тем, что может находиться в саквояже, в коридоре послышались шаги. Вероятно, кто-то из постояльцев проходил мимо его двери. Тут же пришло воспоминание об Одетте Райдер.

Тарлинг недовольно поднялся со стула, проклиная свою слабость. Как он мог все время находиться под влиянием женщины, все еще подозреваемой в убийстве? Его обязанностью было передать ее в руки правосудия, и если она виновна… При этой мысли его лоб покрылся холодной испариной.

Джек вошел в спальню, положил сумку на столик рядом с кроватью, запер дверь и открыл окно. На рассвете его должны разбудить к первому поезду. Не раздеваясь, он прилег на кровать, погасил торшер и попытался уснуть. Но мысли одолевали его.

Что, если время несчастного случая в Эшфорде указано неточно? Если Торнтон Лайн убит раньше? Если Одетта Райдер действительно хладнокровно…

Церковные часы пробили два, он слышал их бой каждые четверть часа. Но наконец задремал. Сыщику снилось, что он в Китае попал в руки банды «Счастливые сердца». Увидел себя в каком-то храме, лежащим на большом квадратном черном камне, а его руки и ноги были связаны шелковыми веревками. Склонившись, над ним стоял атаман шайки с ножом в руках и с лицом Одетты Райдер. Джек видел, как острый кинжал был направлен в его грудь, и проснулся, обливаясь холодным потом.

Часы только что пробили три, и воцарилась гнетущая тишина. Сыщик, опасаясь шелохнуться, тщетно пытался различить что-либо в темноте. И таинственный посетитель не выдавал себя. Джек осторожно ощупал столик у кровати. Сумка исчезла.

Чуть слышно скрипнул пол у двери. Тарлинг мгновенно вскочил с кровати и увидел, как дверь распахнулась и кто-то выскочил в коридор, но тут же споткнулся и упал. Не дав подняться, сыщик схватил беглеца за руку, рванул на себя и быстро запер дверь.

— Ну, а теперь посмотрим, что за редкую птицу нам удалось поймать? — со злостью сказал Тарлинг и зажег свет.

Он чуть не упал от неожиданности. Перед ним стояла Одетта Райдер. В руках у нее был кожаный портфель.

Глава 24

Джек молча смотрел на нее. Наконец, не слыша собственного голоса, спросил:

— Вы?!

Одетта была бледна и не спускала с него глаз.

— Да, это я, — тихо ответила она.

— Как вы сюда попали? — он протянул руку, и девушка, не говоря ни слова, отдала ему портфель.

— Садитесь, — любезно предложил Тарлинг.

Он боялся, что Одетта упадет в обморок.

— Надеюсь, вам было не слишком больно? Все это так неожиданно…

— О, нет, вы вели себя по-джентельменски, — устало сказала она, присаживаясь к столу и тяжело опуская голову в ладони.

Джек стоял рядом с ней в замешательстве.

— Значит, это вы приезжали на велосипеде, — нарушил он затянувшееся молчание. — Этого я не предполагал.

Вдруг ему пришло в голову, что Одетта не совершила ничего противозаконного, приехав к матери на велосипеде и забрав, вероятно, свою сумку, свою собственность. Если кто и совершил нарушение, так это он сам, без всяких на то оснований, забрал ее вещь.

— На велосипеде? Нет, это была не я.

— Как это не вы?

— Да, я была там, видела, как вы посветили фонариком, и стояла совсем близко, когда вы подняли сумку, — беззвучно произнесла она, — но на велосипеде приезжала не я.

— Кто же это был? — спросил он. Но девушка лишь покачала головой.

— Отдайте мне, пожалуйста, мою сумку, — она протянула руку, но он заколебался.

В этих обстоятельствах Джек не имел никакого права конфисковывать вещь. Он нашел выход, положил сумку на стол.

Девушка не сделала ни малейшей попытки взять ее.

— Одетта, — ласково сказал он, кладя руку ей на плечо. — Почему вы не хотите довериться мне?

— Что я вам должна доверить? — спросила она, избегая его взгляда.

— Скажите мне все, что знаете об этой истории. Я охотно помогу вам, это в моих силах.

Девушка поглядела на него.

— Почему вы хотите мне помочь? Не понимаю.

— Потому что я люблю вас, — тихо ответил Джек.

Ему показалось, как будто эти слова были произнесены не им самим, а пришли откуда-то издалека. Он не хотел говорить ей о любви. Он еще не успел разобраться в своем чувстве и все-таки сказал правду.

Впечатление, произведенное этими словами, было необычным. Одетта не испугалась, но и не удивилась, только опустила глаза и произнесла:

— Ах!

Жуткое спокойствие, с которым она восприняла признание, от которого у Тарлинга перехватило дыхание, было для него вторым потрясением за эту ночь. Девушка, вероятно, подозревала это.

Какая-то неведомая сила повлекла его к ней. Он опустился на колено и взял ее руку.

— Одетта, милая, — нежно сказал Джек. — Прошу тебя, будь со мной откровенна.

Она сидела с опущенной головой и говорила так тихо, что он едва понимал ее.

— Что мне вам сказать?

— Что ты знаешь обо всем этом? Разве не видишь, что вокруг тебя сгущаются тучи?

— О чем же я должна рассказать? — снова спросила девушка.

Он замялся.

— Пролить свет на убийство Торнтона Лайна? Но я ничего не знаю об этом.

Тарлинг нежно гладил ее, она сидела прямо и неподвижно. Он поднялся бледный, опечаленный и, медленно направившись к двери, отпер ее.

— Теперь я больше ни о чем не буду спрашивать вас, — сказал Джек с холодным металлом в голосе. — Вы же прекрасно отдаете себе отчет в том, с какой целью проникли ночью в мою комнату. Я предполагаю, что вы, следуя за мной, устроились в этой гостинице.

Девушка кивнула.

— Это вам нужно? — спросила она, указывая на сумку. — Возьмите.

Одетта встала и пошатнулась. Он тут же подхватил ее. Она легко поддалась его прикосновению. Тарлинг поцеловал ее в бледные губы.

— Одетта, Одетта, — прошептал он. — Разве ты не чувствуешь, что я люблю тебя больше всего на свете, что готов отдать жизнь, чтобы уберечь тебя от несчастья? Ты действительно ничего не хотела бы сказать мне?

— Нет, нет, — простонала она. — Прошу тебя, не спрашивай ни о чем. Я боюсь, о, мне так страшно!

Тарлинг прижал ее к себе.

— Ты не должна бояться меня, — сказал он настойчиво, — и если бы ты заслужила все муки ада, и если кого-то защищаешь, скажи мне — кого, и я защищу его. Моя любовь к тебе безгранична!

— Нет, нет! — воскликнула девушка, отталкивая его. — Не спрашивай!

— Спросите меня!

Тарлинг мгновенно обернулся. В открытых дверях стоял какой-то господин.

— Мильбург?! — зло произнес сыщик.

— Да, Мильбург, — с издевкой ответил тот. — Мне очень жаль, что пришлось прервать эту слезливую сцену, но обстоятельства настолько экстренны, что мне приходится нарушить правила игры, мистер.

Тарлинг отпустил Одетту и двинулся навстречу ухмыляющемуся управляющему. Он окинул его с ног до головы быстрым взглядом и отметил про себя, что брюки наглеца были скреплены зажимами и обрызганы грязью.

— Так значит, это вы уехали на велосипеде из дома миссис Райдер?

— Да, я часто разъезжаю на велосипеде.

— Что вам угодно от меня?

— Я хотел бы одного — чтобы вы сдержали свое обещание, — мягко ответил Мильбург.

Сыщик, ничего не понимая, уставился на него.

— Мое обещание? Какое?

— Защитить не только преступника, но и тех, кто попал в скверную историю, защищая его.

Тарлинг подскочил.

— Вы хотите сказать, — хрипло начал он, — не собираетесь ли вы обвинить?!

— Я никого не обвиняю, — возразил управляющий, сделав вежливый жест рукой. Хочу только объяснить, что оба мы — мисс Райдер и я — находимся в очень серьезном положении, и что в вашей воле дать нам ускользнуть, чтобы отправиться в страну, не заключившую с Англией конвенции о взаимной выдаче преступников.

Тарлинг шагнул вперед, и Мильбург резко отскочил в сторону.

— Вы собираетесь обвинить мисс Райдер в соучастии в убийстве?

Управляющий улыбнулся, но было видно, что он чувствует себя неважно.

— Я уже раз сказал, что не собираюсь никого обвинять. Что же касается убийства, — он пожал плечами, — вы сумеете лучше понять все, когда прочтете документы, запертые в сумке. Я как раз собирался доставить ее в надежное место.

Тарлинг взял сумку со стола.

— Я завтра же буду знать, что она таит в себе. Замки не слишком сложные.

— Вы можете узнать это сейчас, — спокойно сказал Мильбург, вынимая из кармана цепочку, на конце которой висела маленькая связка ключей. — Вот вам ключ, пожалуйста, отоприте.

Сыщик открыл.

Вдруг кто-то вырвал саквояж у него из рук, и, обернувшись, он увидел взволнованное лицо Одетты и прочел ужас в ее глазах.

— Нет, этого вы не должны читать, — крикнула она вне себя.

Тарлинг отступил назад. Он видел на лице Мильбурга насмешливую улыбку и с большим удовольствием ударил бы его.

— Мисс Райдер не желает, чтобы я познакомился с содержимым?

— У нее для этого есть все основания, — ответил управляющий, отвратительно улыбаясь.

— Пожалуйста, возьмите это! — голос Одетты вдруг прозвучал ясно и твердо. Она подала сыщику бумаги, которые только что вынула из портфеля.

— У меня есть на то причина, — тихо сказала девушка. — Но не та, о которой вы можете думать.

Мильбург, конечно, зашел слишком далеко. Тарлинг заметил разочарование на его лице и без малейшего колебания начал читать. Но уже первая строка потрясла его настолько, что у него перехватило дыхание.

«Признание Одетты Райдер».

— Великий Боже! — прошептал он, прочитав бумагу. Документ был очень короток и содержал всего несколько строк, написанных четким красивым женским почерком.

«Я, Одетта Райдер, настоящим признаюсь, что в течение трех лет обкрадывала фирму Лайна и за это время растратила сумму в 25000 фунтов стерлингов».

Тарлинг уронил документ на стол и успел подхватить теряющую сознание Одетту.

Глава 25

Мильбург хотел более простым способом добиться от сыщика своего. Человек умный и хитрый, психолог, он давно раскусил отношение детектива к подозреваемой мисс Райдер. Мастер криминальных расследований, как мальчишка, был влюблен в Одетту. Управляющий успел подслушать большую часть беседы из коридора. Он был в панике.

Мильбург все время жил под страхом, что Одетта Райдер донесет на него. Из боязни, что она может признаться во всем Тарлингу в тот самый вечер, когда сыщик привез ее из больницы в Лондон, он сделал попытку устранить его. Выстрелы в туманную ночь, едва не стоившие жизни Джеку, были сделаны только потому, что управляющий панически боялся разоблачения. Лишь один человек во всем мире мог отправить его на скамью подсудимых, и если бы она это сделала…

Тарлинг уложил девушку на диван. Потом бросился в спальню за стаканом воды. Этим и воспользовался Мильбург. Он молниеносно схватил листок с признанием Одетты и сунул его в карман.

На маленьком столике стоял письменный прибор и коробочка с писчей бумагой. Прежде чем Тарлинг успел вернуться, он вытащил фирменный бланк гостиницы и бросил его в огонь. Когда сыщик появился в дверях, бумага пылала оранжевым пламенем.

— Что вы сделали?

— Сжег признание мисс Райдер.

— Уверен, что это не в ваших интересах.

Тарлинг сбрызнул лицо девушки водой. Она открыла глаза и задрожала. Джек подошел к камину. Бумага сгорела почти целиком. Остался лишь маленький клочок. Он быстро нагнулся и поднял его. Потом обернулся и заметил, что ящичек с писчей бумагой стоит не на месте.

— Хотите обмануть меня? — сердито спросил он и, заперев дверь, повернулся к управляющему.

— А теперь, Мильбург, давайте-ка мне тот лист, который только что сунули в карман.

— Но вы же видели, что я сжег его, мистер Тарлинг.

— Гнусный лжец! Вы хорошо знаете, что я не выпущу вас отсюда, пока этот документ находится в ваших руках. Вы пытались провести меня и сожгли чистый лист писчей бумаги. Ну, давайте сюда признание.

— Но уверяю вас… — начал Мильбург.

— Давайте сюда документ! — крикнул Тарлинг.

Мильбург, смущенно улыбаясь, достал скомканный листок из кармана.

— Ведь вы только что сказали, что сожгли его, — с иронией произнес Тарлинг. — А теперь своими глазами можете убедиться что он будет сожжен.

Джек еще раз прочитал документ и бросил его в огонь. Бумага мгновенно взялась пламенем. Тарлинг довершил сожжение кочергой, разбросав пепел.

— Так, это дело улажено, — удовлетворенно сказал сыщик.

— Надо полагать, вы знаете, что вы только что сделали, — фыркнул управляющий. — Уничтожили важный документ, свидетельское показание, признание — вы, который должен стоять на страже закона и справедливости…

— Ах, да бросьте паясничать! — коротко приказал Тарлинг. Он отпер дверь и широко распахнул ее.

— Можете идти, Мильбург. Я знаю, где вас найти, если вы понадобитесь полиции.

— Вы еще пожалеете об этом! — возбужденно выкрикнул негодяй.

— Наш разговор еще не окончен, — бросил в ответ сыщик.

— Завтра же утром я отправлюсь в Скотленд-Ярд и донесу на вас! яростно произнес Мильбург, бледный от злости.

— Делайте то, что считаете нужным. Но будьте столь любезны, заодно передайте сердечный привет от меня с просьбой, чтобы вас задержали до моего приезда.

С этими словами он запер дверь.

Одетта села на край дивана и испытующе посмотрела на человека, который признался ей в любви.

— Что ты сделал? — тихо спросила она.

— Уничтожил твое признание. Я твердо убежден в том, что только под давлением ты написала его. Разве не так?

Девушка кивнула.

— А теперь подожди. Я оденусь и доставлю тебя домой.

— Домой? — испуганно спросила она. — Не веди меня к матери! Она никогда не должна узнать об этом.

— Напротив, она должна узнать. Накопилось так много тайн, что этому нужно положить конец.

Одетта встала, подошла к камину и облокотилась о мраморный карниз.

— Я скажу тебе все, что знаю. Может быть, ты и прав. Слишком многое скрывалось от тебя. Ты прежде спрашивал меня, кто такой Мильбург.

При этих словах она обернулась и посмотрела на него.

— Я не буду больше об этом спрашивать, потому что знаю в чем дело.

— Знаешь?

— Мильбург — второй муж твоей матери.

Одетта, широко раскрыв глаза, посмотрела на него.

— Как ты узнал?..

— Я предполагал это, — самоуверенно ответил сыщик. — По желанию Мильбурга, она сохранила фамилию Райдер. Не правда ли?

Девушка кивнула в знак согласия.

— Моя мать встретилась с ним семь лет назад, когда мы жили в Харрогите. Она обладала некоторым состоянием, и Мильбург, по всей вероятности, предположил, что у нее на самом деле большой капитал. Он был с ней очень любезен и рассказал, что владеет большим торговым домом в городе. Моя мать верила ему во всем.

— Ну, теперь я понимаю, — сказал Тарлинг. — Мильбург растратил деньги фирмы, чтобы твоя мать могла жить достойно.

Она отрицательно покачала головой.

— Это верно только отчасти. Моя мать ничего не знает об этих делах. Он купил большой красивый дом в Гертфорде, богато обставил его и еще год тому назад приобрел два автомобиля. Только из-за моих возражений он прекратил это и стал жить проще. Ты не можешь себе представить, сколько я выстрадала в этом году, после того как, наконец, поняла, что счастье моей матери может рухнуть, когда она узнает о его афере.

— Как же ты узнала об этом?

— Вскоре после ее свадьбы я зашла в торговый дом Лайна. Одна из сотрудниц обошлась со мной невежливо. Я бы промолчала, если бы один из старших служащих не был свидетелем инцидента. Он сейчас же уволил эту девушку, и когда я пыталась замолвить о ней доброе слово, настоял на том, чтобы я поговорила с управляющим. Меня привели к нему в кабинет, где я увидела мистера Мильбурга и поняла, что он живет двойной жизнью. Он упрашивал меня молчать, расписывая мне ужасные последствия, которые произошли бы, если бы я рассказала об этом своей матери. Мильбург уверял меня, что может все снова привести в порядок, если я тоже поступлю на фирму. Говорил о крупных суммах, вложенных им в разные спекуляции, от которых ожидал крупной прибыли. Этими деньгами он собирался покрыть свои растраты по службе. Поэтому я поступила кассиром в торговый дом. Но он тут же нарушил свое обещание.

— Я все-таки не понимаю, почему он дал тебе место в конторе?

— Это была важная контрольная должность, и если бы на моем месте был кто-то другой, то его растраты могли легко вскрыться. Он знал, что все документы по расчетам должны прежде всего пройти через мои руки, и ему нужен был человек, информировавший его обо всем. Он никогда не говорил мне этого. Но я скоро поняла истинную причину моего приема в бухгалтерию.

Она рассказала, какие муки совести ей пришлось пережить ради матери.

— С первого же момента я была его сообщницей. Не воровала сама, но молчала. Благодаря этому он совершал различные махинации в книгах. Я так боялась позора для матери, что терпела все. Но наступил предел. Вместо того, чтобы, как обещал мне, покрыть растраты, он начал совершать другие.

Одетта посмотрела на Джека, печально улыбнувшись.

— Я сейчас совершенно не думаю о том, что говорю с сыщиком и что все мои муки не оправдывают меня. Но истина должна, наконец, выйти на свет Божий, какие бы последствия это не повлекло.

Она сделала паузу.

— А вот что случилось в ночь убийства.

Глава 26

Наступила тишина. Тарлинг слышал биение своего сердца.

— Уйдя в тот вечер из фирмы, — продолжала Одетта, — я решила поехать к матери и остаться у нее на два-три дня, пока не поступлю на новую работу. Мистер Мильбург проводил в Гертфорде только конец недели. Для меня было бы совершенно невозможно жить с ним под одной крышей, зная о нем такое.

Я вышла из своей квартиры примерно в половине седьмого вечера, потому что хотела поехать в Гертфорд семичасовым поездом. На станции я купила билет и подняла чемодан, чтобы достать сумочку, как почувствовала, что кто-то коснулся моей руки. Я обернулась и узнала мистера Мильбурга, очень взволнованного и подавленного. Он уговорил меня ехать более поздним поездом и повел в ресторан, где взял отдельный кабинет. Мильбург сказал мне, что получил дурные известия, которыми должен со мной поделиться.

Мы поужинали, и он тем временем рассказал мне, что находится на краю разорения. Мистер Лайн поручил одному сыщику собрать материалы против него, и только желание отомстить мне заставило хозяина отложить свои намерения.

«Только ты одна можешь спасти положение», — сказал мне Мильбург.

«Как же это?» — удивилась я.

«Ты попросту должна взять ответственность за растрату на себя, иначе на твою мать падут тяжкие подозрения».

«Она знает об этом?».

Он утвердительно кивнул головой. Потом только я узнала, что это была ложь и что он, играя на моих чувствах, хотел заставить меня пойти на этот шаг.

Я была потрясена и онемела от ужаса при мысли, что моя бедная мать может быть замешана в таком позорном деле. И когда Мильбург потребовал от меня, чтобы я под его диктовку написала признание в своей вине, сделала это без малейшего возражения и дала уговорить себя первым же поездом покинуть Англию, уехать во Францию и оставаться там столько, сколько понадобится. Это все.

— Почему же ты сегодня приехала в Гертфорд?

Она улыбнулась.

— Хотела получить свое признание обратно. Я знала, что Мильбург хранил его в сейфе. Я встретилась с ним после того, как покинула гостиницу. Предварительно он позвонил мне и указал магазин, где можно уйти от слежки, и тогда же сказал мне…

Одетта вдруг замолчала, густо покраснев.

— Он сказал, что я влюблен в тебя, — спокойно закончил Тарлинг.

Она не отрицала.

— Мильбург грозил мне извлечь из этого выгоду для себя и показать тебе мое признание.

— Теперь я понимаю, — произнес Тарлинг, облегченно вздохнув. — Слава Богу, завтра я арестую убийцу Торнтона Лайна!

— Нет, пожалуйста, не делай этого, — попросила она, положив руку на его плечо и печально заглянув в глаза. — Ты ошибаешься. Мистер Мильбург здесь ни при чем.

— Кто же послал телеграмму твоей матери о том, что ты не можешь приехать?

— Это был Мильбург.

— Тебе известно, что он отправил две телеграммы?

— Да. Но я не знаю, кому он отправил вторую.

— Это мы тоже выяснили, потому что оба бланка были отправлены с одного телеграфа.

— Но…

— Любимая, ты больше не должна беспокоиться, хотя в ближайшее время тебе предстоит немало пережить. Наберись сил. Еще немного. Будь мужественной, я с тобой.

В ответ Одетта только нежно улыбнулась.

— Ты вообще самоуверен?

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, не поняв вопроса.

— Ты думаешь, — она покраснела, — что я люблю тебя и выйду за тебя замуж?

— Да, я так думаю, — медленно ответил Тарлинг. — Может, с моей стороны это слишком самонадеянно, но иначе и быть не может.

— Возможно, — сказала девушка и крепко сжала его руку.

— Но сейчас я должен доставить тебя к твоей матери.

Дорога показалась Джеку на редкость короткой, хотя они шли очень медленно. Счастье казалось ему невероятным, как сон.

У Одетты был ключ от ворот, и они вошли в парк.

— Миссис Райдер знает о том, что ты в Гертфорде? — вдруг спросил он.

— Да, я сегодня была у нее, прежде чем отправилась за тобой.

— Она знает?..

У него не хватило духу закончить фразу.

— Нет, — сказала Одетта. — И если бы узнала, то ее сердце не выдержало бы ужасной правды. Она любит Мильбурга. Он всегда очень предупредителен и внимателен к ней, и мама любит его так сильно, что слепо верит всем его небылицам о том, почему посещения им законной супруги должны быть окутаны тайной. Она ни в чем никогда не подозревала его.

Дом был погружен в темноту.

— Мы пройдем через дверь под колоннадой. Этой дорогой всегда приходит мистер Мильбург. Зажги фонарь.

Одетта вставила ключ в замок, но дверь сама легко отворилась.

— Дверь не заперта, — испуганно сказала она. — Но я уверена, что запирала ее.

Тарлинг обследовал замок с помощью фонарика. Язычок замка был заклинен деревянной щепкой.

— Как долго ты находилась в доме? — быстро спросил он.

— Всего лишь пару минут.

— А ты точно заперла дверь за собой, когда входила в дом?

Одетта минутку подумала.

— Может быть, я и забыла, — сказала она. — Понятно, дверь осталась открытой, потому что я вышла из дому не этим путем. Моя мать выпустила меня через парадную дверь.

Тарлинг повел фонариком по вестибюлю и заметил в глубине его лестницу, покрытую толстой дорожкой. У него уже были предположения о случившемся. Кто-то, должно быть, видел, что дверь была просто прикрыта и, войдя в дом, собирался быстро вернуться обратно. А кусочек дерева сунул в замок, чтобы дверь не захлопнулась.

— Что тут могло случиться? — озабоченно спросила она.

— Ничего, — ответил Тарлинг — Наверное, это сделал твой отчим, потому что потерял свой ключ.

— Но ведь он бы мог пройти через парадную дверь, — боязливо сказала она.

— Я пойду вперед, — сказал Джек с беззаботным видом, хотя его самого охватило тревожное предчувствие.

Он осторожно поднялся по лестнице, держа лампу в одной руке, пистолет в другой.

Ступени вели на просторную площадку, огороженную перилами. Здесь было две двери.

— Вот комната моей матери, — сказала Одетта, указывая на ближайшую. Ее вдруг охватил страх, она задрожала.

Тарлинг обнял ее, чтобы успокоить. Он подошел к двери и осторожно нажал на ручку. Но, почувствовав сопротивление, изо всех сил налег на дверь. В конце концов ему удалось приоткрыть ее и заглянуть внутрь.

Окно было наглухо закрыто тяжелой портьерой. На письменном столе горела лампа. Стояла гробовая тишина. Что-то мешало полностью открыть дверь. Он с трудом протиснул в щель голову и заглянул. На полу с кинжалом в сердце лежала миссис Райдер. На ее лице застыла умиротворенная улыбка.

Глава 27

Быстрым взглядом Тарлинг окинул все помещение. Затем повернулся к Одетте, которая хотела войти. Нежно взяв за руку, он увлек ее обратно на площадку.

— Что случилось? — испуганно спросила девушка. — Пусти меня к матери!

Она пыталась высвободиться из его рук, но Джек крепко держал ее.

— Будь мужественной, — требовательно сказал он и, открыв вторую дверь, увлек Одетту за собой в комнату. Они находились в малой спальне, которая чаще всего пустовала. Отсюда вел еще один ход, в противоположном направлении, очевидно, во внутрь дома.

— Куда ведет эта дверь? — спросил он.

Девушка не слышала его.

— Мама! Мама! — в страхе восклицала она. — Что с ней случилось?!

— Куда ведет эта дверь?! — еще раз настойчиво повторил он.

Вместо ответа она вынула из сумочки ключ и протянула ему.

Он отпер замок и попал в длинную галерею, ведущую в широкий вестибюль.

Одетта шла следом за ним. Он снова взял ее за руку, и они вдвоем возвратились в малую спальню.

— Ты должна сохранить спокойствие, теперь все зависит от того, хватит ли у тебя мужества. Где находятся комнаты прислуги?

Она неожиданно вырвалась из его рук и бросилась вон из спальни.

— Ради Бога, Одетта, не ходи туда!

Девушка изо всех сил налегла на дверь и очутилась в комнате матери. Она сразу увидела ужасное зрелище, опустилась на пол рядом с покойной и зарыдала.

Какой-то полуодетый человек, словно обезумевший, бежал на крик девушки. Тарлинг предположил, что это дворецкий.

— Разбудите всю прислугу, — тихо сказал он. — Миссис Райдер убита.

— Убита?! — ужаснулся дворецкий. — Но ведь этого не может быть!

— Помогите мне, быстрее, — настойчиво приказал Тарлинг. — Мисс Райдер упала в обморок.

Они вдвоем унесли Одетту в гостиную и уложили на диван. Джек оставался при ней до тех пор, пока его не сменила служанка.

Потом он вместе с дворецким вернулся в комнату, где лежала убитая, зажег все электролампы и тщательно обследовал помещение. Окно, выходящее в зимний сад, было наглухо закрыто.

Тяжелые шторы, опущенные, вероятно, в тот момент, когда Мильбург доставал сумку, были нетронуты. Судя по тому, что на лице у миссис Райдер застыло спокойное, блаженное выражение, он заключил, что смерть настигла ее внезапно и неожиданно. По всей вероятности, убийца подкрался сзади, когда она стояла рядом с диваном. По-видимому, женщина, желая скоротать время до возвращения дочери, собиралась взять книгу из маленького шкафа, находившегося у дверей. Действительно, на полу нашлась книга, которая, очевидно, выпала из ее рук в тот момент, когда ей нанесли смертельный удар.

Мужчины подняли убитую и положили на диван.

— Теперь сходите в город… или, может быть, у вас здесь есть телефон?

— Да, сэр.

— Очень хорошо.

После того как Тарлинг уведомил местную полицию он велел соединить его со Скотленд-Ярдом и вызвав Уайтсайда.

Поглядев в окно, он увидел, что небо на востоке начинает проясняться, но бледный свет делал темноту в доме еще более зловещей.

Джек стал разглядывать оружие, которым было совершено убийство. Оно напоминало обыкновенный кухонный нож. На рукоятке виднелось несколько выжженных уже полустершихся букв. С трудом он мог разобрать прописное «М», а потом рассмотреть две другие, которые походили на прописное «К» и прописное «А». «М. К. А.»?

Тарлинг попытался расшифровать надпись, но в это время вернулся дворецкий.

— Молодая хозяйка чувствует себя очень плохо, сэр. Я послал за врачом.

— Вы правильно поступили. Пережитое волнение и испуг были чересчур тяжелы для бедной девушки.

Он подошел к телефону и вызвал машину скорой помощи, чтобы отвезти Одетту в одну из лондонских больниц. Затем вновь позвонил в Скотленд-Ярд и просил немедленно прислать Линг-Чу. Следы были еще совершенно свежие, и сыщик рассчитывал на «нюх» китайца.

— Никто не должен заходить в верхние комнаты, — приказал сыщик дворецкому. — Когда прибудут врач и шериф, вы впустите их через парадный вход, а если меня здесь не будет, то ни под каким видом не должны допускать, чтобы кто-нибудь воспользовался черной лестницей, ведущей к колоннаде.

Тарлинг вышел из дому через парадную дверь, собираясь обойти поместье. Он, признаться, мало надеялся обнаружить при этом что-нибудь новое. Рассвет наверняка поможет в этом, но было бы невероятным, чтобы убийца остался поблизости от места преступления.

Парк был большой и заросший. Сквозь чащу змеилось множество тропинок, ведущих к высокому забору. В одном углу находилась довольно открытая площадка, свободная от кустов и деревьев. Он поверхностно обследовал ее и осветил фонариком длинные ряды овощных грядок.

В конце парка чернел небольшой домик садовника. Сыщик направил на него луч фонаря. Что это, померещилось, или на самом деле за углом мелькнуло чье-то бледное лицо? Он посветил снова, обошел вокруг строения — никого. И все же его не покидало ощущение, что кто-то прячется рядом в густых зарослях. Он готов был поклясться, что услышал треск сухих веток и прямо направился на звук. Послышались быстрые шаги, потом наступила тишина. Тарлинг замер. Позади него кто-то тяжело взбирался на стену.

— Кто там? — громко крикнул он. — Стой, или я буду стрелять!

Вдруг сверху раздался резкий дьявольский смех. Это было так жутко, что Тарлинга охватил ужас. Луч фонаря не мог пробиться сквозь ветвистую шапку, покрывающую верх забора.

— Сейчас же слезайте, или я выстрелю!

Неизвестный вновь разразился демоническим хохотом.

— Убийца! Проклятый убийца! Ты убил Торнтона Лайна! На тебе! — закричал он сверху хриплым голосом.

Тут же сквозь ветви что-то упало. На сыщика что-то капнуло. Он с криком смахнул обжигающую жидкость. Тем временем таинственный незнакомец спрыгнул с другой стороны и пустился бежать. Джек нагнулся и при свете фонарика поднял брошенный в него предмет. Это была маленькая бутылочка, на этикетке которой стояло «Серная кислота».

Глава 28

На следующее утро Уайтсайд и Тарлинг сидели на диване, сняв сюртуки, и пили кофе. По сравнению со своим помощником, Джек выглядел усталым и осунувшимся. Зато Уайтсайд хорошо выспался. В этой комнате была убита миссис Райдер. Темно-красные пятна на ковре напоминали об этой жуткой трагедии. Коллеги молчали, каждый думал о своем. По личным причинам Тарлинг не все рассказал своему помощнику. И о встрече с таинственным незнакомцем в парке не упомянул ни слова.

Уайтсайд закурил сигару. Шипение зажженной спички вывело Джека из сонного оцепенения.

— Что вы думаете об этой истории? — спросил он.

Инспектор покачал головой.

— Будь это кража, все объяснилось бы просто, но это не так, и мне очень жаль бедную девушку.

Тарлинг вздохнул.

— Это ужасно. Доктор должен был сперва ввести ей успокоительное, иначе ее невозможно было увезти отсюда.

— Вся история весьма неприятна и запутана, — сказал полицейский инспектор.

— Она не могла дать никаких показаний. Одетта приехала к матери и оставила открытой черную дверь, предполагая возвратиться тем же путем. Но миссис Райдер выпустила ее через парадное. Очевидно, кто-то наблюдал за дочерью и ждал, пока она выйдет. Но, прождав напрасно, прокрался в дом. Наверное, это был Мильбург, — заключил Уайтсайд.

Тарлинг не ответил. Он имел свое мнение на этот счет, но решил пока не высказывать его.

— Совершенно ясно, что это был он, — продолжал инспектор. — Управляющий ночью приходил к вам — мы знаем, что он находился в Гертфорде, известно также, что подлец пытался убить вас, думая, что девушка предала его, и вы проникли в тайну. А теперь он убил ее мать, которая, по всей вероятности, знала о таинственной смерти Торнтона Лайна гораздо больше своей дочери.

Тарлинг поглядел на часы.

— Линг-Чу, пожалуй, пора бы уже быть здесь.

— Ах, так вы послали за своим китайцем? — с удивлением спросил Уайтсайд. — Я думал, что он уже вне подозрений.

— Я вызвал его несколько часов тому назад.

— Гм! Вы предполагаете, что он знает что-нибудь об этой истории?

Сыщик отрицательно покачал головой.

— Нет, я твердо верю тому, что он мне рассказал. Повторяя его историю в Скотленд-Ярде, я не ожидал, что она и вас сумеет убедить. Но я хорошо знаю Линг-Чу. Он еще никогда не лгал мне.

— Убийство — скверное дело, — ответил инспектор. — И если человек не лжет даже тогда, когда дело пахнет виселицей, то он не лжет никогда.

Внизу остановился автомобиль, и Тарлинг подошел к окну.

— Вот и Линг-Чу, — сказал он.

Через минуту китаец бесшумно вошел в комнату. Джек коротким кивком ответил на его поклон и вкратце ознакомил с происшедшим. Он говорил по-английски, так что Уайтсайд мог следить за рассказом, время от времени включаясь в него. Линг-Чу слушал, не говоря ни слова, затем отвесил короткий поклон и покинул комнату.

— Вот здесь письма, — сказал инспектор после его ухода. Две пачки писем в образцовом порядке лежали на письменном столе миссис Райдер. Тарлинг придвинул стул и сел.

— Здесь все?

— Да, рано утром я обыскивал весь дом и ничего больше не мог найти. Те, справа — все от Мильбурга. Они подписаны только инициалом «М», но на всех письмах указан его городской адрес.

— Вы уже читали их?

— Просмотрел два раза, но не нашел ничего такого, что могло бы служить уликой против управляющего. Это самые обыкновенные письма, касающиеся по большей части мелочей и вкладов, которые Мильбург делал именем своей жены, вернее говоря, именем миссис Райдер. Из них легко можно увидеть, как глубоко бедная женщина была замешана во всю эту историю, ничего не зная о преступлении мужа.

Тарлинг по порядку вынимал письма из конвертов, прочитывал их и снова клал обратно. Дойдя до половины пачки, он вдруг остановился и поднес очередное письмо к свету.

— Взгляните, Уайтсайд!

— «Прости, что письмо в пятнах, но страшно тороплюсь и перепачкался чернилами, которые нечаянно опрокинул».

— Но ведь тут же нет ничего особенного! — смеясь ответил помощник.

— По тексту, конечно, — согласился Тарлинг, — Но наш приятель оставил здесь весьма пригодный отпечаток большого пальца.

— Дайте-ка мне этот лист!

Уайтсайд взволнованно подскочил, обошел вокруг стола и поглядел через плечо Тарлинга, все еще державшего письмо в руке. Он оживился и схватил его за руку.

— Теперь он в наших руках! — воскликнул инспектор. — Ему не ускользнуть!

— Что вы хотите сказать?

— Готов присягнуть в том, что этот оттиск тождественен с кровавым следом на ящике комода мисс Райдер.

— Вы вполне уверены в этом?

— Абсолютно, — быстро ответил Уайтсайд. — Посмотрите на эти спирали, на характер линий. У меня при себе фотография. — Он поискал в своей записной книжке и нашел увеличенный снимок.

— Сравните же, — торжествовал инспектор. — Линия к линии, борозда к борозде точно подходят. Это большой палец Мильбурга, и Мильбург — тот человек, которого мы разыскиваем!

Он быстро надел сюртук.

— Куда вы собираетесь?

— Назад в Лондон, — гневно сказал полицейский инспектор. — Получить ордер на арест Джорджа Мильбурга, человека, убившего Торнтона Лайна и свою собственную жену — тяжкого преступника.

Глава 29

Вернулся Линг-Чу, непроницаемый, как обычно. Он всегда привносил своеобразное дыхание таинственности.

— Ну, — спросил Тарлинг, — что ты нашел?

Уайтсайд прислушался, хотя считал случай выясненным.

— Два человека поднимались этой ночью по лестнице, — сказал Линг-Чу. Также и мой господин. — Он посмотрел на Тарлинга, который утвердительно кивнул. — Следы ног моего господина ясны, — продолжал он, — также и те, которые принадлежат маленькой молодой женщине, а также босые ноги.

— Ты заметил следы босых ног? — спросил Тарлинг.

— Это был мужчина или женщина? — заинтересовался Уайтсайд.

— Этого я не могу решить, — ответил китаец, — но ноги были изранены и из них сочилась кровь. На дворе, на усыпанных гравием дорожках, видны кровавые следы.

— Этого не может быть, — резко сказал Уайтсайд.

— Не прерывайте его сейчас, — предупредил Тарлинг.

— Одна женщина вошла в дом и снова вышла, — продолжал Линг-Чу.

— Это была мисс Райдер.

— Потом пришли еще одна женщина и один мужчина, потом босой человек, чьи кровавые следы видны поверх следов первых.

— Откуда вы знаете, какие следы оставила первая женщина и какие вторая? — несмотря на свое предубеждение, Уайтсайд был заинтересован.

— Ноги первой женщины были мокрые, — ответил Линг-Чу.

— Но ведь дождя не было, — торжествующе произнес полицейский инспектор.

— Она стояла на траве, — объяснил Линг-Чу, и Тарлинг кивнул, подтверждая это. Он вспомнил, что Одетта стояла за кустами на траве и наблюдала оттуда его потасовку с Мильбургом-велосипедистом.

— Но одного я не могу понять, господин, — сказал Линг-Чу, — тут есть еще следы ног другой женщины, которые я не мог найти ни на лестнице, ни в вестибюле. Эта женщина обошла вокруг дома. Насколько можно судить, она описала круг дважды, потом вышла в сад и прошла между деревьев.

— Мисс Райдер вышла на улицу, — сказал Джек, — и последовала за мной в Гертфорд.

— Кроме того, есть еще следы женщины, которая обошла вокруг дома, упрямо повторил Линг-Чу, — и поэтому я думаю, что человек, ходивший босиком, был женщиной…

— А, кроме наших следов, еще есть мужские?

— Об этом я только что собирался сказать. Имеется еще слабый след мужчины, который пришел довольно рано, следы мокрых ног покрывают его следы, затем он опять ушел, но не ступал по гравию, там я нашел следы велосипеда.

— Значит, это был Мильбург, — дополнил Тарлинг.

— Если нога не коснулась земли, — объяснил Линг-Чу, то она почти не оставляет следов. Следы ног женщины, бродившей вокруг дома, мне так трудно объяснить себе, потому что я не нашел их на лестнице, и все-таки знаю, что они ведут от дома; я точно могу проследить их в направлении от двери. Пожалуйста, пойдемте вместе со мной вниз, и я покажу вам их.

Он проводил обоих в сад. Уайтсайд только теперь заметил, что китаец босой.

— А вы не смешали свои собственные следы со следами неизвестных? — шутя спросил он.

Линг-Чу покачал головой.

— Я оставил свои ботинки за дверью, потому что так легче работать. — Он пошел и обулся.

Китаец привел их к боковой стене дома и показал отчетливые следы, без сомнения, принадлежавшие женщине. Они вели вокруг дома.

— Что ты скажешь об этом, Линг-Чу? — спросил Тарлинг.

— Кто-то вошел в дом, прокравшись через заднюю дверь и поднявшись по лестнице. Сперва этот пришелец совершил убийство, потом не мог найти выход.

— Да, он прав, — сказал Уайтсайд. — Вы хотите указать на дверь, ведущую из флигеля в дом? Ведь она же была заперта, Тарлинг, тогда, когда вы раскрыли убийство?

— Да, дверь была крепко заперта.

— Когда она увидела, что не может так попасть в дом, — продолжал Линг-Чу, — она попыталась проникнуть через окно.

— Она? Она? — торопливо переспросил Тарлинг. — Линг-Чу, кто же это был? Ты хочешь сказать, женщина?

Это утверждение Линг-Чу его несколько смутило. Сыщик вспомнил о другом участнике этой трагедии — коричневое пятно на руке явственно напоминало ему о его существовании.

— Кто же он?

— Я говорю о женщине, — спокойно ответил Линг-Чу.

— Но кто же, ради всего святого, собирался еще проникнуть в дом после того, как он убил миссис Райдер? Ваша версия противоречит здравому смыслу. Убийца всегда старается как можно быстрее и как можно дальше уйти от места преступления.

Линг-Чу не ответил.

— Сколько же человек в этом участвовало?

— Мужчина или женщина босиком вошел в дом и убил миссис Райдер; другой человек обошел вокруг дома и пытался проникнуть через окно. Я точно не могу сказать, было это одно лицо или два, — ответил Линг-Чу.

Тарлинг обыскал тыльную часть здания еще раз. Она, как известно, была отделена от основного здания галереей. Очевидно, все это было специально устроено так, чтобы мистера Мильбурга не видели, когда он приезжал к жене. Это крыло дома состояло из спальни, находящейся рядом с комнатой, в которой жила мисс Райдер, комнаты, в которой было совершено убийство, и еще одной спальни, через которую Тарлинг вместе с Одеттой входил в галерею. Тут находилась дверь, через которую было единственное сообщение с главным зданием.

— Нам ничего больше не остается, как передать дело местной полиции и вернуться в Лондон, — сказал Тарлинг.

— И арестовать Мильбурга, — высказал свое мнение Уайтсайд. — Считаете ли вы выводы Линг-Чу правильными?

Тарлинг покачал головой.

— Мне не хотелось бы отбрасывать его версию, потому что Линг-Чу изумительно хитрый и внимательный сыщик. Он в состоянии обнаружить следы, совершенно незаметные для других. С его помощью в Китае я достигал прекрасных результатов.

Они вернулись на автомобиле в город. Во время поездки Линг-Чу сидел рядом с шофером и все время курил сигареты одну за другой. Тарлинг по дороге говорил мало: его мысли были заняты последними таинственными событиями, которым он все еще не мог найти подходящего объяснения.

Их путь лежал мимо госпиталя, в котором находилась Одетта Райдер. Джек велел остановить машину, желая осведомиться о состоянии ее здоровья. Он нашел девушку уже несколько оправившейся от жестокого удара. Она спала глубоким сном.

— Это самое лучшее для нее, — возвратясь, сказал он Уайтсайду. — Я очень беспокоился.

— Вы, по-видимому, очень интересуетесь мисс Райдер?

Сперва это неприятно задело Тарлинга, но потом он расхохотался.

— О, да, я очень интересуюсь ею, — признался он, — но это вполне естественно.

— Почему же?

— Потому что мисс Райдер будет моей женой, — подчеркнуто ответил он.

— Ах, вот что! — удивился Уайтсайд и замолчал.

Ордер на арест Мильбурга был уже заготовлен и передан для приведения в исполнение Уайтсайду, как только они прибыли в Скотленд-Ярд.

— Мы не дадим ему времени удрать, — сказал полицейский инспектор. Боюсь, что негодяю слишком везет. Будем надеяться, что застанем его.

Дом оказался покинутым. Приходившая по утрам поденщица терпеливо ожидала у железных ворот. Она рассказала, что мистер Мильбург обычно впускал ее в половине девятого.

Несмотря на протесты женщины, Уайтсайд отпер замок при помощи отмычки. Открыть дверь дома оказалось труднее. Но Тарлинг не стал задерживаться из-за таких пустяков и выбил окно. Он попал в маленькую комнатку, где в прошлый раз разговаривал с Мильбургом.

Дом был совершенно пуст. Они переходили из комнаты в комнату, обыскивая шкафы и комоды, и в одном из ящиков обнаружили следы блестящего порошка.

— Пусть меня повесят, если это не термит, — сказал Тарлинг. — Во всяком случае мы можем доказать, что мистер Мильбург совершил поджог, на случай, если нам не удастся уличить его в убийстве. Отправьте это на химанализ, Уайтсайд. Если Мильбург и не убил Торнтона Лайна, то наверняка поджег здание фирмы «Бешвуд и Саломон», чтобы уничтожить следы своих махинаций.

Уайтсайд сделал другое открытие: управляющий спал в огромной кровати.

— Этот дьявол привык к большой роскоши, — сказал инспектор. Посмотрите-ка, что за матрац!

Он внимательно обыскал кровать и явно удивился. Конструкция была чересчур массивна. Уайтсайд откинул полог, чтобы получше разглядеть ее. Сбоку он нашел маленькое круглое отверстие, достал из кармана перочинный нож, вставил в узкое отверстие и нажал. Раздался легкий треск, и распахнулись потайные дверцы. Уайтсайд пошарил в шкафчике и что-то вынул оттуда.

— Книги, — сказал он сперва разочарованно и стал их внимательно разглядывать. Вдруг его лицо прояснилось. — Ведь это же дневники. Хотел бы я знать, неужели этот тип на самом деле вел дневник?

Он положил томики на кровать. Тарлинг взял один из них в руки и раскрыл.

— Ведь это же дневники Торнтона Лайна! Они могут нам очень пригодиться.

Один из томов был закрыт на замок. Это был последний из всей серии, и было видно, что его пытались открыть. Вероятно, Мильбург пробовал это сделать, но затем решил прочесть в порядке очередности.

— Есть там еще что-нибудь? — спросил Джек.

— Нет, — разочарованно ответил полицейский инспектор. — Но, может быть, тут не одно отделение.

Они оба принялись усердно искать, но ничего не нашли.

— Нам здесь больше нечего делать, — сказал Тарлинг. — Оставьте на посту одного сотрудника на случай, если Мильбург вернется. Я лично в это мало верю.

— Вы думаете, что мисс Райдер спугнула его?

— Весьма вероятно, — ответил Джек. — Поедем еще в торговый дом, но там мы его тоже не застанем.

Предположения оказались правильными. Никто не видел управляющего и не мог сказать, где он может находиться: Мильбург исчез, как будто земля разверзлась и поглотила его.

Скотленд-Ярд сейчас же разослал его приметы всем полицейским постам и участкам. В течение суток каждый полицейский получил фотографию и описание примет разыскиваемого. И если Мильбург еще не покинул страну, что маловероятно, то его арест был неизбежен.

В пять часов пополудни удалось найти еще одно вещественное доказательство. Пара туфель, сношенных и грязных, была найдена в канаве возле шоссе в Гертфорде, в четырех милях от дома миссис Райдер. Начальник Гертфордской полиции передал это известие по телефону в Скотленд-Ярд и отправил туфли со спецрассыльным. В половине восьмого вечера пакет лег Тарлингу на стол.

Он открыл коробку и нашел в ней пару поношенных туфель. Ясно было, что когда-то они видали лучшие времена.

— Женские, поглядите на каблуки.

Уайтсайд взял одну туфлю в руки.

— Здесь, — вдруг сказал он, указывая на светлую подкладку. — Эти кровавые пятна подтверждают предположения Линг-Чу. У той, что носила туфли, из ног сочилась кровь.

Осматривая находку, Тарлинг поднял язычки туфель, чтобы рассмотреть знак фирмы. Но вдруг они выпали из рук детектива.

— Что случилось? — спросил Уайтсайд, поднимая туфли.

Он заглянул внутрь и надрывно засмеялся: там под маленькой кожаной этикеткой известной лондонской обувной фирмы чернилами было написано: «мисс О. Райдер».

Глава 30

Главврач больницы сообщил Тарлингу, что Одетта снова пришла в себя, но нуждается еще в нескольких днях полного покоя, и необходимо поэтому отправить ее на некоторое время за город.

— Надеюсь, вы не будете слишком утруждать ее вопросами, — сказала пожилая дама, — потому что ей нельзя волноваться.

— Мне нужно задать ей только один вопрос, — сердито сказал сыщик.

Он нашел Одетту в красиво убранной палате. Девушка ласково улыбнулась.

Он склонился и поцеловал ее, а потом без предисловия вынул туфлю из кармана.

— Милая, это твоя туфля?

Она кивнула в знак согласия.

— Где ты нашел ее?

— Ты уверена в том, что она принадлежит тебе?

— Конечно, — улыбнулась Одетта. — Это мои старые утренние туфли, которые я всегда носила дома. Но почему ты меня спрашиваешь?

— Где ты в последний раз их видела?

Девушка закрыла глаза и задрожала.

— В маминой комнате.

Она уткнулась лицом в подушку и заплакала. Тарлинг гладил ее руки, пытаясь успокоить.

Прошло время, пока Одетта снова овладела собой. Но она не могла объяснить ничего нового.

— Маме так нравились эти туфли. У нас с ней одинаковый размер.

От рыданий она больше не могла говорить, и Тарлинг поторопился перевести разговор на другие темы. Он все больше приходил к убеждению, что теория Линг-Чу была правильной, хотя не все факты убеждали его. По дороге в управление полиции он неотступно думал о том, как можно привести к общему знаменателю все противоречия. Кто-то босиком вошел в дом, из его ног сочилась кровь, и после того, как совершил убийство, он решил обуться. Убийца, будь это женщина или мужчина, нашел пару утренних туфель. Нашел и затем вышел из дому. Но оставался открытым вопрос, почему после убийства он снова пытался проникнуть в дом и что там искал?

Если Линг-Чу прав, то, очевидно, Мильбург не убийца. Если поверить острой наблюдательности китайца, то человек с маленькими ногами был тем самым, который бросил бутылку с кислотой. Он поделился этими выводами с Уайтсайдом, и тот согласился.

— Но из этого еще не следует, — заявил Уайтсайд, — что босоногий, очевидно, ворвавшийся в дом миссис Райдер, совершил убийство. По-моему, убийца все-таки Мильбург. Не будем спорить об этом, но едва ли можно сомневаться в том, что он убил Торнтона Лайна.

— Уверен, что знаю теперь, кто убил Лайна, — решительно сказал Тарлинг. — Я все обдумал и наконец привел свои мысли в порядок. Вы, вероятно, сочтете мою теорию фантастической и отвергнете ее.

— Кого же вы имеете в виду? — спросил Уайтсайд.

Тарлинг отрицательно покачал головой: он считал момент неподходящим для разъяснения своей версии. Инспектор откинулся на спинку кресла и в течение нескольких минут сидел, глубоко задумавшись.

— Этот случай с самого начала полон противоречий. Торнтон Лайн был богатым человеком, — замечу мимоходом, как и вы теперь, Тарлинг, и поэтому я должен был бы, собственно говоря, обращаться к вам с большим почтением.

Сыщик улыбнулся.

— Продолжайте.

— У Лайна были странные слабости. Он был плохим поэтом, что очевидно из его томика стихов. Имел склонность к экстравагантности. Подтверждение этого — симпатия к Сэму Стею, который, как вы, вероятно, знаете, убежал из сумасшедшего дома.

— Да, — сказал Тарлинг. — Но продолжайте.

— Лайн влюбляется в красивую девушку, которая служит в его фирме. Он привык, чтобы все его желания исполнялись и чтобы все женщины были к его услугам, если ему хочется иметь их. Эта девушка отклонила его предложение, и поэтому он затаил к ней неукротимую, безудержную злобу.

— Но я все еще не вижу, о каких противоречиях вы думаете, — возразил сыщик, ласково подмигнув ему.

— К этому я сейчас и приступлю. Это был номер первый. Номер второй мистер Мильбург, человек елейный, в течение многих лет обкрадывавший фирму и живший в Гертфорде на широкую ногу на те деньги, которые он добывал нечестным путем. Подозрительное отношение к нему Лайна не остается незамеченным. Уже отчаявшись, он вдруг узнает, что Торнтон Лайн безумно влюбился в его падчерицу.

— По моему мнению, — прервал его Тарлинг, — он скорее попытался бы взвалить всю ответственность за кражу на девушку, рассчитывая, что она, уступив хозяину, избежит наказания.

— И это вполне вероятно. Я не собираюсь опускать этот вариант, ответил Уайтсайд.

— Мильбургу важно было, используя благоприятный момент, побеседовать с Торнтоном Лайном по личному вопросу, поэтому он отправил телеграмму своему шефу, приглашая его прийти на квартиру мисс Райдер, полагая, что это послужит хорошей приманкой.

— И Лайн приходит в войлочных туфлях? — саркастически спросил Тарлинг. — Нет, Уайтсайд, тут что-то не связывается.

— Да, вы правы, — согласился тот, — но я хотел бы сперва обрисовать этот случай в общих чертах. Лайн в самом деле приезжает в квартиру Одетты и встречает там управляющего. Мильбург пускает теперь в ход свой последний козырь: он полностью признает себя виновным и предлагает шефу сделку, но тот отклоняет ее. Между ними возникает спор, и в отчаянии Мильбург стреляет в него.

Тарлинг таинственно улыбнулся.

— Да, во всей этой истории немало загадок.

Вошел полицейский.

— Вот то, что вы заказывали, — обратился он к Уайтсайду, передавая ему машинописный текст.

— Ага, вот поглядите: здесь все детали о нашем приятеле Сэме Стее, сказал Уайтсайд, когда полицейский вышел из комнаты. Он стал читать вполголоса: — «Рост 162 сантиметра, бледный цвет лица… одет в серый костюм и нижнее белье со штемпелем психолечебницы».

— Что, что?!

— Это очень важно. — Уайтсайд продолжал читать: — «Когда пациент скрылся, на нем не было ботинок. У него необычайно маленькая нога. Кроме того, пропал один большой кухонный нож. Вполне возможно, что пациент вооружен. Он может искать обувь, надо известить всех сапожников…»

Сэм Стей был босиком! Сэм Стей ненавидел Одетту Райдер!

Детективы переглянулись.

— Теперь вы видите, кто убил миссис Райдер, — сказал Тарлинг. — Она стала жертвой человека, который видел, как Одетта Райдер вошла в дом, и напрасно ждал ее вторичного появления. Он прокрался вслед за ней, чтобы, как он воображал, отомстить ей за смерть своего благодетеля. А потом убил эту несчастную женщину. На рукоятке ножа — М.К.А. - первые буквы названия лечебницы. Нож был у него при себе. Когда Стей увидел, что ошибся, он стал искать пару туфель для своих окровавленных ног, и когда ему больше не удалось попасть в дом через дверь, он обошел вокруг здания в поисках окна, через которое можно пробраться внутрь и найти девушку.

Уайтсайд с удивлением посмотрел на него.

— Как жаль, что вы унаследовали такое крупное состояние, — сказал он, если вы удалитесь от дел, наше отечество потеряет великого сыщика.

Глава 31

— Я вас уже где-то видел?

Солидный священник в безукоризненном белом воротничке любезно склонился к остановившему его прохожему и, ласково улыбнувшись, покачал головой.

— Нет, мой друг, я не помню, чтобы видел вас раньше.

Прохожий был маленьким человечком в поношенном костюме, бледный, болезненный на вид. Его худощавое лицо избороздили морщины. Заросшее многодневной щетиной, лицо казалось особенно мрачным. Священник как раз вышел из Темпль-Гарден — благообразный, с толстой книгой под мышкой.

— Зато я вас уже встречал, — настаивал коротышка, — я даже видел вас во сне.

— Ну, хорошо, пусть так, а теперь извините, мне предстоит важное свидание.

— Подождите, я должен с вами поговорить! — воскликнул невзрачный незнакомец так порывисто, что его собеседник невольно остановился. — Говорю вам, что вы мне снились, вы танцевали с четырьмя голыми чертями, и все они были ужасно жирны и безобразны!

Последние слова он произнес тихо, но весьма внушительно.

Священник в испуге отступил назад.

— Мой милый, — серьезно сказал он, — вы не вправе задерживать на улице людей затем, чтобы рассказывать им подобную чепуху. Я раньше никогда не встречал вас. Мое имя Джосия Дженнингс.

— Вы — Мильбург. Я уверен в этом. Он часто говорил о вас, этот удивительный человек. Послушайте-ка, — он взял священника за рукав, и Мильбург — а это был действительно он — побледнел. Неизвестный яростно вцепился в его руку и продолжал с дикой страстью. — Знаете ли вы, где он сейчас? Покоится в красивом мавзолее, величиной с дом, на Хайгетском кладбище! Две двери ведут внутрь. Они большие и красивые, как церковные, а дальше надо спуститься по небольшой лестнице из мрамора.

— Кто вы такой? — спросил Мильбург, у которого от испуга зуб на зуб не попадал.

— Вы не знаете меня? — Маленький человечек злобно посмотрел на него. Я Сэм Стей, я несколько дней проработал в торговом доме. Все, что вы нажили — это его. Каждый заработанный вами пенс — от него.

Мильбург оглянулся, не наблюдает ли за ним кто-нибудь.

— Не говорите чепухи, — тихо сказал он. — И слушайте внимательно. Если вас кто-нибудь спросит, видели ли вы меня, отвечайте — нет.

— Я хорошо понял вас. Я вас знаю. Я знаю всех, с кем он был связан. Он поднял меня из грязи. Он — мой Бог.

Они вместе направились в глубь парка. Мильбург сел на скамейку и предложил своему спутнику сесть рядом. Впервые он уверенно чувствовал себя в этом одеянии. Пастор, беседующий с оборванцем, мог обратить на себя внимание, но ни в коем случае не вызывал подозрений. Ведь это входило в обязанности духовного лица — утешать бедных и страждущих.

— С каких пор вы стали пастором?

— Не очень давно, — гладко, без запинки, ответил Мильбург. Он попытался восстановить в памяти все, что слыхал о Сэме Стее. Но тот не дал ему сосредоточиться.

— Меня заперли в сумасшедший дом. Но вы ведь знаете, что я не сошел с ума, мистер Мильбург? А вы в один прекрасный день стали духовным лицом. — Он вдруг кивнул с умным и понимающим видом. — Это он вас сделал священником? Мистер Лайн мог творить удивительные вещи. Вы произносили заупокойную речь во время его похорон? Вы же знаете, это там — в красивом мавзолее в Хайгете. Я видел его там, я каждый день хожу туда и нашел его, благодаря случаю.

Управляющий глубоко вздохнул. Он вспомнил теперь, что Сэм Стей был помещен в сумасшедший дом. И сбежал оттуда. Было не слишком приятно беседовать с беглым безумцем, но из этого можно было попытаться извлечь пользу. Мистер Мильбург был человеком, не упускавшим ни малейшего благоприятного случая. Как же использовать эту встречу? Стэй сам навел его на удачную мысль.

— Я еще доведу до конца историю с этой девушкой!

Вдруг он оборвал разговор и закусил губы, потом с хитрой улыбкой поглядел на собеседника.

— Я ничего не сказал, мистер Мильбург, не правда ли? Ничего такого, что могло бы выдать меня?

— Нет, мой друг, — ответил управляющий благожелательно. — Какую девушку вы имеете в виду?

Лицо безумца исказилось яростью.

— На свете только одна девушка, о которой можно так говорить, — злобно сказал он. — Но я еще сцапаю ее. Еще рассчитаюсь с ней! У меня здесь есть кое-что для нее. — Он неуверенно ощупал свой карман. — Я думал, что это у меня при себе, я так долго носил его с собой. У меня все лежит на месте.

— Значит, вы не скажете доброго слова об Одетте Райдер? — спросил Мильбург.

— Я ненавижу ее! — выкрикнул коротышка. Его лицо побагровело, глаза жутко блестели, руки судорожно вздрагивали.

— Я думал, что сцапал ее прошлой ночью, — начал он и вдруг осекся.

Управляющий не знал, к чему относятся его слова, так как еще не читал газет.

— Послушайте-ка, — продолжал Сэм. — Вы в своей жизни когда-нибудь искренне любили?

Мильбург молчал. Одетта Райдер для него ничего не значила, но к ее матери он был бесконечно привязан.

— О да, я думаю, что кое-кого очень люблю, — сказал он после паузы. Но почему вы спрашиваете об этом?

— В таком случае, вы можете понять, что я чувствую, — хрипло сказал Сэм Стей. — В таком случае вы знаете, почему я должен добраться до человека, который угробил его! Она подстерегла его, оклеветала… Ах, Боже мой!

Безумец закрыл лицо руками и зашатался.

Мистер Мильбург оглянулся. И вдруг ему пришла в голову мысль. Одетта была главной свидетельницей против него, а этот человек смертельно ее ненавидел. Он обдумал все хладнокровно, как купец, оценивающий шкурку зверька. Управляющий знал, что Одетта лежит в одной из лондонских больниц, но не знал, какие обстоятельства привели ее туда. Утром он позвонил в фирму, чтобы узнать, не наводили ли о нем справки, и при этом узнал, что для девушки в госпиталь была послана кое-какая одежда, и таким образом узнал адрес. Хотя и очень удивился ее болезни, Мильбург объяснил это волнением, которое она пережила последней ночью в Гертфорде.

— А если бы вы встретили теперь мисс Райдер?

Стей оскалился.

— В ближайшее время вы ее не увидите, потому что она лежит в госпитале на площади Кевендиш, номер 304.

— Площадь Кевендиш, 304! — повторил Сэм. — Это поблизости от Риджент-стрит, правда?

— Точно не знаю, — ответил Мильбург. — Но она в госпитале.

Безумец дрожал всем телом от нечеловеческого возбуждения.

— Площадь Кевендиш, 304! — Он молниеносно удалился.

Священник поглядел ему вслед, поднялся и пошел в другую сторону. Он решил, что может взять билет на континент как на станции Ватерлоо, так и на вокзале в Чаринг-Крос. Второй вариант был даже безопаснее.

Глава 32

Тарлингу следовало выспаться. У него ныли кости и мышцы. Он сидел в своей комнате и изучал дневники Лайна. Иногда одна книга охватывала два или три года. Наконец, осталась последняя, запертая на два бронзовых замка, вскрытые специалистами Скотленд-Ярда. Сыщик стал перелистывать ее страницу за страницей. Здесь Торнтон Лайн делал записи до самого дня своей смерти. Тарлинг читал, не ожидая особых результатов, — в прежних не было ничего, кроме великого самомнения.

Вдруг он взял записную книжку и начал выписывать выдержки. Это был рассказ о предложении, сделанном Лайном Одетте Райдер, которое она отвергла, — очень субъективный, с прикрасами и малоинтересный. Потом Тарлинг дошел до места, написанного день спустя после выхода Сэма Стея из тюрьмы. Здесь Торнтон Лайн подробнее описывал свое унижение.

«Стей вышел из тюрьмы. Просто трогательно, как этот человек почитает меня. Иногда мне хочется повернуть его на истинный путь, но если бы это мне удалось, и я сделал его порядочным человеком, то лишился бы тех прекрасных переживаний, которыми наслаждаюсь, благодаря его обожанию. Ведь это так приятно — купаться в лучах обожания. Я говорил с ним об Одетте. Это странно — говорить о таких вещах с преступником, — но он так внимательно прислушивался. Я далеко вышел за рамки своей цели, но искушение было слишком велико. Какой ненавистью пылали его глаза, когда я окончил рассказ…

Стей составил план, как изуродовать ее красивое лицо. Дело в том, что он сидел в тюрьме вместе с одним заключенным, который был осужден за то, что облил девушку серной кислотой… Сэм собирался сделать то же самое. Сперва я пришел в ужас, но потом согласился с ним. Он сказал также, что может дать мне ключ, при помощи которого можно отпирать все двери. Если бы я пошел туда… в темноте… и мог бы оставить там что-нибудь… Да, это идея… Предположим, я принес бы что-нибудь китайское. Тарлинг, по-видимому, в очень хороших отношениях с девушкой… Если у нее будет найдено что-нибудь китайское, то и он заодно будет заподозрен…»

Дневник заканчивался словом: «заподозрен». Это был замечательный конец! Джек снова и снова перечитывал последние фразы, пока не выучил их наизусть. Потом захлопнул книгу и запер ее в письменном столе. Он просидел целых полчаса, подперев подбородок. Записки, оставшиеся после Лайна, значительно облегчили ему задачу.

Торнтон Лайн пошел к девушке на квартиру не по телеграмме, а с исключительным намерением скомпрометировать Одетту и навредить ее доброй репутации. Он собирался оставить у нее клочок бумаги с китайскими иероглифами, чтобы попутно опорочить и Тарлинга.

Мильбург же был в квартире Одетты по другой причине. Там они встретились, разругались между собой, и управляющий выстрелом убил его наповал.

Таким образом объяснялось также, почему Торнтон Лайн надел войлочные туфли и почему эта китайская бумажонка оказалась в его жилетном кармане.

Затем сыщик вспомнил о Сэме Стее, который бросил в него бутылочку с серной кислотой. Да, это и был человек, составивший садистский план изуродовать девушку.

Мильбург должен быть найден во что бы то ни стало! Он был последним недостающим звеном в цепи.

Тарлинг приказал начальнику полицейского поста Кеннон-Роуд известить его, как только получит какое-либо новое сообщение. Но так как звонка долго не было, он лично направился в Кеннон-Роуд, чтобы получить последние сведения из первых рук. Джек, впрочем, узнал немногое. Но в то время как он беседовал с полицейским инспектором, на пост примчался взволнованный шофер с заявлением о краже его автомобиля. Такое происходит в Лондоне ежедневно. Шофер подвез господина с дамой к одному из театров в Вест-Энде, и ему было приказано ждать до конца представления. Высадив своих пассажиров, он отправился в маленький ресторанчик поужинать, а когда вышел оттуда, его автомобиля уже не было.

— Я знаю, кто это сделал! — выкрикивал шофер. — И если я сцапаю этого типа…

— Откуда вы его знаете?

— Он входил в ресторан и вышел, когда я ужинал.

— Как он выглядел? — спросил полицейский инспектор.

— Он был очень бледен. Я мог бы узнать его среди тысячи других, и, кроме того, я заметил, что он был в совершенно новых ботинках.

Во время этой беседы Тарлинг прошелся от письменного стола к окну и обратно.

— Он с вами разговаривал?

— Да, сэр, Я спросил, не ждет ли он кого-нибудь, и он ответил, что нет. Потом нес всякую чепуху о каком-то человеке, который был его лучшим другом. Полагаю, у него в голове было не все в порядке.

— Дальше, — нетерпеливо требовал Тарлинг. — Что же произошло потом?

— Этот ненормальный вышел, и сейчас же послышался шум мотора. Но на улице стояло несколько машин, и я не обратил на это внимания. Когда вышел на улицу, обнаружил, что мой автомобиль исчез. Парень, которому я поручил присматривать за ним, ушел в пивную пропивать деньги, которые дал ему этот подозрительный тип.

— Похоже, это тот самый человек? — обратился полицейский инспектор к Тарлингу.

— Да, это, должно быть, Сэм Стей. Но я не знал, что он умеет управлять автомобилем.

Полицейский кивнул.

— Я хорошо знаю Сэма Стея. Мы три раза арестовывали его. Какое-то время он был шофером.

Как раз утром сыщик собирался просмотреть все дела Сэма, но ему пришлось отвлечься.

— Он далеко не уйдет: вы сейчас же опубликуйте приметы автомобиля. Теперь нам гораздо легче поймать его. Машину он спрятать не может, и если предполагает с ее помощью скрыться, то жестоко ошибается.

Тарлинг вернулся обратно в Гертфорд и все рассказал Линг-Чу. Затем он встретился с Уайтсайдом и узнал от него немало новых подробностей о таинственной расправе.

В Скотленд-Ярде навстречу Джеку спешно вышел дежурный сержант.

— Это пришло два часа назад на ваше имя, — сказал он, подавая письмо.

Оно было от Мильбурга.

«Уважаемый мистер Тарлинг, только что я, к моему глубокому горю и отчаянию, прочел в „Ивнинг-пресс“, что моя возлюбленная жена Кэтрин Райдер зверски убита. Мысль об этом приводит меня в ужас, так как всего лишь несколько часов тому назад я разговаривал с ее убийцей. Я твердо убежден в том, что это Сэм Стей. Не предполагая ничего дурного, я рассказал ему, где в настоящее время находится мисс Райдер. Прошу вас, не теряя времени, спасти ее от этого жестокого, опасного безумца. Им движет, по-видимому, только одна мания — отомстить за смерть покойного Торнтона Лайна. Когда до вас дойдут эти строки, я уже буду находиться вне пределов досягаемости английского правосудия, так как решил уйти из жизни, которая принесла мне так много горя и разочарования.

М.»

Тарлинг был уверен, что Мильбург не покончит жизнь самоубийством. Известие, что Сэм Стей убил миссис Райдер, было теперь уже лишним, но то, что этот мстительный безумец знал местопребывание Одетты, встревожило его.

— Где мистер Уайтсайд? — спросил он.

— Встречается с кем-то в ресторане Кембурга, — сказал сержант.

Тарлингу нужно было срочно повидать Уайтсайда и лично переговорить с ним прежде, чем послать сыщиков в госпиталь на площади Кевендиш.

Инспектор внимательно прочитал письмо.

— Ну, этот не покончит с собой! Это уж самое последнее, что может сделать такой хладнокровный мерзавец. Могу представить, как он с полным спокойствием сел и написал про убийцу своей жены.

— А каково ваше мнение о другом — об угрозе Одетте?

Уайтсайд задумался.

— Это звучит правдоподобно, и мы не можем рисковать, сомневаясь. Что известно о Стее?

Тарлинг рассказал ему историю с украденным автомобилем.

— Тогда мы скоро захватим его, — с довольным видом сказал инспектор. У него нет доверенных людей, а без помощи сообщников практически невозможно скрыться из Лондона на такси.

Уайтсайд сел в автомобиль Тарлинга, и через несколько минут они прибыли в госпиталь.

— Мне очень жаль, что приходится тревожить вас в такой поздний час, сказал Тарлинг заведующей, прочитав явное неудовольствие на ее лице. — Но сегодня вечером я получил важные известия, которые вынуждают нас взять мисс Райдер под охрану.

— Вы хотите взять мисс Райдер под охрану? — удивилась дама. — Я вас не вполне понимаю, мистер Тарлинг. Я только что вышла к вам с намерением отчитать из-за девушки. Вы же знали, что она абсолютно не в состоянии выходить. Мне кажется, сегодня утром я достаточно ясно дала понять это.

— Она вовсе не должна выходить, — сказал Тарлинг. — В чем дело? Не хотите ли вы в самом деле сказать, что она пошла погулять?

— Но вы же сами полчаса тому назад посылали за ней.

— Я посылал за ней? — сыщик побледнел. — Скажите скорее, что произошло?

— С полчаса назад, может быть, немного раньше, прибыл шофер и сказал мне, что он послан из Скотленд-Ярда за мисс Райдер. Ее спешно желают допросить по поводу убийства ее матери.

Лицо Тарлинга нервно передернулось. Он уже не скрывал своего волнения.

— Разве вы не посылали за ней? — растерянно спросила заведующая.

Сыщик отрицательно покачал головой.

— Как выглядел этот шофер?

— Весьма обыкновенно: он был ниже среднего роста и производил впечатление нездорового человека.

— Вы видели, в каком направлении он уехал?

— Нет, я только очень протестовала против того, чтобы мисс Райдер вообще куда-то ехала, но когда я передала ей это известие, она настояла на том, чтобы сейчас же покинуть больницу.

Тарлинг пришел в ужас. Одетта Райдер находилась во власти душевнобольного, который ненавидел ее, который убил ее мать и твердо решил обезобразить и изуродовать ее. Ведь он в своем безумии воображал, что девушка обманула его любимого друга и благодетеля и отплатила тому черной неблагодарностью за добро и заботы о ней!

Не говоря больше ни слова, Тарлинг вместе с Уайтсайдом покинули госпиталь.

— Не знаю, есть ли надежда, — сказал он, когда они очутились на улице. — Боже мой, какая ужасная мысль! Но если мы захватим Мильбурга живьем, то он поплатится за это.

Джек указал шоферу куда ехать, и вслед за инспектором быстро сел в автомобиль.

— Сперва мы поедем ко мне домой и возьмем с собой Линг-Чу. Он может оказаться нам очень полезным. Теперь мы не имеем права опаздывать и должны сделать все, что в наших силах.

Уайтсайд почувствовал себя немного задетым.

— Я не знаю, способен ли Линг-Чу проследить путь такси, в котором уехал Сэм Стей, — сказал он, но, видя подавленное состояние товарища, добавил гораздо любезнее: — Конечно, я тоже придерживаюсь мнения, что мы должны сделать все возможное.

Подъехав к дому, где проживал Тарлинг, они взбежали по лестнице наверх. Но Линг-Чу не было. Он нарушил приказание хозяина когда-либо покидать квартиру без его разрешения. Сыщик зажег свет и сразу увидел исписанный лист рисовой бумаги. Чернила еще не успели высохнуть. На бумаге были начертаны несколько иероглифов.

«Если господин вернется раньше меня, пусть знает, что я вышел искать молодую женщину», — с удивлением прочел Тарлинг. — Он, стало быть, уже знает, что Одетта исчезла. Слава Богу! Хотелось бы только знать…

Вдруг сыщик замолчал. Ему показалось, что он услышал вздох. Уайтсайд тоже насторожился.

— Здесь кто-то стонет. Послушайте-ка еще раз! — Он склонил голову и стал ожидать. Звук повторился.

Тарлинг бросился к двери каморки Линг-Чу: она оказалась запертой. Сыщик приник к замочной скважине. Снова раздался мучительный стон. Он нажал плечом и выдавил дверь.

Детективам представилось необычайное зрелище. На постели, вытянувшись во весь рост, лежал обнаженный до пояса мужчина. Его руки и ноги были привязаны к ножкам кровати, а лицо покрыто тряпкой. Но Тарлингу прежде всего бросились в глаза четыре тонкие красные линии поперек груди. Это служило признаком, что здесь был применен метод, практикуемый китайской полицией, чтобы заставить признаться упорных преступников: легкие надрезы, сделанные острым ножом, которые лишь слегка задевали кожный покров, но зато потом…

Сыщик огляделся, ища бутылочку с жидкостью, применяющейся во время пытки, но нигде не мог ее найти. Затем сорвал тряпку с лица неизвестного.

Это был Мильбург!

Глава 33

Мистер Мильбург много пережил после того, как расстался с Сэмом Стеем, и до этой минуты. Смерть жены от руки безумного убийцы, о которой он узнал из газет, произвела на него тяжелое впечатление. Мильбург искренне переживал и предавался своему горю. Но послание в Скотленд-Ярд было продиктовано отнюдь не стремлением спасти Одетту, а желанием отомстить человеку, убившему единственную женщину, которую он любил. Не собирался он также и покончить с собой. Уже целый год у него были готовы заграничные паспорта на случай бегства. И именно с этой целью он заранее обзавелся одеждой церковника: Мильбург мог покинуть Англию в любую минуту. Билеты лежали у него в кармане, и, отправляя посыльного в Скотленд-Ярд, он был на полпути к станции Ватерлоо. Там управляющий собирался сесть в поезд, а затем пароходом отплыть в Гавр. Он хорошо знал, что полицейские дежурят на станции, но полагал, что под маской почтенного сельского пастора его не узнают, даже если приказ об аресте уже издан.

Расплачиваясь в станционном киоске за купленные в дорогу газеты и книги, Мильбург почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Испуг сковал его. Но, пересилив себя, он оглянулся и вдруг увидел перед собой желтое лицо китайца, которого когда-то уже встречал.

— Ну, мой милый, — улыбаясь, спросил управляющий, — чем могу служить?

— Идемте со мной, — сказал Линг-Чу, — и для вас будет лучше не поднимать шума.

— Вы, по-видимому, ошиблись.

— Я никогда не ошибаюсь, — спокойно ответил китаец. — Вам достаточно будет сказать полицейскому, стоящему там, напротив, что я перепутал вас с мистером Мильбургом, подозреваемым в убийстве, и тогда у меня будут большие неприятности, — иронически добавил он.

У Мильбурга задрожали губы, его лицо стало бледно-серым.

Сопровождаемый Линг-Чу, он покинул станцию Ватерлоо. Дорога на Бонд-стрит осталась страшным сном в его воспоминаниях. Он не привык ездить в автобусе, так как постоянно заботился о личном комфорте и никогда не экономил на этом. Линг-Чу, напротив, охотно ездил в автобусе и чувствовал себя отлично.

За все время пути они не обменялись ни единым словом. Мильбург приготовился к тому, чтобы отвечать Тарлингу, так как полагал, что китаец лишь послан сыщиком, чтобы привезти его к себе. Но в квартире Тарлинга не оказалось.

— Ну, мой друг, что вам угодно от меня? — спросил задержанный. — Это правда, я мистер Мильбург, но если вы утверждаете, что я якобы совершил убийство, то это — гнусная провокация.

К управляющему дернулась его обычная смелость. Сперва он ожидал, что Линг-Чу доставит его прямо в Скотленд-Ярд, и там его арестуют. Но факт, что его доставили к Тарлингу на квартиру, он объяснил тем, что его положение не настолько отчаянное, как представлялось. Китаец снова повернулся лицом к Мильбургу, схватил его за кисть руки и вывернул ее приемом джиу-джитсу. Прежде чем управляющий мог осознать, что произошло, он уже лежал ничком на полу, и Линг-Чу уперся коленом ему в спину. Он почувствовал, как что-то похожее на петлю обвивается вокруг его локтей, и ощутил пронизывающую боль, когда китаец защелкнул наручники.

— Пора вставать! — резко сказал Линг-Чу, и Мильбург почувствовал на себе невероятную силу китайца.

— Что вы хотите со мной сделать? — испуганно спросил он, отбивая дробь зубами.

Вместо ответа Линг-Чу втолкнул его в маленькую комнату, приподнял и бросил на железную кровать. Пленник рухнул, как колода.

Китаец со знанием дела приступил к процедуре допроса. Он прикрепил длинную шелковую веревку к решетке над изголовьем и искусно надел петлю на шею Мильбурга, так что тот не мог двинуться, не рискуя задохнуться.

Затем Линг-Чу снял с него наручники и привязал руки и ноги к ножкам кровати.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — вновь жалобно заскулил Мильбург, но не получил ответа.

Китаец вытащил из своей блузы странного вида нож. При виде его пленник закричал. Он был вне себя от ужаса, но ему предстояло пережить еще более страшные ощущения. Линг-Чу заглушил его жалобный вой, закрыв лицо подушкой. Потом разрезал на нем одежду и оголил по пояс.

— Если вы будете кричать, — спокойно сказал он, — то подумают, что я пою: китайцы не обладают мелодичными голосами, и люди уже часто приходили сюда наверх, когда я распевал китайские песни, так как думали, что кто-то зовет на помощь.

— Этого вы не решитесь сделать! — тяжело дыша, прохрипел Мильбург. Это карается законом. — Он сделал последнюю попытку спастись: — Вас посадят в тюрьму!

— Тем лучше, — сказал Линг-Чу, — вся жизнь — тюрьма. Но петлю на шею вам наденут и вздернут на виселице.

Он снял со смертельно бледного Мильбурга подушку, чтобы тот наблюдал за всеми его манипуляциями. Китаец совершал ритуал с большим увлечением. Он подошел к стенному шкафчику и вынул оттуда маленькую коричневую бутылочку, которую поставил рядом с кроватью. Сел на кровать и стал разговаривать со своим пленником. Линг-Чу плавно говорил по-английски, хотя иногда делал маленькие паузы в поисках нужного слова. Он был высокопарен и педантичен, говорил медленно, делая ударение на каждом слове.

— Вы не знаете китайцев. Вы никогда не жили в Китае? Я не хочу сказать, что вы несколько недель провели в одном из портовых городов в хорошей гостинице. Как ваш мистер Лайн. И, конечно, пребывание в Китае ничего ему не дало.

— Мне ничего неизвестно об этом, — прервал его Мильбург, чувствуя, что китаец связывает его с приключениями Лайна в Китае.

— Хорошо, — Линг-Чу хлопнул себя плоским лезвием ножа по руке. — Если бы вы жили в Китае, в настоящем Китае, тогда вы, быть может, имели бы представление о нашем народе и его особенностях. Считается, что китайцы не боятся ни смерти, ни боли, но это, понятно, преувеличено. Я знал многих преступников, боявшихся и того, и другого.

На миг его тонкие губы искривились в улыбке, как будто воспоминания доставляли ему удовольствие. Затем он вновь стал серьезным.

— С точки зрения европейца, мы все еще очень необразованны, но мы впитали древнюю культуру, которая гораздо выше западной. Это я и собираюсь втолковать вам.

Когда Линг-Чу приставил к его груди острие ножа, Мильбург онемел от ужаса. Но тот держал нож так легко, что несчастный едва ощущал его прикосновение.

— Мы ценим права личности не так высоко, как европейцы. Например, заботливо объяснял он Мильбургу, — мы не слишком нежно обращаемся с нашими пленными, когда знаем, что можем получить признание от преступника.

— О чем вы говорите? — содрогаясь, спросил управляющий, которому вдруг пришла в голову ужасная мысль.

— В Англии, а также в Америке преступника после ареста подвергают только продолжительному допросу. При этом он имеет возможность врать, сколько хватит фантазии. И никто не знает, говорит он правду или лжет.

Мильбург тяжело дышал.

— Теперь вы поняли, куда я клоню?

— Я не знаю, чего вы хотите, — дрожащим голосом ответил пленник, — знаю лишь, что собираетесь совершить ужасное преступление.

Линг-Чу сделал ему знак замолчать.

— Я совершенно точно знаю, что делаю. Послушайте. Примерно неделю тому назад ваш шеф, мистер Торнтон Лайн, был найден мертвым в Гайд-Парке. На нем были только рубаха и брюки, и кто-то положил ему на грудь шелковую рубашку, чтобы унять кровь. Он был убит в квартире молодой женщины, чье имя я не могу правильно произнести, но вы знаете, о ком я говорю.

Мильбург неподвижно уставился на китайца и слабо кивнул.

— Вы убили его, — раздельно произнес Линг-Чу, — потому что он знал, что вы его обокрали, и вы боялись, что он передаст вас полиции.

— Неправда! — заревел управляющий. — Это ложь! Говорю вам, что это неправда!

— Сейчас узнаем, так ли это.

Китаец сунул руку в карман. Мильбург широко раскрытыми глазами наблюдал за ним. Тот вынул только серебряный портсигар, взял папиросу и молча курил, не сводя глаз с пленника, потом поднялся, подошел к шкафу, взял оттуда довольно большую бутылочку и поставил ее рядом с маленькой коричневой.

Линг-Чу докурил сигарету и бросил окурок в пепельницу на камине.

— В интересах всех участников, — медленно и спокойно сказал он, — чтобы правда вышла наружу. Это в интересах моего почтенного господина Ли-Иена «охотника за людьми», а также и в интересах почтенной девушки.

Китаец взял нож и склонился над полумертвым от ужаса Мильбургом.

— Ради Бога, отпустите меня! — закричал несчастный, и его слова потонули в рыданиях.

— Это не принесет вам большого вреда, — китаец молниеносно провел ножом четыре линии по груди Мильбурга. Острое кинжалообразное лезвие, казалось, едва дотрагивалось до кожи пленника, но красные следы от порезов ясно выступали на теле. Пленник чувствовал только щекотку, потом легкую щиплющую боль. Линг-Чу положил нож на стол и взялся за маленькую бутылочку.

— В этом сосуде экстракт из нескольких растений, причем здесь больше всего испанского перца, его особая разновидность, которая растет только в нашей стране. В этой бутылке, — он показал на большую, — особое китайское масло, которое мгновенно успокаивает боль, вызываемую перечной настойкой.

— Что вы делаете?! Вы — собака, дьявол!

— Маленькой кисточкой я буду медленно смазывать порезы перечной настойкой, — он коснулся груди Мильбурга своими длинными пальцами. — Очень медленно, миллиметр за миллиметром. Тогда вы почувствуете боль, какой никогда не испытывали. Вы всю жизнь будете помнить об этом: она пронзит вас с ног до головы. Я часто думал о том, как это просто — узнавать правду, и если вы вообразите, что лишаетесь рассудка от боли, то ошибетесь.

Китаец медленно откупорил бутылочку, обмакнул кисточку в жидкость, и Мильбург с ужасом увидел, как он вытащил ее из горлышка. Линг-Чу внимательно наблюдал за пленником, и когда этот большой человек открыл рот, чтобы закричать, быстро воткнул ему в рот платок, который с невероятной быстротой вытащил из своего кармана.

— Погодите же, погодите! — прохрипел, глотая слова, пленник. — Я должен вам сказать кое-что, что ваш господин должен знать.

— Очень хорошо, — холодно произнес Линг-Чу и вынул платок из его рта. Итак, теперь говорите, но только правду.

— Что я должен вам сказать? — спросил управляющий, на лбу которого от страха крупными каплями выступил пот.

— Вы должны сознаться, что убили Торнтона Лайна — это единственная правда, которую я желаю выслушать.

— Но, клянусь вам, что не убивал его! Клянусь! Слышите, я говорю правду — воскликнул Мильбург, обезумевший от страха.

Линг-Чу подмигнул ему.

— Нет, погодите, погодите же, — заскулил тот, когда Линг-Чу снова взялся за платок. — Вы знаете, что случилось с мисс Райдер?

— Что случилось с мисс Лайдель? — быстро переспросил Линг-Чу. (Китайцы не выговаривают звук «р»).

Чуть дыша, Мильбург рассказал о встрече с Сэмом Стеем. И, запинаясь, пересказал слово в слово весь свой разговор с ним. Линг-Чу, сидя рядом, внимательно слушал. Когда пленник кончил, он отставил бутылочку в сторону и закупорил ее.

— Моему господину угодно, чтобы маленькая молодая женщина была в безопасности, — сказал он. — Сегодня вечером он не вернется, поэтому я сам должен пойти в госпиталь. С вашим допросом можно еще подождать.

— Отпустите меня! — воскликнул Мильбург. — Я хочу помочь вам.

Линг-Чу покачал головой.

— Нет, вы останетесь здесь, — он угрожающе улыбнулся. — Сперва пойду в госпиталь, и если все в порядке, я снова вернусь к вам. Тогда мы посмотрим, в чем вам следует сознаться.

Китаец достал из шкафа чистое белое полотенце, покрыл им лицо своей жертвы и брызнул на него несколько капель из третьей бутылочки, которую он также взял на полке. Мильбург потерял сознание и не мог ничего вспомнить, пока не увидел над собой удивленное лицо Тарлинга.

Глава 34

Сыщик развязал узлы, которыми был привязан к кровати управляющий. Этот большой, сильный человек был бледен, как мел, и весь дрожал. Он не смог сесть без посторонней помощи. Тарлинг с Уайтсайдом внимательно наблюдали за ним. Сыщик исследовал надрезы на груди и облегченно вздохнул, установив, что Линг-Чу еще не успел приступить к пытке, которая так часто доводила китайских преступников до грани безумия. Он нимало не сомневался в том, что именно Линг-Чу доставил сюда Мильбурга и привязал его.

Уайтсайд поднял разорванную в лохмотья одежду, которую китаец сорвал с пленника, и положил ее рядом с ним на кровать. Тарлинг почувствовал вопросительный взгляд помощника.

— Что это все означает?

— Мой друг Линг-Чу хотел на свой собственный лад узнать, кто убил Торнтона Лайна. По счастью, он еще не приступил к пытке. Вероятно, он прервал это занятие, когда Мильбург сказал ему, что мисс Райдер угрожает опасность.

Сыщик посмотрел на обессиленного, измучившегося человека, сидевшего на кровати.

— Он немного крупнее меня, но, думаю, мое платье ему подойдет.

Джек быстро направился в свою спальню и скоро вернулся оттуда с кое-какой одеждой.

— Ну, Мильбург, вставайте и одевайтесь!

Тот, полуголый, взглянул на него. Он все еще был вне себя, его руки и губы дрожали.

— Полагаю, что лучше будет, если вы наденете это платье, а не костюм священника. Правда, моя одежда будет вам не очень к лицу, — саркастически добавил Тарлинг.

Оба сыщика удалились в соседнюю комнату. Спустя некоторое время дверь отворилась. Мильбург, шатаясь, вошел в комнату и тяжело опустился на стул.

— Чувствуете ли вы себя в состоянии выйти на улицу? — спросил Уайтсайд.

— Выйти? — управляющий растерянно оглянулся. — Куда же я должен идти?

— В полицию, — сухо ответил Уайтсайд. — У меня ордер на ваш арест, Мильбург, потому что вас подозревают в совершении умышленного убийства, поджога, воровства и растраты.

— Умышленного убийства! — звенящим голосом воскликнул Мильбург, протягивая к нему дрожащие руки. — Вы не можете обвинять меня в этом, клянусь, что я невиновен!

— Где вы в последний раз видели Торнтона Лайна? — спросил Тарлинг.

Управляющий сделал отчаянное усилие взять себя в руки.

— Я видел его в последний раз живым в его бюро… — начал он.

— Когда вы в последний раз видели Торнтона Лайна? — резко повторил Тарлинг. — Это все равно — видели ли вы его живым или мертвым?

Мильбург не ответил. Уайтсайд положил ему руку на плечо и сказал, глядя в сторону Тарлинга:

— Как полицейский чиновник, я обязан предостеречь вас, что все сказанное сейчас вами может быть использовано против вас в качестве улики на суде.

— Подождите, — ответил Мильбург, Его голос совершенно осип, он едва мог дышать.

— Могу я выпить воды? — попросил он, облизывая языком пересохшие губы.

Тарлинг принес стакан воды, и управляющий осушил его. Казалось, это вернуло ему отчасти высокомерие и нахальство. Он вдруг встал со стула, оправил жилет — на нем был старый охотничий костюм Тарлинга — и в первый раз за все время улыбнулся.

— Господа, — сказал мошенник своим обычным тоном, — вам трудно будет доказать, что я замешан в убийстве Торнтона Лайна, так же как и то, что я имею что-нибудь общее с пожаром на фирме «Бешвуд и Саломон» — предполагаю, вы это имели в виду, говоря о поджоге. И уж труднее всего — что я обкрадывал фирму Торнтона Лайна. Девушка, совершившая это преступление, как вы знаете, Тарлинг, сделала уже письменное признание. — Он, нагло улыбаясь, посмотрел на сыщика, твердым взглядом встретившего его заявление.

— Я ничего не знаю ни о каком признании, — сказал он с ударением на каждом слове.

Мильбург, ухмыльнувшись, склонил голову. Хотя на его лице еще сохранились следы пережитого страха, прежняя самоуверенность явно возвращалась к нему.

— Этот документ был сожжен, и сделали это именно вы, мистер Тарлинг. А теперь я полагаю, что вы достаточно долго водили меня за нос.

— Водил за нос? — возмутился Тарлинг. — Что вы хотите этим сказать?

— Я подразумеваю, что приказ об аресте, который вы мне все время тыкали в нос — блеф.

— Нет, это не блеф, — сказал Уайтсайд, вынимая из кармана сложенный вчетверо документ. Он развернул его и сунул прохвосту под нос. — А на всякий случай у меня при себе вот это, — продолжал он, вынув пару крепких наручников, и надел браслеты на руки перепуганного Мильбурга.

Управляющий, должно быть, очень уж полагался на свое счастье или был абсолютно уверен в том, что ему удалось навсегда скрыть все следы преступления. Но теперь он сник. Тарлинг возмущался его наглой самоуверенностью. Он знал, что улики против Мильбурга по обвинению в поджоге и растрате были призрачными. Но обвинение в убийстве было более реальным. Тот, по-видимому, тоже это просчитал, так как не углублялся в мелочи. Съежившись, он сидел на стуле, и при каждом движении его рук цепочка тихо звенела.

— Если вы снимете с меня это, господа, — сказал он, высоко подняв скованные руки, — тогда я скажу вам многое, что успокоит вас относительно убийства Торнтона Лайна.

Уайтсайд вопросительно посмотрел на Тарлинга, который кивнул в знак согласия. Сейчас же наручники были сняты, и Мильбург стал привычно потирать руки.

Конечно, лучше было бы отправить негодяя в тюрьму и заняться им после обнаружения Одетты. Мысль о ней пронзила сердце Джека.

— Прежде чем вы начнете, скажите мне, в чем вы признались Линг-Чу, почему он оставил вас одного?

— Я рассказал ему о мисс Райдер и высказал предположение, что с ней может случиться несчастье.

— Понимаю, — сказал Тарлинг. — Теперь, мой друг, рассказывайте как можно скорее, только правду: кто убил Торнтона Лайна?

Мильбург улыбался.

— Скажу, если вы мне сумеете объяснить, как Торнтон Лайн попал из квартиры Одетты в Гайд-Парк, потому что я до сих пор твердо уверен в том, что Лайн был убит Одеттой.

Тарлинг нервно заерзал на стуле.

— Лжете! — воскликнул он.

Но мошенник нисколько не смутился.

— Ну, хорошо, — сказал он, — тогда расскажу вам, что знаю об этом деле и что лично я пережил.

Глава 35

— Не буду рассказывать обо всех событиях, — плавно начал Мильбург, предшествовавших его смерти. Он не был образцовым шефом, он был подозрителен, несправедлив и в некоторых отношениях просто подл. Я знаю, что Лайн подозревал меня. Он вбил себе в голову, что я похитил у фирмы крупные денежные суммы, и мне было известно об этом.

Управляющий любовно потер руки.

— Итак, господа, я протестую против того, что обокрал фирму или виновен в каком-либо другом преступлении.

— Иными словами, вы вообще ни в чем не хотите сознаться?

— Нет, ни в коем случае, — серьезно заявил Мильбург. — Достаточно того, что Лайн долгое время подозревал меня и пригласил сыщика. Это правда, я трачу много денег и владею двумя домами: одним в Кеннон-Роуд и другим в Гертфорде. Но мне везло на бирже, и благодаря этому я покрывал свои расходы. Тем не менее, совесть не давала мне покоя, потому что я был ответственен за все счетоводство фирмы и отчасти догадывался, что кто-то обманывает фирму. Поэтому я стал проводить расследование. Вы поймете, что моральная ответственность за фирму Лайна возлагала на меня тяжелое бремя.

— Вы говорите, как пишете, — сказал Уайтсайд. — Я не верю ни одному вашему слову. Я считаю вас крупным вором, Мильбург. Но продолжайте.

— Благодарю вас, — саркастически парировал наглец. — Ну вот, господа, обстоятельства настолько обострились, что я не переживал ни о чем так, как о моей любимой жене, которая в случае чего не перенесла бы этого позора. Мисс Одетта Райдер была уволена со службы, потому что она отклонила предложение шефа. Мистер Лайн всю свою ярость обратил на нее, и это навело меня на одну мысль. Вечером после разговора, в котором и вы принимали участие, мистер Тарлинг, я допоздна работал в бюро, приводя в порядок письменный стол хозяина. Мне пришлось на минуту покинуть комнату, а когда я вернулся, света не было. Восстановив освещение, я увидел на письменном столе револьвер. Раньше я, впрочем, показал, — с этими словами он снова обратился к Тарлингу, — что не нашел его. Мне очень жаль, что я сказал вам неправду. Итак, я нашел револьвер, сунул его в карман и взял к себе домой. По всей вероятности, именно из этого оружия застрелили Торнтона Лайна.

Сыщик кивнул.

— В этом я никогда не сомневался, Мильбург, но у вас был еще и револьвер, купленный уже после убийства у Джона Уодхема в Гольборн-Парке.

Управляющий наклонил голову в знак согласия.

— Совершенно верно, — согласился он, — оружие все еще у меня. Я проживаю в своей квартире в Кеннон-Роуд.

— Можете не продолжать дальше. Скажу вам только, что точно знаю, где вы достали револьвер, из которого дважды выстрелили в меня в тот вечер, когда я привез Одетту Райдер из Эшфорда.

Мильбург закрыл глаза, и на его лице появилось выражение покорности.

— Полагаю, что будет лучше сейчас не противоречить, — сказал он. — Я буду рассказывать, придерживаясь исключительно фактов.

Тарлингу хотелось громко расхохотаться: нахальство этого типа превосходило все, виденное им доселе. Если бы Мильбург не обвинил Одетту Райдер в убийстве, Джек оставил бы его с Уайтсайдом и отправился бы на поиски Сэма Стея, хотя это и казалось безнадежным делом.

— Я взял револьвер домой, — продолжал Мильбург. — Вы сами понимаете, что я был близок к нервному припадку. Я чувствовал на себе тяжкую ответственность и знал также, что придется покончить все счеты с жизнью, если мистер Лайн не поверит уверениям в моей невиновности.

— Иными словами, вы хотели покончить самоубийством? — иронически заметил Уайтсайд.

— Да, так обстояло дело, — мрачно ответил Мильбург. — Мисс Райдер была уволена, и я стоял на пороге разорения. Ее мать тоже была бы втянута в это дело. Я был в полной растерянности. Вдруг мне пришла в голову мысль: Одетта Райдер так любит свою мать, что способна ради нее на любые жертвы. Что если она возьмет на себя ответственность за все нарушения в кассовых книгах фирмы? Она могла бы на время скрыться на континенте — до тех пор, пока дело не заглохнет. Я собирался посетить ее на следующий день, но все еще сомневался, выполнит ли она мою просьбу. Нынешние молодые люди очень эгоистичны и самолюбивы. В тот же вечер, выйдя из дому, я случайно встретил Одетту, когда она собиралась уехать в Гертфорд, рассказал ей обо всем, и бедная девушка, понятно, ужаснулась, но мне удалось убедить ее: она подписала признание в растратах, то самое, которое вы, мистер Тарлинг, уничтожили.

Уайтсайд поглядел на Джека.

— Об этом я ничего не знаю, — сказал он с легким упреком.

— Мы еще вернемся к этому обстоятельству, — успокоил его сыщик. Продолжайте, Мильбург.

— Я телеграфировал миссис Райдер о том, что ее дочь этим вечером не приедет в Гертфорд. Телеграфировал также и мистеру Лайну и просил его встретиться со мной в квартире Одетты. На всякий случай я подписался ее именем, так как не сомневался, что в этом случае он непременно последует моему приглашению.

— Вы хотели таким образом уничтожить все подозрения, которые могли пасть на вас, — резко возразил ему Тарлинг, — и чтобы ваше имя не фигурировало в этой истории.

— Да, — медленно ответил Мильбург с таким видом, как будто мысль об этом только сейчас пришла ему в голову. — Я поспешно закончил разговор с мисс Райдер и попросил ее не возвращаться в свою квартиру. Обещал ей, что сам зайду туда и упакую все, что необходимо в дороге. Я собирался потом доставить на автомобиле чемодан на станцию Чаринг-Кросс.

— Следовательно, это вы упаковали маленький чемоданчик? — спросил Тарлинг.

— Я во всяком случае не успел упаковать его полностью, — поправил его Мильбург. — Вы видите, что я ошибся во времени. Как только я собрался укладывать вещи, стало ясно, что мне не успеть на станцию. Я условился с мисс Райдер, что позвоню ей за четверть часа до отхода поезда, если не сумею прийти. Она ожидала меня в одной гостинице недалеко от вокзала. Я надеялся быть у нее, по крайней мере, за час до отъезда. Но, увидев, что это невозможно, оставил чемодан и пошел в метро позвонить по телефону.

— Как же вы попали в квартиру? — спросил Тарлинг. — Швейцар у парадных дверей сказал, что никого не видел.

— Через черный ход. Очень легко войти в квартиру мисс Райдер с улицы за домом, там удобный ход.

— Совершенно верно, — сказал сыщик, — продолжайте.

— Я уже забежал вперед: чемодан я паковал позже. Распрощавшись с мисс Райдер, я составил подробный план. Я могу углубиться в дебри, если начну пересказывать все, о чем хотел переговорить с Лайном.

— Вы, конечно, собирались заявить ему, что во всем виновата мисс Райдер, — вмешался сыщик. — Я точно знаю все, что вы собирались сказать.

— В таком случае, разрешите поздравить вас, мистер Тарлинг, вы умеете читать чужие мысли, потому что я еще никому не доверял свои тайны. Но это не относится к делу. Я собирался вместе с мистером Лайном замять это дело. Хотел напомнить ему о том, что долгие годы верно служил ему и его отцу. И если бы это не подействовало и он все-таки упорствовал в намерении возбудить против меня дело, я собирался застрелиться у него на глазах.

Последние слова он произнес театральным, напыщенным тоном, но на его слушателей это не произвело ни малейшего впечатления. Уайтсайд лишь на минуту оторвался от протокола и подмигнул Тарлингу.

— Вам, кажется, доставляет удовольствие готовиться к самоубийству, чтобы потом изменить свое решение, — сказал Уайтсайд.

— Мне очень жаль, что вы так легко говорите о таком серьезном деле. Как я уже сказал, мне пришлось довольно долго ждать. Когда я вернулся в квартиру мисс Райдер, уже стемнело. Одетта отдала мне все ключи, и я без всякого труда нашел ее чемоданчик. Он находился в столовой, в нижнем отделении буфета. Я положил его на кровать и стал упаковывать, как умел, так как мало разбираюсь в том, что нужно дамам в дороге. Тем временем мне стало очевидно, что я уже не попаду к поезду вовремя. По счастью, я условился с мисс Райдер позвонить ей в случае, если не успею на вокзал.

— Между прочим, разрешите спросить вас, — прервал его Тарлинг, — как вы были одеты?

— Как одет? Разрешите мне подумать. На мне было тяжелое пальто: насколько я помню, ночь была прохладная и туманная.

— Где у вас был револьвер?

— В кармане пальто, — быстро ответил Мильбург.

— Вы надели пальто?

Мильбург минуту подумал.

— Я снял его, находясь в квартире, и повесил возле постели, рядом с нишей, в которой хранились платья мисс Райдер.

— Когда вы пошли звонить, взяли с собой пальто?

— Нет, это я знаю совершенно точно, — сейчас же ответил Мильбург. Помнится, я потом еще подумал, как глупо с моей стороны было взять с собой пальто и не надевать его.

— Продолжайте, — нетерпеливо проговорил Тарлинг.

— Я зашел на станцию метро, позвонил в гостиницу, но, к моему удивлению, мисс Райдер не отвечала. Я спросил швейцара, не видел ли он молодую даму в таком-то платье, ожидавшую в вестибюле. Он ответил отрицательно. Значит, не исключалась возможность, что девушка вернулась к себе на квартиру.

— Держитесь ближе к фактам, — перебил его Уайтсайд. — Нам не нужны ваши предположения и теории. Рассказывайте нам просто, что случилось, и мы сами сделаем выводы.

— Ну, хорошо, — любезно ответил Мильбург. — Когда я позвонил, была половина десятого. Вы помните, что я телеграфировал мистеру Лайну, чтобы он встретился со мной в квартире мисс Райдер в одиннадцать часов. Следовательно, не было никакой причины возвращаться раньше назначенного срока, в крайнем случае, на несколько минут раньше, чтобы впустить мистера Лайна. Вы спрашивали меня, — обратился он к Тарлингу, — надел ли я пальто? Теперь вспоминаю, что пошел за ним обратно в квартиру мисс Райдер. На улице за домом толпились люди. Я не хотел привлекать внимания и ждал, пока все уйдут. Потом начал мерзнуть и, чтобы убить время, зашел в кинотеатр. А сейчас я приступаю к важнейшей части своих показаний и прошу обратить внимание на мельчайшие подробности. Я очень заинтересован в поимке преступника и его обезвреживании.

Тарлинг поторопил его, но Мильбург оставался верен себе.

— Позже улица опустела, но у черного хода стоял небольшой желтый автомобиль. Ни в автомобиле, ни поблизости от него никого не было. Тогда я как-то не узнал машину Торнтона Лайна. Дверь черного хода была открыта, хотя я помнил, что, уходя, запер ее. Я открыл дверь в квартиру и вошел. Уходя, я выключил освещение, но, к моему удивлению, в спальне Одетты виднелся свет. Еще раньше я услышал запах жженого пороха. Я увидел мужчину, лежавшего на полу лицом вниз, быстро вошел, повернул его на спину и с ужасом узнал в этом человеке мистера Торнтона Лайна. Он был без сознания, и кровь сочилась из раны в его груди. Мне показалось, что он уже умер. Я страшно растерялся. Моей первой мыслью было, что Одетта Райдер по какой-нибудь причине вернулась домой и застрелила его. И странно: окно спальни было широко раскрыто.

— Но оно защищено крепкой решеткой, — сказал Тарлинг. — Через него невозможно скрыться.

— Я исследовал рану, — продолжал Мильбург, — и нашел, что она очень опасна. Торнтон Лайн еще подавал слабые признаки жизни. Я хотел остановить сочившуюся из раны кровь, выдвинул ящик комода и вынул первую попавшуюся вещь. Мне нужно было наложить кое-что на рану, и для этого я использовал платочки Одетты. Сперва я снял с него сюртук и жилет, что было очень трудно. Потом поднял его, насколько это было возможно. Но он умер, вероятно, в то время, когда я накладывал повязку.

Внезапно я понял, в каком ужасном положении оказался. Меня охватила паника. Что будет, если кто-нибудь застанет меня? Я схватил свое пальто и поспешил возвратиться домой в ужасном состоянии.

— Вы не погасили свет? — спросил Тарлинг.

Мильбург подумал.

— Да, — сказал он, — я забыл его выключить.

— Вы оставили тело в квартире?

— Готов присягнуть в этом.

— А револьвер был у вас в кармане, когда вы ушли?

Мильбург покачал головой.

— Почему же вы не сообщили об этом полиции?

— Потому что боялся. Я был перепуган насмерть. Трудно сознаваться в этом, но я по природе труслив.

— Был ли еще кто-нибудь в помещении? Вы обследовали комнату?

— Насколько можно было судить, там никого не было, кроме меня. Но я же сказал вам, что окно было открыто. Да, оно зарешечено, но худощавый человек легко может протиснуться сквозь железные прутья, как, например, девушка.

— Это невозможно, — коротко ответил Тарлинг. — Расстояние между прутьями решетки не позволяет этого сделать. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Нет, я не знаю, — твердо ответил Мильбург.

Сыщик как раз собирался что-то сказать, как вдруг раздался телефонный звонок. Он взял трубку и услыхал хриплый громкий голос, по-видимому, не привыкший говорить по телефону.

— Здесь мистер Тарлинг?

— Да, это я.

— Она с вами очень дружна, не правда ли? — незнакомец звонко рассмеялся.

Джека охватил леденящий ужас, так как, несмотря на то что он ни разу не говорил с Сэмом Стеем, интуиция подсказала ему, что у аппарата этот сумасшедший.

— Вы завтра найдете ее; это значит, только то, что от нее останется, от женщины, предавшей его… — Собеседник бросил трубку.

Тарлинг, стараясь подавить волнение, вызвал дежурного по станции.

— Откуда звонили?

Вскоре ему ответили, что он разговаривал с Хендом.

Глава 36

Одетта Райдер удобно устроилась на мягком сиденье автомобиля. Почувствовав легкую слабость, она закрыла глаза. Сказывались волнение и тревоги последнего времени. Мысль о том, что Тарлинг нуждается в ней, дала ей силы дойти до автомобиля, но теперь, сидя в темном лимузине, девушка вновь почувствовала физическую слабость. Автомобиль проезжал по бесконечно длинным улицам. Она не знала, какой дорогой они едут, и это было не так важно. Ей неизвестно было даже, в каком районе находится госпиталь.

Однажды, когда они проезжали по оживленной улице, Одетта увидела, что люди оборачивались вслед автомобилю. Полицейский крикнул что-то… До ее сознания доходило только, как виртуозно шофер ведет лимузин. Лишь когда машина вылетела на загородное шоссе, девушку охватило смутное предчувствие. Но она опять расслабилась, когда по знакомым приметам поняла, что они едут в Гертфорд.

Вдруг автомобиль резко свернул на проселочную дорогу и развернулся. Вскоре после этого он остановился. Сэм Стей выключил мотор. Потом вышел и открыл дверцу.

— Выходи, — сказал он грубо.

— Что? — в ужасе переспросила девушка.

Но прежде чем она успела еще что-нибудь сказать, водитель выдернул ее из машины, так что она упала в траву.

— Ты что, меня не знаешь?

Он так схватил ее за плечи, что Одетта закричала от боли. Безумец не давал ей встать. Она стерла колени, сопротивлялась и пыталась понять, кто этот маленький человечек.

— Я узнаю вас, — сказала она, наконец, затаив дыхание. — Вы тот человек, который пытался вломиться в мою квартиру?

Сэм ухмыльнулся.

— Я тоже знаю тебя, — грубо расхохотался он. — Ты дьявольское отродье, которое подкараулило его — этого лучшего человека во всем мире! Он лежит сейчас в мавзолее на кладбище в Хайгете, двери мавзолея — совсем как церковные, туда я сегодня ночью доставлю тебя. Ты… проклятая тварь! Я сброшу тебя туда, все глубже и глубже, и ты будешь там, у него, потому что он хотел иметь тебя.

Стей схватил ее за руки и заглянул ей прямо в глаза.

В горящем взоре помешанного было столько дикости и бесчеловечной жестокости, что Одетта от страха не в состоянии была издать ни звука. Мисс Райдер потеряла сознание, он обхватил ее и поднял с земли.

— Что, обморок? Еще рановато! — хрипло воскликнул он. Его резкий смех жутко отозвался в ночной тишине.

Стей положил ее на траву в стороне от дороги, вытащил ремень, хранившийся у него под сиденьем, и связал ей руки. Потом взял шаль девушки и обмотал ей рот.

Наконец сумасшедший поднял ее и положил на заднем сиденье автомобиля. Захлопнув дверцу, он сел за руль и полным ходом рванул в Лондон. На въезде в Хенден Сэм увидел табачную лавку. Остановившись чуть дальше в темной части улицы, он обернулся на пленницу и увидел, что та упала с сиденья и лежит неподвижно.

Удовлетворенно хмыкнув, он поспешил в лавку, где находился городской телефон-автомат. Ему вдруг пришло в голову, что можно отомстить еще одному человеку — сыщику с пронизывающим взглядом, который допрашивал его, когда с ним случился припадок, — Тарлингу… так его звали, да!

Стей перелистал телефонную книгу и нашел нужный номер. В следующую минуту он уже разговаривал с сыщиком. Затем резко повесил трубку и вышел.

Лавочник, невольно слышавший говорящего, подозрительно проводил его взглядом. Сэм Стей подбежал к автомобилю, вскочил в него и поехал дальше.

К кладбищу в Хайгет!

Главные ворота, наверное, уже закрыты, но ничто не помешает ему выполнить свой план. Может быть, лучше сперва убить ее, а потом перебросить через забор? Но было бы гораздо большей местью затащить ее на кладбище и живьем столкнуть к мертвому в холодную сырую могилу. Через маленькие двери, которые открываются, как церковные.

Мысль об этом доставила ему такую радость, что он прокричал какой-то клич и затянул отвратительную песню. Преходившие по улице пешеходы с удивлением оглядывались. Но Сэм Стей был счастлив, так счастлив, как никогда еще в своей жизни.

…Кладбище в Хайгете было закрыто. Мрачные железные ворота преграждали доступ, а стены ограды были чересчур высоки. Это место ему не понравилось, так как кругом были жилые дома. Он долго искал удобное место, где стены были пониже. Поблизости никого не было, и можно было не опасаться, что кто-нибудь помешает ему. Сэм заглянул в автомобиль и с удовольствием увидел, как корчится пленница.

Он подъехал вплотную к кладбищенской стене, подошел к дверце и рванул ее.

— Выходи! — яростно заорал он и протянул руку, но вдруг что-то выскочило из автомобиля и бросилось на него, схватив за горло и прижав к стене.

Стей боролся с отчаянием безумца; но он напрасно пытался освободиться от Линг-Чу, чьи руки, как стальные тиски, сжимались вокруг его горла.

Глава 37

Тарлинг повесил трубку и с мучительным стоном опустился на стул. Он побледнел и мгновенно осунулся.

— Что с вами? — спросил Уайтсайд. — Кто это был?

— Сэм Стей. Одетта в его власти.

— Это опасно!

Уайтсайд замолчал. Лицо Мильбурга передернулось, когда он увидел отчаяние Тарлинга.

— Это уже чересчур, — сказал он.

Вновь зазвонил телефон. Джек схватил трубку и склонился над столом. Уайтсайд увидел, как в глазах Тарлинга мелькнули изумление и радость.

У аппарата была Одетта.

— Да, я, это я! Слава Богу! Где ты? С тобой все в порядке?

— Я в табачной лавке.

Наступила пауза: очевидно она спрашивала кого-то, как называется улица. Потом снова раздался ее голос, и она назвала адрес.

— Подожди меня там, я буду скоро. Погоди. Уайтсайд, поскорее достаньте машину! Как тебе удалось спастись?

— Долго рассказывать. Твой друг китаец спас меня. Этот ужасный человек остановился невдалеке от табачной лавки, чтобы позвонить по телефону, и тут, словно чудом, появился Линг-Чу. Он, должно быть, лежал на крыше лимузина, потому что я слышала, как он сошел сверху. Он помог мне выйти, привел меня в темную подворотню и сам лег на мое место в автомобиле. Но, пожалуйста, не спрашивай меня больше ни о чем. Я страшно устала.

Полчаса спустя Тарлинг уже был с ней и выслушал всю историю по дороге в госпиталь.

Когда Джек вернулся домой, Линг-Чу еще не было, но он встретил там Уайтсайда, сообщившего, что отправил Мильбурга в полицию. На следующий день был назначен официальный допрос.

— Никак не могу понять, что случилось с Линг-Чу? Ему уже давно следовало бы вернуться.

Была половина второго ночи. Тарлинг по телефону осведомился в Скотленд-Ярде — нет ли там каких-нибудь известий о китайце, но ничего не узнал.

— Конечно, возможно, — заметил сыщик, — что Стей поехал на автомобиле в Гертфорд. Этот человек — безумец, и очень опасен.

— Все преступники более или менее безумны, — с философским спокойствием заметил Уайтсайд. — Что вы скажете о показаниях Мильбурга?

Тарлинг пожал плечами.

— Трудно сделать окончательные выводы. Некоторые из его показаний, безусловно, верны, и я как-то убежден в том, что он не солгал в главном, но все-таки вся его история просто невероятна.

— У Мильбурга было время все это как следует обдумать, — предупредил Уайтсайд. — Хитрый тип! я ничего иного и не ожидал, как то, что он наплетет какую-нибудь дикую историю.

— Возможно, что вы правы. Но, несмотря на это, он, пожалуй, в общем сказал правду.

— Но кто же тогда убил Торнтона Лайна?

— Вы, видимо, так же далеки от решения этой загадки, как и я, и все-таки, мне кажется, я нашел ключ к отгадке, которая может показаться нормальному человеку фантастикой.

На лестнице послышались легкие шаги. Тарлинг поспешил к двери.

Вошел Линг-Чу — спокойный и непроницаемый, как всегда.

Его лоб и правая рука были забинтованы.

— Хелло, Линг-Чу! — сказал Тарлинг. — Где тебя ранили?

— Это не важно.

— Где Сэм Стей?

Линг-Чу — сперва зажег сигарету, погасил спичку и аккуратно положил ее в пепельницу.

— Этот человек спит на полях ночи, — просто сказал китаец.

— Умер?! — спросил пораженный сыщик. — Ты убил его?!

Линг-Чу глубоко затянулся, выпуская дым через нос.

— Он уже в течение многих дней был обречен на смерть, — сказал доктор в большом госпитале. Я один или два раза ударил его по голове, но не очень сильно, а он немного порезал меня ножом, но это не было страшно.

— Сэма Стея, стало быть, больше нет в живых? — задумчиво произнес Джек. — Тогда и мисс Райдер уже вне опасности.

Китаец улыбнулся, растянув губы до самых ушей.

— Благодаря этому еще многое объяснилось, потому что перед смертью он еще раз пришел в полное сознание и захотел, чтобы его признание запротоколировали. Большой доктор в госпитале послал за судьей или чиновником.

Тарлинг и Уайтсайд напряженно слушали.

Когда больной умер, секретарь наскоро переписал все на машинке и дал мне копию для того, чтобы я мог передать все своему господину. Одну копию он оставил себе, а оригинал получил судья.

Он вынул из кармана сверток, Тарлинг взял в руки объемистый протокол. Потом удовлетворенно посмотрел на Линг-Чу.

— Ты можешь спокойно сесть. Сперва расскажи мне обо всем, что случилось.

Китаец с легким поклоном взял стул и сел на почтительном расстоянии от стола. Тарлинг видел, что он почти выкурил свою сигарету и подал ему коробку.

— Ты должен знать, господин, что я — против твоей воли и без твоего ведома — доставил сюда и допросил человека с хитрым лицом. В этой стране так не делается, но я решил, что лучше всего было бы, если бы правда выплыла наружу. Я все подготовил к пытке, когда он сознался, что маленькая молодая женщина находится в опасности, поэтому я и оставил здесь его одного. Я не думал, что господин вернется до завтрашнего утра, и пошел к дому, где охранялась маленькая молодая женщина. На перекрестке у госпиталя я видел, как она садилась в машину. С большим трудом мне удалось догнать автомобиль. Я уцепился сзади и при первой же возможности взобрался наверх и лег на крыше плашмя. Кое-кто заметил меня и кричал об этом шоферу, но тот не обратил внимания.

Я долго лежал наверху. Машина выехала за город и вернулась в город, но прежде чем этот человек поехал обратно, он остановился, и я видел, как он очень злобно разговаривал с маленькой женщиной. Я уже хотел броситься на него, но маленькая молодая женщина потеряла сознание. Он поднял ее и снова положил в автомобиль. Потом поехал обратно в город и остановился у лавки, где был телефон. Пока он ходил туда, я спустился с крыши, вынул из автомобиля маленькую молодую женщину, развязал ей руки, проводил к воротам и сам лег в автомобиль на ее место. Мы долго ехали, потом он остановился у высокой стены. И тогда, господин, я выскочил, и мы стали бороться, — просто сказал Линг-Чу. — Я не сразу сумел справиться с ним, а потом мне пришлось нести больного. Мы подошли к полицейскому, который в своем автомобиле доставил нас в госпиталь, где перевязали мои раны. Тогда врачи подошли ко мне и сказали, что этот человек при смерти и желает видеть кого-нибудь, потому что у него на совести есть такое, что не дает ему покоя, и ему хочется облегчить свою душу. И он говорил, господин, и человек писал целый час, а потом этот больной отправился к своим предкам.

Китаец, как всегда, внезапно оборвал свой рассказ. Тарлинг взял бумаги, раскрыл их и просмотрел лист за листом. Уайтсайд терпеливо сидел рядом, — не прерывая его.

Сыщик кончил читать и сидел, задумавшись.

— Торнтона Лайна убил Сэм Стей!

Инспектор изумленно уставился на него.

— Что?!

— Я уже какое-то время предполагал это, но у меня не хватало одного или двух звеньев в цепи доказательств, которые никак не удавалось получить. Я прочту вам существенную часть протокола.

Глава 38

«…Когда меня последний раз выпустили из тюрьмы, Торнтон Лайн приехал за мной в красивом автомобиле. Он держался так, как будто ничего не случилось, взял меня к себе домой, угощал и поил самым лучшим. Он сказал мне, что был позорно предан одной девушкой, которой помогал. Она служила у него, он дал ей работу, когда она умирала с голоду. В благодарность за это она оклеветала его. Она, должно быть, была очень злой девушкой, ее звали Одетта Райдер. Я прежде никогда не видел ее, но после того что он мне рассказал, стал ее ненавидеть. И чем больше он мне рассказывал о ней, тем больше мне хотелось отомстить за него.

Мистер Лайн сказал мне, что она очень красива, и я вспомнил о том, что один из моих товарищей по тюрьме облил серной кислотой лицо девушки, которая обманула его.

Я проживал в Лондоне в доме одного старика, бывшего преступника, который сдавал комнаты только таким, как мы. Там приходилось платить больше, но квартира стоила этого, потому что когда полиция наводила какие-нибудь справки, он и его жена постоянно надували ее.

Я сказал своему хозяину, что 14-го числа собираюсь кое-что натворить и дал ему фунт. Побывал у мистера Лайна вечером 14-го и сказал ему, что собираюсь сделать. Я показал ему также бутылочку с серной кислотой, которую купил на Ватерлоо-Роуд. Он сказал мне, что этого не надо. Наверное, хотел остаться в стороне. Мистер Лайн попросил меня также предоставить девушку ему. А он уже сам с ней рассчитается.

Я вышел из его дома в девять вечера и сказал ему, что иду к себе на квартиру. Но в действительности отправился к Одетте Райдер. Я уже знал квартиру, побывал там раньше, чтобы по поручению мистера Лайна оставить несколько бриллиантов из его магазина. Он собирался потом обвинить девушку в краже. Я в тот раз внимательно осмотрел дом и знал, что с черного хода можно туда пройти.

Я решил остаться до ее прихода. Это совпадало с моим планом. В квартире было темно. Я нашел спальню и спрятался там в нише для платьев и пальто, прикрытой занавеской.

Тем временем я услышал, как снаружи отперли дверь. Вошел мистер Мильбург. Он зажег свет и запер за собой дверь. Потом снял пальто и повесил его на крюк перед нишей. Я затаил дыхание от страха, что он может найти меня, но он снова ушел.

Он, однако, скоро вернулся и осмотрел все помещение, как будто искал что-то. Но потом прошел в другую комнату. Я выглянул из-за занавески и заметил, что из кармана его пальто торчала револьверная кобура. Я не знал, зачем ему нужен револьвер. Но я решительно взял его, чтобы иметь при себе оружие на случай, если меня накроют и придется защищаться.

А через некоторое время он вернулся с чемоданом, положил его на кровать и начал упаковывать. Вдруг он посмотрел на часы, пробормотал что-то про себя, потушил свет и поспешно ушел. Я долго ждал, что он вернется, но он не пришел. Наконец я осмелился выйти из своего убежища и рассмотрел револьвер.

Он был заряжен. Обычно при взломах я не брал с собой оружия, но теперь подумал, что на этот раз будет лучше иметь его при себе, чтобы иметь возможность уйти при любых обстоятельствах.

Я вылез из ниши, сел на подоконник, ожидая мисс Райдер, закурил сигарету и открыл окно, чтобы рассеялся табачный дым, который мог выдать меня. Я взял бутылку с серной кислотой, открыл ее и поставил на стул рядом с собой. Мне пришлось долго ждать в темноте, но приблизительно в одиннадцать часов наружная дверь тихо открылась и кто-то вошел в переднюю. Я понял, что это не Мильбург, потому что тот шагал тяжело, а это существо двигалось почти бесшумно, не слышно было даже, как открылась дверь спальни. Я ждал, держа руку на бутылке с кислотой, когда включат свет, но этого не случилось. Не знаю, почему я пошел навстречу вошедшему.

Но раньше, чем я понял, что случилось, кто-то крепко схватил меня сзади за горло, так что невозможно было дышать. Теперь я все-таки подумал, что это Мильбург, который обнаружил меня еще в первый раз, а теперь вернулся, чтобы схватить. Я попытался освободиться, но он нанес мне сильный удар под подбородок.

Я очень боялся, что шум разбудит соседей и привлечет сюда полицию. Из страха я, должно быть, потерял рассудок, потому что раньше, чем понял, что делаю, вытащил револьвер и выстрелил наугад. Кто-то тяжело рухнул на пол. Придя в себя, я заметил, что держу в руках оружие. Моей первой мыслью было отделаться от него. В темноте я нащупал маленькую корзинку, открыл ее, нашел в ней лоскутки материи, мотки шерсти и разные ленты. Сунул револьвер туда, прошел ощупью к стене и зажег свет.

Тут я услышал, как в замке повернули ключ, и кто-то отпер дверь. Я посмотрел на фигуру, лежавшую ничком, и снова спрятался в нише. Теперь вошел Мильбург. Он повернулся ко мне спиной. Когда он поднял неизвестного, я не мог различить его лица. Мильбург поспешно рванул что-то из ящика комода и обвязал вокруг груди этого человека. Я еще видел, как он снял с него сюртук и жилет, потом убежал из квартиры. Я снова вышел из своего убежища, подошел к лежащему и вдруг понял, что убил моего дорогого мистера Лайна.

Я почти обезумел от тоски и боли и не понимал, что делаю. Думал только о том, что должна быть какая-нибудь возможность спасти Торнтона Лайна. Он не мог, не должен был умереть. Нужно было тотчас же доставить его в госпиталь. Мы уже однажды собирались пойти вместе на квартиру девушки, и при этом он сказал мне, что на всякий случай оставит свой автомобиль за домом. Я поспешил на улицу по черному ходу и увидел автомобиль.

Вернувшись в спальню, я поднял мистера Лайна, отнес его в машину и посадил на мягкое сиденье. Потом сходил за сюртуком и жилетом и положил их рядом с ним. Я поехал к Сент-Джордж госпиталю, но остановился со стороны парка, так как не хотел, чтобы люди меня увидели.

В темном месте я остановил автомобиль и посмотрел на Торнтона Лайна, но когда ощупал его, то почувствовал, что он холодный и был уже мертв.

Потом я просидел около двух часов рядом с ним в автомобиле и плакал, как еще никогда в своей жизни. Наконец я взял себя в руки и отнес его на одну из боковых дорожек. У меня еще хватило соображения понять, что будет плохо, если меня найдут поблизости. Но я все еще не мог покинуть его, и после того, как скрестил ему руки на груди, еще два часа просидел рядом с ним. Ему так холодно и одиноко было на траве, и мое сердце истекало кровью. Когда забрезжил рассвет, я увидел, что на клумбе, недалеко от этого места, росли желтые нарциссы. Я сорвал несколько цветов и положил ему на грудь, потому что очень его любил».

Тарлинг поднял голову и посмотрел на Уайтсайда.

— Это разгадка тайны желтых нарциссов, — медленно сказал он.

— Во всяком случае, весьма простое объяснение. И рассеивается подозрение против нашего друга Мильбурга.

* * *

Через неделю после этого двое — мужчина и женщина, — медленно шли вдоль дюн по берегу моря. Они молча прошли целую милю.

— Я так быстро устаю, не присесть ли нам? — неожиданно сказала Одетта Райдер.

Тарлинг сел рядом с ней.

— Сегодня утром я прочла в газете, что ты продал фирму Лайна.

— Совершенно верно, — ответил Джек. — По многим причинам мне не хотелось бы продолжать это дело. И я не хочу больше оставаться в Лондоне.

Она сорвала травинку.

— Ты снова уедешь за море?

— Да, но на этот раз не один.

Одетта удивленно посмотрела на него.

— Да, я говорю о себе и об одной девушке, которой объяснился в любви в Гердфорде.

— Я причинила тебе так много неприятностей… Я думала, что ты сказал так из-за того, что я была в безнадежном положении.

— Я признался тебе только потому, что люблю тебя больше жизни, милая Одетта.

— И куда же мы поедем? — кокетливо спросила она.

— В Южную Америку. А потом, в прохладное время года, в Китай.

— Но почему в Южную Америку?

— Ну, во-первых, потому что это экзотические края, а, во-вторых, дорогая, там цветут прекрасные цветы, которые называются желтые нарциссы.

И Тарлинг крепко поцеловал в губы свою суженую.

Джон Ле Карре

Звонок мертвецу

(в бумажной книге - отрывок; здесь - полностью)

1. Краткое введение к биографии Джорджа Смайли

Когда в конце войны леди Энн Серкомб вышла замуж за Джорджа Смайли, она подавала его своим изумленным друзьям из Мэйфер как человека на редкость ординарного. Когда же два года спустя она ушла от него к кубинскому мотогонщику, то объявила с загадочным видом, что если не уйдет сейчас, то тогда останется с ним всю жизнь. Говорят, что виконт Соули специально приехал по этому случаю в свой клуб, чтобы высказаться на тот счет, что, мол, кот выпрыгнул из мешка. Его афоризм даже некоторое время был в моде и пользовался известным успехом, но до конца он был понятен лишь тем, кто лично знал Смайли.

Невысокого роста, полный и спокойно-уравновешенный, он, казалось, вечно тратил деньги попусту, одеваясь в совершенно отвратительные костюмы, висевшие на его коренастой фигуре, как кожа на усохшей жабе. Соули, в частности, так и высказался: «Серкомб законно сочеталась с лягушкой-быком в зюйдвестке». А Смайли, не подозревая о данной ему характеристике, ходил себе вразвалочку, словно уверен был в том заветном поцелуе, что превратит его в принца.

Кто он был такой — богач или бедняк, священник или простолюдин? И где только она его такого откопала? Внешняя диспропорция — красавица леди Энн и невыразительный коротышка муж — делала загадку этого мезальянса совершенно необъяснимой. Светская молва, рисуя, как правило, своих персонажей в черно-белой палитре, награждает их для удобства общения на раутах всяческими прозвищами, в которых светятся их грехи и иногда мотивы поступков. Однако Смайли, не отмеченный печатью престижной школы, происхождения, гвардейского полка или известного торгового дома, ни бедный и ни богатый, так и не был удостоен какого-либо ярлыка, вот и ехал поначалу в служебном вагоне светского экспресса, а вскоре после развода и вовсе затерялся среди забытого багажа, на полке вчерашних новостей.

Сама же леди, отправляясь вслед за своей высокооктановой звездой на Кубу, как-то раз вспомнила о Смайли и с неохотой себе призналась — вынуждена была признаться, — что если и был в ее жизни настоящий мужчина, то это был Смайли. Где-то она была даже рада тому, что продемонстрировала это обстоятельство перед Богом и людьми честным замужеством.

Ну, а уж как отъезд леди сказался на самочувствии покинутого супруга — это общество совершенно не интересовало, поезд, как говорится, ушел. Однако любопытно все-таки было бы, наверное, посмотреть на реакцию Соули и ему подобных, если бы они тогда увидели Смайли: его мясистое, украшенное очками лицо, наморщенный от сосредоточенного чтения малоизвестных и второстепенных немецких поэтов лоб, его пухлые влажные руки, вцепившиеся как раз в свое последнее спасение, в книжные страницы. Наверняка Соули лишь слегка пожал бы плечами и произнес по-французски очередной афоризм: «Уехала поразвлечься, будем ожидать новых приключений». До него вряд ли когда-нибудь могло дойти, что своим побегом леди Энн вырвала у Джорджа Смайли целый кусок его жизни.

И осталось для Смайли в жизни только одно, так же, впрочем, мало совместимое с его внешностью, как и его любовь к женщине и страсть к непризнанным поэтам, — речь идет о работе Смайли, ибо он был офицером разведки. Ему нравилась эта профессия, милосердно снабдившая его коллегами, столь же неброскими внешне, как и он сам, и такого же негромкого происхождения. Она же ему подарила то, что ему больше всего нравилось в жизни: возможность исследовать тайны человеческого поведения и находить удовольствие в своих собственных умозаключениях и выводах.

Еще в двадцатые годы, когда Смайли, закончив не слишком знаменитую школу, неуклюже переваливаясь и моргая, очутился в монастырском заточении столь же не слишком знаменитого оксфордского колледжа, он мечтал о легендарных университетских братствах и о жизни, посвященной раскрытию тайн литературы Германии семнадцатого века. Но его наставник, знавший характер Смайли лучше, чем сам юноша, мудро увел его от почестей и лавров, вне всякого сомнения предназначенных ему в будущем. Однажды чудным июльским утром Смайли, смущенный и изрядно порозовевший по этой причине, сидел перед комиссией Комитета по академическим исследованиям в зарубежных странах — организации, о которой он почему-то никогда ранее не слыхал. Джибиди (его наставник) как-то странно охарактеризовал тогда это мероприятие: «Пускай эти люди тебя проэкзаменуют, Смайли, может статься, ты им подойдешь. Платят они достаточно мало, чтобы ты смог очутиться в приличной компании».

Смайли был недоволен и недовольства своего не скрывал: Джибиди, всегда такой точный и откровенный, сейчас явно пытался напустить тумана. В приступе легкого раздражения он согласился отложить на время свой ответ на предложение, сделанное ему университетским обществом «Олл соулз», до того как увидится с «таинственными людьми» Джибиди.

Ему не представили ответственных членов комиссии, но добрую половину из них он и так знал. Среди них были Филдинг, медиевист из Кембриджа, Спарк из Колледжа восточных языков, и Стид-Эспри, однажды ужинавший за Почетным столом в тот вечер, когда Смайли тоже был гостем Джибиди. Что ж, Смайли вынужден был признать, что компания экзаменаторов была впечатляющей. То, что Филдинг выбрался на свет из своей библиотеки, больше того, из Кембриджа, одно это свидетельствовало о многом — да что тут говорить, это уже было само по себе чудо. Впоследствии Смайли вспоминал об этом экзамене, или, если хотите, своего рода интервью, как об экзотическом стриптизе: каждое точно выверенное движение, каждый вопрос и тем более ответ снимали очередной покров, очередную тайну с той или иной части загадочной организации. В конце концов Стид-Эспри, бывший, по всей видимости, председателем экзаменационной комиссии, сорвал последнюю вуаль, и правда предстала перед юношей во всей своей ослепительной наготе. Ему предлагалось место в той конторе, которую за неимением лучшего названия Стид-Эспри, краснея, обозначил как Сикрет Сервис.

Смайли попросил время на обдумывание предложения. Ему дали на это неделю. Никто ни слова не сказал о деньгах.

В тот же вечер он остановился в Лондоне в каком-то приличном заведении и отправился в театр. У него было как-то странно легко на сердце, и это его беспокоило. Он отлично знал, что примет предложение, что мог бы ответить утвердительно уже там в конце интервью. От этого шага его удержали инстинктивная осторожность и, может быть, понятное и простительное для него желание пококетничать с Филдингом.

А потом он дал согласие, и началась подготовка: анонимные загородные дома, анонимные инструкторы, много поездок. Неожиданно забрезжила и стала все яснее вырисовываться перспектива работы в полном одиночестве.

Первое его оперативное задание было относительно приятным: двухгодичное назначение «инглише доцентом» в провинциальный германский университет. Лекции о Канте и каникулы в охотничьих домиках в Баварии он проводил вместе с группами разношерстных, но всегда торжественно-напыщенных немецких студентов. В конце каникул некоторых из них Смайли привозил в Англию, предварительно наметив потенциальных кандидатов и нелегальным путем передав в Бонн свои рекомендации; за два года работы на этом месте он так и не узнал, принял ли кто-нибудь к сведению и воспользовался ли его рекомендациями. У него не было возможности удостовериться в том, что на рекомендованных им студентов выходили соответствующие службы; Смайли не знал и того, доходили ли его послания по адресу. Даже когда он был в Англии, у него не было связи со своим департаментом.

Его чувства при выполнении этого задания были достаточно противоречивыми. Он был заинтригован возможностью оценки как бы со стороны, издалека, того, что он потом начал формулировать как «агентурный потенциал» в человеке, ему чрезвычайно нравилось изобретать тончайшие тесты для определения характера и поведения, сообщавшие ему о качествах кандидата. Но эта сторона работы Смайли требовала от него известного хладнокровия и бесчеловечности, в этой роли он выступал обычным аморальным и безответственным наемником и вербовщиком, узким профессионалом, персонально ни в чем ином, кроме своей работы, не заинтересованным.

Вместе с тем ему печально и страшно было наблюдать в себе постепенное умирание естественных человеческих потребностей. Он всегда был замкнут и самоуглублен, постоянно отшатывался от дружеских порывов других людей и, подавляя в себе человеческие привязанности, сдерживал все спонтанные эмоциональные всплески. Действиями его управлял только мозг, душа здесь были ни при чем, он привык наблюдать за человечеством с клинической объективностью, и, поскольку не был по своей натуре бесчеловечным и не грешил самомнением, такая жизнь становилась ему ненавистна, он боялся фальшивости своей жизни.

Но Смайли был сентиментальным человеком, а его долгая командировка лишь усилила его любовь к Англии. Он сильно скучал по ней, перебирая оксфордские воспоминания. Ему снились осенние дни отдыха на Хартланд Ки, долгие и утомительные прогулки по корнуэллским утесам, он вновь, словно воочию, ощущал морской ветер на разгоряченном молодом лице. Это была его вторая, тайная и скрытая от всех жизнь, обостренная не только тоской по родине, но и тем, что происходило вокруг. Он возненавидел похабное вторжение новой Германии, марширующих и горланящих студентов в одинаковой униформе, их надменные лица со шрамами, дешевые и полуграмотные, однотипные ответы на занятиях. Ему противно было видеть, возмущало до глубины души то, что факультет сделал с его предметом, его любимой немецкой литературой. И еще была одна ночь, страшная ночь зимой 1937 года, когда Смайли стоял у окна и смотрел на огромный костер, разложенный во дворе университета: вокруг костра столпились сотни студентов, лица у них были ликующие и блестели при пляшущем свете пламени. В языческий костер они бросали сотни книг. Он знал, какие это были книги: Томас Манн, Гейне, Лессинг и многие, многие другие. Смайли стоял у окна, закрыв своей повлажневшей рукой огонек сигареты, смотрел, проникаясь ненавистью: он теперь точно знал, кто его враг.

Тридцать девятый год застал его в Швеции уже в качестве доверенного лица известного швейцарского производителя ручного огнестрельного оружия, по легенде связь его с фирмой была долголетней и эффективной. Внешность себе Смайли довольно успешно изменил, он обнаружил несомненный талант к лицедейству, основательно вжившись в свою роль, так что дело не ограничилось банальным изменением прически и короткими усиками-нашлепкой на верхней губе. В течение четырех лет подряд он раскатывал по Германии взад и вперед, курсируя между Швецией и Швейцарией. Никогда бы раньше ему и в голову не пришло, что можно так долго пребывать в постоянном страхе. Левый глаз его начал нервически подергиваться, тик оставался и пятнадцать лет спустя, напряженность лицевых мускулов избороздила его мясистые щеки и лоб глубокими морщинами. Он узнал, что можно, оказывается, очень долго не спать, не расслабляться, прислушиваясь в любое время дня и ночи к тревожному стуку своего сердца.

Смайли пришлось познать многое: крайности одиночества и жалость к самому себе, неожиданное и неуместное при определенных обстоятельствах желание обладать женщиной, потребность напиться или измотать организм физическими упражнениями и нагрузками — любой наркотик был годен — только бы снять страшное напряжение.

При наличии хорошей крыши он вел и свою истинную коммерцию, свою шпионскую деятельность. Со временем сеть его основательно расширилась и выросла, другие страны начали оправляться от последствий своей непредусмотрительности и неподготовленности. В 1943-м его отозвали. Через некоторое время, немного отдохнув, он рвался обратно на континент, но его не пустили:

— Ваша работа там закончена, — сказал ему Стид-Эспри, — готовьте новых людей, возьмите отпуск. Женитесь, наконец, или еще что-нибудь придумайте себе, но только отпустите свою пружину.

Смайли сделал предложение руки и сердца секретарше Стида-Эспри, леди Энн Серкомб.

Кончилась война. Он получил расчет и взял свою очаровательную жену с собой в Оксфорд, где собирался исследовать белые пятна в литературе Германии семнадцатого века. Но два года спустя леди Энн была уже на Кубе, а откровения молодого русского шифровальщика в Оттаве вновь возродили потребность общества в людях, имеющих опыт вроде того, что был у Смайли.

Работа была новая, угроза (реальная) для общества была невелика, и поначалу ему даже понравилось заниматься этим делом. Но приходили новые люди, более молодые и со свежими мозгами. Продвижение по службе уже не грозило Смайли, и постепенно до него стало доходить, что он дожил до среднего возраста, так никогда и не почувствовав всей прелести молодости, и что он — самым учтивым и милым образом — поставлен на полку.

Все изменилось. Стид-Эспри покинул эту цивилизацию и отправился на освоение более древней, в Индию. Джибиди погиб: в 1941 году он сел на поезд в Лилле в компании своей радистки, родом из Бельгии, и больше о них никто ничего не слышал. Филдинг тоже был не в счет — обвенчан на своей новой диссертации о Роланде. Остался только Мэстон, карьерист Мэстон, рекрут военного времени, советник министра по вопросам разведки и контрразведки, «первейший кандидат», как его окрестил когда-то Джибиди. Появление НАТО, отчаянные попытки, предпринятые американцами, изменили саму сущность работы Сикрет Сервис. Ушли в прошлое времена Стида-Эспри, когда, нравилось тебе это или нет, но приказы ты получал у него в комнатах или в клубе за рюмкой доброго старого портвейна. На смену вдохновенной любительской работе горстки высококвалифицированных и плохо оплачиваемых людей пришла другая эффективность, бюрократическая. Главным стало искусство интриги в большом правительственном департаменте, созданном не без активного участия опять же того самого Мэстона, с его дорогами и прекрасно сшитыми костюмами и дворянским титулом, с его живописной седой шевелюрой и серебристыми галстуками. Он оказался здесь как никто на месте, этот Мэстон, помнивший день рождения своей секретарши и о манерах которого ходили легенды среди дам министерской приемной. С вежливыми извинениями расширяя границы своей империи и с нескрываемым сожалением перебираясь во все более роскошные кабинеты, Мэстон устраивал у себя в Хенли роскошные приемы и не упускал случая поднять собственный авторитет за счет успехов своих подчиненных.

Его подсунули во время войны, профессионального бюрократа из цивильного департамента, человека, призванного работать с бумагами и совмещать красоту своих секретарш с громоздкой бюрократической машиной. Великим мира сего больше импонировал тип человека, им знакомый, который из любого цвета был в состоянии произвести только один — серый, человека, который знал, кто его хозяин, и с которым не стыдно было подниматься по служебной лестнице. А это он здорово умел делать! Им нравилась его робость, когда он извинялся за ту компанию, с которой ему приходится водиться на работе, нравилась и его неискренность, когда он защищал своих подчиненных, его гибкость в формулировках каких-либо обязательств. Но он никогда не отказывался от преимуществ, которые заключает в себе сфера деятельности плаща и кинжала, но только на свой манер: перед своими хозяевами он надевал плащ, а кинжал предоставлял вынимать своим подчиненным. Номинально Мэстон не являлся главой Сервис — он всего лишь советник министра по вопросам разведки и контрразведки и, как его раз и навсегда окрестил Стид-Эспри, Главный Евнух.

Это был совершенно новый для Смайли мир: ярко освещенные коридоры, ловкие и пронырливые люди. Он чувствовал себя скучным и старомодным, вспоминая с тоской ветхий дом с террасой, где все это зарождалось когда-то. Этот дискомфорт плачевно отражался и на его внешности: Смайли чаще горбился и больше, чем когда-либо, напоминал лягушку. Он часто моргал и получил прозвище «Крот». Но его молоденькая секретарша обожала своего шефа и говорила о нем не иначе как «мой милый плюшевый мишка».

Он был уже слишком стар, чтобы отправить его на агентурную работу за рубеж, и Мэстон высказался вполне определенно: «Знаете, старина, хотите вы этого или нет, но после того, как вы пошарили во время войны по Европе, вам там больше нечего делать, так что сидите, дорогуша, дома и поддерживайте огонь в камине».

Все это должно в какой-то степени помочь читателю понять то обстоятельство, что в два часа ночи в среду, 4 января, Джордж Смайли находился на заднем сиденье лондонского такси, направляясь к Кембридж Серкус.

2. Мы работали круглые сутки

В такси он чувствовал себя в безопасности. В безопасности и в тепле. Тепло было, правда, контрабандное, домашнее. Смайли захватил его из постели и теперь стремился тайно провезти через промозглую январскую ночь. Ну, а чувство безопасности возникало из-за ощущения нереальности происходящего. Ему казалось, что это не он, а его привидение катится в ночной час по улицам Лондона и наблюдает за несчастными искателями удовольствий, торопливо спешащими под своими зонтиками, подглядывает и за проститутками, обернутыми в полиэтилен, как подарки. Это не он, а его привидение выбралось из глубокого колодца сна и прекратило резкий трезвон телефона на столике у кровати…

«Почему это, — подумалось ему, — Лондон теряет ночью свое лицо, свою индивидуальность?» Смайли плотнее запахнул свое пальто и попытался припомнить еще хотя бы один такой же — от Лос-Анджелеса и до Берна — город, который бы по ночам так же безропотно становился совершенно безликим.

Кэб завернул на Кембридж Серкус, и Смайли вдруг рывком принял сидячее положение. Он вспомнил о звонке дежурного офицера, и грубая действительность сразу прогнала остатки сна. Смайли мысленно прокрутил весь их разговор, от слова и до слова — он давно воспитал в себе эту способность.

— Смайли, говорит дежурный офицер. Сейчас на проводе будет советник…

— Смайли, говорит Мэстон. В понедельник вы проводили беседу с Сэмюэлом Артуром Феннаном из Форин Оффис[19]? Верно?

— Да… да, проводил.

— Напомните суть дела. Чем была вызвана необходимость беседы?

— На Феннана пришла анонимка о его членстве в компартии еще во время учебы в Оксфорде. Беседа в таких случаях — обычная формальность. Разрешение на нее было дано начальником службы безопасности департамента.

«По идее Феннан не должен был бы жаловаться на меня, — думал Смайли. — Он знал, что я на его стороне и выскажусь в его пользу. Там не было ничего предосудительного, ничего».

— Скажите, Смайли, может быть, вы на него излишне наседали, угрожали чем-нибудь? Был ли он настроен к вам враждебно?

«Господи, да он, кажется, чем-то напуган. Феннан, видимо, весь кабинет министров на нас натравил».

— Нет, это была весьма дружеская беседа. Мне кажется, мы понравились друг другу. Если уж быть до конца честным, я даже некоторым образом превысил свои полномочия.

— В чем именно, Смайли?

— Ну, я довольно прозрачно намекнул, что ему не стоит волноваться.

— Что же вы ему сказали?

— Он был явно не в себе от волнения. И я вынужден был сказать ему, что не стоит переживать так сильно.

— Что же все-таки конкретно вы ему сказали?

— Я сказал, что не вижу здесь состава преступления и мое министерство по существу не имеет ни малейших оснований беспокоить его в дальнейшем.

— И это все, что вы ему сказали?

Смайли на мгновение запнулся: он никогда не слышал, чтобы Мэстон говорил таким тоном, впервые шеф выступал в роли подневольной пешки.

— Да, это все. Больше ничего, — ответил Смайли.

«Он никогда мне этого не простит. Со всей его хваленой выдержкой, кремовыми рубашками и серебристыми галстуками, с этими его ленчами в компании министров».

— Феннан заявил, однако, что вы высказали сомнение в его лояльности и что его карьера в Ф.О. закончена.

— Он не мог этого заявить, если только он совершенно не спятил. Я ведь ему объяснил, что беседа формальная — никаких претензий к нему и быть не может. Что же ему еще нужно?

— Ничего. Феннан мертв. Застрелился сегодня вечером в половине одиннадцатого. Оставил письмо министру иностранных дел. Полиция дозвонилась до одного из его секретарей и получила разрешение вскрыть письмо. Затем они-сообщили о случившемся нам. Предстоит расследование… Скажите, Смайли, вы точно уверены?

— Уверен в чем?

— …ну, ладно. Приезжайте как можно быстрее.

Раздобыть такси оказалось непростым делом. Прошла уйма времени, пока он наконец дозвонился в четвертый по счету таксопарк. Смайли торопился и ждал такси у окна спальни наготове, уже в пальто. Это ожидание напомнило ему время ночных бомбежек в Германии, тогдашнее беспокойное ожидание воздушной тревоги глухими ночами.

На Кембридж Серкус он остановил такси в сотне ярдов от своей конторы, сделав это отчасти по привычке, отчасти, чтобы проветрить мозги перед тем лихорадочным, сумасшедшим допросом, который, чувствуется, наверняка учинит ему Мэстон.

Он показал на входе свой пропуск дежурному констеблю и медленно направился к лифту.

Дежурный офицер поприветствовал его, вздохнул с облегчением, и они вместе пошли по ярко-кремовому коридору.

— Мэстон отправился в Скотланд-Ярд на встречу со Спэрроу. Они там все передрались за то, кому вести это дело. Спэрроу говорит, — Особый отдел, а Ивлин говорит,

— Си Ай Ди[20], а полиция графства Суррей не знает, какая муха их всех укусила. Хуже некуда. Пойдем попьем кофе в министерском «красном уголке». Кофе, правда, из бутылки, да ничего, сойдет.

Смайли был благодарен судьбе за то, что сегодня дежурил Питер Гиллэм. Серьезный, вдумчивый работник, человек с отменными манерами, специалист по спутниковому шпионажу, своего рода добрый дух, у которого всегда есть все: начиная с расписания движения поездов и кончая перочинным ножичком.

— Особый отдел позвонил в пять минут пополуночи. Жена Феннана ходила вечером в театр и, придя домой, обнаружила тело без пятнадцати минут одиннадцать. Она тут же позвонила в полицию.

— Он жил где-то в Суррее.

— Уоллистон, в сторону обходного пути на Кенсингтон, сразу за округом Метрополитэн. Когда полиция приехала на место, они нашли на полу, рядом с покойным, письмо, адресованное к Ф. Эс.[21] Суперинтендант[22] позвонил главному констеблю, тот — дежурному офицеру Главного полицейского управления, этот — дежурному клерку в Форин Оффис. Короче, в конце концов письмо было вскрыто. Ну, а потом… потом началась потеха.

— Продолжай.

— Управляющий отдела кадров Форин Оффис позвонил нам. Ему нужен был домашний телефон советника. Он заявил, что это последний раз, когда органы безопасности суются в его кадровую епархию, что Феннан был лояльным и талантливым сотрудником, ля-ля… бу-бу…

— Да, действительно, он таким и был, талантливым, лояльным.

— Сказал, что органы де совсем вышли из-под контроля и их гестаповские методы не могут быть оправданы никакими обстоятельства, ля-ля… — Я дал ему номер домашнего телефона советника и, пока этот кадровик продолжал бушевать, быстро набрал его по другому аппарату. Вот ведь как мне повезло: Форин Оффис висит на проводе и не может прозвониться, а я тем временем выкладываю Мэстону новости. Это было в 00.20. К часу же ночи Мэстон появился здесь в состоянии продвинутой беременности — завтра утром ему докладывать обо всем министру.

Они с минуту помолчали, пока Гиллэм разливал по чашкам концентрированный кофе и добавлял кипяток из электрического чайника.

— Ну, а что он из себя представляет? — поинтересовался Гиллэм.

— Кто? Феннан? Знаешь, до вчерашнего вечера я бы мог ответить на этот вопрос, практически не задумываясь. Сейчас это сделать труднее, а может быть, и бессмысленно… Если судить по внешности, то он явно еврейского происхождения, из довольно ортодоксальной семьи. Тем не менее он послал всех к чертовой матери и стал марксистом. Понятливый, культурный… разумный человек. Говорил негромко, слушал собеседника внимательно, хорошо образован… Вообще-то фактов в изобилии. Тот, кто на него донес, прав был, конечно: он действительно был когда-то членом компартии.

— А сколько лет ему было?

— Сорок четыре. Но выглядел старше. — Смайли продолжал говорить, оглядывая одновременно комнату. — …Чувственное лицо, грива прямых темных волос, студенческая прическа, профиль, как у двадцатилетнего. Кожа, однако, сухая и тонкая, белая, как мел, испещренная бороздами морщин. Они расходятся во всех направлениях и делят ее, ну, прямо на квадраты. Очень тонкие пальцы… Такой, знаешь, рейдер, весь компактный, мобильный, с совершенной системой самообеспечения. Скрытный, развлекается не на людях. И страдает в одиночку, как мне кажется.

В комнату вошел Мэстон, и они встали.

— A-а, Смайли, заходите.

Он открыл дверь в кабинет и, выставив левую руку приглашающим жестом, пропустил Смайли вперед. В кабинете Мэстона практически не было ни одного казенного предмета. Особенно привлекали внимание чудесные акварели девятнадцатого века, целую коллекцию которых ему как-то раз посчастливилось приобрести. «Мебель же, скорее всего, приобреталась в розницу», — решил про себя Смайли. Одет Мэстон был под стать своей мебели. Костюм, слишком легкомысленный для человека его социального положения, шнурок от монокля, пересекающий его неизменную кремовую рубашку. Легкий шерстяной галстук серого цвета. «Немец бы наверняка назвал его «флотт» (пижон), — подумал Смайли. — Шикарный мальчик, мечта официантки, джентльмен в ее понимании».

— Я виделся со Спэрроу. Совершено очевидное самоубийство. Тело забрали. Кроме обычных процедур, главный констебль не собирается предпринимать никаких дополнительных действий. Через день-два начнется следствие по этому делу. Мы пришли к договоренности, Смайли, и — я хотел бы это подчеркнуть особо — ни слова о нашем интересе, проявленном по отношению к Феннану, не должно попасть на страницы газет.

— Понятно.

«Ты опасен, Мэстон. Опасен, потому что слаб и пуглив. Ты подставишь любую шею, не разбираясь, только бы не пострадала твоя, — я знаю. Именно поэтому ты так внимателен теперь к моей, примеряешь веревку», — размышлял Смайли.

— Я не собираюсь подвергать сомнению ваши действия, Смайли. Раз начальник службы безопасности Форин Оффис дал вам «добро» на эту беседу, вам не о чем беспокоиться.

— Разве только о Феннане.

— Да, разумеется. К сожалению, начальник службы безопасности департамента не успел своевременно поставить подпись под разрешением на вашу беседу с покойным. Вне всякого сомнения, он дал это разрешение в устной форме, не так ли?

— Да. Я уверен, он подтвердит это.

Мэстон быстро взглянул на Смайли — строго, оценивающе; в горле у Смайли застрял какой-то комок. Он знал, что ведет себя не совсем по правилам: Мэстон желает, чтобы он был посговорчивее, подыгрывал шефу.

— Вам известно, что контора Феннана уже имела со мной контакт?

— Да, известно.

— Предстоит дознание, оно будет обязательно. Возможно, они и не в силах скрыть все это дело от прессы. Мне, видимо, завтра с утра придется переговорить об этом с главой полицейского ведомства. — «Решили еще раз припугнуть меня… ну да, конечно, я обязательно буду плясать под твою дудку… куда же мне деться… о пенсии надо подумать… кто же меня теперь на работу возьмет… но лгать-то, как ты, я не собираюсь, Мэстон». — Мне нужны все факты, Смайли. Я должен исполнить свой долг. Может быть, у вас имеется еще что-нибудь относительно этой беседы, что вы не отразили в отчете? Расскажите мне все, а уж я постараюсь оценить эти факты в свете новых событий. Предоставьте мне судить об их важности.

— Мне нечего добавить к тому, что уже отражено в отчете, и к тому, что я вам сообщил по телефону сегодня ночью. Однако вам, возможно, поможет понять ситуацию («вам», «понять» — это, пожалуй, слишком сильно сказано) — тот факт, что беседа проходила в обстановке исключительно неформальной. Обвинения анонима, предъявленные Феннану, были слабыми — членство в партии в 30-х годах, во время учебы в университете. В эти годы половина членов нынешнего кабинета баловалась марксизмом. Невнятно и глухо упоминалось в письме и о его нынешних симпатиях к этому учению. — Мэстон нахмурился, когда услышал про кабинет министров. — Когда я пришел к нему в Форин Оффис, его комната не слишком располагала к доверительному разговору — в нее то и дело заходили разные люди, поэтому я предложил пойти прогуляться в парк.

— Продолжайте.

— Мы вышли на воздух. Был прекрасный солнечный холодный день. Мы наблюдали за утками. — Мэстон сделал нетерпеливый жест. — В парке мы провели около получаса. Говорил в основном он. Это был умный человек, прекрасный собеседник, говорить он умел, говорил интересно. Но нервничал, хотя понять его можно. Этот народ любит поговорить о себе, и, как мне показалось, он был даже рад выговориться. Рассказал мне всю историю от начала до конца, легко называл имена. Затем он предложил зайти в кафе-эспрессо, оно находится неподалеку от Миллбэнк.

— И что?

— Какой-то бар-эспрессо. Там подают особый кофе по шиллингу за чашку. Мы попили кофе.

— Так, ясно. Значит, именно в такой вот непринужденной и дружеской обстановке вы и сказали ему, что наш департамент не даст этому делу ход.

— Да. Мы частенько так поступаем, хотя в отчете такие вещи не фигурируют.

Мэстон кивнул.

«Да, это он понимает, — подумал Смайли, — Господи, ну до чего же мелок!» Приятно было осознавать, что он не ошибался, оценивая Мэстона.

— Следовательно, можно заключить, что и самоубийство и предсмертное письмо для вас полная неожиданность. Вряд ли вы можете найти им логическое объяснение, не так ли?

— Действительно, было бы довольно странно, если бы я нашел сейчас такое объяснение.

— Имеются ли у вас какие-нибудь предположения на тот счет, кто написал донос?

— Нет.

— Он был женат, вы знаете?

— Да.

— Любопытно… не исключено, что его жена может пролить на все это дело какой-то дополнительный свет. Мне трудно предлагать это, но кому-то из нашего ведомства следует, видимо, встретиться и, насколько позволит обстановка, поговорить с ней.

— Сейчас?

Мэстон стоял у большого письменного стола и попеременно вертел в руках эти штучки из джентльменского набора бизнесмена — нож для разрезания бумаг, сигаретницу, настольную зажигалку — всю эту химию официального гостеприимства. «А руки-то, руки какие белые!» — подумал Смайли. Мэстон поднял голову, изобразив на лице выражение понимания и симпатии:

— Я понимаю ваши чувства, Смайли, но, несмотря на весь трагизм ситуации, вы должны войти в мое положение. Министр и Х.С[23] наверняка захотят получить детальный отчет об этом деле, и я просто обязан предоставить им его. Как вы понимаете, их прежде всего интересуют состояние духа и настроение Феннана непосредственно после проведенной… нами беседы с ним. Вполне вероятно, что он обсуждал эту беседу со своей женой. Разумеется, ему не полагалось даже упоминать о встрече с представителями органов, но мы ведь должны быть реалистами.

— Вы хотите, чтобы к ней отправился я?

— Кто-то должен. Здесь следует принять во внимание предстоящее расследование. Решение об этом принимает полиция, но пока у них нет на руках достаточного количества фактов. У нас просто нет времени вводить в курс дела еще кого-то. Вам же дело известно, вы уже наводили предварительные справки. Если кому-то и ехать, так это именно вам, Смайли.

— Когда мне следует начать?

— Миссис Феннан, насколько мне известно, довольно своеобразная женщина. Иностранка, кажется, еще впридачу и еврейка, сильно пострадала во время войны. Все это не облегчает вашей задачи. Это женщина волевая и, видимо, стойко переносит смерть мужа. Но только внешне, разумеется. Ей нельзя отказать в здравом смысле и коммуникабельности. Как я понял из разговора со Спэрроу, она готова помочь следствию и примет вас сразу, как только вы появитесь у нее. Полиция графства Суррей предупредит ее о вашем визите, так что можете навестить ее сразу поутру. Я позвоню вам туда днем.

Смайли повернулся к выходу.

— Н-да… и, Смайли… — Он почувствовал, как Мэстон взял его за предплечье, и обернулся к нему. Мэстон изобразил на лице улыбку, которую обычно приберегал для служащих-женщин, как правило, среднего возраста. — Смайли, вы можете на меня рассчитывать, я не оставлю вас без моей поддержки.

«Бог ты мой, — подумал Смайли, — тебе, видно, и вправду приходится работать двадцать четыре часа в сутки. Круглосуточно открытое кабаре — вот что ты такое — «Мы работаем круглые сутки!» Он вышел на улицу.

3. Эльза Феннан

Мерридейл Лэйн — один из уголков графства Суррей, жители которого ведут неустанную борьбу с прилепленным когда-то ярлыком «пригород», «провинция». Перед каждым домом здесь удобренные и ухоженные деревья. Под их сенью фигурки сказочных персонажей. Деревянные совы над табличками с номерами домов и потрескавшиеся гномы, застывшие с удочками над прудами с золотыми рыбками, призваны подчеркнуть естественность пейзажа. Жители Мерридейл Лэйн не покрывают своих гномов краской, подозревая в этом грех провинциальности. Из тех же соображений они не лакируют своих сов, спокойно и терпеливо ожидая, пока ветер и непогода не придадут их «сокровищам» обличье подлинной старины.

Эта аллея, строго говоря, тупик, как на том настаивают агенты по продаже недвижимости. Дальний конец Кенсингтонского обходного пути вдруг ни с того, ни с сего переходит в обычную тропу, посыпанную гравием. Тропа, в свою очередь, незаметно превращается в печальную грязную колею, что пересекает Мерриз Филд и ведет к такой же аллее, неотличимой от Мерридейл.

Смайли появился здесь утром, чуть позже восьми. Оставив машину у полицейского участка, он отправился дальше пешком. Впрочем, весь путь занял не больше десяти минут.

Шел сильный дождь, да такой холодный, что от него лицу было больно.

Полиция графства Суррей уже потеряла интерес к делу о самоубийстве, но Спэрроу все же прислал сюда офицера из Особого отдела. Он постоянно находился в полицейском участке и обеспечивал связь между службой безопасности и полицией. Способ самоубийства ни у кого не вызывал никаких сомнений. Все считали, что Феннан лишил себя жизни, выстрелив в висок. Небольшой французский пистолет, изготовленный в Лилле в 1957 году, был найден под его телом. Обстоятельства свидетельствовали в пользу версии о самоубийстве.

Номер пятнадцать по Мерридейл Лэйн представлял собой низкий дом в стиле Тюдоров, со спальнями, расположенными в немыслимо глубоких фронтонах здания, с гаражом, наполовину выстроенным из дерева. У дома был неухоженный, почти нежилой вид. «В таком могли бы жить, скорее всего, художники, — подумал Смайли. — Феннан как-то не вписывался в это окружение, ему больше пошел бы Хэмпстед».

Смайли открыл калитку и неторопливо направился к передней двери дома, тщетно пытаясь разглядеть какие-нибудь признаки жизни в его освинцованных окнах. Было очень холодно. Он позвонил.

Дверь открыла Эльза Феннан.

— Мне позвонили по телефону и спросили, могу ли я вас принять. Я не знала, что им ответить. Входите, пожалуйста, — говорила она с легким немецким акцентом.

«По всей видимости, — думал Смайли, приглядываясь к Эльзе, — она старше Феннана». Худенькая женщина с заостренными чертами лица, лет пятидесяти, волосы коротко острижены, покрашены в цвет никотина. Несмотря на хрупкое телосложение, она производила впечатление выносливого и смелого человека. Взгляд темно-карих глаз, глядевших на него с неправильного горбоносого лица, отличался какой-то удивительной пристальностью. Лицо же у нее было усталое и измученное, со следами былых страданий и перенесенных бед, словно у ребенка, выросшего в голоде и нищете. Это было лицо вечного беженца, лицо узника лагеря смерти.

Она протянула ему руку. Пожимая розовую и шершавую ладонь, он ощутил все ее кости. Смайли представился.

— Вы тот человек, что проводил беседу с моим мужем, — сказала она, — о его лояльности. — Затем провела его в темную гостиную с низким потолком. Камин не горел. Смайли вдруг почувствовал себя мерзко и пошло. Лояльность по отношению к кому, к чему? В ее голосе не было ни возмущения, ни обиды. Он был обидчиком, притеснителем, но она почему-то принимала это притеснение.

— Мне очень понравился ваш муж. Он был бы полностью оправдан.

— Оправдан? На каком основании, от каких обвинений и в чем именно оправдан?

— Это был типичный случай оправдания «за отсутствием доказательств в пользу противного», но мне было приказано провести с ним беседу. — Он сделал паузу и посмотрел на нее с искренним участием. — Вы понесли ужасную утрату, миссис Феннан… вы, должно быть, измучены. Вряд ли вам пришлось спать этой ночью…

Она не отреагировала на его участливость.

— Благодарю, но мне не приходится рассчитывать на то, что я засну сегодня. Сон — это роскошь не для меня! — Она покосилась на свое тщедушное тело и усмехнулась криво: — Мое тело и душа должны работать слаженно и дружно двадцать часов в сутки. Я, наверное, и так уже зажилась на этом свете.

Что же касается тяжелой утраты, то тут вы правы. Но, знаете ли, мистер Смайли, за всю мою жизнь у меня никогда не было никакой собственности, ничего, кроме разве только зубной щетки, так что я не привыкла чем-то обладать, даже после восьми лет замужества. Ну, и впридачу ко всему этому, у меня уже есть опыт страданий, страданий благоразумных, с вечной оглядкой на окружающих.

Кивком головы она предложила ему сесть и, удивительно старомодным жестом подоткнув юбку, присела напротив. В комнате было довольно прохладно. Смайли понимал, что пора начинать разговор, но все не мог решиться, как-то отрешенно глядел перед собой, словно стараясь постигнуть тайну рано постаревшего и много повидавшего, изношенного лица Эльзы Феннан. Ему казалось, что затянувшаяся пауза длится уже бесконечно долго, но вдруг она снова заговорила.

— Вы сказали, что он произвел на вас благоприятное впечатление. По всей видимости, это чувство не было взаимным.

— Я не читал письма вашего покойного мужа, но мне известно его содержание. — Честное пухлое лицо Смайли теперь было обращено прямо к ней. — Здесь что-то не сходятся концы с концами, ведь я прямо сказал ему, что он… что мы прекращаем это дело.

Она слушала его молча, не перебивая, ожидая, что он скажет ей еще. А что, собственно, он мог добавить к сказанному? «Я сожалею, что убил вашего мужа, миссис Феннан, но я ведь исполнял свой долг. Долг? Боже всемилостивый, по отношению к кому долг? Феннан был членом компартии, когда учился в Оксфорде двадцать четыре года тому назад, недавнее его повышение по службе предоставляло ему доступ к очень секретной информации. Какой-то «доброжелатель» прислал нам на него анонимку, и мы обязаны были отреагировать. Расследование фактов его биографии повергло вашего мужа в состояние меланхолии, и он, ничтоже сумняшеся, покончил жизнь самоубийством. Вот это ей сказать?» — Он промолчал.

— Это ведь была просто игра, — сказала она вдруг, — дурацкое балансирование между идеями, игра словами. Ведь у вас не было ничего личного против него или еще кого-либо. Чего вы с нами возитесь? Возвращайтесь к себе в Уайтхолл и ищите в ящиках своего стола новых шпионов. — Она смолкла. В темных ее глазах, горящих лихорадочным блеском, почему-то не было и намека на какие-либо эмоции. — Вы страдаете застарелой болезнью, мистер Смайли, — продолжила она, не торопясь выбрав себе сигарету из сигаретницы. — И я знала много жертв этой болезни. Мозг работает независимо, отдельно от тела, он мыслит абстрактными понятиями, никак не связанными с реальной действительностью, правит бумажным королевством и изобретает хладнокровно и бесстрастно способы уничтожения своих бумажных жертв. Когда же у папок с делами появляются головы, ноги, руки — это ужасный миг для вас, не правда ли? У каждого имени, оказывается, есть семья, история жизни, чувства и человеческое достоинство, у каждого находится и объяснение для фактов, собранных в ваших печальных досье, практически каждый может найти оправдание своим поступкам, всем своим грешкам, и настоящим и выдуманным. Честное слово, мне жаль вас. — Она на секунду примолкла и потом продолжила. — Это как с государством и народом. Государство — это ведь тоже некая мечта, символ, ничего по сути не обозначающий, пустой звук, мозг без тела, причудливых форм облака в небе. Но государства развязывают войны, не правда ли, и берут пленных. Размышлять, оперируя абстрактными идеями, — ах, как это удобно, стерильно! Вот и меня с мужем стерилизовали! — Произнося все это, она смотрела на него прямо, неотрывно, ни разу не моргнув. Акцент в ее речи звучал как никогда явственно.

— Вы живете в своих придуманных доктринах и абстрактных идеях, в своем государстве, мистер Смайли, но вовсе не среди реальных, живых людей. Вот вы сбросили оттуда, с неба, бомбу, но спуститься затем на землю самому, посмотреть на содеянное, увидеть кровь, слышать стоны — это вам и в голову не придет, не ваше это дело.

Голос ее приобрел силу и звенел, сама она как бы отдалилась от Смайли и выросла над ним.

— Вы, кажется, шокированы? Мне, вроде бы, полагается плакать, да слез-то у меня не осталось, мистер Смайли, — я бесплодна, дети моей печали мертвы. Я признательна вам, мистер Смайли, за ваш визит, теперь можете возвращаться назад, вы ничем не можете облегчить мое горе.

Он выпрямился на стуле, осторожно положив на коленях одну короткопалую руку на другую. Выглядел Смайли почему-то озабоченным и даже каким-то лицемерным — будто лавочник, читающий мораль. Он был бледен, на висках и верхней губе блестели капельки пота. На бескровном лице выделялись только розовато-лиловые полукружья под глазами, обрамленные очками в тяжелой оправе.

— Послушайте, миссис Феннан, — сказал он, — но ведь это наша беседа с вашим мужем была всего лишь формальностью. Мне показалось, что он не имел ничего против, даже рад был выговориться, снять с души камень.

— Как вы можете так говорить, как вы смеете, когда…

— Но я вам говорю чистую правду: он совершенно не держал зла, да и не мог обидеться на государственные службы. Когда я пришел к нему и увидел, что его комната проходная и там постоянно кто-то был, то мы отправились в парк, а закончили наш разговор в кафе. Согласитесь, что все это мало похоже на методы инквизиции. Я даже сказал ему, что волноваться, собственно, не о чем — беседа абсолютно формальна. У меня просто не укладывается в голове, почему он написал это письмо, — нет, не понимаю…

— Я имею в виду отнюдь не письмо, мистер Смайли. Я имею в виду то, что он сказал мне.

— А именно?

— Беседа с вами произвела на него очень тягостное впечатление — так он мне сказал. Когда муж вечером в понедельник вернулся домой, он был сам не свой, у него путались мысли и слова. Он свалился в кресло без сил, я еле уговорила его прилечь. Дала ему успокаивающего, его хватило на полночи. Поутру он снова вернулся к этой теме, просто не мог больше ни о чем и думать. И так до самой своей кончины он только и твердил об этом, не мог оправиться от удара.

Наверху зазвонил телефон. Смайли встал со стула.

— Извините, это, скорее всего, меня, по службе. Вы не имеете ничего против, если я подойду к телефону?

— Он в ближней спальне, прямо над нами.

Смайли медленно поднялся по лестнице наверх. Он был в полной растерянности. Ну что, скажите на милость, ему теперь сообщить Мэстону?

Он снял трубку, автоматически взглянул на номер, обозначенный на телефонном аппарате, и произнес:

— Уоллистон, 2944.

— Станция. Доброе утро. Ваш звонок в восемь тридцать.

— A-а, да, благодарю вас.

Он положил трубку на рычаг телефона, радуясь временной передышке, и бросил короткий взгляд вокруг. Это была как раз спальня Феннана. Обстановка строгая, но уютная. Перед газовым камином два кресла. Смайли припомнил, что в течение трех лет Эльза Феннан была прикована к постели. Наверно, именно с того послевоенного времени у них и осталась привычка проводить вечера, сидя в спальне у камина. Ниши по обе стороны камина были заставлены книгами. В дальнем углу комнаты на столике стояла пишущая машинка. В обстановке чувствовалось что-то глубоко личное и трогательное. Пожалуй, только сейчас Смайли действительно по-настоящему глубоко ощутил трагичность происшедшего в этом доме. Он возвратился вниз, в гостиную.

— Звонок предназначался не мне. Звонили с телефонной станции, их просили разбудить вас в восемь тридцать.

Возникла неловкая пауза, и он невольно взглянул на Эльзу, но женщина отвернулась к окну, став к нему спиной, необыкновенно стройной, прямой и неподвижной, ее коротко подстриженные торчащие волосы темнели на фоне утреннего света в окне.

Внезапно в голову ему пришла запоздалая мысль, которая должна была бы его осенить еще там, в спальне, наверху. Это было нечто столь невероятное, что мозг отказывался понимать. Смайли продолжал еще по инерции говорить, а мысль уже работала в своем направлении: ему надо уйти отсюда, подальше от телефона и истерических вопросов Мэстона, подальше от Эльзы Феннан и ее темного неприветливого жилища. Необходимо скорее выбраться отсюда на волю и спокойно все обдумать.

— Я злоупотребляю вашим временем, миссис Феннан, и вашим гостеприимством, поэтому вынужден воспользоваться вашим советом и возвратиться в Уайтхолл.

Снова протянутая для прощания прохладная тонкая рука, скороговоркой произнесенные извинения. Он надел в прихожей пальто и шагнул навстречу утреннему солнцу, которое выглянуло на минуты после дождя, окрасив в бледные и влажные тона деревья, кусты и дома на Мерридейл Лэйн. Зимнее небо было по-прежнему свинцово-серым, и мир, расположенный под ним и отражающий лучи нежданно появившегося солнца, казался от этого еще светлее.

Смайли неторопливо шел по покрытой гравием тропинке, в душе боясь быть окликнутым сзади и вынужденным вернуться в тот дом.

В полицейский участок он пришел погруженный в тревожные, безрадостные размышления. Начать хотя бы с того, что явно не Эльза Феннан просила разбудить ее телефонным звонком в половине девятого утра.

4. Кофе у фонтана

Старший полицейский офицер уголовно-следственного отдела в Уоллистоне был человек простой, доброжелательный и незамысловатый. О профессиональных качествах коллег он судил в основном по количеству лет, проведенных на службе, и, откровенно говоря, не видел в этой своей позиции никакого изъяна. Человек от Спэрроу, инспектор Мендель, был в отличие от местного суперинтенданта небольшого роста, сухощав и носат, разговаривал уголком рта, причем быстро и всегда по делу. Смайли про себя невольно сравнил его с егерем — человеком, знающим границы своей территории и недолюбливающим пришельцев и чужаков.

— Сэр, меня просили вам передать, чтобы вы немедленно позвонили в свой департамент господину советнику.

Суперинтендант показал своей огромной лапой на телефон и вышел через открытую дверь кабинета. Мендель остался. Смайли посмотрел на него отсутствующим взглядом, пытаясь понять, что он за человек.

— Закройте дверь.

Мендель шагнул к двери комнаты и тихо прикрыл ее.

— Я хочу проверить некоторые сведения на телефонной станции Уоллистона. К кому лучше всего обратиться?

— Наверное, к помощнику управляющего. Сам-то управляющий, как правило, витает в облаках, а всю работу исполняет помощник.

— Кто-то на Мерридейл Лэйн, 15 заказал на телефонной станции звонок в половине девятого утра. Я хочу знать, когда был сделан этот заказ и кем. Также я хочу знать, не было ли у них там еще какого-либо заказа. Короче, мне требуются все подробности.

— Какой там номер телефона?

— Уоллистон, 2944. Абонент, я думаю, Сэмюэл Феннан.

Мендель подошел к телефону и набрал цифру 0. Ожидая ответа, он спросил Смайли:

— Вы, вероятно, не хотите, чтобы кто-нибудь об этом знал, не так ли?

— Ни одна душа. И вы тоже. Вполне возможно, тут ничего и нет такого. Начни мы болтать об убийстве, нам…

— Говорят из уголовно-следственного отдела Уоллистона, офис суперинтенданта. Мне необходима кое-какая информация… да, конечно… хорошо, перезвоните. Да, городской уголовно-следственный отдел, Уоллистон, 2421.

Он положил трубку и остался ожидать у телефона ответного звонка.

— Благоразумная девушка, — пробормотал он, не взглянув на Смайли. Телефон зазвонил, и он сразу же взял быка за рога.

— Мы расследуем ограбление со взломом на Мерридейл Лэйн, 18. Похоже, что дом напротив, № 15, использовался в качестве наблюдательного поста. Можете ли вы выяснить, принимались ли по телефону Уоллистон, 2944 и производились ли какие-либо звонки за последние двадцать четыре часа?

Наступила пауза. Мендель прикрыл рукой микрофон трубки и обернулся к Смайли, слегка улыбаясь. И Смайли вдруг почувствовал к нему искреннюю симпатию.

— Она спрашивает у телефонисток, — сказал Мендель, — и смотрит квитанции.

Пододвинув блокнот суперинтенданта, он начал быстро записывать цифры и вдруг замер, наклонившись над столом:

— Да-да, — голос его звучал по-прежнему непринужденно, чего нельзя было сказать о выражении лица.

— И когда же она сделала заказ?

Снова пауза…

— 19.55… мужчина, вы говорите? А телефонистка в этом уверена?… Да… понятно, что ж, пожалуй, все, что я хотел узнать. Чрезвычайно признателен вам. Теперь по крайней мере мы знаем, как обстоят дела… нет, вовсе нет… вы нам очень помогли… ну да, всего лишь версия… подумаем еще, может, и надумаем что, не так ли? Да, большое вам спасибо. Очень мило с вашей стороны… да-да, держите все дело под шляпой… Ну, пока. — Он повесил трубку, вырвал из блокнота листок со своими записями и сунул в карман.

Смайли быстро проговорил:

— Вниз по улице есть, кажется, что-то напоминающее с виду кафе. Я собираюсь сходить туда позавтракать, пойдемте выпьем по чашке кофе.

Телефон вдруг начал трезвонить, и Смайли почти физически ощутил, что на том конце провода Мэстон. Мендель кинул на него острый взгляд и, кажется, все понял. Они вышли быстрым шагом из полицейского участка, оставив телефон звонить и дальше, и направились к Хай-стрит.

Кафе «У фонтана» (собственность мисс Глории Эдам) было выдержано в стиле Тюдоров: поручни для привязывания лошадей и местный колорит в виде приторно-сладкого обхождения, стоившего посетителям на шесть пенсов дороже, чем где бы то ни было. Мисс Эдам собственноручно угощала их самым гнусным к югу от Манчестера кофием и обращалась к своим посетителям не иначе как «друзья». С друзей мисс Эдам денег не брала, она их просто-напросто грабила. Это немало способствовало той атмосфере непосредственности и доброй непрофессиональности, которую она с таким усердием старалась поддерживать в своем милом заведении. Происхождения она была непонятного, но частенько вспоминала покойного папашу, которого любила называть «полковником». Ходили, правда, среди «друзей» мисс Эдам, особенно тех, кому пришлось дорого заплатить за эту дружбу, слухи о том, что упомянутый чин был пожалован папаше Армией Спасения.

Мендель и Смайли сидели за столиком в углу, у камина, и ожидали свой заказ. Мендель как-то странно взглянул на Смайли и сказал:

— Телефонистка прекрасно помнит тот звонок. Она приняла заказ на утреннюю побудку в самом конце своего дежурства, без пяти восемь вчера. Заказ делал сам Феннан — девушка в этом абсолютно уверена.

— Почему?

— Феннан, похоже, звонил на станцию еще в канун Рождества, тоже во время дежурства этой телефонистки. Звонил, чтобы пожелать всему тамошнему персоналу счастливого Рождества. Она, конечно, была польщена. Они поговорили о том, о сем. Девушка уверена, что вчера вечером тот же голос заказывал звонок на утро. По ее словам, это был «очень культурный джентльмен».

— Странно, где же тут логика? Предсмертное письмо он написал в 10.30. Что могло произойти между восемью вечера и половиной одиннадцатого?

Мендель положил на стол свой видавший виды портфель. Замка у портфеля не было. «Ну, почти что папка для нот», — подумал Смайли. Инспектор вынул из портфеля простую желтую папку и протянул ее Смайли.

— Здесь факсимиле письма. Суперинтендант просил передать копию в ваше распоряжение. Оригинал они отсылают в Форин Оффис, а еще одну копию — прямо Марлен Дитрих.

— Что за черт, она-то тут при чем?

— Простите, сэр. Мы так прозвали вашего советника, сэр. Душка-генерал из вашего департамента, сэр. Очень сожалею, сэр.

«Черт побери, — подумал Смайли, — не в бровь, а в глаз!» Он открыл папку и принялся изучать копию. Мендель продолжал говорить.

— Знаете ли, это первая предсмертная записка в моей практике, отпечатанная на машинке. Из всего того, что мне приходилось видеть на эту тему, она поражает еще и указанием времени, когда она была написана. А вот подпись, похоже, подлинная. Я проверил, сличил в участке с подписью на каком-то заявлении Феннана. Подлинная, точно, тут уж ничего не попишешь.

Смайли продолжал свое исследование. Письмо было, скорее всего, отпечатано на портативной машинке. Как и анонимный донос — тот тоже был отстукан на портативной. Подпись Феннана была аккуратна и разборчива. Сверху письма был отпечатан адрес, дата отправления и время: 10.30 P.M.[24] Ниже шел текст.

«Уважаемый сэр Дэвид.

После некоторого размышления я решил покончить счеты с жизнью. Я не в силах провести остаток моих дней под гнетом подозрений в нелояльности и государственной измене. Я отдаю себе отчет в том, что моя карьера окончена и что сам я стал жертвой платных осведомителей.

Искренне Ваш,

Сэмюэл Феннан».

Смайли прочел письмо несколько раз, от сосредоточенности и усердия его губы вытянулись вперед куриной гузкой, брови от удивления высоко задрались. До него не сразу дошел вопрос Менделя.

— А как вам удалось выйти на него?

— На кого, на него?

— Ну, на этот телефонный звонок поутру?

— Ах, вот вы о чем. Я поднял трубку. Думал, что звонят мне. Оказалось, нет, не мне — это был обычный звонок — побудка. Но я-то в тот момент еще не сообразил, что к чему. Решил, что звонили ей. Спустился вниз и все ей рассказал.

— Вниз?

— Ну да, вниз. У них телефон в спальне, наверху, на всякий случай. Она, знаете, была когда-то инвалидом, прикована к постели… ну, они, видимо, и оставили телефон на старом месте — так, наверно. А вообще-то эта спальня не просто спальня, она же и своего рода кабинет: книги там, знаете, письменный стол, машинка, ну и так далее.

— Машинка?

— Машинка. Портативная. Скорее всего, на ней-то он письмо свое и отстучал. Знаете, когда я подошел к телефону и ответил, я почему-то вдруг совершенно забыл, что звонок не мог предназначаться миссис Феннан.

— Почему вы так считаете?

— Дело в том, что у нее хроническая бессонница. По крайней мере она мне так сказала. Даже пошутила по этому поводу: «Мое тело и душа должны работать слаженно и дружно двадцать часов в сутки. Я, наверно, и так уже зажилась на этом свете — прожила дольше многих». Больше того, она, видите ли, считает, что сон — это роскошь, которую она не может себе позволить. Ну, так зачем бы ей заказывать телефонный звонок со станции на 8.30 утра!

— Ну а зачем это делать ее мужу — вообще кому бы то ни было, зачем? Это ведь чуть ли не время ленча. Господи, помоги государственной службе!

— Да-а, знаете ли, это меня тоже озадачивает. Попробуем все же как-то объяснить это. Положим, что Форин Оффис начинает работу поздно, в десять утра. Но и в этом случае Феннану пришлось бы торопиться, даже если бы он встал задолго до восьми тридцати: надо ведь одеться, помыться, побриться, позавтракать, успеть вовремя на поезд. Нет, времени на все это маловато, не успеешь. Разве только жена звонила ему и просила заказать.

— А может, она — того, привирала насчет своей бессонницы? Женщины, знаете, все это любят: ну там недомогания, бессонница, мигрень и прочее. Чтобы мы верили в их бурный темперамент и прочую чепуху. Однако по большей части все это, как правило, одно сплошное надувательство и кокетство.

— Нет, Эльза не могла сделать этот заказ. Она вернулась домой в 10.45. Но даже если допустить, что она не помнит точно, когда пришла домой, то все одно — она никак не могла бы пройти к телефону, не заметив внизу тело мужа. Невозможно поверить в то, что, обнаружив труп мужа, жена поднялась в спальню и заказала себе побудку.

Некоторое время они молча прихлебывали свой кофе.

— Еще одна вещь, — сказал Мендель.

— Какая?

— Его жена вернулась из театра без четверти одиннадцать, так?

— Так она говорит.

— А в театр она ходила одна?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Бьюсь об заклад, что не одна. Уверен, что она была вынуждена сказать там кому-то всю правду и поэтому поставила время на предсмертной записке, чтобы обеспечить себе алиби.

Смайли представил себе Эльзу Феннан, ее гнев, ее покорность судьбе. Как-то вся эта версия не вязалась с ее характером. Нет, только не Эльза Феннан, нет.

— А где нашли труп? — спросил Смайли.

— Внизу, у лестницы.

— Внизу, у лестницы?

— Именно. Лежал, растянувшись на полу, поперек холла, а револьвер находился под ним.

— А записка? Где была записка?

— Лежала рядом на полу.

— Еще что-нибудь?

— Да. Чашка с какао в гостиной.

— Здорово! Феннан решил покончить жизнь самоубийством. Он звонит на станцию, просит, чтобы его разбудили утром в 8.30. Затем варит себе какао, оставляет его в гостиной, а сам поднимается наверх, печатает на машинке свое предсмертное письмо. Потом опять спускается вниз и простреливает себе висок, а чашка какао так и стоит невыпитая. Просто один к одному!

— Н-да, что точно, то точно. Кстати, не позвонить ли вам все-таки начальству?

Смайли глянул на Менделя с подозрением.

— Вот и конец такому прекрасному знакомству, — сказал он.

Направляясь к будке с телефоном, он услышал, как Мендель бормотал себе под нос: «Да-да, видимо, тебе всем так приходится говорить». Поэтому-то он улыбался, набирая номер Мэстона.

Мэстон желал видеть его немедленно.

Смайли вернулся назад, к столику. Мендель помешивал вторую порцию кофе с таким видом, словно это занятие требовало от него максимальной сосредоточенности. Впрочем, одновременно с этим он пережевывал большую булку с изюмом.

Смайли встал рядом.

— Мне надо возвращаться в Лондон.

— Вот, теперь кот возвращается к своим голубям. — Мендель резко повернул к подошедшему свое худое, носатое лицо. — Так ведь или нет? — Он говорил передней частью рта, набитого булкой, и, по всей видимости, ничуть этим не был смущен.

— Если Феннан был убит, ни одна сила на свете не сможет заставить газетчиков молчать, — произнес Смайли и добавил про себя: «Мне кажется, Мэстону это придется не по нраву. Он предпочел бы самоубийство».

— Но мы ведь не можем закрывать глаза на факты, не так ли?

Смайли молчал, нахмурясь. Он представил себе, как Мэстон будет отметать все его сомнения в верности первоначальной версии, как будет его высмеивать.

— Не знаю, — сказал он, — ох, не знаю.

«Надо возвращаться в Лондон, — думал Смайли, — в этот идеальный дом, к Мэстону, в крысиную возню с обвинениями во всех смертных грехах. Назад, в этот бумажный мир, где человеческая трагедия умещается на трех страничках машинописного текста в отчете».

Снова пошел дождь, на этот раз уже теплый, нескончаемый. Пока Смайли шел от кафе «У фонтана» к машине — путь не такой уж далекий, — успел вымокнуть до нитки. Он снял с себя пальто и положил его на заднее сиденье. Хорошо все-таки уехать из этого Уоллистона, пусть даже и в Лондон. Когда он свернул на главную магистраль, уголком глаза заметил худую фигуру Менделя, стоически вышагивавшего по тротуару, ведущему к вокзалу. Его мягкая фетровая шляпа потемнела от дождя и потеряла форму. Смайли и в голову не пришло предложить Менделю подбросить его до Лондона, и он почувствовал теперь себя неблагодарной свиньей. Мендель же без особых эмоций и лишних размышлений открыл заднюю дверцу и залез в машину.

— Повезло, — прокомментировал он, — ненавижу ездить в поезде. Вы на Кембридж Серкус? Значит, довезете до города и высадите где-нибудь у Вестминстера?

Они покатили, и Мендель вытащил на свет старую зеленую жестяную коробку с табаком и свернул себе сигарету. Он было направил ее в рот, но передумал и предложил Смайли, потом дал прикурить от какой-то невероятной зажигалки с пламенем аж в целую пару дюймов высотой.

— Что-то вы совсем расстроились, — заметил инспектор.

— Да, знаете ли, скис.

Наступило молчание. «Просто чертовщина какая-то, с этим типом никогда не знаешь, что и когда именно с тобой приключится», — пришло в голову Смайли.

Они проехали еще четыре или пять миль, когда Смайли остановил машину на обочине и повернул голову к Менделю.

— Вы ведь не станете возражать, если мы ненадолго вернемся в Уоллистон?

— Хорошая мысль. Я прокачусь, а вы ее расспросите.

Смайли развернул машину и медленно поехал по направлению к Уоллистону. На Мерридейл Лэйн он оставил Менделя ожидать в машине, а сам пошел к дому по знакомой уже дорожке, покрытой гравием.

Эльза открыла перед ним дверь и впустила в дом, в гостиную, не говоря ни слова. Одета она была по-прежнему, и Смайли почему-то подумалось: «Как, интересно, она провела время, прошедшее с той поры, когда он ушел утром? Бродила ли она по дому или, застыв, как изваяние, все время находилась в своей гостиной? А может быть, сидела в спальне наверху в кожаном кресле? Как она себя чувствует теперь в этом новом для нее качестве, в роли вдовы? Осознала ли она до конца свое положение или все еще находится в обычном, слегка взвинченном состоянии, которое неминуемо следует за тяжелой потерей? Наверное, смотрит в зеркало, пытаясь обнаружить признаки внешних перемен в своем облике, снять этот ужас, застывший внутри, зацепиться за что-нибудь и вызвать желание выплакаться».

Ни один из них не решился присесть — оба инстинктивно стремились избежать повторения сценария утренней встречи.

— Миссис Феннан, знаете, я должен спросить вас об одной вещи. Мне, право, очень неудобно снова вас тревожить, но уехать так и не спросив, я не могу.

— Вы, как я полагаю, насчет телефонного звонка, ну, того раннего утреннего звонка со станции?

— Да.

— Я так и подумала, что вы будете удивлены. Человек, мучимый бессонницей, заказывает звонок со станции, чтобы его разбудили. — Она старалась говорить уверенно и убедительно.

— Да, это и вправду может показаться странным. Скажите, а часто вы ходите в театр?

— Часто, раз в две недели. Видите ли, я член Уэйбридж Репертори Клаб[25]. Я стараюсь посещать все их постановки. Мне как члену клуба автоматически резервируется место на каждый первый вторник любой их премьеры. Это удобно — по вторникам муж всегда приходил с работы поздно. Да он бы со мной никогда и не пошел в клуб: он предпочитал исключительно классический театр.

— Но Брехт-то ему нравился. Он ведь восхищался, насколько мне известно, представлениями «Берлинер ансамбль», когда те гастролировали в Лондоне.

Она внимательно посмотрела на него и неожиданно улыбнулась — в первый раз за время их знакомства. Улыбка у нее, оказывается, была просто чарующей: лицо вдруг просветлело, как у ребенка.

Смайли представил себе Эльзу Феннан ребенком, голенастой живой девчонкой-сорванцом, вроде маленькой Фадетты Жорж Санд — наполовину женщиной, наполовину говорливой и постоянно пребывающей в плену своих фантазий и поэтому часто лживой девчонкой. Он представил ее в роли льстивого подростка, девчонки, отвоевывающей себе место под солнцем, охотно пускающей в ход кулаки и ногти, немцы зовут таких «бакфиш». Представил ее и голодной, больной узницей концлагеря, готовой в борьбе за существование на любое унижение, даже на подлость. Удивительно было видеть в этой ее улыбке одновременно и детскую непосредственность, былую невинность и испытанное оружие бывалой женщины.

— Боюсь, что объяснение этому звонку покажется вам глупым, — сказала она. — У меня очень плохая, ну просто из рук вон, память. Могу выйти за покупками и — будьте любезны — забыла, что собиралась купить; договорилась по телефону о встрече с кем-то и сразу же забыла об этом, как только положила трубку. Как-то пригласила к нам гостей на уик-энд, и, представьте себе ситуацию: они приезжают, а нас нет дома. Поэтому я иногда заказываю на станции такие звонки — они напоминают мне, что я обязана что-то сделать. Это вроде тех узелков «на память», что люди завязывают на носовом платке, но ведь узелок не может вам позвонить, правда?

Смайли глядел на нее недоверчиво. Горло почему-то пересохло, и ему пришлось сглотнуть, перед тем как начать говорить.

— Ну, и для чего же предназначался этот конкретный звонок, миссис Феннан?

В ответ новая чарующая улыбка. — Вы знаете, я забыла для чего.

5. Мэстон и пламя свечей

Смайли опять сидел за рулем, направляясь в сторону Лондона. Он не слишком поспешал, а о присутствии в машине Менделя и вовсе забыл.

Было время, когда сам процесс управления машиной казался ему лучшим отдыхом, расслаблением после нервных встрясок. С каким удовольствием он погружался в нереальность долгого одинокого путешествия по бесконечным дорогам. Усталость от многочасового пути постепенно заглушала боль в усталой голове, мрачные мысли и заботы отступали и забывались. Похоже, его мозг уже далеко не так охотно подчиняется волевым усилиям. Это уже, пожалуй, звоночек оттуда. Конечно, это еще не так скоро, пока же ему требовалась некоторая гимнастика для головы. Ну, например, попытаться мысленно пройти пешком через весь Берн, от мюнстерского аббатства до университета, и воспроизвести в памяти все магазины и здания, встретившиеся на пути. Но, вопреки усилиям, призраки настоящего прорывались в его сознания и прогоняли прочь его видения.

Украла у него эту отдушину, островок умиротворения и покоя, его беспечная Энн. Сиюминутные желания, прихоти и капризы — она отдавалась им, не задумываясь, неудержимо увлекая и его в настоящее, вдребезги разбив его привычку к миражам. А потом она ушла, и ничего не осталось, кроме скуки и прозы обыденной жизни.

Как ни размышлял Смайли, но поверить в то, что Эльза Феннан убила своего мужа, он не мог. Инстинкт, которым она руководствовалась в жизни, был инстинктом защиты, сбережения сокровищ ее души. Она строила вокруг себя стены, которые должны были предохранять от нападения невидимого врага. Агрессивности в ней не было совершенно — только воля, но воля самосохранения.

«Разумеется, трудно поручиться наверняка. Да и кто это мог бы сделать? Как там у Гессе? «Как странно бродить в тумане, когда каждый одинок. И дерево не знает своего соседа. Каждый сам по себе, каждый сам за себя». Ничего-то мы друг о друге не знаем, — размышлял про себя Смайли, — ничегошеньки. Можно быть с человеком бок о бок, жить душа в душу, но узнать самое сокровенное, узнать странные мысли и видения, что посещают его ночью, увы, не дано никому. Скажите на милость, возможно ли вообще понять мотивы поступков Эльзы Феннан? Мне кажется, что я понимаю ее страдание, ее испуганную ложь, но что же я о ней знаю? Да ничего. Ничего».

Мендель оторвал его от этих мыслей, показав на дорожный знак.

— …вот здесь я и живу. Мичэм. Знаете ли, не такое уж плохое местечко. Устал я от холостяцких квартирок и купил здесь приличное маленькое убежище. Что, собственно, нужно еще пенсионеру, человеку на отдыхе?

— Пенсионеру? Бросьте шутить, вряд ли это так уж близко.

— Да нет, три дня осталось. Потому-то я и взялся за это дело: все ясно, никаких тебе осложнений и непредвиденных обстоятельств. Дайте эту работенку старому Менделю, и он сделает ее так, что вы будете довольны.

— Ну да, к понедельнику, думается, мы оба будем без работы.

Он подвез Менделя до Скотланд-Ярда и поехал к Кембридж Серкус.

Войдя в здание департамента, Смайли сразу же почувствовал, что все тут уже все знают. Это ощущалось даже по внешнему виду каждого встреченного им сотрудника, неуловимо проскальзывало в их взглядах, манере двигаться и говорить. Он направился прямо к кабинету Мэстона. Его секретарша была на своем месте, за столом в приемной. Она быстро вскинула глаза на входящего в комнату Смайли.

— Советник у себя?

— Да, он вас ждет. У него там никого. Я постучу, и входите.

Но Мэстон уже распахнул дверь в кабинет и пригласил Смайли войти. На нем были черный пиджак и брюки в тонкую полоску. «Кабаре открыто, просим в наше заведение», — подумал Смайли.

— Я пытался связаться с вами по телефону, вам передавали? — спросил его Мэстон.

— Да, передавали. Но я не мог говорить с вами по телефону.

— То есть? Не понимаю вас.

— Видите ли, я не верю в то, что Феннан покончил жизнь самоубийством. Я думаю, его убили. Говорить это по телефону, сами понимаете, никак нельзя.

Мэстон снял монокль и уставился на Смайли в полном изумлении, он был в том состоянии, когда, как говорится, не верят собственным ушам.

— Убили?.. Почему? — только и смог вымолвить он.

— Как известно, Феннан написал свое предсмертное письмо вчера вечером в 10.30, если мы принимаем на веру то время, что проставлено в письме. Так?

— Так, дальше?

— А дальше то, что в 7.55 вечера он позвонил на телефонную станцию и попросил разбудить его на следующее утро в 8.30.

— Как вы это узнали?

— Я был там утром как раз в тот момент, когда позвонили со станции. Я подошел к телефону, подумав, что это звонят из департамента.

— А почему вы так уверены, что звонок заказал сам Феннан?

— Я наводил справки. Оказалось, что девушка на станции хорошо знала голос Феннана. Она абсолютно уверена, что именно он сделал вчера заказ на звонок-побудку.

— Может, они были знакомы — Феннан и телефонистка?

— О, боже! Ну, разумеется, нет. Просто время от времени они обменивались любезностями по телефону.

— И каким же образом вы из этого сделали вывод о том, что Феннан был убит?

— Очень просто, я спросил об этом звонке вдову покойного…

— И что же?

— Она солгала. Миссис Феннан заявила, что сама делала заказ на телефонную станцию. Она, видите ли, утверждает, что страшно забывчива и поэтому, мол, делает иногда подобные заказы, ну вроде того, как люди завязывают на носовом платке узелок, чтобы не забыть о важном деле. Да, есть еще одна важная деталь. Как раз перед тем, как застрелиться, покойный приготовил себе чашку какао, которое никогда в жизни не пил.

Теперь Мэстон слушал молча, ни разу не перебив Смайли. Наконец он улыбнулся и встал со стула.

— Кажется, вы неправильно поняли вашу миссию, — сказал он. — Я посылал вас туда, чтобы вы выяснили причину, по которой Феннан покончил с собой, а вы возвращаетесь с заявлением, что он не кончал жизнь самоубийством. Мы ведь не полицейские, Смайли. Не так ли?

— Нет, конечно. Признаться, я иногда ума не приложу, кто же мы все-таки?

— Узнали ли вы хоть что-нибудь такое, что может повредить нам… нашему департаменту? Можете ли вы, наконец, хоть как-то объяснить, почему он застрелился? Есть ли у вас что-нибудь в подкрепление его предсмертного письма?

Смайли слегка поколебался, прежде чем ответить. «Ну вот, началось», — подумал он.

— Да, разумеется. По словам миссис Феннан, ее муж после беседы с представителем госбезопасности был чрезвычайно расстроен. «Черт бы его побрал, пусть уж слушает все, до конца». Он был до того взволнован, что не мог заснуть ночью, и она заставила его принять снотворное. Словом, и ее рассказ, и записка выдержаны в одной ключе.

Смайли помолчал с минуту, глядя перед собой и близоруко сощурясь. Вид у него при этом был довольно глупый.

— И все же я ей не верю. Феннан не мог написать эту записку. Мне трудно поверить, что у него вообще были мысли о самоубийстве. — Он повернулся к Мэстону лицом. — В этом деле полно несоответствий. Да, вот еще что, — копнул он наконец поглубже, — у меня не было возможности провести экспертизу, но анонимный донос и предсмертная записка Феннана напечатаны, по всей видимости, на одной и той же машинке. Невооруженным глазом видно, что шрифт один и тот же. Нам придется привлечь сюда полицию и дать им в руки факты.

— Факты? — взвился Мэстон. — Какие еще факты? Ну, миссис Феннан солгала вам, так ведь всем известно, что она женщина со странностями. К тому же она иностранка, еврейка в конце концов. Что там у нее в голове, не разберется никто, тут сам черт ногу сломит. Она пострадала во время войны. Ну, знаете, преследования и все такое. Наверняка приняла вас за инквизитора. Видит, вы что-то подозреваете, запаниковала, бросилась во все тяжкие, несет, что только в голову приходит. Что ж нам теперь, считать ее убийцей?

— Скажите тогда, зачем Феннан звонил на станцию и заказывал утреннюю побудку? Зачем ему нужно было варить себе на ночь какао?

— Кто же это может знать? — Мэстон почувствовал вдохновение и пошел в атаку, голос его стал проникновенно-выразительным, звучал все более уверенно и убедительно. — Если бы вас или меня, да любого из нас, Смайли, поставить на место Феннана, когда человек оказался у последней черты, когда решается на самоуничтожение, можно ли предположить, какими будут наши последние слова или действия? Вот так и Феннан. Он видит, что карьера его окончилась, буквально погублена, что жизнь потеряла всякий смысл. Вполне возможно, что в эту роковую минуту, минуту слабости и неуверенности, он просто захотел услышать человеческий голос, ощутить человеческое тепло, прежде чем свести счеты с жизнью. Экстравагантно, сентиментально? Конечно, но ведь отнюдь не невероятно для человека, настолько измученного, несчастного, что он решился лишить себя жизни.

«Вот это филиппика, просто новый Демосфен какой-то, — с грустным юмором говорил себе Смайли, — нет, здесь он Мэстону не ровня». И чем красноречивее и лицемернее становился Мэстон, тем сильнее его охватывало чувство безысходности и невозможности предпринять что-либо, чтобы противостоять этому откровенному эгоизму и беспардонности начальника. И на смену бессилию и панике пришла неконтролируемая ярость против этого претенциозного, юродствующего чинуши, лизоблюда, клоуна с седеющей шевелюрой и добропорядочной улыбкой. Лицо у Смайли покраснело, очки запотели, а в глазах закипели слезы, добавляя лишнее унижение к его позору.

Мэстон, милостиво не замечая его состояния, тем не менее продолжал:

— Вы же не можете ожидать от меня, чтобы я на основании этих ваших «фактов» заявил министру внутренних дел, что заключение полиции неверно. Уж вы-то, как никто, в курсе наших отношений с полицией. Итак, резюмируем. Все, чем мы с вами располагаем, это всего лишь ваши подозрения. Первое — это то, что поведение Феннана вчера вечером в отдельных моментах не совсем согласуется с его намерением окончить счеты с жизнью. И второе, его вдова сказала неправду — как вам кажется. На другой же чаше весов, дорогой Смайли, мнение опытных детективов, которые не обнаружили никаких противоречивых улик ни на месте происшествия, ни в обстоятельствах его смерти. Ну, и плюс ко всему этому заявление миссис Феннан, свидетельствующее об угнетенном состоянии души ее мужа после проведенной вами с ним беседы. Мне очень жаль, Смайли, но дела обстоят именно так, а не как-нибудь иначе.

Наступила продолжительная и тягостная пауза. Смайли медленно приходил в себя, оправляясь от разгрома. Вялый и равнодушный, он близоруко смотрел в одну точку, моргал и безвольно шевелил губами, его полное, покрытое морщинами лило все еще было в розовых пятнах. Это был если и не нокаут, то, во всяком случае, довольно сокрушительный удар по самолюбию и достоинству Смайли. Мэстон все ждал, когда он наконец заговорит, но толстяк явно выдохся и потерял ко всему интерес. Не взглянув даже на начальство, Смайли без единого слова поднялся со стула и вышел из комнаты. Бесполезность борьбы была для него очевидна. На сей раз обстоятельства были сильнее его. Он чувствовал, что дело было не только в Мэстоне. Он пришел на свое рабочее место и уселся за письменный стол. Механически перебрал накопившиеся бумаги. Входящих документов было немного: какие-то циркуляры по службе и личное письмо. Почерк на конверте был незнакомый. Он вскрыл конверт и прочитал письмо:

«Уважаемый Смайли,

Прошу вас разделить со мной ленч в «Заядлом рыболове» у Марлоу завтра в час пополудни. Мне необходимо сообщить Вам нечто важное. Убедительно прошу не отказать в любезности.

Ваш

Сэмюэл Феннан».

Письмо было написано от руки и датировано вчерашним числом: Вторник, 3 января. На конверте стояла печать «Уайтхолл, 6.00 P.M.».

Несколько минут он смотрел на письмо остановившимся взглядом, держа его перед собой и склонив голову немного набок, к левому плечу. Затем он открыл ящик стола и вынул оттуда один-единственный чистый лист бумаги. Написал на нем короткое прошение об отставке, адресовав его Мэстону, подколол к листу приглашение Феннана, положил бумагу в лоток для исходящих документов, нажал кнопку звонка секретарю, чтобы тот забрал бумаги, тяжело поднялся и пошел к лифту. Лифт, как всегда, застрял на первом этаже. Смайли немного подождал и пошел вниз по лестнице. Где-то на полпути он вспомнил, что оставил в офисе макинтош и всякие мелочи, принадлежащие лично ему. Не беда, подумал он, пришлют позднее.

Он сел в машину, припаркованную на министерской стоянке, и уставился в залитое дождем лобовое стекло.

Все, больше ему до всего этого нет дела, абсолютно никакого дела. Как же он все-таки попался? Ну, как он-то мог потерять над собой контроль? Уж кому-кому, а ему-то известна цена так называемых бесед начистоту. Сколько их он провел за свою службу! Уж его-то не проведешь на этом деле: жесткий самоконтроль, аналитичность, критицизм, обширные познания в научном, медицинском и многих других сферах. В глубине души Смайли, конечно, не мог не чувствовать их глубокую безнравственность, эту их фальшивую сердечность, когда на самом деле лезешь человеку под кожу, в душу его, и одновременно роешься в грязном белье. Чертовски гнусно все это! Ему припомнился один обед в «Куаглинос», когда он, счастливый, аж до самозабвения, рассказывал Энн о своей системе — безотказной системе хамелеона-броненосца, раскалывающей любого «собеседника».

Они обедали при свечах, отбрасывавших теплые блики на белоснежную кожу Энн, ее жемчуга. Пили бренди. Глаза у нее были влажными и сияли, а он, Смайли, разыгрывал из себя любовника. И ведь неплохо получалось! И Энн это ужасно нравилось тогда, она была без ума от него и от гармонии их души и тела.

— …итак, сначала я научился быть хамелеоном.

— Ты хочешь сказать, что научился тогда рыгать, жаба ты моя невоспитанная.

— Да нет же, я о цвете кожи, знаешь ведь, хамелеоны умеют менять свой цвет, когда им это нужно.

— Знаю, конечно. Когда они сидят на зеленой листве, то сами становятся зелененькими. Так ты тоже зеленел, лягушонок?

Он слегка пожал кончики ее пальцев своими.

— Внимай, кокетка, пояснениям несравненного Смайли о его патентованной технике хамелеона-броненосца, в два счета обламывающего наглецов в «профессиональных беседах».

Ее глаза были так близко от его глаз, она смотрела на Смайли с обожанием.

— Техника основывается на той неоспоримой аксиоме, что интервьюируемый, любящий больше всех на свете себя самого, неизбежно будет симпатизировать своему отражению. Следовательно, задача заключается в том, чтобы воспроизвести социальную, политическую и интеллектуальную окраску оппонента. Примечание: самое сложное здесь — это угадать с темпераментом. Требуются немалый опыт и актерское дарование.

— Жаба надутая, но любовник неглупый.

— Тихо ты! Бывает, правда, натолкнешься вдруг на плохое настроение, упрямство, дурное состояние духа — тут уж приходится действовать по другой схеме — как броненосец.

— А где же твои пояса со щитками?

— Нет, тут дело заключается в другом: плавное — поставить противника в такое положение, когда ты возвышаешься над ним. Меня когда-то готовил для конфирмации старый епископ на покое. Покой покоем, но я был единственным его слушателем, и за половину воскресенья он успевал так меня накачать своими наставлениями, что хоть принимай тут же епархию. Но я нашел на него управу: разглядывая во время этих нравоучительных монологов его лицо, я мысленно воображал, что оно у меня на глазах покрывается густой шерстью. Вот этот прием и позволял мне чувствовать свое превосходство над ним. Ну, а дальше я начал развивать в себе эту способность: превращал его в своем воображении в обезьяну, заставлял застревать в окнах со скользящей рамой, отправлял голышом на масонские сборища, обрекал наподобие гадов вечно пресмыкаться на пузе…

— Ах, мерзавец, гадкая жаба!

Да, именно так всегда и было. Но вот в последних встречах с Мэстоном Смайли забыл об этой своей способности: он слишком близко принял к сердцу всю эту историю. Еще когда Мэстон только делал первые пробные шаги, прощупывал его, он чувствовал только усталость и отвращение — потому и не дал ему должного отпора. Наверняка и Мэстон подозревал Эльзу Феннан в убийстве — по всему чувствовалось, что у нее имелись на то веские основания, — но он не хотел этого знать. Для него этой проблемы просто не существовало; подозрение, богатый профессиональный опыт, чутье разведчика, здравый смысл, наконец — для Мэстона весь этот набор — пустой звук, он признает только фактический материал, твердые улики. Вот письмо — это реальный факт, министры и всякие там Х.С. тоже реальность. В спорах и дрязгах за сферу влияния департамент не интересовали смутные подозрения какого-то отдельного офицера.

Смайли чувствовал усталость, тяжелую, свинцовую усталость. Он сидел за рулем и правил к себе домой. Надо сегодня пообедать в каком-нибудь ресторане. Придумать что-то особенное. Сейчас, правда, время ленча. Ну что ж, ничего, он почитает Олеария, последует за ним по страницам его «Описания путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно», а уж потом пообедает в «Куаглинос». Поднимет в одиночестве тост: за успех «безнадежного предприятия» неведомого убийцы, скорее всего, это все-таки Эльза, поблагодарит ее за окончание карьеры Джорджа Смайли на ниве госбезопасности, совпавшее — ну, чего в этой жизни только не случается — с безвременной кончиной Сэма Феннана.

Он вспомнил, что должен забрать на Слоун-стрит белье из прачечной и, поблуждав по улицам Лондона в поисках места для парковки, заехав на Байуотер-стрит, нашел, наконец, местечко в трех домах от собственного жилища. Он вылез, держа в руках коричневый бумажный сверток из прачечной, сосредоточенно запер машину и обошел ее кругом — скорее по привычке, пробуя ручки на всех дверях. Накрапывал противный моросящий дождик. У него вызвало раздражение то обстоятельство, что снова кто-то поставил машину прямо перед его домом. Слава Богу, миссис Чэпел закрыла окно в его спальне, а то дождик бы…

Внезапно он весь подобрался и насторожился. В окне гостиной он заметил какое-то движение: свет, чья-то тень, фигура человека — что-то такое, он уверен, там промелькнуло. Интересно, это зрение или инстинкт? Или, может быть, профессиональное чутье сработало? Какое-то шестое чувство или нерв, неуловимый сигнал, предостережение от неизвестного органа восприятия, предостережение, которому он внял и к которому прислушался.

Не теряя времени на раздумья, он положил ключи обратно в карман пальто, поднялся по ступенькам до своей собственной двери и крутанул звонок.

Тот резко прозвенел, отозвавшись эхом во всех комнатах дома. Секундная пауза, и до ушей Смайли донесся слабый звук приближающихся к входной двери шагов, твердых и уверенных. Звякнула цепочка, щелкнул открываемый замок, и дверь распахнулась.

Смайли никогда в жизни не видел его раньше: высокий, светловолосый, довольно красивый, лет на вид этак около тридцати пяти. Легкий серый костюм, белая сорочка, серебристый галстук — одет по протоколу, ну прямо подающий надежды молодой дипломат! Немец или швед. Руку непринужденным жестом опустил в карман пиджака.

Смайли принял извиняющийся вид и вежливо осведомился:

— Добрый день. Скажите, дома мистер Смайли?

Дверь открылась еще шире. Маленькая заминка.

— Да, он дома. Заходите, пожалуйста.

Какое-то мгновение он колебался: может, войти.

— Нет, благодарю вас. Передайте для него, пожалуйста, вот это.

Смайли вручил незнакомцу сверток с бельем, спустился по ступенькам и направился к машине. Он ощущал, что за ним наблюдают. Завел машину, развернулся и поехал в сторону Слоун-стрит, так и не кинув ни единого взгляда в направлении своего дома. Припарковавшись, он быстро достал записную книжку и записал семь строчек с номерами. Номера принадлежали семи машинам, припаркованным на Байуотер-стрит.

«Так, что теперь делать? — думал Смайли. — Позвать полисмена? Кто бы ни был тот незнакомец, его уже, должно быть, и след простыл». Но у Смайли имелись еще и другие соображения. Он снова запер машину, пересек дорогу, подошел к телефонной будке и позвонил в Скотланд-Ярд, в Особый отдел. Смайли попросил позвать к телефону инспектора Менделя. Но инспектор, как оказалось, доложив суперинтенданту о выполнении возложенной на него миссии в Уоллистоне, отправился к себе в Мичэм наслаждаться прелестями пенсионного возраста. Выбив наконец у слишком бдительных сотрудников Скотланд-Ярда адрес Менделя, Смайли снова втиснулся в свою машину, объехал площадь и остановился у Альберт-бридж. В новом пабе он заказал сандвич, принял порцию виски, а четверть часа спустя уже катил в сторону Мичэма под непрестанную дробь дождя по крыше его маленького автомобиля. Чувствовал он себя на редкость скверно.

6. Чаепитие с сочувствием

Когда он добрался до Мичэма, дождь все еще шел. Смайли обнаружил Менделя в саду, на нем была совершенно невообразимая шляпа — такую Смайли, пожалуй, видел впервые: первоначально она могла принадлежать, очевидно, еще солдату первой мировой войны, какого-нибудь Австралийского или Новозеландского армейского корпуса. Широченные ее поля под бременем прошедших лет и английским дождем как-то равномерно со всех сторон опустились, и Мендель, бедняга, напоминал в ней гриб-переросток, склонившийся с ужасного вида киркой над каким-то пнем.

Мендель внимательно посмотрел на Смайли, и по его худому лицу медленно разлилась улыбка. Он протянул свою мускулистую руку для пожатия.

— Неприятности, — сказал он.

— Неприятности.

Они повернулись и пошли по тропинке в дом.

«Настоящее предместье, — подумал Смайли, — но удобно и уютно».

— В комнате холодно, я еще не успел растопить камин. Как насчет чашки горячего чая на кухне?

Они проследовали на кухню. Порядок там был педантичный, каждая вещь находилась на своем месте, на всем лежал отпечаток почти что женской аккуратности и тщательности. Диссонанс вносил лишь полицейский календарь, висевший на стене. Пока Мендель ставил чайник и возился с чашками и блюдцами, Смайли бесстрастным тоном излагал события на Байуотер-стрит. Когда он закончил свой рассказ, Мендель долго молчал, остановив взгляд на собеседнике.

— Зачем он все же пригласил вас войти в дом?

Смайли моргнул и слегка покраснел:

— Я тоже об этом думаю. В тот момент, знаете, я даже опешил. Хорошо, что у меня был сверток с бельем.

Он прихлебнул из своей чашки.

— Но я не думаю, что сверток сбил его с толку. Конечно, этого исключить нельзя, но я сомневаюсь. Сильно сомневаюсь.

— Вы считаете, что сверток не мог ввести в заблуждение?

— Ну, меня-то по крайней мере не ввел бы. Это же смешно: какой-то человечишка развозит на «форде» свертки с постельным бельем. Ну, о чем тут думать? К тому же я спросил о Смайли и, на тебе, не захотел говорить с ним. Согласитесь, что выглядело все это по меньшей мере странно. Разве не так?

— Похоже. Но что ему было от вас нужно? И что он хотел с вами сделать?

— Вот именно, в этом-то вся загвоздка, понимаете? Мне кажется, он дожидался меня, но, разумеется, и предположить не мог, что я позвоню в собственную дверь. Это, видимо, как-то нарушило его планы. А собирался он, как мне кажется, убрать меня. Потому и пригласил зайти в дом — он меня узнал, но, наверное, по фотографии, а потому не сразу. Из-за этого и произошла заминка.

Мендель смотрел на него и молчал, потом произнес:

— О, Господи!

— Предположим, я прав, — продолжил Смайли, — во всех своих заключениях. Предположим, Феннан действительно был убит вчерашней ночью, и сегодня утром я действительно чуть не отправился за ним следом. Не знаю, как у вас, в Скотланд-Ярде, но в нашем деле практически не случается такого: по убийству в день.

— Что вы имеете в виду?

— Не могу сказать точно. Пока не знаю. У меня к вам просьба. Перед тем как двигаться в этом деле дальше, вы не смогли бы проверить вот эти номера? Машины с такими номерами сегодня утром были припаркованы на Байуотер-стрит.

— А почему вы не можете сделать это сами?

Смайли с секунду ошеломленно глядел на него. Затем он вспомнил, что ни разу еще не упомянул о своей отставке.

— Ах да, я ведь вам пока ничего не сказал. Утром я подал прошение об отставке. Предпочел сделать это сам до того, как меня уволят. Так что теперь я вольная птица. И вряд ли могу рассчитывать на трудоустройство.

Мендель взял у него список номеров автомобилей и отправился в комнату, где стоял телефон. Через пару минут он вернулся на кухню

— Они перезвонят сюда через час, — сказал он. — Пойдемте, я покажу вам свои владения. Вы что-нибудь понимаете в пчелах?

— Гм-гм, очень мало. В Оксфорде на занятиях по естествознанию меня укусил какой-то клоп.

Ему вдруг захотелось подробно рассказать Менделю о том, как он мучился с метаморфозами животных и растений у Гете, пытаясь, подобно Фаусту, «в природе всех вещей дойти до самой сути». Но тут у Смайли возникла мысль о том, что лучше, пожалуй, объяснить Менделю, почему невозможно понять дороги, которыми следовала Европа девятнадцатого столетия, если не обратиться к открытиям того времени, прежде всего в естественных науках. Его так и распирало от серьезных мыслей, но втайне, в глубине души Смайли осознавал, что это всего лишь результат борьбы его мозга с впечатлениями сегодняшних событий и что его вдохновенные, высокие мысли имеют основной причиной нервное напряжение. Вспотевшие ладони рук точно указывали на это.

Мендель вывел его на воздух через заднюю дверь и показал гостю три аккуратных пчелиных улья, стоявших у низкой кирпичной стены в дальнем конце сада.

— Я всегда мечтал завести пчел, разобраться, что тут к чему. Литературы всякой про них прочитал столько — не счесть, просто самому страшно! Не поверите, забавные это зверушки, плутишки этакие!

Они стояли под частым мелким дождем, а Мендель, не замечая этого, принялся рассказывать и все говорил и говорил. На погоду он, видимо, не обращал никакого внимания, она отвечала ему взаимностью. Смайли с интересом разглядывал инспектора: у Менделя было худощавое волевое лицо, носившее отпечаток замкнутости и сосредоточенности, короткий ежик волос отливал серебром. Смайли отлично себе представлял жизнь, прожитую Менделем, — он встречал у полицейских во всем мире такую же сухую морщинистую кожу, такое же неизбывное терпение, горькую разочарованность и глубоко спрятанную в тайниках души ярость. Он легко мог себе представить долгие часы, проведенные Менделем в поисках истины, в любую погоду, в засадах, ожидании того, кто может и вовсе не прийти… или прийти и тут же навсегда исчезнуть. Смайли было хорошо известно, как все они — Мендель и ему подобные — зависели от всяких ответственных работников — капризных и грубых, нервных и переменчивых, редко мудрых и понимающих. Он знал, как умные, талантливые люди ломались благодаря идиотизму начальства, когда недели круглосуточного терпеливого труда шли псу под хвост только из-за каприза или глупости такого вот начальника.

Мендель провел его по сомнительного вида тропинке из битого камня к ульям и, не обращая внимания на дождь, разобрал один из них на составные части, давая по ходу пояснения и сопровождая их наглядной демонстрацией. Говорил он отрывистыми фразами, с длинными паузами. Во время этих пауз он и показывал что-нибудь, со знанием дела поворачивая деталь своими длинными пальцами.

Наконец они вернулись в дом, и Мендель показал ему две комнаты на первом этаже. Гостиная была, можно сказать, вся в цветах: занавески с изображениями цветов, ковры с цветочным орнаментом, вышитые цветами чехлы на мебели. В углу небольшого кабинета располагалась коллекция пивных кружек в форме толстяка, одетого в костюм восемнадцатого века (так называемые «Тоби джагз»). Пара очень красивых пистолетов располагалась в витрине рядом со спортивным кубком. «За меткую стрельбу по мишени» — было выгравировано на нем.

Потом они поднялись наверх. Здесь ощущался запах керосина, который шел от камина, расположенного на первом этаже, и слышно было сердитое журчание в баке туалета.

Мендель показал гостю собственную спальню.

— Свадебные апартаменты. Кровать купил на распродаже, и всего-то за фунт стерлингов. Заметьте, матрасы-то пружинные. Невероятные вещи там, бывает, продаются. Ковры, например, раньше принадлежали королеве Елизавете. Они их, видите ли, каждый год меняют. Купил в лавке в Уотфорде.

Смайли стоял в дверях и был, признаться, несколько озадачен увиденным. Мендель прошел мимо него и открыл дверь в другую спальню.

— А вот ваша комната. Если вы ее захотите. — Он повернулся к Смайли лицом. — На вашем месте я предпочел бы сегодня не ночевать дома. Мало ли что, не правда ли? Кроме того, здесь спится лучше — воздух почище.

Смайли начал было протестовать.

— А это вы уже сами для себя решайте, как вам будет лучше. — Мендель нахмурился и сказал с ноткой неуверенности в голосе: — Я, честно говоря, не шибко разбираюсь в вашем ремесле. Наверно, не лучше, чем вы — в моем. В общем, поступайте так, как сочтете нужным. Из того, что я уже о вас знаю, вы вполне «взрослый» и можете о себе позаботиться сами.

Они сошли по ступенькам вниз. Мендель разжег в гостиной газовый камин.

— Так или иначе, но вы должны мне позволить накормить вас сегодня обедом, — сказал Смайли.

В холле зазвонил телефон. Это звонила секретарша, чтобы сообщить Менделю информацию о машинах, номера которых он ей продиктовал.

Мендель вернулся в гостиную и протянул Смайли список из семи имен и адресов. Четыре из семи можно было отбросить сразу: адреса владельцев этих машин начинались со слов «Байуотер-стрит». Оставалось три: наемная машина, зарегистрированная в фирме «Эдам Скарр и Сыновья» на Бэттерси, торговый фургон черепичной фирмы «Северн тайл компани» из Истбурна, а третий автомобиль и вовсе являлся собственностью Панамского посольства.

— Я дал человеку задание выяснить панамский вариант. Это будет несложно: на вооружении посольства всего только три автомобиля.

— Бэттерси отсюда недалеко, — продолжал Мендель, — можно съездить туда вдвоем. На вашей машине.

— Это просто замечательно, — быстро согласился Смайли, — съездим туда, а потом поедем к Кенсингтону обедать. Я закажу столик в «Энтречэт».

Было четыре часа дня. Они посидели немного, поговорили о том, о сем, о пчелах, о домашнем хозяйстве. Мендель чувствовал себя здесь в своей стихии, а Смайли — как-то не очень уверенно, немного смущался, но старался делать все, чтобы не выглядеть этаким умником. Ему вдруг живо представилось, как бы Энн восприняла Менделя. Он наверняка бы понравился ей чрезвычайно, и она тут же, по своей привычке, постаралась бы сделать его картонным, человеком в одной плоскости, не имеющим права на поступки, выходящие за рамки, ею придуманные. Она бы начала перенимать его словечки, манеру разговора, сделала бы его непременным персонажем для светской болтовни, сделала бы его неотъемлемой частью их жизни, своим, ручным, простым и понятным, лишила бы его «изюминки». «Представляешь, дорогой, он такой домашний! Ну, кто бы мог подумать? Уж кто-кто, но это последний человек, от которого я ожидала услышать совет, где можно задешево купить рыбу. А какой чудный у него домик! И какая непосредственность! Ведь он прекрасно должен знать, что эти «Тоби джагз» ужасны, но ему просто нет до всех наших условностей ровным счетом никакого дела. Мне кажется, он душка. Жабенок, пригласи его к нам пообедать. Ты должен его пригласить. И не для того, чтобы над ним хихикать, а чтобы получать от общения с ним удовольствие». Он, конечно, так и не пригласил бы Менделя, но Энн осталась бы довольна — в еда она его вычислила, вычислила, за что можно хорошо и по-дружески к нему относиться. А вычислив, забыла бы о его существовании.

Вот это как раз и занимало Смайли: вычислить Менделя и держаться с ним на дружеской ноге. Энн тут всегда давала ему несколько очков вперед. Но Энн всегда была Энн. Она однажды чуть не убила своего племянника, закончившего Итон, за то, что он запивал рыбу кларетом, но не сказала бы ни слова Менделю, если бы тот вздумал раскуривать трубку над одной из ее драгоценных коллекционных вышивок, она бы не сказала ему ни слова упрека.

Мендель заварил чаю, и они, не торопясь, выпили по паре чашек этого чудесного напитка. Около четверти шестого они уселись в машину Смайли и направились к Бэттерси. По дороге Мендель купил вечернюю газету. Прочитал он ее не без некоторых усилий — приходилось ловить свет от уличных фонарей. Несколькими минутами позже он с неожиданной для Смайли злобой в голосе сказал:

— Крауцы! Чертовы крауцы! Господи, как же я их ненавижу!

— Крауцы?

— Ну да, крауцы. Гансы, «джерри». Немцы чертовы. Шестипенсовика за всю эту шайку бы не дал. Мерзкие плотоядные овцы. Опять преследуют евреев. Одни евреи кругом. Бей их, грабь их! Потом прости и забудь. А почему, черт бы их побрал, это нужно забывать? Вот что я хотел бы знать. Как можно все это забыть и простить: убийства, грабежи, насилие над женщинами? Только потому, что все это творили массы, миллионы немцев? Господи, какой-нибудь паршивый мальчишка-клерк утащит в банке, где работает, десяток монет — и над ним всем миром устраивают судилище. А Круппу и всей его рати, устроившим это вселенское побоище, — хоть бы что. Нет, это просто невероятно. Господи, если бы я был евреем в Германии…

Внезапно Смайли очнулся от своих мыслей:

— И что бы вы сделали? Что бы вы предприняли, Мендель?

— Ну, я думаю, я бы сел и начал считать. Это ведь статистика, значит, и политика тоже… Дайте немцам водородную бомбу! Разве это не политика? Конечно, политика! Тысячи, миллионы чертовых евреев в Америке. И что же делают эти новоиспеченные янки? Они, черт бы их всех побрал, дают крауцам бомбы, новые бомбы. Все, раз мы теперь союзники, так давайте друг друга подорвем! Так, что ли?

Мендель весь трясся от ярости, а Смайли молчал, думая об Эльзе Феннан.

— И какой же вы видите выход из всего этого? — спросил он просто для того, чтобы что-нибудь сказать

— А Бог его знает, какой, — медленно произнес, остывая от вспышки, Мендель.

Они приехали на Бэттерси Бридж Роуд и остановились около констебля. Мендель показал ему свою полицейскую карточку.

— Гараж Скарра, говорите? Вряд ли его можно назвать гаражом, сэр, скорее подворье, что ли. Он там все больше с металлоломом возится, и подержанные тачки у него есть. «Если клиенту не нужно первое, значит, требуется второе», — так сам Эдам обычно говорит. В общем, так: доезжаете до Принс оф Уэйлс Драйв, до больницы, подворье там рядом, в глубине, между двумя сборными домами. Место там было, ну, просто после бомбежки, но старый Эдам понавез туда шлака, заровнял и живет себе, пока его оттуда не попросят.

— Вы, похоже, хорошо его знаете, — сказал Мендель.

— Будешь знать, когда постоянно приходится таскать в участок. И за что я только его не арестовывал, ну, просто нет такого закона, который бы он не нарушил или не был бы замешан. Он у нас, можно сказать, почетный клиент, этот Скарр.

— Так, понятно. А в данный момент есть на него что-нибудь?

— Трудно поручиться, что он там делает сейчас, но вот привлечь за незаконные пари можно в любое время суток. Он у нас под Богом и Законом ходит.

Они поехали к больнице Бэттерси Хоспитал, скользя вдоль парка, враждебно темневшего на фоне уличных фонарей.

— А что это значит «под Законом»? — спросил Смайли.

— Это означает, что Скарр у них давно на крючке и в любой момент они имеют право на его предварительный арест, который может длиться годы. Похоже, этот Эдам Скарр как раз для меня. Я им, пожалуй, и займусь.

Подворье они нашли именно в таком состоянии, каким его описывал им констебль: неровный ряд каких-то сараюшек, построенных на месте пустыря между двумя ветхими домишками. Пустырь был завален мусором, камнями, шлаком, упаковками с асбестовым порошком. В отдельные кучи были свалены доски, бревна и старые железяки, видимо, предназначенные хозяином на продажу. Стояла тишина, вокруг — ни души. Мендель засунул в рот два пальца и издал пронзительный свист.

— Скарр! — крикнул инспектор. В ответ тишина. Фонарь, укрепленный на дальнем строении, погас, и три или четыре битые, видавшие виды машины во дворе стали почти неразличимыми в темноте.

Дверь одного сарая медленно приоткрылась, и на пороге появилась фигура девочки лет двенадцати.

— Девочка, твой папа дома? — спросил Мендель.

— He-а, вроде в Прод слинял.

— Ясно, понятно, детка. Спасибо.

Он пошли на дорогу.

— А что это за «Прод» такой, хотел бы я знать? — поинтересовался Смайли.

— Продигалз Каф [26]. Паб тут есть такой за углом. Можем пешком пройтись. Здесь ярдов сто, не больше. Оставьте машину здесь.

Кабак, видно, только-только открылся. В пабе не было ни души, и пока они дожидались появления хозяина, входная дверь распахнулась от пинка и в паб ввалился очень толстый мужчина в черном костюме. Он прямиком направился к стойке бара и принялся стучать по ней монетой достоинством в полкроны[27]

— Уилф, — заорал он. — Эй, Уилф, покажись! У тебя тут посетители, счастливчик ты этакий. — Он обернулся к Смайли и поздоровался: — Добрый вечер, приятель.

Из помещения, расположенного позади стойки бара, чей-то голос ответил:

— Пущай оставят деньги на стойке и приходят попозже вечером.

Толстяк с минуту тупо разглядывал Смайли и Менделя, а затем разразился хриплым хохотом:

— Не-ет, Уилф, не та публика, это люди занятые! — Собственная острота сразила его самого, и он плюхнулся на скамейку, что тянулась вдоль стены паба, и, уперев ручищи в свои колени, долго тряс жирными плечами, повторяя между долгими пароксизмами смеха, сквозь слезы: — Ох, не могу, ох, ей-богу, не могу.

Смайли с интересом рассматривал толстяка. На нем были очень грязная белая рубашка со стоячим воротничком и закругленными уголками, цветастый красный галстук, пришпиленный навыпуск к черной жилетке, армейские ботинки и блескучий черный костюм, чрезвычайно поношенный и без следа какой-либо складки на брюках. Манжеты на рубашке были черными от пота, въевшейся грязи и машинного масла. Скреплены они были на запястьях при помощи скрученных в узел бумажек.

За стойкой появился хозяин заведения и принял у них заказы. Незнакомец потребовал себе большую порцию виски и имбирное вино, быстро унес свою выпивку в глубь салуна, поближе к угольному камину. Хозяин проводил его неодобрительным взглядом.

— Вот вечно он себя так ведет, подлец. Не платит за то, что сидит в приличном заведении, у огня, в уютном салуне.

— А кто он таков есть? — полюбопытствовал Мендель.

— Он-то? Да Скарр его фамилия. Эдам Скарр. Бог его знает, зачем Адамом нарекли. Представляю себе его в саду Эдема — недурно, верно? Здесь еще любят повторять одну шутку о нем. Ну, предложи, мол, ему Ева яблоко, он бы то яблоко вместе с кочерыжкой слопал.

Хозяин паба поцокал и покачал головой, затем крикнул в сторону Скарра:

— И все равно, ты еще годишься для дела, да, Эдам? За черт знает сколько миль сюда ездят — только чтоб посмотреть на тебя, образина. Чудо-юдо из космоса! Заходите, поглядите: Эдам Скарр! Разок на него глянешь и готово — даешь зарок больше не пить.

Последовал новый взрыв веселья со стороны толстяка. Мендель наклонился к Смайли и сказал:

— Идите и подождите меня в машине. Вам бы лучше держаться отсюда подальше. Пятерка есть?

Смайли дал ему пять фунтов, вынув купюру из бумажника, кивнул в знак того, что согласен с мнением Менделя, и вышел вон из паба. Ничего более отвратительного, чем беседовать со Скарром, он себе и придумать бы не мог.

— Значит, это ты и есть Скарр? — спросил Мендель.

— Точно так, дружище, он самый и есть.

— ТРХ 0891 — твоя машина?

Мистер Скарр нахмурился и уставился в свое виски и имбирное вино. Вопрос явно навел его на печальные размышления.

— Ну, так что же, твоя или нет? — настаивал Мендель.

— Была моя, эсквайр, была, — философски резюмировал Скарр.

— Какого черта, что это еще значит «была»?

Скарр приподнял на несколько дюймов правую руку и позволил ей упасть на стол, демонстрируя этим незамысловатым жестом свое огорченное состояние.

— Темна вода, эсквайр, ох, как темна! — изрек он опять.

— Слушай, Скарр, у меня, наверное, есть дела и поважнее, чем трепаться тут с тобой и разгадывать твои загадки. Я не из стекла сделан, понятно? И на шашни твои мне плевать с высокой колокольни. Что меня интересует сейчас, — так это — где твоя машина? Соображаешь, нет?

Скарр принялся сосредоточенно обдумывать поставленный перед ним впрямую вопрос, оценивать все «за» и «против».

— Я тебя усек, дружище. Я увидел свет. Тебе нужна информация.

— Ну, наконец-то. Совершенно правильный ты там свет увидел. Мне действительно нужна информация.

— Тяжелые времена пришли, эсквайр. Стоимость жизни, милый мой, растет аж до самых до небес. Информация нынче товар, и, надо сказать, с хорошим спросом товар, разве не так?

— Ты скажешь мне, кто арендовал у тебя машину, и, уверяю тебя, не помрешь с голоду.

— А я не помираю с голоду и теперь, дружище. Я хочу лучше питаться.

— Пятерка.

Скарр прикончил свое пойло и с шумом брякнул на стал свой пустой стакан. Мендель поднялся и купил ему новую порцию.

— Ее увели, — сказал Скарр, — я ее несколько лет держал для себя, можешь понять? Для дипо.

— Для чего?

— Для дипо, ну, депозита, в качестве заклада. Скажем, парню надо на день машину. Он тебе дает двадцать фунтов ассигнациями в качестве заклада. Когда он возвращается, он должен тебе сорок шиллингов, понятно? Ты выдаешь ему квитанцию на тридцать восемь фунтов, записываешь их себе в книгу как расход и со всего этого имеешь десятку. Ну что, прозрачно?

Мендель кивнул в знак того, что понял.

— Вот, три недели назад пришел один парень. Высокий такой, шотландец. И богатый притом. С тростью, весь из себя. Заплатил дипо, взял машину, и я его больше не увидел. Машина тю-тю. Грабеж.

— Почему же ты не заявил в полицию?

Скарр сделал паузу, потом глотнул из стакана и печально посмотрел на Менделя.

— Многие обстоятельства говорят не в пользу такого шага, эсквайр.

— Хочешь сказать, что украл ее у себя ты же сам?

Скарр выглядел шокированным.

— С той поры моих ушей достигли печальные слухи о компании, у которой я когда-то приобрел автомобиль. Больше я ничего вам сказать не могу, — быстро добавил он с благочестивой миной на своей толстой роже.

— Когда ты сдавал ему в аренду машину, он ведь заполнял бумаги, так ведь? Ну там, страховку, расписку и прочее. Где все это?

— Фальшивки, сплошь фальшивки. Дал мне свой адрес в Илинге. Я туда съездил, а он фальшивый. Не сомневаюсь, что и имя он дал неправильное.

Мендель скомкал в кармане банкноту и протянул ее через стол Скарру. Тот развернул купюру и, не таясь, стал внимательно ее разглядывать.

— Я знаю, где тебя найти, — сказал ему на прощание Мендель, — и вообще кое-что про тебя знаю. Если ты мне все про машину насвистел, я тебе сверну твою поганую шею.

Опять лил дождь, и Смайли пожалел, что не захватил с собой шляпы. Он пересек дорогу и пошел по той улочке, где находилась шарашка Скарра, направляясь к своему автомобилю. Улица была пустынной и какой-то странно притихшей. В двухстах ярдах вниз по Бэттерси Роуд, из незашторенных окон аккуратной маленькой больницы Бэттерси Дженерал Хоспитал лучи света падали на мокрый асфальт, покрывая его яркими квадратами. А здесь, где шагал в темноте Смайли, только эхо его шагов отдавалось у него в ушах.

Он поравнялся с двумя сборными домами, что служили границей Скаррову подворью. Во дворе была припаркована машина с зажженными подфарниками. Заинтригованный, Смайли свернул с улицы во двор и подошел к автомобилю. Это был МГ с крытым кузовом зеленого, а может, и коричневого цвета, бывшего в моде еще перед войной. Номер машины был едва освещен лампочкой и основательно залеплен грязью. Смайли наклонился и провел указательным пальцем по очертаниям букв и цифр: ТРХ 0891… Ну, конечно, ведь это один из номеров, которые он записал около дома поутру.

Он почувствовал сзади какое-то движение и начал разгибаться, поворачиваясь назад. Он едва успел прикрыть голову рукой, и тут же ощутил боль от обрушившегося удара.

Ему показалось, что череп ему раскроили надвое. Уже на земле он ощутил тепло собственной крови, свободно лившейся из раны над левым ухом. «Только бы не били еще, о Господи, только бы не били!» — мелькнуло в его затухающем сознании. Смайли практически ничего не чувствовал, некоторое время он только видел себя как бы со стороны, издалека, видел, как его тело падает на асфальт и словно разваливается на куски. Странным образом это напоминало кусок скалы, разбиваемый на камнедробилке: сначала трещины, потом отдельные глыбы, щебень — и кровь, теплой струей уходящая в шлак. Эхо бьющих камнедробилок вдалеке. Но не здесь. Далеко.

7. История, рассказанная мистером Скарром

Мендель смотрел на тело Смайли и гадал, живой он или уже мертвый. Вытряхнув карманы собственного пальто, переложив их содержимое в брюки и пиджак, он заботливо укрыл Смайли и побежал, побежал, как сумасшедший, по направлению к больнице. Вломившись внутрь отделения выписки больных, работающего круглосуточно, Мендель подлетел к дежурившему молодому доктору. Показав ему карточку полицейского, он прокричал что-то нечленораздельное, схватил беднягу за руку и попытался вытащить его на улицу. Но доктор улыбнулся терпеливой улыбкой, отрицательно покачал головой и, на удивление легко и мягко освободившись от него, вызвал по телефону скорую помощь.

Мендель понесся обратно на место преступления, где уже были какие-то люди. Спустя несколько минут примчалась карета скорой помощи, и тренированные мужчины умело подхватили тяжелое тело Смайли, погрузили в машину и увезли.

— Хоронить, наверно, — решил Мендель. — Ну, покажу я тому подонку, кто это сделал, он у меня за все заплатит!

Он стоял и смотрел на клочок земли, где только что лежал Смайли, — грязь, шлак и больше ничего. Трудно было разглядеть какие-либо следы при тусклом красном свете задних огней автомобиля. А те, что были, — их затоптали персонал скорой помощи и обитатели соседних домов, которые пришли, поохали и убрались восвояси. Еще бы: тут пахнет бедой, а им этот запах явно ни к чему.

— Сволочь, — свистящим сдавленным шепотом ругнулся Мендель и медленно побрел в сторону паба.

Заведение начало заполняться вечерними посетителями. Скарр заказывал очередную порцию виски. Мендель подошел к нему сзади и взял за локоть. Скарр обернулся:

— A-а, это вы, дружище, вернулись обратно? Не желаете ли немного того зелья, что прикончило мою тетушку?

— Заткнись! — глухо зарычал Мендель. — Придется с тобой поговорить по-другому. Пошли-ка на воздух!

— Не могу, дружище, сейчас никак не могу. Я в компании, — кивком головы он показал на блондинку лет восемнадцати, одиноко сидевшую за угловым столиком. Инспектор совершенно автоматически посмотрел в ее сторону: в глаза бросились губы, почему-то накрашенные белой помадой, совершенно невероятных размеров грудь, да выражение испуга, застывшее на лице.

— Слушай ты, подонок, — захрипел толстяку Мендель, — еще секунда — и ты останешься без ушей, лживая мразь!

Скарр оставил свое виски на попечение хозяина паба и не торопясь, с подчеркнутым достоинством, пошел к выходу. На блондинку он больше не взглянул ни разу.

Мендель повел его через дорогу к тем сборным домишкам. Даже отсюда, за восемьдесят ярдов, видны были красные огни подфарников автомобиля у гаража.

Они свернули во двор. Мендель крепко держал Скарра за предплечье, готовый в любой момент — если будет в том необходимость — заломить тому руку назад и вверх, вывихнув или сломав ему при этом плечевой сустав.

— Ну, просто блеск, — заорал обрадованный Скарр, — она, лапушка моя, вернулась-таки к любимому хозяину.

— Так ты говоришь, увели, украли? — отреагировал Мендель. — Высокий шотландец с тросточкой и адресом в Илинге увел? Ах, как мило с его стороны, что он не стал обижать бедного владельца и возвратил любимицу хозяину! Обычный дружеский жест… после трех недель ожидания, а, Скарр? Ну что ты теперь скажешь, бизнесмен: в людях не разбираешься, рынка не знаешь? — Мендель весь трясся от злости. — Открой-ка дверь, олух.

Скарр повернулся в темноте к Менделю лицом, свободной рукой охлопывая свои карманы в поисках ключей от машины, наконец выудил целую связку и открыл дверь автомобиля. Мендель забрался внутрь, зажег свет и начал методически обследовать салон автомобиля. Скарр стоял снаружи и ждал.

Мендель произвел обыск быстро, но тщательно: отделение для перчаток, сиденья, подоконник у заднего стекла — ничего. Он скользнул рукой в карман для карт на левой задней двери и вынул оттуда карту и конверт. Конверт был продолговатый и плоский, серо-голубого цвета, в полоску. «Континентальный», — подумал Мендель. Снаружи никаких надписей не было. Он надорвал конверт. Внутри было десять потрепанных пятифунтовых купюр и ничем не примечательная с виду почтовая карточка. Мендель поднес ее поближе к свету и прочитал написанное печатными буквами послание для Скарра: ТЕПЕРЬ ВСЕ. ПРОДАЙ МАШИНУ.

Подписи не было.

Инспектор вылез из машины и схватил Скарра за оба локтя. Тот в испуге отшатнулся назад и спросил неуверенно:

— Что случилось, что у вас за проблема?

Мендель ответил негромко, ласково:

— Это не моя проблема, Скарр, а твоя. Причем самая большая проблема за всю твою поганую, вонючую жизнь. Тайный преступный сговор с целью убийства, попытка убийства, попытка нанесения ущерба интересам государственной безопасности. Сюда можно приплюсовать нарушение дорожно-транспортного законодательства, опять же тайный преступный сговор с целью обмана департамента сборов и налогов, ну и еще с десяток всяких других обвинений, какие только мне могут прийти на ум, пока ты будешь сидеть-посиживать на койке в камере и обдумывать свою проблему, Скарр!

— Минуточку, коппер[28], минуточку, давайте не будем прыгать до луны. Что это еще за история с убийством? Что вы мне тут собираетесь пришить?

— Слушай, Скарр, ты ведь человек маленький, не из шишек, твоя хата раньше была где? С краю. Разве не так? Ну, а теперь милости просим в ряды больших шишек, лет на пятнадцать ты теперь потянешь, не меньше.

— Ой, оставь эти дешевые заходы, копп. Не надо.

— Да нет, надо, миленький мой. Ты влетел между двумя жерновами, ну и, как водится, на дураках что делают? Что же буду делать, например, я? Да я от хохота буду надрываться, пока ты будешь гнить заживо в Скрабзе[29], созерцая свое толстое брюхо. Видишь больницу? Там сейчас лежит при смерти человек, которого только что пришил твой высокий шотландец. Полчаса назад его нашли истекающим кровью у тебя во дворе. И еще один найден мертвым в Суррее. Насколько я знаю, в каждом графстве нашего замечательного королевства найдется — если, конечно, поискать хорошенько — по одному покойнику.

Так что это твоя проблема, мерзавец, а не моя. Здесь еще одно интересное обстоятельство: только тебе известно, кто он такой, этот убийца, не правда ли? Он ведь человек аккуратный, любит порядок, может захотеть здесь прибраться, может или нет?

Скарр медленно обошел машину кругом и встал с другой стороны у двери.

— Залезайте внутрь, коппер, — сказал он.

Мендель опустился на сиденье водителя и открыл изнутри дверь с противоположной стороны. Скарр уселся с ним рядом. Свет в салоне машины они потушили.

— У меня здесь есть неплохой маленький бизнес, — негромко начал Скарр, — доходы скромные, но регулярные, грех жаловаться. Или были такими, пока не появился этот парень.

— Что за парень?

— Не гони, коппер. Все в свое время. Появился он где-то года четыре назад, сказал, что по ювелирной части, торгует драгоценностями. Не буду вас убеждать, что я ему так и поверил — ни вы не похожи на сумасшедшего, ни я. Короче, я его не спрашивал, и он о своем бизнесе не распространялся, но, подозреваю, что доходы у него с контрабанды. Серьезный человек — денег у него было навалом, мог от них прикуривать, купюры сыпались с него, как листья осенью. «Скарр, — говорит, — ты человек дела. Я не люблю, когда обо мне много говорят, и, судя по тому, что я про тебя знаю, ты этого тоже не любишь. Мне нужна тачка. Но не своя». Ну, он, понятное дело, не совсем такими словами мне все это выложил, аккуратнее — одно слово, иностранец, — но смысл был такой, это точно. Я, значит, его и спрашиваю: «А какое будет ко мне предложение? — говорю, — предложение, мол, какое?»

А он мне отвечает: «Я, говорит, шибко скромный. Мне, говорит, такая тачка нужна, чтобы, значит, случись со мной какая на дороге авария, чтоб по той тачке, значит, ну никак нельзя было меня вычислить. Купи, говорит, мне, Скарр, приличную подержанную лайбу и обязательно, говорит, чтоб с крытым верхом. На свое, Скарр, имя купи и держи для меня всегда наготове. Вот тебе для начала пять сотен, для начала, и по двадцать фунтов в месяц за гараж и уход за ней, говорит. А вот тебе премия за каждый день, что я на ней кататься, значит, буду. Но я, говорит, очень застенчивый, скромный, понятно? Ты меня знать не знаешь и видеть не видел, мол. За то, мол, что не видел и не знаешь, деньги и плачу».

Так и сказал, провалиться мне на этом месте, если хоть грамм насвистел. Н-да, никогда я тот день не забуду. Лило, понимаете, как из ведра, а я, значит, корячусь над старым такси, которое незадолго до того урвал у одного хмыря из Уондсворга. Такая, скажу я вам, была колымага! Да еще букмекеру должен был сорок монет, и полицейские у меня на хвосте сидели по поводу одной тачки, что я взял за гроши на распродаже и раздолбал в Слэпхеме.

Скарр перевел дыхание, с шумом выпустил воздух, изобразив жестом полнейшую капитуляцию перед таким отчаянным стечением жизненных неурядиц.

— И вот стоит он, понимаешь, у меня над душой, как вроде моя собственная совесть. И сыплет мне на голову банкноты, словно использованные билетики на тотализаторе.

— Как он выглядел? — спросил Мендель.

— Молодой такой, ростом высокий, значит, белобрысый. Симпатичный. Но холодный по крови, селедка голландская. И больше я его с того самого дня и не видел, только письма приходили с лондонским штемпелем. На простой бумаге печатные буквы, вроде: «Приготовь к вечеру в понедельник» или «Приготовь к вечеру во вторник». Тачку я оставлял, как было уговорено, значит, во дворе, бензина по завязку, всю такую вылизанную, отлаженную. Он никогда не говорил, в какой день ее вернет. Просто подгонял сразу после закрытия или попозже, с зажженными фарами и дверями на запоре. И в кармане для карты оставит мне пару фунтов на каждый день, что ее не было на месте.

— Вы ж должны были что-то придумать и на тот случай, если б тебя, к примеру, тормознули за что-нибудь, а?

— А у меня номерок был, телефонный. Он сказал мне, звони, мол, по этому номеру и проси к телефону такого-то по имени.

— Имя, имя какое, болван? — заорал Мендель.

— А он сказал, выбирай, мол, сам. Я выбрал «Блонди». Ему оно не шибко понравилось, но на том и порешили. Так и осталось Блонди. А телефон был такой: Примроуз, 0098.

— Ты им когда-нибудь пользовался?

— Да, пару лет назад, я залетел в Маргейт на десять дней. Подумал, лучше пусть об этом знает. К телефону подошла девушка, тоже голландка, по голосу. «Блонди, — говорит, — сейчас в Голландии». Ну, я через нее все и передал. А потом перестал звонить.

— Почему?

— А, присмотрелся. Он появлялся точно, раз в две недели. Первый и третий вторник, кроме января и февраля. Вот такой, значит, был у него порядочек. В первый раз, правда, в январе-то он и нарисовался. Обычно в четверг ставил тачку на место. Странно, что вернул сегодня вечером. Но теперь все, шалишь, на прикол, а, инспектор? — Скарр держал в своей лапище почтовую карточку, которую ему дал Мендель.

— А вообще бывало так, чтобы он исчезал надолго?

— Только зимой. В январе его не было, кроме того раза, и в феврале. Как я вам сказал.

Мендель все еще держал в руке пятьдесят фунтов. Он бросил их на колени Скарру.

— Только не думай, что ты такой счастливчик и на этом все и закончилось. Не хотел бы я иметь твои башмаки за сумму и в десять раз большую, чем эта. Я еще вернусь.

Мистер Скарр озаботился, похоже, всерьез.

— Колоться — это не по моей части, — сказал он, — но тут, понимаешь ли, как раз тот самый случай, когда своя рубашка как-то ближе к телу. Ну и родина не должна пострадать, не так ли, а, эсквайр?

— Ну, пожалуй, хватит на сегодня, — сказал Мендель, вдруг почувствовавший себя усталым. Он забрал у Скарра почтовую карточку, вылез из машины и пошел к больнице.

В больнице не было ничего нового. Смайли все так же был без сознания. Министерство госбезопасности уже было в курсе дела. Менделю предложили оставить свои координаты — имя, адрес — и отправляться домой. Они ему позвонят, если будут какие-то новости. После продолжительной дискуссии Мендель получил у сестры ключ от машины. Все-таки Мичэм, решил он, не самое удобное место для жизни.

8. Воспоминания на больничной койке

Он ненавидел кровать, к которой был прикован, точно так же, как утопающий ненавидит море. Он ненавидел эти простыни, не позволявшие ему шевельнуть ни рукой, ни ногой.

И он ненавидел эту комнату, она вселяла в него животный страх. Около двери стоял столик на колесиках, весь уставленный какими-то приборами, склянками с разными жидкостями, бинтами, ножницами, странными предметами, завернутыми в белоснежную ткань и словно приготовленными для последнего причастия. Там стояли еще высокие кувшины, прикрытые наполовину салфетками, они возвышались, будто белые орлы, сторожащие тот момент, когда им будет разрешено потрошить и рвать его внутренности; там были еще небольшие стеклянные сосуды, а в них свернулись, как змеи, резиновые трубки. Все это Смайли ненавидел и всего боялся. Он то метался в жару, и с него градом катил пот, то его знобило, и пот холодными струйками стекал у него по ребрам. Ночь и день сменяли друг друга, а Смайли не замечал этого. Он вел нескончаемую упорную борьбу со сном, потому что, когда он закрывал глаза, они поворачивались в глубину его сознания, погружая его в тот хаос, что царил сейчас у него в голове. Когда же веки под тяжестью собственного веса все-таки смежались, он собирав остаток сил и воли, чтобы разодрать и приподнять их и снова уставиться в мерцание бледного света над головой.

Но пришел наконец тот счастливый, благословенный день, когда кто-то будто раздвинул занавески и впустил в комнату серый свет зимнего дня. Смайли услышал звуки транспорта за окном и только теперь ощутил, что он и вправду будет жить.

Итак, проблема умирания мозга снова становилась для него проблемой академической, чем-то абстрактным, неким долгом, уплату которого он имел возможность отодвинуть до тех времен, когда он будет богат и не обидит кредитора своей щедростью. Это чувство было таким чудесным, возвышенным, чистым. Ум его был поразительно ясен, он летал, как Икар, парил над всем миром. Где же он слышал эти слова: «Мозг отделяется от тела и правит бумажным королевством?..» Ему надоел этот рассеянный неяркий свет перед глазами, хорошо бы увидеть побольше. Надоели эти гроздья винограда, запах сотового меда, надоели шоколадные конфеты. Ему хотелось книг и толстых литературных журналов; как же можно заниматься наукой, если ему не дают никаких книг? Он ведь еще так мало провел исследований и литературно-исторических изысканий по своему столь горячо любимому семнадцатому веку.

Три недели успели пройти, прежде чем Менделю наконец разрешили посетить больного. Он зашел в палату с новой шляпой и книгой о пчеловодстве в руках, положил свою шляпу в изножье кровати, а книгу — на столик в изголовье и улыбнулся.

— Я вам купил книгу, — сказал он, — о пчелах. Они такие забавные плутишки. Может, заинтересуетесь.

Он присел на край постели Смайли.

— А у меня новая шляпа. Совершенно, как видите, безумная. Я купил ее, чтобы отпраздновать свой выход на пенсию.

— Ах да, конечно. Вас ведь тоже поставили на полку.

Они посмеялись и снова замолчали.

Смайли подслеповато моргал.

— Не могу никак рассмотреть вас достаточно отчетливо: мне не разрешают надевать старые очки. Они мне заказали новые, с другими диоптриями. — Он умолк, потом сказал уже другим голосом: — Вы, наверное, уже знаете, кто это сделал со мной, не правда ли?

— Может статься, знаю, а может, не знаю. Ниточка вроде есть, но дело тормозилось отсутствием сведений о вашей работе. Я имею в виду восточногерманское торговое представительство по сталеварению. Вы начали этим заниматься или нет?

— Да, пожалуй. Они появились здесь четыре года тому назад, попытались навести мосты в Министерстве торговли.

Мендель поведал о своих двух встречах со Скарром, о его откровениях:

— …говорит, что этот парень голландец. Скарр мог связываться с ним только по телефону. Номер в Примроузе. Я проверил абонента. Зарегистрирован за восточногерманским торговым представительством по сталеварению, в Бельсайз Парк. Я отправил по этому адресу сотрудника навести справки и разнюхать, что к чему. Они оттуда выехали. Голые стены, никакой мебели, ничего. Только телефонный аппарат, да и тот с выдернутым из розетки шнуром.

— Когда они уехали?

— Третьего января, в тот самый день, когда был убит Феннан.

Он бросил на Смайли вопросительный взгляд. Тот с минуту молчал, обдумывая услышанное, потом сказал:

— Свяжитесь с Питером Гиллэмом из Министерства государственной безопасности и приведите его завтра сюда. Обязательно. Если потребуется, то хоть за шкирку.

Мендель взял в руки свою шляпу и направился к двери.

— До свидания, — тепло произнес Смайли, — благодарю за книгу.

— До завтра, — коротко ответил Мендель и ушел.

Смайли откинулся на подушки. Голова раскалывалась. Ох, черт, подумал он, я же его так и не поблагодарил за принесенный мед.

Почему-то ранний утренний звонок беспокоил его больше всего. Конечно, может, это глупо, размышлял Смайли, но из всех несообразностей, которыми обрастало это дело, вокруг звонка их было больше всего.

Доводы Эльзы Феннан выглядели такими глупыми, такими несерьезными, что поверить в такое объяснение было просто невозможно. Вот Энн, к примеру, эта — да, поставила бы, если б захотела, всю телефонную службу на уши. Нет, Эльзе Феннан это не дано. Как только он представил себе ее внимательное, умное личико, ее потуги на абсолютную независимость от кого бы то ни было, так сразу же отчетливо проступила вся смехотворность ее заявления о том, что она страшно забывчива. Куда проще было бы сказать, что на станции ошиблись, перепутали заказ. Да все, что угодно, но забывчивость… Это уж, знаете ли! Вот Феннан, тот и вправду был растеряхой. И это в целом вполне укладывалось в общую схему характера покойного. Смайли пришлось столкнуться со всеми его странностями еще во время подготовки к беседе с ним. На первый взгляд они поражали, но проглядывала какая-то закономерность в их сочетании… Запойное чтение детективов, он их поглощал один за другим, и его не менее страстное увлечение шахматами, музицированием, глубокий, умный человек и забывчивый растеряха. Здесь нет в общем-то противоречия. Конечно, некоторые моменты просто анекдотичны. Как-то раз поднялся жуткий шум по поводу того, что он вынес из Форин Оффис какие-то секретные бумаги, а оказалось, что он их по растерянности опустил вместе с «Таймс» в корзину для бумаг.

А не могла ли Эльза воспользоваться тем же приемом или уловкой — исключить последнее никак нельзя, — которые изобрел для себя ее покойный супруг? Вполне ведь возможно, что Феннан заказал звонок со станции, чтобы ему о чем то напомнили. Тогда что же Феннану надо было, вспомнить и почему его жена так старательно пыталась скрыть правду? Да, тут есть над чем поразмыслить.

феннан. Сэмюэл Феннан. В этом человеке, продолжал размышлять Смайли, встретились два мира — старый и новый! Вечный Жид, культурный, космополитичный, целеустремленный, работящий и изобретательный. Смайли нравился этот тип людей. Дитя своего века: такой же гонимый, как Эльза, вынужденный бежать из приютившей его Германии в Лондонский университет. Только благодаря своим способностям, своим деловым качествам ему удалось преодолеть все препоны, все предрассудки и устроиться на работу в Форин Оффис. Он сделал здесь блестящую карьеру, опять же благодаря своим способностям. И если он был немного самоуверен и не всегда прислушивался к мнению людей, значительно менее развитых и умных, чем он сам, так разве можно его за это винить? Был, например, такой случай: он высказался в пользу разделения Германии, наверняка зная, что вызовет этим по меньшей мере недоумение в рядах сотрудников департамента. Ну так что ж, его просто перевели в азиатский отдел, а историю забыли. Во всем же остальном он был очень приятным и весьма популярным человеком как в Уайтхолле среди сослуживцев, так и в Суррее среди сограждан — он ведь по нескольку часов каждый уик-энд тратил на дела благотворительности. Обожал горнолыжный спорт. Ежегодно брал весь отпуск целиком и проводил все шесть недель зимой в Швейцарии или Австрии. Только раз, кажется, съездил в Германию, припомнил Смайли, вместе с женой, четыре года тому назад.

Вполне естественно было ожидать от Феннана, что во время своей учебы в Оксфорде он примкнет к левым. Это были недолгие времена коммунистической идеологии в университете, а он по природе своей был человеком горячим и совестливым. В Германии и Италии пришел к власти фашизм, Япония вторглась в Маньчжурию, в Испании поднял мятеж Франко, Америка катилась в болото экономического кризиса, да еще вдобавок в Европе поднялась волна жуткого антисемитизма. Феннану во что бы то ни стало надо было найти выход своей ярости, гневному неприятию существующего порядка. А компартия тогда пользовалась уважением: неудачи политики лейбористов и коалиционного правительства убеждали многих интеллектуалов того времени, что только коммунисты смогут эффективно противостоять фашизму и капитализму. Все были возбуждены, в воздухе носились идеи братства, которые должны были прийтись одинокому и экстравагантному Феннану по душе. Все говорили об Испании, и некоторые действительно туда поехали — как Корнфорд из Кембриджа, поехали, чтобы никогда больше не вернуться.

Смайли мог себе представить, каким был в те годы Феннан — капризным, переменчивым и одновременно серьезным и искренним. Он ведь в отличие от окружающих был человеком опытным и много больше их видавшим — ветеран среди кадетов. Родители у него к тому времени уже умерли. Отец оставил ему кое-какие деньги. Не такие уж большие, но все же достаточные, чтобы помочь ему окончить Оксфорд и защитить от холодных ветров нищеты.

Смайли припомнился один эпизод из короткого периода их общения — вроде бы один из многих, но он наиболее сильно раскрывал Феннана.

По существу ведь тогдашнюю их беседу можно назвать таковой лишь условно. Смайли лишь изредка задавал вопросы, говорил же в основном Феннан, красноречиво, быстро, уверенно: «Пик популярности коммунистов пришелся на тот день, — вспоминал он, — когда пришли шахтеры. Ну, вы, возможно, тоже помните, горняки из Ронты, и товарищам мнилось, что это спустился с гор сам воплощенный дух Свободы. Это был марш голодных. А членам группы у нас на факультете и в голову не приходило, что те люди действительно могут быть голодными, мне же вот пришло. Мы наняли грузовик, девушки натушили мяса с овощами, тонны такого непритязательного блюда. Мясо закупили на базаре у одного сочувствующего мясника, купили задешево. Мы поехали на своем грузовике навстречу марширующим. Они поели тушеного мяса и пошли дальше. Знаете, мы им не понравились, они нам не верили. — Он усмехнулся. — Они были такие низкорослые, такие худенькие — это я запомнил лучше всего, — маленькие и чумазые, прямо эльфы. Мы все надеялись, что они что-нибудь такое запоют — что ж, они запели. Но только не для нас — для себя. Вот так я впервые повстречался с жителями Уэльса. Эта встреча помогла мне понять лучше мой собственный народ — я ведь еврей, вам ведь это известно?»

Смайли кивнул тогда утвердительно: да, мол, известно.

«Они тогда не представляли, что им делать дальше после того, как голодный марш прошел мимо. Что делать дальше, когда мечта уже сбылась? Они поняли наконец, почему компартия недолюбливает интеллектуалов. Я думаю, мне кажется, они осознали всю дешевизну, весь фарс своего поведения и им стало стыдно. Стыдно за то, что они спят на чистых простынях, в удобных комнатах, что животы у них набиты доброкачественной пищей, стыдно за свои умные эссе и горячие споры, с массой всяких умных слов и терминов. Стыдно за свои таланты, за свое остроумие. Они часто толковали о том, как Кир Харди научился скорописи, рисуя кусочком мела на стене угольного забоя, знаете? Представьте, им было стыдно, что у них-то есть бумага и карандаши. Но ведь выбросить бумагу и карандаши тоже не дело, не правда ли? Вот это-то я и понял тогда. И вышел из рядов компартии, наверное, тоже поэтому».

Смайли вспомнилось еще, как он хотел расспросить тогда Феннана поподробнее о том, что же он сам чувствовал при встрече с шахтерами, но Феннан уже продолжил свой монолог, подробнейшим образом рассказывая о причинах и обстоятельствах своих поступков: «Я решил тогда, что мне вовсе не по пути с коммунистами такой формации. Они были не мужчинами, а детьми, мечтавшими о кострах Свободы, о том, что именно они «построят новый мир» для всех остальных, хотят они этого или нет, — один, общий, для всех. Они то отправлялись через Бискайский залив на «белых конях» освободителей, то с детским великодушием покупали пиво для голодающих эльфов из Уэльса. У этих детей не было сил противостоять магическому сиянию коммунистического солнца на Востоке, и они покорно поворачивали туда свои взъерошенные головы. Они любили друг друга и думали, что любят человечество, они враждовали друг с другом и считали, что бросают вызов всему миру.

Очень скоро я научился принимать их такими, какими они были на самом деле: смешными и трогательными. Лучше бы уж они вязали носки солдатам. Глубокая пропасть, лежавшая между их мечтой и реальностью, заставила меня повнимательнее приглядеться и к той, и к другой. Обратив всю свою энергию на чтение философской и исторической литературы, я обнаружил, к своему удивлению, что марксизм с его чистой интеллектуальной схоластикой может даже доставлять мне удовольствие и умиротворять. Я любовался его интеллектуальной безжалостностью, удивлялся бесстрашию этого учения, его академической перестановке традиционных ценностей с ног на голову. Так что именно это, а не членство в партии в конечном счете придавало мне силы в моем одиночестве в этом мире. Философия, требовавшая от адептов полного самопожертвования во имя осуществления недостижимой цели, — вот что и вдохновляло, и унижало меня… Ну, а когда со временем я наконец обрел успех, процветание и свое место в жизни, то не без сожаления отвернулся от этого сокровища, которое уже перерос и с которым вынужден был расстаться там, в Оксфорде, вместе с днями своей юности».

«Да-а, достаточно убедительно он все это рассказывал, — подумал Смайли. — Но было, было что-то еще такое, что он не решился выложить. Что-то очень важное… Н-да…»

Смайли упрекнул себя за то, что слишком далеко увело его воображение, и поток размышлений послушно повернул к более близким событиям: «Есть ли хоть какие-то свидетельства связи между происшествием на Байуотер-стрит и смертью Феннана? — задал он себе вопрос. — Ничто, кроме того, что они произошли друг за другом, не говорит о том, что это звенья одной цепи».

И все же совсем не случайно он позвонил в собственную дверь, а не стал вставлять ключ в замок; опыт ли сработал, интуиция, шестое чувство — называйте, как угодно. Однако, с другой стороны, где же оно было, это самое чувство, когда убийца стоял, поджидая его в темноте, и держал в руке обрезок свинцовой трубы?

Воображение, чувство — обратимся-ка лучше к логике, к тому, с чего все началось, к беседе. Что же в ней было такое, что она закрутила этакую цепь событий? Да, да, ну, конечно, беседа-то проводилась в неформальной обстановке — что правда, то правда. Прогулка по парку ведь скорее напоминала времена Оксфорда, чем Уайтхолла. Прогулка в парке, кафе в Миллабэнк, доверительная, спокойная беседа — что там говорилось — процедура для органов весьма необычная. Ну, и что же из всего этого можно заключить? Так-так-так… Служащий Форин Оффис, прогуливаясь в парке, серьезно, честно, задушевно разговаривает с анонимным маленьким человечком… Разве только вот человечек не был для кого-то таким уж анонимным!

Смайли быстро взял со столика книгу в бумажной обложке и принялся записывать карандашом на листке для заметок в конце книги:

«Допустим, хотя не располагаем для такого заявления никакими доказательствами, что убийство Феннана и покушение на убийство Смайли действительно связаны одно с другим. Какие обстоятельства связывали Смайли и Феннана до того, как он был убит?

1. До того как я встретился с Феннаном с целью проведения с ним профессиональной беседы, 2 января с.г., я никогда раньше с ним не виделся, лишь ознакомился с материалами досье на него, имевшегося в департаменте, и навел некоторые справки.

2. 2-го же января я отправился на беседу с ним в такси без сопровождающих. Представители Форин Оффис организовали подготовку для официальной беседы с представителем органов госбезопасности, но не могли знать, подчеркиваю это особо, кто именно будет проводить беседу. Таким образом, Феннан не располагал никакими сведениями обо мне лично, точно так же, как ими не располагал ни один работник его ведомства.

3. Беседа условно может быть разделена на две составные части: первая ее половина протекала в Ф.О., когда люди проходили через помещение, где мы разговаривали, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания, и вторая — в парке и кафе, за стенами Ф.О., где нас мог увидеть беседующими любой желающий.

И что же из этого следует? Ничего, разве только…

Да, напрашивается единственно возможный вывод: разве только их увидел вместе, занятых оживленным разговором, некто, опознавший как Феннана, так и Смайли и не желавший их взаимодействия ни под каким видом.

Почему? Какую опасность для этого «некто» мог представлять Смайли?» Вдруг глаза его широко раскрылись. «Ну, разумеется, только одну опасность — как офицер государственной безопасности».

Он отложил карандаш в сторону.

Значит, кто бы ни был тот человек, что убил Сэма Феннана, он был заинтересован в том, чтобы покойный не имел контактов с офицером службы госбезопасности. Вполне вероятно, что это мог быть и кто-нибудь из Форин Оффис. Но, что очень важно, этот человек знал Смайли. Например, человек, знавший Феннана еще со времен учебы в Оксфорде, знавший, скажем, как исповедующего коммунистические взгляды. И теперь этот человек побоялся разоблачения, боялся, что Феннан проговорится или уже проговорился. А если уже проговорился, то Смайли также следует убрать, и убрать быстро — пока он не успел подать наверх рапорт с выводами о беседе с Феннаном.

Что ж, эта версия объясняет убийство Феннана и покушение на Смайли. Логика тут какая-то присутствует, но очень в небольшом количестве. Смайли выстроил свой карточный домик настолько высоко, насколько тот мог подняться, и все равно у него еще оставались карты на руках. А как насчет Эльзы, как насчет ее заведомой лжи, ее соучастия в убийстве, ее страха? Как насчет машины и звонка в восемь тридцать утра? Как насчет анонимного доноса? Если убийца боялся контактов между Феннаном и Смайли, вряд ли он стал бы привлекать внимание органов к Феннану, написав на него донос. Но тогда кто? Кто?

Он снова откинулся на подушки и закрыл глаза. В голове снова ритмично пульсировала боль. Может быть, Питер Гиллэм сможет чем-то помочь в этом деле? Одна надежда — на него. Голова опять пошла кругом и сильно болела.

9. Совершая приборку

Мендель широко улыбался, когда впустил в палату Питера Гиллэма.

— Вот, привел, — сказал он.

Беседа не клеилась, Гиллэм чувствовал себя неловко: сначала внезапная отставка Смайли и вот теперь еще эта нелепая встреча в больничной палате. На Смайли была синяя пижама, волосы на голове поверх бинтов торчали дыбом, а на левом виске виднелся еще огромный синяк.

После особенно мучительной, затянувшейся паузы Смайли произнес:

— Послушай, Питер, Мендель рассказал тебе, какая история со мной тут приключилась. Ты эксперт. Скажи, что нам известно о восточногерманском торговом представительстве по сталеварению?

— Чисты, как свежевыпавший снег, дружок, разве только смылись отсюда как-то слишком неожиданно. Всего их там было три человека и собака. Обосновались где-то в Хэмпстеде. Когда они приехали сюда, все мы головы ломали, какого черта им тут нужно, на что они надеются. Но за прошедшие четыре года они умудрились вполне прилично поработать.

— А что им было поручено и каков был круг их полномочий?

— Да Бог их знает. Мне кажется, они надеялись по приезде убедить наше Министерство торговли разорвать европейские стальные обручи, да не тут-то было, получили полный афронт. Тогда они занялись консульскими делами, с акцентом на запчасти, средствами обеспечения производства и готовым продуктообменом, научно-технической информацией и все такое. Ничего общего с тем, с чем они к нам приехали и что, как я понимаю, было для них более приемлемым и важным.

— Кто работал в представительстве?

— Ну, пара технарей — профессор доктор Кто-То-Та-кой и доктор Еще-Кто-То, две девчонки и всеобщий любимец.

— И кто же был этот всеобщий любимец?

— Не знаю. Какой-то молодой дипломат по разглаживанию морщин. У нас в департаменте есть на них все данные. В принципе, я могу раздобыть для тебя необходимые подробности.

— Если не составит тебе труда.

— Конечно, не составит.

Снова неловкая пауза. Прервал ее Смайли.

— Если удастся, раздобудь и фотографии, Питер, ладно?

— Да, да, конечно. — Гиллэм в смущении отводил глаза, боясь встретиться со Смайли взглядом. — Мы не так уж много знаем о восточных немцах — ты же в курсе. Так, получаем то из одного, то из другого источника нерегулярную информацию, но в целом они для нас скорее напоминают кота в мешке. И если они что-то затевают, то уж наверняка не станут пользоваться торговой или дипломатической крышей. Потому-то, если ты и прав насчет того парня, все же маловероятно, что он появился из сталелитейного представительства.

— Ага, — только и ответил Смайли.

— Как они работают? — спросил Мендель.

— Обобщать те разрозненные случаи, которые нам известны, довольно рискованно. Мое впечатление таково: засылают они к нам агентов непосредственно из Германии. Контролер и агент в самой операционной зоне не встречаются.

— Но ведь, не имея контакта, они теряют оперативность, — воскликнул Смайли. — Можно прождать месяцы, пока твой агент сможет покинуть пределы страны проживания и приехать на встречу с контролером, а вдруг он не сможет обеспечить себе достаточно убедительного прикрытия для выезда за границу?

— Да, в смысле оперативности передачи информации и руководства непосредственной деятельностью агента тут, конечно, есть известные накладки. Но ведь они ставят перед собой такие мелкие цели, такие незначительные задачи. Они, например, хотят контролировать деятельность эмигрантских кругов — шведских, польских репатриантов и всяких там других инородцев — при помощи кратких визитов контролеров в нашу страну. В таких случаях все ограничения в технике связи, о которых ты ведешь речь, не играют такой уж большой роли. А в случаях исключительных, когда они используют в качестве агентов жителей страны, представляющей интерес для их разведки, они работают с системой курьеров, которая соответствует советскому образцу.

Смайли внимательно вслушивался в его объяснения.

— Да вот, в частности, — продолжал Гиллэм, — американцы совсем недавно перехватили одного курьера и поделились с нами некоторыми сведениями о технике связи служб ГДР.

— Ну-ка, ну-ка?

— Это выглядит примерно так: никогда не ждать в назначенном месте, если партнер опаздывает, никогда не приходить в указанное время, а только на двадцать минут раньше — в общем, целый набор дешевых фокусов, и все для того, чтобы придать немного фальшивого блеска низкосортной информации. А потом у них еще эта дрянь с именами. Курьеру, скажем, приходится выходить на контакт с тремя или четырьмя агентами, контролер работает с пятнадцатью. Так, они сами никогда не придумывают себе рабочие клички.

— Что ты имеешь в виду? Они ведь должны их сами придумывать.

— Кличку придумывает им агент. Агент выбирает имя, а контролер откликается на это имя только с этим агентом, только с этим конкретным агентом. Тоже, скажу тебе, фокус не из… — Он вдруг замолчал, взглянув на Менделя, в волнении вскочившего со стула. Смайли тоже повернул к нему голову.

— Сейчас, сейчас, — произнес Мендель и принялся пересказывать им свою беседу со Скарром.

Гиллэм откинулся на спинку стула, спрашивая себя, разрешается здесь курить или не разрешается. С сожалением он решил, что вряд ли. А неплохо бы сейчас выкурить сигарету.

— Ну, как? — спросил его Смайли, после того как Мендель закончил.

— Похоже, — признал Гиллэм, — очень похоже на то, что нам известно об их манере. Правда, надо сказать, что мы не так уж и много знаем об их технике. Если этот Блонди действительно был курьер, то мы имеем дело с исключительным случаем. По крайней мере в моей практике такого еще не было, чтобы в качестве почтового ящика использовалось официальное торговое представительство.

— Вы сказали, что их представительство работало в нашей стране четыре года, — вставил Мендель. — Блонди как раз пришел первый раз к Скарру четыре года назад.

С секунду все помолчали. Потом Смайли спросил самым серьезным тоном:

— Питер, это что, действительно возможно? Как ты думаешь, реально они могли при каких-то исключительных обстоятельствах использовать постоянную резидентуру, постоянную базу и курьеров, а?

— Ну, а почему бы и нет? Если они вышли на что-то большое — то могли.

— То есть, если у них имелся резидент с выходом на очень важную информацию, я правильно тебя понял?

— Да, примерно так.

— Предположим, у них есть такого ранга агент, вроде Маклина или Фухса. Можем ли мы допустить, что они организовали в Англии базу под прикрытием торгового представительства без придания ей оперативных полномочий, а только с целью поддержки резидента?

— Да, такое допустить можно. Но это допущение очень высокого порядка, Джордж. То, что ты предлагаешь, строго говоря, выглядит так: агент получает указания из-за границы, обслуживает его курьер, а самого курьера обслуживает торговое представительство, которое в то же время своего рода ангел-хранитель и для агента. Да, по этой схеме такой агент должен быть очень важной птицей.

— Ты не совсем точно сформулировал то, что я предлагаю, но в общем-то довольно близко к моей версии. Действительно, ты прав, Питер, такая система только под агента экстра класса. Утверждение Блонди о том, что он приехал из-за границы, еще ни о чем не говорит.

Мендель отважился вмешаться в разговор:

— Этот агент — может он быть напрямую связан с торговым представительством?

— Господи, да нет, конечно, — ответил Гиллэм. — У него, скорее всего, есть дополнительный канал связи с ними — код какой-нибудь, условная фраза, сказанная по телефону, — ну, что-нибудь этакое.

— А как работает та система, о которой вы говорите? — спросил Мендель,

— По-разному бывает. Например, схема будто бы неправильно набранного номера: звоните из автомата и просите подозвать к телефону Джорджа Брауна. Вам отвечают, что никакого Брауна здесь нет и никогда не было, вы извиняетесь и вешаете трубку. Время и место встречи оговорено заранее. Кто-то сидит по данному номеру и ожидает вашего звонка. Имя, которое вы назовете, означает соответствующее место и форму встречи.

— Что еще могло бы входить в функции представительства? — задал свой вопрос Смайли.

— Трудно сказать. Платить агенту, наверно; организовать почтовые ящики для его отчетов. Все готовит, несомненно, контролер, сообщая курьеру лишь то, что ему положено знать. Я же говорил уже: они в основном работают по советской схеме — оговариваются заранее даже мельчайшие подробности, контролируется все. Люди, занятые сбором информации, практически не имеют в этой области никакой свободы действий.

Наступило молчание. Потом Смайли посмотрел на Гиллэма, на Менделя, моргнул и произнес:

— Блонди никогда не беспокоил Скарра в январе и в феврале, не так ли?

— Нет, — ответил Мендель, — в этом году впервые.

— Феннан каждый год уезжал в январе на шесть недель за границу, катался на лыжах. В этом году он впервые за четыре года не поехал. — Я вот все думаю, — сказал Смайли, — может, имеет смысл еще разок встретиться с Мэстоном?

Гиллэм сладко потянулся, улыбнулся и сказал:

— Что ж, попытка — не пытка. Он так обрадуется, когда узнает, что тебя долбанули по кумполу. Правда, у меня есть грязное подозрение: он наверняка решит, что Бэттерси[30] — это где-нибудь на побережье, но ты не переживай. Скажи ему, что на тебя напали, когда ты залез к кому-то во двор, — он тебя поймет. И порасскажи ему про нападавшего всяких ужасов. Ты его не видел, имени его не знаешь — не забудь — но знаешь точно, что он курьер восточногерманской разведки. Тогда Мэстон будет стоять за тебя горой — он всегда так делает. Особенно, когда идет на доклад к министру.

Смайли посмотрел на Гиллэма, но ничего не сказал.

— После того как тебе досталось по голове, Смайли, — добавил Гиллэм, — он тебя будет очень хорошо понимать.

— Но, Питер…

— Я знаю, Джордж, что ты хочешь мне сказать, знаю.

— Это хорошо, что ты знаешь, но, видимо, не все. Блонди всегда забирал у Скарра машину в первый вторник каждого месяца. Как тебе это, а?

— Ну, и что?

— Именно вечером каждого первого вторника Эльза Феннан ходила в театр в Уэйбридже. Ходила в одиночку — Феннан по вторникам работал допоздна, это она сама сказала.

Гиллэм поднялся на ноги.

— Пойду, пожалуй. Надо покопать вокруг, нарыть для тебя сведений, Джордж. Пока, Мендель, я вам вечером, может быть, позвоню. Трудно сказать, что, собственно, мы можем предпринять теперь, но ведь знать, как все было в действительности, тоже неплохо, правда?

Он обернулся у двери палаты.

— Да, у Феннана ведь были какие-то личные вещи при себе — бумажник, записная книжка и прочее. Где все это находится?

— В участке, я думаю, — ответил Мендель, — пока не будет закончено дознание.

Гиллэм с минуту постоял, глядя на Смайли и не зная, что сказать, наконец он произнес:

— У тебя есть какие-нибудь просьбы, Джордж?

— Нет, ничего, спасибо… Хотя… Есть одна вещь.

— Слушаю тебя.

— Ты не мог бы снять у меня со спины этих парней из уголовной полиции. Они сюда уже три раза приходили, ничего путного не добились — пока что. Пусть это дело останется пока в компетенции госбезопасности, ладно? Будь с ними помягче, договорились?

— Хорошо, сделаю.

— Я знаю, Питер, тебе придется нелегко, ведь я больше не…

— Да, забыл совсем, есть одна новость, чтобы поднять тебе настроение, Джордж! Я попросил провести экспертизу и сравнить предсмертную записку Феннана и тот анонимный донос. Они были отпечатаны на одной и той же машинке, но разными людьми. Разный удар по клавишам, разная манера, зато шрифт один. Ну, ладно, старина. Давай-ка, налегай на виноград.

Дверь за Гиллэмом закрылась, и они услышали резкий звук его удаляющихся шагов по гулкому пустому коридору.

Мендель, не торопясь, сворачивал себе сигарету.

— Боже, — удивился Смайли, — вы что, вообще никого на свете не боитесь? Да вы просто не видели здешнюю старшую сестру!

Мендель усмехнулся и покачал головой.

— Двум смертям не бывать, — прокомментировал он и сунул сигарету себе в рот. Смайли наблюдал за тем, как он прикуривает. Из кармана была извлечена чудо-зажигалка, Мендель снял верхний колпак и крутанул колесико желтым от никотина большим пальцем, быстро сложил руки лодочкой и умело поднес к кончику сигареты громадный язык пламени. Такому не страшны были никакие ураганы.

— Вы же специалист по убийствам, — сказал Смайли. — Как у нас с вами продвигается дело?

— Грязновато, — дал свою оценку Мендель, — очень неаккуратно.

— Почему? — вскинул брови Смайли.

— Да везде концы торчат. Так полиция не работает. Ничего не проверено, не перепроверено. Так, алгебра какая-то.

— Что за черт? Алгебра-то тут при чем?

— Сначала вы должны доказать то, что можно доказать. Отыскать опорные величины, константы. Действительно ли она ходила в тот вечер в театр? Была она одна или с кем-нибудь? Слышали ли соседи, как она вернулась домой? В котором часу? Действительно ли Феннан задерживался по вторникам на службе? Правда ли, что его благоверкая регулярно посещала спектакли раз в две недели, как она заявляет?

— И тот звонок в восемь тридцать. Помогите мне «прибраться»!

— Я вижу, этот звонок крепко застрял в вашей голове, никак не можете выбросить, да?

— Верно, не могу. Из всех, по вашей терминологии, торчащих концов этот торчит дальше всех. Знаете, сколько над ним ни мозгую, никак не могу найти ему объяснение. Я ознакомился с расписанием поездок Феннана в Лондон и обратно. Человек он был пунктуальный, приезжал на работу в Форин Оффис раньше всех. Ему надо было успеть на поезд в 8.45, ну на 9.08 или, в самом крайнем случае, в 9.38 — он любил приходить на службу за четверть часа. Вряд ли бы его устроило, чтобы его разбудили в 8.30.

— А может, ему просто нравился звук телефонного звонка, — усмехнулся Мендель, поднимаясь со стула.

— И эти письма, — продолжал Смайли. — Одна машинка, печатают разные люди. К машинке — исключая убийцу — имели доступ два человека: Феннан и его жена. Если мы допускаем, что Феннан сам напечатал предсмертную записку, тогда мы вынуждены допустить, что донос напечатала Эльза. Зачем ей это было нужно?

Смайли был совершенно измотан и потому где-то даже рад, что Мендель собрался уходить.

— Счастливой «приборки». Ищите константы.

— Да. Вам ведь понадобятся деньги, — сказал Смайли и предложил партнеру некоторую сумму, вынув деньга из бумажника, лежавшего на столике у кровати. Мендель взял, не церемонясь, повернулся и вышел.

Смайли опустил голову на подушку. Что-то она сегодня слишком сильно разболелась? Он было подумал, не позвать ли сестру, но вовремя струсил. Пульсация в висках постепенно стихала. Он слышал снаружи вой сирены машины скорой помощи, заворачивавшей с Принс оф Уэйлс Драйв во двор больницы. «А может, ему просто нравился звук телефонного звонка», — пробормотал он и уснул.

Пробудил его голос Менделя, доносившийся из коридора, где тот на повышенных тонах спорил со старшей сестрой. Они еще немного попрепирались там, и дверь открылась настежь, в палате зажегся свет. Смайли поморгал глазами и сел в постели, тупо посмотрел на наручные часы. «Без четверти шесть», — автоматически отметил он, Мендель что-то ему говорил, а он никак не мог включиться. О чем это он там? Что-то насчет Бэттерси Бридж… речная полиция… отсутствовал со вчерашнего дня… Остатки сна вдруг слетели с него: Эдам Скарр найден мертвым!

10. История, рассказанная недотрогой

Мендель всегда ездил на автомобиле очень аккуратно, правильно, с педантизмом классной дамы за рулем — Смайли, увидев его за этим занятием, от души бы повеселился. Уэйбридж Роуд, как всегда, была запружена транспортом. Мендель ненавидел шоферов. Как только человек садится за руль, здравый смысл покидает его мгновенно, еще в гараже. И неважно, что это за человек — он видел и епископов в фиолетовых мантиях, гоняющих со скоростью семьдесят миль в час, и обезумевших от страха пешеходов. А машина Смайли ему положительно нравилась. Ему по душе была ее ухоженность, разумность дополнительных удобств, боковые зеркальца на крыльях, задний свет. Приличная маленькая машина.

Ему вообще нравились люди, которые заботятся о своих вещах, люди, которые доводят дело до конца. Ему симпатична тщательность, дотошность таких людей. Никакой тебе небрежности, недоделанности. Как у этого убийцы. Как там Скарр сказал? «Молодой, знаете ли, но холодный, селедка голландская…» Мендель знал, почему так сказал бедняга Скарр. Он, видимо, тоже обратил внимание — не мог не обратить — на характерный для таких парней пристальный, а вместе с тем равнодушный взгляд полного отрицания, холодные глаза молодого убийцы. Это не взгляд дикого зверя и не жестокая улыбка маньяка, а холодный взор знающего себе цену профессионала. Это уже больше, чем опыт, полученный на войне. Там чужая смерть у тебя на глазах может напугать, ожесточить, в конце концов сделать мудрее, но тут совсем другое, тут уже чувство внутреннего превосходства, осознанное чувство превосходства профессионального убийцы над намеченной жертвой. Да, Менделю приходилось видеть это выражение на лице юношей, стоявших особняком от всей компании, с бледными прозрачными глазами, пустыми и ничего не выражающими. Девушки для таких готовы были на все, говорили о них вполголоса.

Смерть Скарра напугала Менделя. Он взял со Смайли обещание не возвращаться по выписке из больницы на Байуотер-стрит. Если повезет, они в крайнем случае могут и поверить в то, что убили его. Смерть Скарра доказывала наверняка лишь одно: убийца пока что был в Англии, старался прибрать за собой, замести следы. «Когда я отсюда выпишусь, — сказал вчера вечером Смайли, — мы заставим его вылезти из норы. Выложим наши кусочки сыра на видное место». Мендель знал, кто будет выполнять роль сыра: Смайли. А если верны их предположения относительно мотивов убийства, то будет и другой кусочек сыра: жена Феннана. Не в ее это пользу, мрачно думал Мендель, что она до сих пор цела. Ему стало стыдно из-за этой мысли, почему-то пришедшей ему на ум, и он постарался переключиться на что-нибудь другое. Он выбрал Смайли.

Забавный он плутишка, этот Смайли. Он напоминал Менделю того толстого мальчика, с которым он когда-то в школе играл в футбол. Тот не умел бегать, не умел толком ударить по мячу, был слепой, как летучая мышь, но как играл. Никогда не успокаивался, пока его на клочки не разорвут. А еще он занимался боксом. Шел на противника прямо, с открытым лицом и корпусом. Бывало, из него котлету сделают, прежде чем рефери остановит матч. Да и впридачу неглупый был этот толстый мальчик, голова у него была на плечах.

Мендель остановился у придорожного кафе, выпил чашку чая, прожевал булочку с изюмом и порулил в Уэйбридж. Репертори[31] театр находился на улице с односторонним движением, ответвлявшейся от Хай-стрит, где, как назло, некуда было припарковать машину. Покрутившись вокруг, Мендель был вынужден оставить машину на железнодорожной станции и пройтись до театра пешком.

Парадный вход оказался запертым, Мендель пошел вдоль здания, нырнул под арку, выложенную кирпичом, и отыскал дверь, которая поддалась его усилиям и открылась. На внутренней ее стороне имелись металлические засовы и надпись мелом: «Служебный вход». Мендель учуял слабый запах кофе, доносившийся из глубины темно-зеленого коридора, и отправился по нему, определяя направление по показаниям своего длинного носа. Коридор заканчивался лестницей с металлической трубой в качестве перил. Наверху у новой двери, тоже зеленой, запах кофе ощущался еще сильнее. Из-за двери доносились приглушенные голоса.

— Да хрен с ними, дорогуша, по чести говоря. Коль просвещенной публике благословенного Суррея так уж нравится смотреть Барри три месяца кряду, да пусть их ходят, смотрят — вот тебе мое разумение. Уже три года подряд то Барри, то «Гнездо кукушки», притом Барри всегда впереди на целую голову…. — излагал свое мнение женский голос с несомненными признаками бальзаковского возраста.

Ей отвечал скучливый мужской баритон:

— Да, а Лудо всегда может сыграть Питера Пэна, правда, Лудо?

— Сучка, ну сучка, — забасил кто-то третий, и Мендель открыл дверь. Он очутился на сцене, среди кулис. Слева от него был щит с дюжиной выключателей на деревянной панели. Под щитом располагалось абсурдное позолоченное и с замасленной обивкой и винными пятнами кресло в стиле рококо, место суфлера и фактотума[32].

Посреди сцены стояли бочки, на них сидели и пили кофе с сигаретами в руках двое мужчин и одна женщина. Сценические декорации предполагали, что действие должно происходить на палубе корабля. В центральной части сцены высилась мачта с соответствующим набором веревочных лестниц, а в сторону задника с намалеванными на нем небом и морем уныло смотрела картонная пушка.

Беседа троих лицедеев была прервана, похоже, на самом интересном месте. В наступившей тишине кто-то пробормотал: «Ой, привидение, ну, в самое веселье!» Все трое глянули на Менделя и захихикали.

Первой опомнилась женщина:

— Вы что-то здесь ищете, дорогой?

— Извините за вторжение. Я насчет театрального абонемента. Хотел бы стать членом вашего клуба.

— О-о! Конечно. Очень мило, — сказала она, вставая и направляясь к нему. — Очень мило, просто замечательно. — Женщина взяла его левую ладонь обеими руками и сжала ее самым сердечным образом, делая одновременно шаг назад, она вытянула тем самым руки на полную длину. Это был ее коронный номер — жест владелицы замка — Леди Макбет принимает у себя Дункана. Она склонила голову набок, к плечу, улыбнулась по-девчоночьи и, возвратив обратно его левую руку, проводила Менделя через всю сцену до противоположного края, где затерянная среди кулис дверь вела в крошечный офис, замусоренный старыми программами, афишами, тюбиками и банками с гримом, париками и шиньонами и какими-то принадлежностями якобы морской утвари и одежды.

— Видели вы нашу пантомиму в этом сезоне? «Остров сокровищ». Такой благодарный прием у аудитории! И насколько более острое социальное наполнение, не так ли, не то что во всех этих вульгарных сказочках для детей?

— Да-да, действительно, — пробормотал Мендель, не имея ни малейшего понятия, о чем она там толкует. Его взгляд наткнулся на стопку аккуратно сложенных и скрепленных особым бульдожьим приспособлением счетов. Он заметил, что верхний листок в стопке был адресован миссис Лудо Ориел и просрочен на четыре месяца.

Она хитренько рассматривала его сквозь свои очки. Женщина была невысокой, темноволосой, с морщинами на шее и большим количеством косметики и грима на лице. Морщины под глазами были старательно замазаны, крем-пудрой, но эффект оказался недолговечным. На женщине были облегающие брюки и толстый пуловер, надетый с артистической небрежностью. Курила она непрерывно, держа сигарету во рту прямо посередине, под носом, надувая при этом вытянутые вперед губы, что придавало ее лицу выражение капризно-недовольное и нетерпеливое. Мендель про себя определил, что миссис Лудо Ориел, по всей видимости, очень неглупа и что с ней придется повозиться. Облегчало его миссию то обстоятельство, что счета оказались неоплаченными.

— Так, значит, вы желаете стать членом нашего театрального клуба?

— Нет, пожалуй, не желаю.

Эта актерка отреагировала мгновенно, продемонстрировав ему незаурядный талант перевоплощения: она тут же впала в раж.

— Если вы из тех гнусных торгашей, — завизжала она, словно циркулярная пила, — то можете сейчас же убираться восвояси. Раз я сказала, что могу заплатить, значит, так я и сделаю, как обещала. Нечего меня преследовать, ходить за мной по пятам — вы мне распугаете всю публику. Если меня сочтут неудачницей, то перестанут ко мне ходить, и я-таки стану неудачницей, я вылечу в трубу, но самое главное — проиграете и вы.

— Я не кредитор, миссис Ориел. Я пришел предложить вам деньги.

Пила остановилась практически моментально, ожидая, что он скажет дальше.

— Я из бюро по разводам. Богатый клиент. Хотел бы задать вам несколько вопросов. Я оплачу потерю времени.

— Слава Богу, — вздохнула она с облегчением. — Почему же вы сразу не сказали? — Они вместе посмеялись. Мендель положил поверх стопки неоплаченных счетов пять бумажек по одному фунту.

— Итак, — начал Мендель, — мне хотелось бы знать, как обычно идет подписка на ваши абонементы. И что дает клиенту членство в клубе?

— Каждое утро, ровно в одиннадцать, мы сервируем прямо на сцене водянистый кофе. Члены клуба могут попить его вместе с труппой во время перерыва между репетициями с 11.00 до 11.45. Они, разумеется, платят за кофе и все остальное, но вход по утрам строго для членов клуба.

— Понятно.

— Видимо, это-то как раз вас и интересует. Как мне кажется, утром у нас бывают только гомики и нимфоманки.

— Может статься, может статься. А что еще у вас тут происходит?

— Каждые две недели у нас премьера, ставим новое шоу. Члены клуба заказывают себе места на определенный день каждого просмотра. Мы начинаем новые представления всегда по первым и третьим понедельникам каждого месяца. Представление начинается в 7.30 вечера, и мы придерживаем членам клуба заказанные места до 7.20. Девушка, которая продает билеты, имеет в своем распоряжении план зала и вычеркивает проданные места. Зарезервированные за членами клуба места помечены и не могут быть проданы до последнего момента.

— Ясно. Таким образом, если член клуба не придет, то его место в плане будет вычеркнуто.

— Только в случае, если оно будет продано.

— Так-так.

— Новый спектакль после первой недели показа не всегда имеет аншлаг. Неплохо бы ставить новый спектакль каждую неделю, но, видите ли, нам не хватает… гм-гм… мощностей.

— Я вас понимаю. Использованные планы сдаете в архив?

— Иногда, для отчета и бухгалтерии.

— А как бы нам найти план за третье января, вторник?

Она открыла ящик стола и вынула кипу отпечатанных типографским способом планов.

— Это, должно быть, вторая неделя представлений нашей пантомимы. Традиция, знаете ли.

— Да-да… к-х, традиция — это серьезно.

— Ну, а кто конкретно вас интересует? — спросила миссис Ориел, вынимая из того же стола гроссбух.

— Знаете ли, такая невысокая блондинка, хрупкая, лет этак сорока. Фамилия Феннан, Эльза Феннан.

Миссис Ориел открыла свой гроссбух. Мендель без всякого смущения, перегнувшись, заглядывал ей через плечо в записи. Имена членов клуба были аккуратно вписаны слева в колонку, как в классном журнале. Красная галочка еще левее означала, что член клуба заплатил свой взнос. С правой стороны страницы были отметки о текущих заказах на год. Всего было около восьмидесяти членов.

— Имя мне что-то ничего не говорит. Где она обычно сидит?

— Не знаю.

— Ага, вот она. Мерридейл Лэйн, Уоллистон. Мерридейл! Ведь это надо же. Так, теперь давайте поглядим. Ну вот: заднее кресло в партере, конец ряда. Очень странный выбор, не правда ли? Место № Р2. Но кто же может знать, купила ли она билет на это место третьего января? Сомнительно, чтобы у нас сохранился план за это число, хотя — Бог свидетель — я ничего просто так в жизни своей не выбрасывала. Вещи испаряются сами по себе, правда? — Она поглядывала на него искоса, пытаясь определить, наговорила ли на пять фунтов или еще нет: — Знаете что, пойдемте спросим Недотрогу.

Она поднялась и направилась к двери. «Феннан… Феннан… — бормотала она. — Секундочку, что-то мне это напоминает. Только что? Черт побери, ну, конечно… Феннан… папка для нот». Она открыла дверь.

— Где Недотрога? — спросила она кого-то, стоявшего на сцене.

— Бог ее знает, где она.

— Экая свинья, дождешься от него помощи, как же! — голосом циркулярки коротко провизжала миссис Ориел и снова захлопнула дверь. — Недотрога — наша с вами светлая надежда, — запела, вспомнив о пяти фунтах, местная Сара Бернар. — Английская Роза, дочка местного стряпчего, вся такая из себя: фильдеперсовые чулки и вид «поймай-меня-если-сможешь». Мы ее все обожаем. Изредка получает роль, поскольку ее папаша платит за обучение актерскому ремеслу. А уж она-то, ну, просто без ума от театра! Иногда, когда большой наплыв публики, она сидит и продает билеты… вместе с миссис Торр, нашей уборщицей и гардеробщицей одновременно. А когда тихо, миссис Торр управляется одна, а Недотрога шныряет за кулисами в ожидании случая, когда главная женская роль достанется ей. Ну, хотя бы, например, потому, что актриса, исполняющая эту роль, вдруг упадет в обморок или еще там что-нибудь случится — да мало ли о чем они в этом возрасте мечтают. — Она на секунду остановила поток своего красноречия, чтобы перевести дыхание. — Да, я уверена, я помню это имя… Феннан. Помню, точно. Господи, куда же подевалась эта корова?

Она исчезла на пару минут и вернулась назад уже не одна. Миссис Ориел привела с собой высокую и довольно симпатичную девушку со светлыми кудряшками и розовыми щечками — явно занимается плаванием и теннисом.

— Это Элизабет Пиджен. Она, возможно, будет вам полезна. Дорогая, мы хотим тут отыскать некую миссис Феннан, члена нашего клуба. Как будто ты мне что-то о ней рассказывала?

— О да, Лудо, да! Она безумно музыкальная или, как мне кажется, должна быть музыкальной, потому что всегда приносит с собой свою папку. Она безумно худая и странная. Она иностранка, ведь правда, Лудо?

— Почему же странная? — спросил Мендель.

— Видите ли, когда она приходила в последний раз, она вдруг такую бучу подняла по поводу соседнего места. Оно тоже было зарезервировано, конечно, но столько времени уже прошло тогда после восьми. Миллион народу рвался на премьеру, ну, я и продала это место. А она все твердила, что этот человек обязательно придет. Он, видите ли, всегда приходит.

— И что же, он пришел?

— Нет. Я продала бронь. Она, должно быть, так расстроилась по этому поводу, что ушла после второго акта, даже свою папку для нот забыла в гардеробе.

— Этот человек, которого она ждала, о котором говорила, что он обязательно придет… — осторожно спросил Мендель. — Они, что, были друзья?

Лудо Ориел многозначительно подмигнула Менделю.

— Ах, Боже мой, ну, конечно, они же были муж и жена, разве нет?

Мендель с минуту смотрел на нее, а потом улыбнулся:

— Где бы нам раздобыть стул для Элизабет?

— Ах, благодарю вас, — сказала жеманным голосом Недотрога и присела на краешек старого с облупленной позолотой стула, близнеца того кресла для суфлера. Она положила себе на колени красные большие руки и наклонилась, не переставая улыбаться, вперед, счастливая оттого, что является центром внимания присутствующих. Миссис Ориел глядела на нее с нескрываемой злобой.

— Из чего вы заключили, Элизабет, что этот человек был ее мужем? — В его голосе появилась жесткая нотка, которой раньше там не было.

— Знаете, появляются они каждый в отдельности, врозь то есть, но, как мне кажется, они выбрали места в отдалении от других членов клуба не случайно, потому что они муж и жена. И он тоже всегда приходит с папкой для нот.

— Понятно. Что еще вы можете припомнить о том вечере, Элизабет?

— Ну, много чего. Понимаете, мне было так неловко, я так переживала из-за того, что она ушла расстроенная, не досмотрев представление до конца. Потом, позднее, она позвонила. То есть, я хочу сказать, эта миссис Феннан нам позвонила. Она назвалась, сказала, что забыла у нас свою папку для нот. Она и номерок на нее потеряла и была в ужасном состоянии, то есть волновалась безумно. Вроде даже плакала — так мне показалось. С ней там еще кто-то был: я слышала чей-то голос. А потом она сказала, что за папкой заедут, если, конечно, можно получить ее так — без номерка. Я сказала, что можно, разумеется, пусть приезжают, и через полчаса приехал мужчина. Такой мужчина, ну просто супер! Высокий блондин.

— Так-так, — сказал Мендель, — большое вам спасибо, Элизабет. Вы нам очень помогли.

— Ах, я рада, всегда рада помочь. — Она встала со стула.

— Кстати, — сказал Мендель, — не был ли заехавший за ее папкой тем самым человеком, что раньше сидел с ней вместе во время спектаклей, а?

— Да, это был он. Ой, простите, я забыла сказать об этом.

— Вы с ним разговаривали?

— Да нет, ну что-нибудь вроде «а вот и вы», больше ничего.

— Не помните случайно, как он говорил, какие-нибудь особенности голоса?

— Ну, выговор такой… иностранный, как у миссис Феннан — она ведь иностранка. Я думаю, отсюда и все ее странности, беспокойство, слезы, возмущение — все от иностранного темперамента.

Она улыбнулась Менделю и, задержавшись на мгновение, вышла из комнатки походкой Алисы из сказки Кэррола.

— Корова, — еще раз отрекомендовала ее миссис Ориел, глядя на закрывшуюся за девушкой дверь. Она повернулась к Менделю. — Что ж, надеюсь, вы получили достаточно сведений на ваши пять фунтов.

— Я тоже так думаю, — ответил Мендель.

11. Малореспектабельный клуб

Мендель застал Смайли сидящим в кресле и полностью одетым. А Питер Гиллэм вольготно расположился на кровати. В руках у него была бледно-зеленая папка. За окном угрожающе чернело небо.

— На сцене появился третий убийца, — прокомментировал Гиллэм появление Менделя.

Тот присел на уголок кровати и улыбнулся Смайли смущенно и счастливо. Хотя толстяк, по правде говоря, выглядел бледным и озабоченным.

— Мои поздравления. Приятно видеть вас снова на ногах.

— Благодарю. Боюсь, правда, вы не стали бы приносить мне поздравления, если бы увидели меня в стоячем положении. Я чувствую себя слабым, как котенок.

— Когда вас выписывают?

— Уж не знаю, что они там думают на этот счет…

— А разве вы не спрашивали?

— Нет.

— Вообще-то знать бы не мешало. Я тут притащил кое-что. Еще не знаю, что бы это значило, но что-то за этим есть.

— Ну-ну, — заметил Гиллэм, — у каждого из нас есть, что сообщить друг другу. Разве это не замечательно? Джордж тут разглядывал мой семейный альбом, — он слегка приподнял бледно-зеленую папку, — и, представьте, увидел немало старых знакомых.

Мендель почувствовал себя озадаченным и, видимо, несколько отставшим от развития событий. Смайли высказался по этому поводу так:

— Я вам все расскажу по порядку завтра вечером. За обедом. В клубе. Утром я выписываюсь, что бы они там ни говорили. Мне кажется, мы нашли как самого убийцу, так и много всякой всячины впридачу. Ладно, выкладывайте, что там у вас. — В глазах его почему-то не было торжества — одна озабоченность.

Членство в клубе, к которому имел честь принадлежать Смайли, вряд ли могло считаться каким-то особенным достижением, и прежде всего у любителей обнаружить свое имя в фолианте «Кто есть кто». Клуб был основан молодым ренегатом из Джуниор Карлтон по имени Стид-Эспри. Это ему сделал нашумевшее внушение секретарь Карлтона за богохульство в присутствии важной шишки — епископа из Южной Африки. Юный же охальник, проявивший такое неуважение к представителю высокого клира, нимало не смутясь, уговорил свою квартирную хозяйку, бывшую таковой еще в оксфордские времена, покинуть свое тихое пристанище в Холлиузлле и перебраться в две комнаты и погребок на Манчестер сквер, которые предоставил в его распоряжение один из денежных родственников. Первоначально в число членов новообразованного клуба входили всего сорок человек, плативших в качестве ежегодного взноса пятьдесят гиней. К моменту повествования их осталось всего тридцать один. Никаких женщин, никакого устава, никаких секретарей, а главное — никаких епископов. Вы могли пожевать сандвич, выпить бутылочку-другую пива, могли просто заказать сандвичи и ничего не пить. Короче, до тех пор пока вы были в разумной степени трезвы и не слишком активно совали свой нос в дела других присутствовавших, никому не было ни малейшего дело до того, как вы одеты, что вы делали или говорили, кого вы с собой привели. Миссис Стерджен теперь уже не колдовала в баре и не приносила вам сама отбивную за столик у огня в погребке, а величественно наблюдала за ритуальным священнодействием двух отставных сержантов из какого-то дальнего пограничного полка.

Вполне естественно, что большинство членов были сокурсниками Смайли (плюс-минус один год) по Оксфорду. С самого начала предполагалось, что клуб рассчитан только на одно поколение, что он будет стареть и умрет вместе со своими членами. Война унесла Джибиди и некоторых других, но никому и в голову не приходило предложить избрать новых членов на место погибших. К тому же заведение теперь перешло в собственность членов клуба, ставшего вполне платежеспособным, а миссис Стерджен была обеспечена спокойная старость.

Был субботний вечер, в погребке собралось не больше полудюжины посетителей. Смайли заказал обед. Столик накрыли в кирпичной нише погребка, где под крутыми сводами жарко пылал угольный камин. Они сидели в одиночестве, на столе были филей и кларет, а снаружи беспрерывно шелестел английский дождь. Всем троим показалось, что мир в этот вечер — приличное и безмятежное место для существования, несмотря на те странные и зловещие обстоятельства, что собрали их сейчас вместе.

— Чтобы вам стало понятно, о чем я стану говорить, — начал наконец Смайли, адресуясь главным образом к Менделю, — мне придется делать довольно пространные экскурсы в давние времена. Как вам известно, я профессиональный разведчик, состою офицером на этой службе еще со времен Потопа, то есть задолго до того, как мы стали играть в игры с Уайтхоллом. Игры за политическую власть. А тогда нас была всего горстка профессионалов, и платили нам скудно. После необходимой подготовки и практики с проверкой на вшивость в Южной Америке и Центральной Европе я был направлен на лекторскую работу в один германский университет вычислять молодых талантливых немецких студентов с агентурным потенциалом, — Он остановился, улыбнулся Менделю и сказал: — Извините мне профессиональный жаргон. — Мендель с торжественным видом кивнул, и Смайли продолжил. Он знал, что выглядит сейчас довольно старомодно и несколько напыщенно, но не знал, как этого избежать…

— Так вот, незадолго до последней войны, гнусные времена тогда были в Германии — озлобленность, нетерпимость там были сумасшедшие. Требовалось быть просто лунатиком, чтобы лично работать с агентурой. Мой единственный шанс заключался в том, чтобы стать максимально невыразительным и незаметным, бесцветным политически и социально и представлять кандидатов для вербовки кому-нибудь другому. Я попробовал привозить некоторых к нам, в Англию, на короткие периоды студенческих каникул. Приходилось воздерживаться от любых контактов с департаментом во время моего и их пребывания здесь, поскольку мы в те времена не имели ни малейшей информации о возможностях германской контрразведки. Я совершенно не знал, на кого из моих протеже выходили наши люди, и так было, конечно, лучше. В том смысле если б я засветился — лучше и для меня, и для них.

Собственно, интересующая нас история начинается в 1938 году. Как-то, раз летним вечером сидел я дома один. День выдался чудесный, теплый и мирный. Словно никакого фашизма и в природе не существует. Сидел я себе у окна за столом в рубашке с короткими рукавами, работал, но не слишком уж напрягался: такой замечательный был вечер.

Он сделал паузу, смущенный чем-то, и поиграл рюмкой с портвейном. На его скулах зажглись два розовых пятна. Он ощущал легкое опьянение, хотя выпил на самом деле немного.

— Говоря коротко, — произнес он и почувствовал себя ушастым ослом. — Простите, кажется, я слишком сбивчиво все вам рассказываю… Ну, словом, сижу я себе, вдруг раздается стук в дверь, и в комнату входит молодой, лет девятнадцати, студент, хотя выглядел-то, пожалуй, еще моложе. Звали его Дитер Фрей. Мой ученик, умный парень, да и на вид довольно импозантный. — Смайли снова умолк и уставился остановившимся взглядом в пространство перед собой: то ли это было следствие его болезненного состояния, то ли картина прошлого ожила в его памяти так ярко и сочно, что ему трудно было быстро выбрать из этих подробностей главное.

— Дитер был очень красивый юноша, с высоким лбом и огромной копной черных, не поддающихся расческе волос. Нижняя часть его тела была деформирована — я думаю, последствия детского паралича. У него была трость, на которую он тяжело опирался при ходьбе. Он представлял собой довольно романтическую фигуру, этакий, знаете ли, байронический тип на фоне нашего скромного университета. Я-то в нем никакой романтики и не находил вовсе. У немцев есть такое пристрастие — открывать юных гениев, со времен Гердера и вплоть до Стефана Георга с такими типами носились, как с писаной торбой, буквально с колыбели. Но с Дитером так носиться было просто нельзя. В нем чувствовались какая-то жесткость, независимость и безжалостность, которые всех мгновенно отпугивали от него, даже самых доброжелательных покровителей. Эта его воинственность, его активная оппозиционность ко всем и всему была вызвана не только его уродством, но и его происхождением — ведь он был еврей. Как ему удалось поступить в университет, да еще в Германии того времени, — ума не приложу. Может, они не предполагали, что он еврей. Его красота была южного типа… может, сходил за итальянца… нет, не понимаю. Я-то ясно видел, что он еврей.

Дитер был социалистом. Он даже в те дни не делал из этого секрета. Я даже подумывал предложить его кандидатуру для вербовки, но это было бы совершенным безумием — работать с человеком, настолько очевидно предназначенным для концентрационного лагеря. Кроме того, он был слишком волевой натурой, слишком импульсивный, колоритный, тщеславный. Дитер главенствовал и коноводил во всех университетских кружках и обществах: дискуссионных, политических, поэтических, ну и так далее;

Он даже имел наглость не брать в рот ни капли — и это в университете, где мужественность доказывалась тем, что студент весь первый курс был обязан не просыхать.

Такой вот он тогда был, этот Дитер: красивый, высокий, урод с командирскими замашками, идол своего поколения… и еврей. Вот этот-то самый человек и явился ко мне тем теплым летним вечером.

Я его усадил и предложил что-нибудь выпить, на что он ответил категорическим отказом. Я приготовил кофе, кажется, на примусе. Мы как-то не слишком связно поговорили о моей последней лекции о Китсе. Я посетовал на применение германских методов критики к английской поэзии, и это послужило толчком к некоторой дискуссии по отношению к нацистской интерпретации «декаданса» в искусстве. Дитер подхватил эту тему и с воодушевлением перешел от нее к обвинениям сначала в адрес Германии, а затем и, как говорится, дальше больше, в адрес нацистов. Я, понятное дело, был крайне осторожен в своих высказываниях — смешно, но молодым-то был меньшим дураком, чем сейчас. В конце концов он напрямую спросил меня, что я думаю о нацизме. Я довольно твердо ему ответил о нежелании критиковать своих хозяев, да и вообще, мол, политика скверная штука. Никогда не смогу забыть его реакции. Он пришел в ярость, вскочил на ноги и прокричал мне: «А мы ведь не о забавах с вами говорим!» — Смайли прервался, посмотрел через стол на Гиллэма и извинился: — Простите, Питер, я, видимо, слишком увлекся своими воспоминаниями.

— Чепуха, старина. Ты рассказываешь, как умеешь.

Мендель проворчал что-то в знак одобрения. На протяжении всего рассказа он сидел довольно прямо и напряженно, положив на стол перед собой обе руки. Ниша их освещалась в основном ярким мерцанием огня в камине, отбрасывающего длинные причудливые тени на грубого камня стену у них за спиной. Графин с портвейном был уже на треть пуст.

Смайли налил себе и продолжил свое повествование:

— Он был в бешенстве. Никак не мог понять, как это вообще возможно: иметь независимые взгляды на искусство и одновременно быть безразличным к политике, трепаться о свободе художника, когда третья часть Европы томится в цепях и застенках. «Вам, что же, — горячился Дитер, — совершенно наплевать на то, что современная цивилизация истекает кровью? Что там может быть такого в этом вашем восемнадцатом столетии, почему вы напрочь отбрасываете двадцатое?» Ну, и так далее. Он, видите ли, пришел ко мне, потому что ему нравились мои семинары и он считал меня просвещенным человеком, но вот теперь-то он осознал, яснее некуда, что я просто лицемер, трусливый лицемер.

Я позволил ему с тем и уйти. А что прикажете делать? Объективно говоря, он был подозрителен во всех отношениях: бунтарь-одиночка, еврей на свободе, да еще на университетской скамье, загадка из загадок. Но из поля зрения я его не упускал. Семестр заканчивался, предстояли длительные каникулы. Через три дня после нашего с ним разговора, на заключительном семинаре, Дитер вообще договорился невесть до чего. Знаете, он всех просто перепугал, люди вокруг примолкли и насторожились. Потом он уехал, так со мной и не попрощавшись. Я, признаться, и не думал, что когда-нибудь с ним встречусь.

Прошло не более полугода, и я опять его увидел. Поехал я навестить своих знакомых в Дрезден, родной, кстати, город Дитера. Оказавшись на вокзале на полчаса раньше условленного часа, решил, чем слоняться тут без дела, отправлюсь-ка на прогулку. Метрах в двухстах от вокзала стояло высокое и довольно угрюмое здание семнадцатого века. Перед ним небольшой дворик с высокой решетчатой оградой и коваными железными воротами. Было видно, что его недавно превратили в тюрьму. Группа бритоголовых узников обоего пола — мужчин и женщин — совершала прогулку по периметру двора. Посередине стояли два охранника с автоматами. Мне бросилась в глаза знакомая фигура — один из арестантов, выше ростом, чем остальные узники, хромая и ковыляя, старался не отстать, не выбиться из строя. Это был Дитер. Трость-то у него, понятно, отобрали.

Размышляя впоследствии, я решил, что гестапо вряд ли бы решилось арестовать самого популярного в университете студента, когда он был на коне, когда все на него равнялись. Я забыл про свой поезд, вернулся в город и решил разыскать его родителей. Мне было известно, что его отец был довольно знаменитым врачом, так что моя задача была не столь уж сложной. Я сходил по найденному в телефонном справочнике адресу и обнаружил там только мать. Отец успел уже умереть в концентрационном лагере. У матери не было особого желания распространяться о Дитере, но все же я понял, что сидел он не в еврейской тюрьме, а в общей, и якобы всего лишь отбывал так называемый исправительный срок. Она ожидала, что его выпустят что-то месяца через три. Я оставил для него записку, в которой написал, что у меня остались некоторые его книги и что я буду рад ему их вернуть обратно, когда он ко мне заглянет.

Однако события 1939 года оказались сильнее моих желаний. Сразу же после возвращения из Дрездена мое ведомство приказало мне возвращаться в Англию. Я упаковал свои вещи и уехал в Лондон, встретивший меня смятением и беспорядком. Мне дали другое задание: я должен был срочно возвращаться в Европу и активизировать еще практически неподготовленную агентуру в Германии, законсервированную на самый крайний случай — на такой, как война. Мне надо было запомнить дюжины новых имен. Можете представить мое удивление, когда среди них я обнаружил Дитера Фрея.

Судя по его досье, он завербовал себя сам, вломившись в наше консульство в Дрездене с требованием ответа, почему никто не потрудился шевельнуть и пальцем в защиту преследуемых евреев.

Смайли сделал паузу и посмеялся как бы про себя: «Да уж, Дитер был мастером заставлять людей работать на него». Он кинул быстрый взгляд на Гиллэма и Менделя. Оба смотрели на него во все глаза.

— Поначалу меня охватило чувство досады: как же так, парень-то был у меня, как говорится, прямо под носом, а я не счел его подходящим для дела. А потом я встревожился не на шутку: иметь этого смутьяна, этот горячий каштан в руках, ведь этот его импульсивный темперамент может стоить жизни и мне, и другим! Так что я решил разворачивать свою агентуру без Дитера. Как показало время, я ошибался. Дитер оказался прекрасным агентом.

Он не прятал свою экстравагантность, а, наоборот, умело ею пользовался. Его уродство спасало Дитера от службы в армии, и он нашел себе местечко конторского служащего на железной дороге. В считанное время он продвинулся до действительно ответственной должности, и качество добываемой им информации было просто фантастическим. Подробнейшие сведения о передвижениях эшелонов с войсками и вооружением, пункты назначения, даты перевозок. Потом Дитер же докладывал об эффективности наших бомбардировок, определял главные цели. Думаю, что ему не просто везло, его спасало то, что он прекрасно разбирался в работе железнодорожного транспорта и был блестящим организатором, многое умел, сделал себя незаменимым для немцев, был готов работать в любое время дня и ночи и стал для них неприкосновенным. Его даже наградили каким-то гражданским орденом за исключительные заслуги. Вполне можно предположить, что гестапо для пользы дела просто затеряло где-то его досье.

Я сказал, что Дитер был прекрасным агентом. Это неверно, он был гениальным, фантастическим агентом. Он умудрялся отправлять определенные грузы, только представьте себе, в те ночи, когда метеорологические условия наиболее благоприятны для бомбометания. Он разработал свою собственную технику — прирожденный гений для всяких болтов — гаек шпионажа. Абсурдом бы было предполагать, что это может продолжаться так долго, но эффект наших бомбардировок был зачастую настолько велик, имел такие страшные последствия, что немцам и в голову не могли бы прийти, что это результат предательства одного лишь человека, им мог быть кто угодно, но не Дитер, с его экстравагантностью, шумом и помпой — ни один шпион так себя вести не будет.

Моя работа с ним была легкой и простой. Дитеру приходилось много перемещаться по железным дорогам, у него имелось специальное разрешение, служебный пропуск. Тем не менее связь между нами была просто детской игрой по сравнению с теми трудностями, которые возникали с другими агентами. Время от времени мы просто встречались в кафе и разговаривали или он подвозил меня на своей министерской машине. Я голосовал, а он, добрая душа, подвозил. А чаще всего мы отправлялись куда-нибудь на одном и том же поезде и менялись в коридоре портфелями или шли в театр каждый со свертком в руке, оставляли свертки в гардеробе и незаметно обменивались номерками. Он редко приносил мне специальные отчеты — чаще прямо копии различных приказов о транспортировке грузов. Его секретарше приходилось много работать: он заставлял ее держать рабочий архив для особой отчетности, каждые три месяца он этот архив «уничтожал», перекладывая его в свой портфель во время обеденного перерыва.

Ну, а в 1943-м меня снова отозвали домой. Моя торговая крыша, кажется, начала протекать, да и сам я потерял товарный вид.

Смайли замолчал и взял сигарету из предложенного Гиллэмом портсигара.

— Когда война закончилась, я поинтересовался у своего преемника, что же все-таки потом стало с Дитером и другими агентами. Некоторые переменили страну и осели в Австралии или Канаде, другие вернулись к руинам своих родных городов, к тому, что от этих городов осталось. А Дитер, как я понимаю, колебался с выбором. Ведь Дрезден был в русской оккупационной зоне, и Дитеру было над чем подумать. Но все-таки решился — из-за матери. К тому же он очень не любил американцев. Ведь как-никак он был социалистом.

Позднее я узнал, что Дитер и там сделал карьеру. Опыт администратора, приобретенный им во время войны, не мог не пригодиться и в новой республике. Думаю, что его репутация антифашиста и понесенные его семьей потери и невзгоды открыли ему зеленый свет при новой власти. Он, видно, очень преуспел и на новом поприще.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался Мендель.

— Так ведь это Дитер возглавлял ту самую миссию по сталелитейной промышленности и покинул Англию лишь месяц назад.

— И это еще не все, — быстро добавил Гиллэм. — Только не упадите, Мендель. Я этим утром скатал вместо вас в Уэйбридж и навестил еще разок некую Элизабет Пиджен. Идея принадлежит Джорджу. — Он обернулся к Смайли. — Она чем-то напоминает Моби Дика, не правда ли, ну, того гигантского кита-людоеда белого цвета.

— И что же? — с нетерпением спросил Мендель.

— А я показал ей фотографию того молодого дипломата, по имени Мундт, которого они здесь опекали, чтобы он успел убрать концы. Элизабет мгновенно опознала в нем очаровательного молодого человека, приезжавшего за той папкой для нот, которую забыла Эльза Феннан. Помните, она так неожиданно рванула из театра, якобы не в силах перенести столь долгую разлуку с «мужем». Весело, правда?

— Но, позвольте…

— Знаю, знаю, о чем вы хотите спросить, сообразительный юноша. Вы хотите знать, опознал ли его также и Джордж? Представьте, опознал. Это тот самый молодец, что пытался с самыми лучшими намерениями заманить бедного Джорджа к нему же домой на Байуотер-стрит. Как вам этот шустрик, а?!

Мендель вел машину по направлению к Мичэму. Рядом сидел смертельно уставший Смайли. Снова лил дождь, даже в машине было холодно, мозгло и неприятно. Смайли плотнее закутался в пальто и, невзирая на свою усталость, с тихим удовольствием стал наблюдать вечерний, озабоченный Лондон, проходящий перед его глазами. Путешествовать ему нравилось всегда. Да хоть сейчас случись такое, он с большим бы удовольствием пересек Францию на поезде, чем на самолете. Он все еще помнил очарование ночного путешествия через Европу, странную какофонию из перестуков, перезвонов, гортанной французской речи, будивших его и отвлекавших от английских снов. Энн тоже любила эти волшебные звуки, и они дважды пересекали континент, разделяя сомнительные радости этого не слишком комфортабельного путешествия. Ну, вот они и вернулись в Мичэм.

Смайли отправился прямиком под одеяло, а Мендель приготовил свой знаменитый чай. Они попили его у Смайли в спальне.

— А что нам предстоит делать теперь? — спросил Мендель.

— Думаю, мы отправимся завтра в Уоллистон.

— Вам бы денек отлежаться в постели. Что вам так уж срочно понадобилось в этом городишке?

— Хочу повидаться с Эльзой Феннан.

— Одному вам туда ехать небезопасно. Позвольте вас сопровождать. Я посижу в машине, а вы поговорите с ней. Вы, наверное, знаете, что она иудейка, не правда ли?

Смайли кивнул.

— Мой отец тоже был иудеем. Но никогда не придавал этому такого уж большого значения.

12. Мечта на продажу

Эльза закрыла дверь и, стоя на пороге, молча разглядывала его.

— Вы могли бы предупредить меня о вашем приезде, — произнесла она наконец.

— Я решил, что будет спокойнее не делать этого.

Эльза снова замолчала, потом сказала:

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

Казалось, эти слова дались ей с трудом.

— Можно мне войти в дом? — спросил Смайли. — В нашем распоряжении не очень много времени.

Она выглядела постаревшей и усталой, может быть, даже менее стойкой и жизнерадостной, чем в прошлый раз. Эльза провела его в гостиную и как-то покорно и обреченно указала ему жестом на стул.

Смайли предложил ей сигарету и одну взял себе. Она встала у окна. Глядя на нее, видя, как она тяжело и часто дышит, как лихорадочно блестят ее глаза, он подумал, что она, верно, совсем или почти совсем потеряла волю к сопротивлению и самозащите.

Смайли заговорил мягким, соболезнующим тоном. Видимо, для Эльзы Феннан именно такой тон казался более всего подходящим, он возвращал ей силы, комфорт, спокойствие духа и ощущение безопасности. Она мало-помалу оторвалась от созерцания неба за окном, правая ее рука, судорожно уцепившаяся за подоконник, задумчиво провела по подоконнику напоследок и бессильно упала вдоль тела. Она села напротив и смотрела на него глазами, полными покорности и даже вроде любви.

— Вам, должно быть, страшно одиноко и тоскливо, — сказал он. — Никому не дано терпеть такое вечно. Ведь для того, чтобы вынести все это, требуется немало мужества, а быть мужественным в одиночку очень трудно. Они никогда этого не понимают, правда, ведь? Все эти омерзительные уловки, постоянная ложь, полнейшее одиночество, невозможность жить обычной жизнью нормальных людей. Они думают, что ты можешь работать на их собственном горючем — на размахивании флагами и гимнах. Но когда ты один, тебе нужно для работы совсем иное горючее, не правда ли? Тебе надо ненавидеть, а чтобы все время ненавидеть без устали, требуются силы. А то, что ты должен любить, — оно так далеко, размыто и неопределенно, ведь ты уже не часть его, когда ты совсем один.

Он сделал паузу. «Ничего, ничего, скоро ты сломаешься», — думал Смайли. В душе он молился о том, чтобы Эльза приняла его искреннее участие, прониклась к нему доверием. «Скоро, очень скоро ты сломаешься».

— Я сказал, что у нас мало времени. Знаете, что именно я имел в виду? — Эльза сложила руки на коленях и смотрела на них. Он разглядел темные корни ее соломенных волос и удивился, зачем ей понадобилось менять их естественный цвет. Она сделала вид, что не расслышала его последний вопрос.

— Месяц тому назад, когда я утром уехал от вас, я отправился к себе домой в Лондон. Один человек попытался убить меня. А в тот же вечер ему это почти удалось — он ударил меня трубой по голове три или четыре раза. Я только что вышел из госпиталя. Как видите, мне повезло, я оказался просто счастливчиком. А потом был еще человек из гаража, у которого он обычно брал напрокат машину. Не так давно полиция выудила из Темзы труп бедняги. Никаких следов насилия не обнаружили, он лишь был весь пропитан виски. Для них — я имею в виду речную полицию — находка оказалась полной неожиданностью — ведь этот человек годами к реке и близко не подходил. Но ведь мы имеем дело с компетентным человеком, с профессионалом. Создается впечатление, что он старается убрать всех, кто связывал его с Сэмюэлом Феннаном. Или с его женой, разумеется. Ну, а еще есть молодая блондиночка из Репертори театра…

— Что-что? Что вы такое говорите? — встрепенулась она. — В чем вы пытаетесь меня убедить?

Смайли неожиданно захотелось сделать миссис Феннан больно, разбить остатки ее воли, сломать, как кровного, заклятого врага. Так долго ее образ преследовал и мучил его все то время, пока он лежал беспомощный и больной в больнице. Ее образ обладал мощью и неразгаданной тайной.

— Какие такие игры вам хотелось вести? Вам двоим? Вы считали, что можете флиртовать с этим чудовищем? Давать по чуть-чуть, но не давать все целиком? Вы всерьез думали остановить этот танец? Контролировать, дозировать то, что вы им давали, их силу и мощь? Какие мечты вы вынашивали и лелеяли, миссис Феннан, какие несбыточные мечты? На что вы надеялись?

Она уткнулась лицом в ладони, и он увидел, как между пальцев засочились слезы, тело ее сотрясалось от рыданий. Эльза медленно, отрывочно, слово за словом, фразу за фразой выдавливала из себя:

— Нет, нет, никаких иллюзий, никакой мечты. Я не могла питать иллюзий, а он… У него была одна мечта, да, была… Была одна большая мечта.

Она снова зарыдала в отчаянии. Смайли торжествовал, но было ужасно стыдно за ту роль, которую приходилось играть. И ему нужно было, чтобы она продолжала свои признания. Внезапно она вскинула голову и поглядела на него, заплаканная, со струящимися по щекам слезами:

— Взгляните, взгляните на меня! — воскликнула она. — Какую мечту, какие иллюзии они мне оставили? Я мечтала о длинных красивых золотых прядях волос, а они побрили мне голову, я мечтала о красивом, женственном теле, а они высушили и сломали его голодом… Они сами заставили меня увидеть, что из себя представляют человеческие существа в действительности, как же я могу поверить в какую-то абстрактную истину, какую-то новую теорию для человеческих существ? Я ему говорила, тысячу раз твердила: нужно бросить все эти попытки устанавливать свои законы, придумывать красивые теории и подгонять под них живую жизнь — тогда люди смогут жить и любить друг друга. Но дай им лозунг, дай им теорию — и игра начинается заново. Я ему постоянно говорила. Мы с ним спорили ночи напролет. Но этот маленький мальчик не мог, видите ли, жить без своей большой мечты; и если уж надо строить новый мир, то именно Сэмюэл Феннан должен его строить.

Послушай, говорила я ему. Ведь здесь тебе дали все, что у тебя есть, — дом, деньги, доверие к тебе. Почему же ты так поступаешь? А он мне отвечал, что он делает это для людей, для их же блага. Я хирург, однажды они все поймут. Он был как ребенок, мистер Смайли, его вели за руку, как ребенка.

Он затаил дыхание и боялся промолвить хоть слово, боялся нарушить хрупкую нить, атмосферу ее признания, хоть и сомневался в некоторых вещах из того, что она сбивчиво ему говорила.

— Пять лет назад он встретил этого Дитера. В хижине для горнолыжников, недалеко от Гармиша. Фрейтаг потом рассказал нам, что все это устроил тот самый Дитер… да ведь он, этот Дитер, и кататься-то не мог… у него нехорошо с ногами, он калека. Все тогда было, как во сне, и Фрейтаг был ненастоящий, ведь это Феннан окрестил его Фрейтагом, как Робинзон Крузо окрестил своего Пятницу. Дитеру все это казалось забавным, впрочем, мы никогда и не звали Дитера иначе как мистер Робинзон. — Она прервалась, взглянула на Смайли со слабой улыбкой. — Извините, — сказала она. — Боюсь, мой рассказ не слишком последователен.

— Я понимаю, — успокаивающе произнес Смайли.

— Эта девушка… Вы что-то говорили о той девушке?

— Жива. Не беспокойтесь. Продолжайте.

— Вы понравились Феннану, знаете? А Фрейтаг пытался убить вас… За что?

— За то, что я вернулся тогда и спросил вас о том звонке со станции в 8.30. Вы ведь рассказали об этом Фрейтагу, не так ли?

— Боже… Боже мой. — Она прижала пальцы к губам.

— Вы ему позвонили, правда? Сразу после того, как я ушел?

— Да, да. Я так испугалась. Я хотела предупредить их, чтобы они скрылись: он и Дитер. Скрылись и никогда больше не возвращались назад. Потому что знала, что вы все равно их найдете. Если не сейчас, то когда-нибудь все равно найдете. Почему они не могли оставить меня в покое? Они боялись меня, они знали, что у меня нет иллюзий, и единственное, что мне было нужно, — это Сэмюэл, живой и здоровый, чтобы я могла любить его, заботиться о нем. Они держали меня именно этим.

Смайли ощущал, что в его голове начинает беспорядочно пульсировать кровь.

— Значит, вы им тут же позвонили, — произнес он, морщась. — Сначала в Примроуз, но не смогли дозвониться.

— Да, — пробормотала она, — да, правда. Но ведь оба телефонных номера в Примроуз.

— И тогда вы позвонили по другому, запасному номеру…

Эльза отошла к окну, ссутулившаяся и обессиленная.

Но почему-то казалось, что она чувствовала себя теперь лучше: пронесшаяся буря оставила ее задумчивой и даже довольной.

— Да. Фрейтаг был мастер на запасные, альтернативные планы.

— Какой номер был запасным? — настаивал Смайли. Он напряженно, с интересом разглядывал стоящую у окна фигуру женщины, безучастно глядящей в темный сад за стеклом.

— Зачем он вам?

Он поднялся и встал рядом с ней у окна, разглядывая ее лицо в профиль. Голос его сразу стал резким, тон настойчивым и энергичным.

— Я сказал, что с девушкой все в порядке. Мы с вами оба тоже живы. Но почему вы думаете, что все мы останемся в живых и дальше?

Она обернулась к нему, в глазах ее мелькнул страх, она помедлила секунду и кивнула. Смайли взял ее за руку и отвел к стулу. Надо приготовить ей чай или еще что-нибудь в этом духе, какао, может быть. Она безучастно, механически опустилась на стул, почти как сумасшедший перед припадком безумия.

— Второй номер был 9747.

— А адрес… вам давали какой-нибудь адрес?

— Нет, адреса не было. Только телефон. Все по телефону. Никакого адреса, — повторила она с неестественным ударением, так что Смайли глядел на нее и гадал: правду она говорит или нет. И он опять вспомнил о том, что Дитер был большим искусником в налаживании связи с агентом.

— Фрейтаг не встретился с вами в тот вечер, когда умер Феннан, не так ли? Он не появился в театре?

— Нет, не появился.

— Он не пришел на связь впервые, правда? Вы запаниковали и ушли раньше, чем кончился спектакль.

— Нет… да, да, я запаниковала.

— Да нет же, вы совсем не паниковали! Вы ушли рано, потому что так было условлено. Ну, так зачем вы ушли? Для чего именно? Я хочу знать!

Она закрыла лицо ладонями рук.

— Вы так и не поумнели? — закричал Смайли. — Вы по-прежнему продолжаете думать, что в состоянии контролировать то, что успели натворить? Фрейтаг убьет вас, убьет ту девушку, он будет убивать, убивать, убивать. Кого вы хотите защитить — девушку или убийцу?

Она плакала и ничего не отвечала. Смайли наклонился к ней ближе и продолжал кричать:

— Сказать вам, почему вы ушли так рано из театра, сказать? Хорошо, я скажу то, что думаю я. Вы ушли для того, чтобы успеть к отправлению последней почти из Уэйбриджа. Он не пришел, и вы не сумели обменяться номерками в гардеробе, разве не так? И тогда вы стали действовать по запасному варианту: вы послали ему свой номерок по почте, и вы знаете адрес, вы его знаете на память, запомнили на веки вечные: «Если случится непредвиденное, если я не появлюсь, вот тебе адрес», — так ведь он сказал? Этот адрес нельзя давать никому, им нельзя пользоваться, его нужно забыть и помнить всегда. Правильно? Говорите!

Она встала и, отвернув от него лицо, пошла к письменному столу, нашла бумагу и карандаш. По лицу ее струились потоки слез. С какой-то агонизирующей медлительностью она записала адрес, рука у нее дрожала и буквально застывала в промежутках между словами.

Он взял у нее листок с адресом, аккуратно сложил его пополам и спрятал к себе в бумажник.

Вот теперь он может приготовить ей чаю.

Она сидела на уголке дивана и держала чашку обеими руками, крепко прижимая ее к груди. Эльза напоминала ему сейчас спасенного ребенка, вынутого из пучины моря. Худые плечи выгнуты вперед, колени и лодыжки тесно сжаты. Посмотрев на нее, Смайли ощутил, что он сломал что-то такое, что трогать было нельзя, слишком хрупким было это что-то. Он почувствовал себя неприличным, грубым мужланом, и его предложение чая — только пустая и неуклюжая попытка оправдаться за свою неосторожность.

Он не мог придумать, что бы ему теперь сказать. Спустя некоторое время она произнесла:

— Вы ему нравились, знаете? Вы ему по-настоящему понравились… Он сказал, что вы умный маленький человек. Я была так удивлена: я никогда еще не слышала, чтобы Сэмюэл назвал кого-то умным… — Она медленно покачала головой. Наверно, это воспоминание заставило ее улыбнуться бледной вымученной улыбкой. — Он любил говорить, что в мире есть только две силы — добрая, позитивная, и злая, негативная. «И что же мне делать? — говорил он мне. — Позволить им уничтожить весь урожай только потому, что они дают мне кусок хлеба? Творчество, прогресс, власть и могущество, все будущее человечества стоит и ждет их у дверей — почему я не могу их впустить?» А я ему отвечала: «Но, Сэмюэл, может, люди и так счастливы — без всех этих вещей?» Но он так не считал.

Я на самом деле не могла остановить его. Знаете, что было в Феннане самое любопытное? Не взирая на все эти постоянные высокие рассуждения и разговоры, он уже очень давно для себя решил, что ему делать. Раз и навсегда. А остальное все — слова, поэзия. Так я ему всегда и говорила…

— …и тем не менее вы помогали ему, — с легкой иронией произнес Смайли.

— Да, я ему помогала. Ему нужна была моя помощь, он нуждался в ней, поэтому я ее ему и оказывала. В нем была вся моя жизнь.

— Понятно.

— И это самая большая ошибка. Феннан, знаете, всего лишь маленький мальчик. Он забывал все на свете — просто ребенок. И такой тщеславный. Он решил однажды, но получилось так плохо. Он ведь и думал совсем по-другому, не так, как вы или я… Совсем другой образ мышления. Это просто его дело, его работа… все, этим все для него уже сказано, рассуждать нечего, надо исполнять.

Началось все очень просто и буднично. Он принес домой черновик одной телеграммы, показал мне и говорит: «Я думаю, что Дитер должен это увидеть». Вот и все. Сначала я просто не могла поверить, ну, я хочу сказать, в то, что он шпион. А ведь он был им, разве нет? Но постепенно, мало-помалу до меня дошло. Они начали давать ему целенаправленные задания. В папке для нот Фрейтаг передавал приказы, иногда деньги. Я тогда сказала ему: «Посмотри, что они присылают тебе. Разве это тебе нужно?» Мы не знали, как нам быть с этими деньгами. В конце концов мы почти все их выбросили на ветер, сама не знаю, почему. А Дитер очень рассердился, когда я ему той зимой об этом рассказала.

— Какой той зимой? — спросил Смайли.

— Я имею в виду вторую зиму, проведенную вместе с Дитером в 1956 году в Мюррене. Встретили-то мы его впервые в январе 1955-го. Сказать вам одну вещь? Даже венгерские события не повлияли на Сэмюэла, его взгляды ничуть не изменились, ни на йоту. Дитер тогда очень боялся, что он переменится после Венгрии. Я знаю — Фрейтаг мне рассказал. Когда Феннан в том ноябре дал мне документы, чтобы отвезти в Уэйбридж, я чуть на стенку не полезла от возмущения, я на него закричала: «Ты что, не видишь, ведь будет то же самое! Те же пушки, те же дети, гибнущие на улицах! Мечта изменится, изменятся иллюзии, но кровь по-прежнему будет такого же цвета. Неужели ты этого хочешь? — спросила я его, — и для немцев ты хочешь такой же судьбы? Ведь и я буду лежать в канаве, ты позволишь это сделать и со мной!» А он лишь сказал: «Нет, Эльза, здесь совсем другое дело». И я продолжала носить эту папку для нот. Вы меня можете понять?

— Не знаю. Вот уж не знаю. Не думаю… хотя… может, и пойму.

— Все, что у меня было, — это Сэмюэл… В нем вся моя жизнь. Я защищала себя, наверное. Поэтому постепенно я втянулась в игру, а потом уже было поздно останавливаться… Ну, а чем закончилось, вы уже знаете, — прошептала Эльза, — были такие моменты, что я даже радовалась. Моменты, когда казалось, весь мир рукоплещет тому, что делает Сэмюэл. Не слишком приятное зрелище — эта новая Германия. Всплыли старые имена, те, что пугали нас еще в детстве. Опять била в глаза эта глупая, пузатая и напыщенная германская гордость: она была на фотографиях, ею полнились газеты, они опять маршировали, как будто на улице 30-е ходы. Сэмюэлу это тоже не нравилось, но ведь он, благодарю тебя, Господи, не знал того, что пришлось пережить мне.

Нас содержали в лагере неподалеку от Дрездена, мы раньше жили в этом городе. Мой отец был парализован. Больше всего там в лагере ему не хватало и от чего он страдал сильнее всего — так это отсутствие табака, и я сворачивала ему сигареты из любой дряни, из всего, что могла отыскать. Мне хотелось хоть как-то помочь ему обмануться, утешить его. Однажды его увидел с такой сигаретой охранник и принялся смеяться. Подошли другие и тоже смеялись. Мой отец держал эту сигарету парализованными пальцами, и пальцы его уже были обожжены. Он же не знал, не понимал, что курит… вот так.

Словом, когда они возвратили Германии пушки, дали им деньги, униформы, тогда я, случалось, даже радовалась тому, что делал Сэмюэл. Мы ведь евреи, знаете, и вот поэтому…

— Да, знаю. И понимаю вас, — сказал Смайли. — Мне тоже пришлось это повидать. Немного.

— Дитер сказал, что вы видели.

— Дитер так сказал?

— Да, Фрейтагу. Он сказал Фрейтагу, что вы очень умный человек. Вам когда-то до войны удалось провести Дитера, а он узнал об этом много позднее. Так рассказывал Фрейтаг. Он еще рассказывал, что вы лучше всех тех, с кем Дитеру доводилось встречаться.

— Когда Фрейтаг рассказал вам все это?

Она смотрела на него долгим взглядом. Смайли в жизни не приходилось видеть выражение такой обреченности и безнадежности на лице человека. Он припомнил сейчас, как она ему как-то сказала: «Дети моей печали мертвы». Теперь ему стало понятнее, что стояло за этой фразой. Помолчав, Эльза в конце концов сказала:

— Ну, как же, ведь это так очевидно: в тот вечер, когда он убил Сэмюэла. Это-то и горше всего, мистер Смайли. Именно в тот момент, когда Сэмюэл мог сделать для них так много — не просто обрывок того, обрывок другого, а целиком всю информацию, причем, заметьте, постоянно, — в этот-то самый момент их собственный страх погубил все дело, превратил их в зверей, заставил уничтожить собственными руками их детище.

Сэмюэл всегда говорил: «Они победят потому, что знают, а остальные проиграют и погибнут потому, что не знают: люди, которые работают во имя осуществления своей мечты, работают ради вечности» — так он говорил. Но я знала цену и этой мечте, знала, что их мечта уничтожит нас. А какая мечта не уничтожает? Даже мечта о Христе.

— Значит, именно Дитер увидел меня в парке беседующим с Феннаном.

— Да.

— И решил…

— Да. Решил, что Феннан его предал, и приказал Фрейтагу убить Сэмюэла.

— А анонимное письмо?

— Этого не знаю. Просто не могу предположить, кто написал его. Может быть, тот, кто хорошо знал Сэмюэла, видимо, кто-то со службы, кто наблюдал за ним. Или кто-нибудь, знавший его по Оксфорду. Не знаю. И Сэмюэл тоже не знал, кто.

— Так. Ну, а кто же отстукал предсмертное письмо, а?

Она посмотрела на него с совершенно ошарашенным выражением лица, готовая снова заплакать. Потом опустила голову.

— Я написала его. Фрейтаг принес бумагу, а я напечатала письмо. Подпись на листке бумаги уже была. Подлинная подпись Сэмюэла.

Смайли подошел к ней, сел рядом на диван и взял ее за руку. Она повернулась к нему, полная ярости, и закричала:

— Уберите свои руки! Вы думаете, что я ваша только потому, что я не принадлежу им? Уходите, уходите прочь! Уходите и убейте Дитера и Фрейтага. Не дайте игре заглохнуть, мистер Смайли. Но не думайте, что я на вашей стороне, слышите? Потому что я Вечная Жидовка, ничейная земля, поле боя для ваших игрушечных солдатиков. Можете меня бить, пинать, топтать, ясно? Но никогда не трогайте меня, не прикасайтесь, не притворяйтесь, что вам меня жалко, слышите? А теперь убирайтесь отсюда! Уходите, ваша очередь убивать.

Она сидела и тряслась, как от холода. Подойдя к двери, он оглянулся назад. В ее глазах не было слез.

Мендель ждал его в машине.

13. Плохая работоспособность Сэмюэла Феннана

Они приехали в Мичэм к ленчу. Питер Гиллэм терпеливо дожидался их в своей машине.

— Здравствуйте, дети, какие новости?

Смайли протянул ему листок бумаги, извлеченный из бумажника.

— У них был еще запасной номер на случай крайних ситуаций, тоже Примроуз, но 9747. Попробуй, проверь и этот, но особых надежд я не питаю.

Питер скрылся в коридоре и начал крутить диск телефона. Мендель ушел на кухню, повозился там и вернулся с подносом, на котором были пиво, сыр и хлеб. Появился Гиллэм и, не говоря ни слова, сел. Выглядел он встревоженным.

— Так, ладно, — произнес он после продолжительной паузы, — что же она все-таки сказала, Джордж?

Мендель уже убирал со стола, когда Смайли подошел к концу своего отчета о беседе, проведенной им этим утром.

— Да-а, понятно, — протянул Гиллэм. — Экая досада. Ну, что же, как оно есть, так оно и есть — от фактов никуда не денешься. Хотя мерзкое это занятие — ловить мертвых шпионов, и мерзкое, и неблагодарное. Но уж как есть, так она и есть.

— Какая форма допуска у него была в Форин Оффис? — спросил Смайли.

— Не помню точно серию, но наверняка одна из первых, в последнее время по крайней мере. Потому-то, как ты знаешь, было необходимо с ним побеседовать.

— А с какого рода материалами он работал, если в общих словах?

— Пока не знаю. Знаю, что до недавнего времени он работал в азиатском бюро, но несколько месяцев назад его перевели на другую работу, какую — не знаю.

— Кажется, припоминаю, — сказал Смайли. — Его перевели в американский отдел… Слушай-ка!

— Да.

— Питер, ты не задумывался, почему они так сильно хотели убить Феннана. Что я имею в виду: предположим, он их действительно выдал, как они считали, так зачем же его теперь убивать? Они ничего этим не выигрывали.

— Нет, не выигрывали, кажется. Это ведь тоже нужно как-то объяснить, нужно или нет? Скажем, выдали бы их Фухс и Маклин — что тогда? Ну, скажем, они бы начали опасаться цепной реакции, обязательной после признания этих типов — причем не только здесь, но и в Америке — по всему миру. Разве бы они их не убрали?.. Да, здесь еще много белых пятен, много вопросов. Впрочем, какие-то вещи мы, видно, никогда так и не узнаем.

— Как, например, тот звонок в 8.30, да, Питер? — съехидничал Смайли.

— Всего доброго. Побудь-ка здесь некоторое время, я тебе позвоню. Мэстону явно захочется тебя видеть. Они там забегают по коридорам, как тараканы, как только я их обрадую этими новостями. Ну, что ж, надо доставать из чулана мою специальную улыбку, я давно держу ее там про запас, как раз для такого случая.

Мендель проводил его и потом вернулся обратно в гостиную к Смайли.

— Лучшее, что вы сейчас можете сделать, — это задрать повыше ноги и передохнуть. Видок у вас, право слово, неважнецкий.

«Либо Мундт здесь, либо его уже нет в стране, — думал Смайли, лежа на кровати прямо в жилетке и заложив руки за голову. — Если он удрал, то наша игра окончена. Тогда Мэстону придется решать, что ему делать с Эльзой Феннан. А он, как мне кажется, не будет делать с ней ничего… Если Мундт все-таки здесь, то это может объясняться одной из трех возможных причин. Во-первых, потому что ему приказал остаться и наблюдать, как опадает пыль, сам Дитер. Во-вторых, потому что он успел здорово засветиться и боится возвращаться назад. И, наконец, в-третьих, потому что у него остались незаконченные дела. Первая причина скорее всего не подходит, так как Дитеру несвойственно идти на ненужный риск. В любом случае здесь мало шансов. Вторая тоже маловероятна — пусть Мундт и имеет основания бояться Дитера, у него не меньше оснований бояться уголовной ответственности в Англии. Самое разумное для него — смыться в какую-нибудь другую страну. Третий вариант имеет самые большие шансы. Будь я на месте Дитера, у меня бы здорово болела голова об Эльзе Феннан. Та девчонка — как ее Пиджен, она нематериальна, до тех пор пока Эльза не заполнила в кроссворде пустые клеточки. Без этого она не представляет никакой серьезной опасности. Она не принимала участия в игре и совсем необязательно, чтобы она запомнила дружка Эльзы. Нет, опасность, реальную опасность для них представляет именно Эльза».

Была, конечно, еще она версия, для выдвижения которой у Смайли просто не было никаких данных: возможность того, что у Дитера имелись еще агенты, которых должен был контролировать Мундт. Вообще-то он не был склонен рассматривать эту вероятность всерьез, но уж у Питера-то такая мысль наверняка мелькнула.

Нет… все равно картинка не складывалась: слишком все неаккуратно, концы снова торчат. И он решил начать все сначала.

Что же нам известно? Смайли сел на кровати, начал искать карандаш и бумагу, и в тот же миг опять у него заболела голова. Но он упрямо слез с постели и взял карандаш из внутреннего кармана пиджака. В портфеле был блокнот. Вернувшись на кровать, Смайли подоткнул подушки, чтобы было удобно писать, принял четыре таблетки аспирина из бутылочки, стоявшей на столике у изголовья. После всех этих операций он оперся на подушки, вытянул вперед свои коротковатые ноги и начал писать, причем сначала он вывел своим четким ученическим почерком заголовок и подчеркнул его:

ЧТО НАМ ИЗВЕСТНО?

Затем начал шаг за шагом пересказывать, стараясь быть максимально беспристрастным, последовательность событий:

— В понедельник, 2 января, Дитер Фрей увидел меня в парке, беседующим с его агентом, и заключил… Да, так что же Дитер заключил? Что Феннан сделал признание, собирался сделать признание? Что Феннан был моим агентом?… и заключил, что Феннан стал опасен, по причинам пока неизвестным. На следующий вечер, в первый вторник месяца, Эльза Феннан принесла донесения мужа в папке для нот в Репертори театр в Уэйбридж, как было условлено, и оставила папку в гардеробной в обмен на номерок. Мундт должен был принести аналогичную папку для нот и поступить с ней таким же образом. Затем Эльза и Мундт должны были обменяться номерками во время представления. Мундт в этот раз не появился. Эльза, следуя заранее условленному экстренному варианту связи, покинула театр до окончания представления, чтобы успеть к последней отправке почты из Уэйбриджа, и отправила номерок по почте по определенному адресу. Затем она поехала домой, где была встречена самим Мундтом, к тому времени успевшим совершить убийство Феннана, возможно, по приказу Дитера. Он застрелил свою жертву в упор, прямо в холле. Хорошо зная Дитера, я могу предположить, что он задолго до происшедшего заготовил несколько чистых листов бумаги с подписью Феннана в качестве меры предосторожности на случай провала последнего или для шантажа Сэмюэла Феннана, не исключено, что и для его компрометации. Если так, то Мундт принес лист с подписью для того, чтобы напечатать текст предсмертного письма самоубийцы поверх подписи на собственной машинке Феннана. После ужасной сцены, которая должна была произойти при появлении Эльзы, Мундт понял, что Дитер неправильно расценил беседу Феннана со Смайли, но положился на Эльзу в том, что она сумеет сохранить репутацию мужа, не говоря о том, что должна скрыть свое соучастие в его шпионской деятельности. Таким образом, Мундт мог быть спокоен за свою безопасность. Мундт заставил Эльзу напечатать предсмертное письмо мужа, возможно, не доверяя своему знанию английского языка. (Примечание: А кто же, черт побери, напечатал первое письмо, с доносом на Феннана?)

Затем Мундт, предположительно, потребовал папку для нот с шпионскими сведениями, которую он не смог забрать в театре, и Эльза объяснила ему, что отправила номерок, следуя инструкции, в Хэмпстед, а папка осталась в гардеробной театра. Характерны действия Мундта: он силком заставил Эльзу звонить в театр и договориться о том, чтобы он на обратном пути в Лондон забрал папку. Следовательно, адрес, по которому был отправлен номерок, уже не представляет интереса, или на той стадии развития событий Мундт обязан был вернуться домой рано утром, и у него не было времени на то, чтобы забирать номерок и папку.

Смайли приезжает в Уоллистон рано утром в среду, 4 января, и в ходе первого интервью случайно принимает в 8.30 звонок с телефонной станции, который (без всякого сомнения) был заказан лично Феннаном в 19.55 предыдущего дня. Зачем?

Позднее в то же утро С. возвращается к Эльзе Феннан с целью узнать все об этом звонке. По ее собственному признанию, она была уверена в том, что этот звонок должен заставить меня насторожиться. Без сомнения, определенную роль здесь сыграла лестная характеристика, данная мне Мундтом. Рассказав С. беспомощно-неубедительную историю о своей слабой памяти, она бросается в панику и звонит Мундту.

Мундт, предположительно снабженный фотографией или описанием, полученным от Дитера, решает ликвидировать С. (по указанию Дитера?), и позднее, вечером того же дня, ему это почти удается. (Примечание: Мундт не возвратил машину в гараж Скарра до вечера 4-го числа. Это еще не доказывает того, что он не собирался бежать раньше. Допустим, что если сначала он хотел улететь утром, то мог бы заранее оставить машину в гараже Скарра и отправиться в аэропорт автобусом.)

Представляется достаточно вероятным, что Мундту пришлось изменить свои планы после предупреждения, полученного от Эльзы по телефону. Неясно, изменил ли он их вследствие звонка Эльзы. «Только вот был ли Мундт напуган паническим звонком Эльзы? — размышлял Смайли. — Напуган до того, что вынужден был остаться и убить Скарра? Еще один вопрос».

В холле зазвонил телефон…

— Джордж, это Питер. Ничем не могу порадовать насчет второго телефона и адреса. Тупик.

— Что ты имеешь в виду?

— И телефонный номер и адрес — оба ведут в одно и то же место: меблированные комнаты в Хайгейт Вилледж.

— Ну и?..

— Снималась комната одним пилотом из Люфт-Европы. 5 января он заплатил за два месяца и с тех пор не появлялся.

— Ч-черт!

— Квартирная хозяйка неплохо запомнила Мундта, друга этого пилота. Милый, вежливый джентльмен, оказывается, был наш Мундт, для немца вполне приличный молодой человек, очень щедрый. Частенько ночевал у них на диване.

— Ох ты, Господи.

— Я прошелся по комнате с зубной щеткой. Так вот, там у них стоит письменный стол. Все ящики стола абсолютно пусты, кроме одного — в нем лежит номерочек от гардероба. Вот гадаю, откуда бы ему там взяться… В общем, если желаешь посмеяться, кати к нам на Серкус. Весь Олимп гудит от активности, ах, да, вот еще что…

— Да?

— Я перерыл всю квартиру Дитера. Еще один лимон. Он уехал 4 января. Не заплатил молочнику.

— А как насчет его почты?

— Никогда ее не получал, только счета. Заглянул я и в маленькое гнездышко камрада Мундта: две комнаты над сталелитейным представительством. Все вычищено до блеска, даже мебель вывезена. Мне очень жаль.

— Ясно.

— Джордж, я скажу тебе одну странную вещь. Помнишь, я обещал попробовать наложить лапу на личные вещи Феннана? Ну там, бумажник, записная книжка и так далее? Из полиции.

— Помню.

— Так я это сделал. В его записной книжке есть полное имя Дитера, адрес сталелитейного представительства и соответственно телефон, в другом, правда, разделе — где адреса. Чертовски смело с его стороны.

— Хуже. Это самое настоящее сумасшествие…

— А дальше, в дневниковом разделе книжки, на 4 января имеется запись: Смайли, Центральное Агентство. Позвонить в 8.30. Она согласуется с записью на 3-е число, которая выглядит так: заказать звонок на среду, утро. Вот тебе и твой загадочный звонок.

— Это еще ни о чем не говорит. — Пауза.

— Джордж, я послал Феликса Тавернье в Форин Оффис понюхать, покрутиться. Оказалось, с одной стороны, хуже, чем мы предполагали, с другой — лучше.

— То есть?

— То есть Феликсу удалось наложить лапу на реестры входящих-исходящих внутри министерства за последние два года. Он смог выяснить, какие дела и досье запрашивались отделом Феннана и какие за ними числились. Дела выдаются по письменным запросам.

— Я тебя слушаю.

— Феликс выяснил, что три или четыре дела Феннан запрашивал на пятницу и возвращал в понедельник утром. Все это документально зафиксировано и запротоколировано. Логика подсказывает, что он брал работу с собой на дом на уик-энд.

— О, Господи!

— Но тут есть одна странность, Джордж. В последние полгода, если верить их кондуиту — а ему нет оснований не доверять, — с тех пор как он был переведен в другой отдел, на более ответственную должность, он брал с собой на дом все больше негрифованные, несекретные досье, которые не могут представлять известный интерес.

— Но ведь именно в последние месяцы он в основном начал работать с секретной информацией, — сказал Смайли. — Он мог брать домой все, что хотел. Другое дело, что вообще выносить такие дела за стены министерства — это государственное преступление.

— Да, я знаю, но секретные-то он как раз и не выносил. Вообще создается впечатление, что он это делал сознательно. Он выносил и брал на дом только совершенно незначащие материалы, лишь косвенно касающиеся тех дел, с которыми он занимался в течение всего рабочего дня. Его коллеги теперь только руками разводят и не могут взять в толк: он иногда брал на дом досье, содержание которых вообще выходило за сферу его служебных интересов.

— И все негрифованные?

— Да, не имеющие ценности для разведки.

— А как насчет того периода, когда он работал в прежней должности? Что он брал тогда?

— Вот здесь по большей части именно то, что ты и ожидал, — досье, над которыми работал днем, политика там, ну и все такое.

— Секретные материалы?

— Одни были секретными, другие — нет. В зависимости от поступлений.

— Но не было ли среди них каких сюрпризов? Ну, например, сведений, выходящих за рамки его служебного поля?

— Нет. Ничего. У него была куча возможностей, но он ими не воспользовался. Несерьезный, как мне кажется, клиент.

— Да уж, он должен был быть несерьезным, если записал имя своего контролера в записную книжку.

— А как тебе понравится вот такой его фортель? Он договорился в Форин Оффис взять отгул на 4 января — на следующий после самоубийства день. По отзывам, он представлял собой действительно нечто — трудоголик, они его так называли, обжора на работу.

— А как все это воспринял Мэстон? — спросил Смайли после секундной паузы.

— В данный момент проглядывает все досье и буквально через каждые две минуты врываемся ко мне с совершенно бредовыми, идиотскими вопросами. Мне что-то кажется, что ему стало не совсем уютно и слегка одиноко, после того как он получил жесткие факты.

— О-о, не сомневайся, он еще их опровергнет.

— Ну да, он уже начал говорить, что все дело против Феннана построено на показаниях психически неуравновешенной женщины.

— Спасибо, что позвонил, Питер.

— До встречи, дружище. Приляг и отдохни.

Смайли положил трубку и спросил себя, где бы сейчас мог быть Мендель. На столике в холле лежала вечерняя газета, он мельком проглядел первую полосу и увидел заголовок: «Линчевание: мировая еврейская общественность протестует» — и под ним статью о самосуде, учиненном над евреем-лавочником в Дюссельдорфе. Он заглянул в гостиную — Менделя там не было. Потом он увидел его через окно в саду. Мендель в своей экзотической шляпе ожесточенно колотил киркой по злосчастному пню в палисаднике. Смайли поглядел на него некоторое время и пошел наверх отдыхать. Когда он добрался до верхней ступеньки, снова зазвонил телефон.

— Джордж, извини, что опять тебя беспокою. Я по поводу Мундта.

— Да?

— Улетел вчера вечером в Берлин рейсом Бритиш Юропин Эруэйз. Путешествовал под чужим именем, но его легко опознала стюардесса. Кажется, все кончено. Не повезло нам, приятель.

Смайли на мгновение положил трубку и набрал номер Уоллистон 2944. Он слышал, как на другом конце набирают номер, потом это закончилось, и он услышал голос Эльзы Феннан:

— Алло… Алло… Алло…

Он медленно опустил трубку на рычаг. Она была жива.

Почему же все-таки сейчас? Почему вдруг Мундт уехал домой сейчас — спустя пять недель после того, как убил Феннана, спустя три недели после убийства Скарра; почему он убрал Скарра и оставил в живых Эльзу, а ведь тот представлял значительно меньшую опасность, чем эта неврастеничная, ожесточившаяся на весь свет женщина, которая в любой момент, наплевав на собственную безопасность, может рассказать все? Она могла ведь сделать все что угодно после той ужасной ночи, в таких случаях поведение человека, тем более женщины, непредсказуемо. Как мог Дитер поверить Эльзе, связанной с ним такой тонкой нитью? Ей ведь не надо было теперь заботиться о сохранении доброго имени мужа, естественно ожидать, что она в любой момент, под влиянием Бог знает какого настроения, чувства мести или, наоборот, раскаяния, может выложить всю правду? Конечно, должно пройти некоторое время от момента убийства Феннана до того, когда можно будет незаметно убрать его жену. Здесь есть прямая логика, но вот какое событие, какая информация, какая опасность вынудили Мундта возвратиться домой только вчерашним вечером? Безжалостный, тщательно разработанный план сохранения в тайне предательства Феннана был вдруг отброшен, не выполненным до конца. Что же такое могло произойти именно вчера, узнав о чем, испугался Мундт? Или момент его отъезда — это простое случайное совпадение? В это Смайли отказывался поверить. Если, убив двоих и совершив попытку убийства третьего, Мундт остался в Англии, то он сделал это наверняка против своей воли и лишь поджидая благоприятный случай, чтобы улизнуть. Он не остался бы здесь ни на минуту дольше того, чем требовали бы от него обстоятельства, чем ему самому было нужно. Так чем же он занимался после убийства Скарра? Прятался в какой-то уединенной комнатке, лишенный света и новостей? И вдруг почему-то улетел так внезапно?

И Феннан — что это за шпион? Выбирает, видите ли, для своих хозяев самую невинную, пустяшную информацию, тогда как у него на руках такие сокровища? Что, переменил свои взгляды, пересмотрел политические позиции, охладел к прежним идеалам? Почему же ничего не сказал жене, для которой эта его деятельность была постоянным, ежедневным кошмаром? Ведь она бы наверняка была обрадована его переходом из лагеря левых в лагерь рационалистов?

Итак, Феннан никогда и не отдавал предпочтения именно секретным документам — он просто брал домой те дела и досье, которые ему нужны в данный момент. Но то, что здесь не обошлось без охлаждения к прежним идеалам, вполне подтверждается подозрениями Дитера. А кто же все-таки накатал анонимку?

Что же это такое? Какая-то полная бессмыслица, концы упорно не сходятся с концами. Возьмем Феннана — умница, горячий, темпераментный, привлекательный человек, — оказывается, был обманщиком, так умело, естественно и непринужденно лгал. Ведь он по-настоящему понравился Смайли. Почему же тогда этот талантливый лицемер и конспиратор совершил такую немыслимую оплошность, когда записал открытым текстом имя Дитера в своей записной книжке и выказал такое небрежение и отсутствие интереса к выбору разведывательных данных?

Смайли поднялся наверх, чтобы собрать те немногие пожитки, которые Мендель привез ему с Байуотер-стрит. Все закончилось.

14. Группа фигурок из дрезденского фарфора

У порога своей квартиры Смайли остановился, поставил портфель-саквояж и стал шарить в кармане, нащупывая ключ от американского замка. Когда он открыл дверь, то живо представил себе стоящего на этом самом месте Мундта, глядящего на него своими бледно-голубыми глазами оценивающе и уверенно. Вряд ли можно представить Мундта в роли ученика Дитера. Мундт продвигался только вперед, к цели, с несгибаемостью тренированного наемника, квалифицированный, целеустремленный узкий специалист. Ничего оригинального, своего в такой технике не было, во всем он был лишь тенью своего, хозяина. Как если бы блеск и изобретательность трюков и уловок Дитера спрессовали в краткое пособие, своего рода разговорник, который Мундт вызубрил с немецкой педантичностью и привнес в него только одно: холодную, рассчитанную жестокость.

Смайли специально не оставил адреса, по которому надо было пересылать его почту, и теперь на половике собралась целая куча корреспонденции. Он подобрал все и переложил на столик в холле, потом пошел по дому, открывая двери и удивленно, потерянно оглядываясь вокруг. Дом казался ему совсем чужим: холодный и отдающий затхлостью и сыростью. По мере того как Смайли неторопливо переходил из одной комнаты в другую, до него впервые стало доходить — до какой же степени пустой стала его жизнь.

Он поискал спички, чтобы зажечь газовый камин, но нигде их не нашел. Смайли уселся в кресло, и взгляд его стал перебегать с одной книжной полки на другую, по всяким безделушкам, которые он привозил из своих поездок. Когда Энн ушла от него, он начал строго и методично исключать из своего окружения и обихода все предметы, напоминавшие ему об этой женщине. Он избавился даже от ее книг. Но мало-помалу пыл его стал угасать, и он позволил некоторым символам, связывавшим его жизнь с Энн, все-таки занять положенное место в его доме. Прежде всего это были подарки на свадьбу от некоторых близких друзей, которые значили для него слишком много, чтобы так вот просто уйти из его жизни в какую-нибудь антикварную лавку. Был здесь и набросок Ватто от Питера Гиллэма, была группа фигурок из дрезденского фарфора — подарок Стида-Эспри.

Он поднялся и подошел к угловому шкафу, где стояла эта группа. Смайли мог часами любоваться красотой этих фигурок: крошечная придворная дама в стиле рококо, переодевшаяся пастушкой, протягивала руки к одному обожателю, а личико свое слегка повернула в сторону другого, бросая на него кокетливые взгляды. Он ощущал свою громоздкость и неуклюжесть перед этим хрупким совершенством, точно так же, как чувствовал себя, когда начал первый свой приступ на завоевание сердца Энн — на удивление всему обществу. Но эти фигурки вносили умиротворение в его исстрадавшуюся душу: бесполезно было ожидать верности от Энн, точно так же как обожатели не могли ожидать верности и от этой пастушки в стеклянном футляре. Стид-Эспри приобрел эту группу в Дрездене еще до войны, она стала жемчужиной его коллекции, но он подарил эту жемчужину им. Быть может, он догадывался, что в один прекрасный день Смайли найдет утешение в простой и немудреной житейской философии, заключенной в этом подарке.

Дрезден… Из всех городов Германии он был самым любимым. Смайли любил его архитектуру, это причудливое смешение средневековых и классических зданий, чем-то напоминавшее ему Оксфорд, любил его купола, башни и шпили, медно-зеленые крыши, сверкавшие под жарким солнцем. Название его означало «город лесных жителей», и именно в нем, этом городе, Венцеслав Богемский одаривал своих поэтов-менестрелей привилегиями, осыпал подарками. Смайли припомнил тот последний визит в Дрезден, когда он навещал своего университетского приятеля, профессора филологии, с которым познакомился еще в Англии. Как раз тогда, в тот визит, он и увидел Дитера Фрея, через силу ковылявшего по периметру тюремного двора. Он и сейчас хорошо помнит его: высокий, яростный, с выбритой до почти полной неузнаваемости головой, кажущийся непомерно большим для этой тюрьмы.

Дрезден — это ведь родной город и для Эльзы. Он помнил, как проглядывал ее личное дело в министерстве: «Эльза Феннан, в девичестве Фрейман, родилась в 1917 году в Дрездене, Германия, от германских родителей, обучалась в Дрездене, находилась в тюремном заключении с 1938 по 1945 год…» Смайли попытался представить себе Эльзу на фоне ее дома, патрицианской еврейской семьи, живущей среди оскорблений и преследований. «Я мечтала о длинных золотых прядях волос, а они обрили мне голову». Ему до тошноты стало ясно, почему она красит волосы. Она могла стать такой же, как его пастушка, — круглогрудой и крутобедрой, краснощекой и кокетливой. Они иссушили и сломали ее тело, оно стало угловатым и худым, как скелет их маленькой пичуги.

Смайли живо представил себе Эльзу той страшной ночью, когда она нашла дома труп мужа и убийцу рядом, представил, как она, задыхаясь от слез, сбивчиво объяснила убийце, почему Феннан оказался в парке рядом со Смайли. Он представил себе и Мундта, холодного и логичного, убеждающего ее, склоняющего и уговорившего, убедившего в конце концов продолжить игру. Хочет она того или нет, доказывал Мундт, она обязана позвонить в театр, обязана напечатать предсмертное письмо, обязана играть свою роль убитой горем жены самоубийцы, оклеветанного и не вынесшего позора. Это было невероятно, бесчеловечно, и, добавил про себя Смайли, это был фантастический риск, на который почему-то пошел Мундт.

Надо сказать, Эльза показала себя в прошлом надежным партнером и связной, хладнокровной и, как это ни удивительно, более умелой в делах конспирации, чем Феннан, из нее получался прекрасный шпион. Да и, надо отдать ей должное, после подобной ночи ее поведение было безупречным.

Стоя так и разглядывая пастушку и ее двух обожателей, Смайли спокойно анализировал ситуацию, и все стало сходиться, концы в деле Феннана начинали занимать положенные им места. Он нашел совсем другое решение загадки, решение, которое согласовывалось со всеми обстоятельствами, укладывалось в одну логическую картину, учитывало все странности характера, непоследовательность поступков Феннана. Это решение вырастало из простой арифметической задачи, не имеющей отношения к действующим лицам, — Смайли передвигал их, как кусочки сборной картинки, передвигал туда-сюда таким образом, чтобы они вписывались в сложный каркас установленных фактов. И тогда в какой-то момент рисунок стал таким отчетливым, что это уже перестало быть игрой.

Сердце Смайли забилось учащенно, изумление его росло с каждым шагом последовательного анализа всей этой истории заново, когда сцены и происшествия в свете его догадки рисовались теперь иначе. Смайли стало ясно, почему Мундт покинул Англию именно в тот день, почему Феннан выбирал так мало ценного для Дитера, почему заказал тот звонок на коммутаторе станции на 8.30 и почему его жена избежала убийственной жестокости Мундта. Теперь он знал наконец, кто написал анонимный донос. Он понял, каким же был дураком, излишне поддавшись чувствам и эмоциям, упорно отвергая то, что подсказывал ему его ум, подсказывала сама логика.

Он подошел к телефону и набрал номер Менделя. Поговорив с ним, тут же позвонил Питеру Гиллэму. Потом Смайли надел шляпу, вышел из дома и здесь же, на Слоун-сквер, в маленькой почтовой лавке около «Питера Джонса» купил почтовую открытку с видом Вестминстерского аббатства, дошел до подземки и проехал на север до Хайгейта. На почтамте он купил марку и, написав адрес жестким континентальным почерком, отправил открытку Эльзе Феннан. Текст послания был простым и резким: «Как жаль, что тебя здесь нет». Опустив открытку, Смайли заметил время и вернулся на Слоун-сквер. Ничего больше сейчас сделать было невозможно.

Той ночью Смайли спал крепко и, выспавшийся, поднялся рано поутру. Купив французских булочек и кофе в зернах, он сварил себе большое количество кофе и, сидя на кухне, завтракал и читал «Таймс». Забавно, но Смайли чувствовал себя абсолютно спокойным, и, когда зазвонил телефон, он аккуратно сложил газету, прежде чем отправиться наверх и ответить на долгожданный звонок.

— Джордж, это Питер, — голос был почти торжествующий. — Джордж, она клюнула на приманку, клянусь, она клюнула.

— Как это произошло?

— Почта пришла в 8.35. В 9.30 она уже шагала к калитке. Прошла прямо к железнодорожной станции и села на поезд 9.52 до Виктории. Я посадил на поезд Менделя, а сам погнал на машине, но опоздал к прибытию поезда на конечную станцию.

— Как ты теперь будешь поддерживать с Менделем связь?

— Я дал ему телефон Гросвенор-отеля, откуда тебе и звоню. Он сюда позвонит сразу же, как только сможет, и я к нему подъеду, где бы он ни находился.

— Питер, все надо сделать очень мягко, хорошо?

— Кошачьими лапками, старина. Она, кажется, совсем голову потеряла. Несется, как борзая.

Смайли дал отбой. Он взял в руки «Таймс» и принялся изучать театральную колонку. Не мог он ошибиться… не мог.

После этого телефонного разговора утро тянулось невыносимо медленно. Иногда он подходил к окну и, засунув руки в карманы, смотрел на длинноногих кенсингтонских девушек, шествовавших на пару с молодыми людьми в бледно-голубых пуловерах за покупками, наблюдал за счастливой трудолюбивой бригадой, мывшей машины, припаркованные перед их домами. Закончив работу, мойщики собирались в группы и серьезно обсуждали всякие автомобильные дела, потом они отправлялись, продолжая спорить по каким-то чрезвычайно важным для них вопросам, выпить первую пинту из уик-энда в ближайший паб.

Наконец через длиннейший промежуток времени, показавшийся ему вечностью, раздался звонок в дверь и вошли счастливые, голодные, как волки, Мендель и Гиллэм.

— Крючок, леска и грузило, — сказал Гиллэм. — Но пусть тебе все Мендель расскажет — ему пришлось сегодня основательно потрудиться. Мне оставалось лишь подсечь.

Мендель не заставил себя упрашивать, рассказав обо всех перипетиях обстоятельно и аккуратно, уперевшись взглядом в пол в нескольких футах перед собой и немного склонив набок голову на худой шее.

— Она села на поезд 9.52 и доехала до вокзала Виктория. В вагоне я держался в стороне и подхватил ее, когда она проходила турникеты. Потом она взяла такси до Хэммерсмита.

— Взяла такси? — перебил Смайли. — Она, видно, совсем обезумела.

— Что ты, сделала стойку, как коброчка. Однако для женщины она ходит довольно быстро, а по платформе вообще почти бежала. Вышла на Бродвее и пошла пешком до Шеридан-театра. Попробовала двери в кассу, но они были закрыты. С мгновение постояла в нерешительности, потом повернула обратно и прошла сотню ярдов до кафе. Заказала себе кофе, причем, заметьте, заплатила сразу. Минут через сорок вернулась к театру. Касса была открыта, я нырнул в очередь за ней. Она купила два билета в задние ряды партера, ряд Т, места 27 и 28. Когда вышла из театра, то положила один билет в конверт и заклеила его. Потом она отправила конверт. Я не видел адреса, но марка была шестипенсовая.

Смайли сидел очень неподвижно и тихо.

— Интересно, — произнес он наконец, — интересно, придет он или нет.

— Я появился на сцене около Шеридан-театра, — вступил Гиллэм. — Мендель усадил ее в кафе, позвонил мне и опять вернулся в кафе.

— Мне тоже захотелось кофе, — продолжил Мендель. — Мистер Гиллэм потом ко мне присоединился. Когда я пошел в кассу стоять в очереди, он остался в кафе и вышел оттуда попозже. Это была вполне приличная работа, не волнуйтесь. Она сейчас, как сумасшедшая коброчка, я в этом уверен. Но подозревать что-то у нее нет ни малейшего повода.

— Что же она сделала потом? — спросил Смайли.

— Возвратилась прямо на вокзал Виктория. Мы ее предоставили себе самой.

С минуту они помолчали. Затем Мендель спросил:

— Что мы делаем дальше?

Смайли моргнул, глянул серьезно в серое лицо Менделя и сказал:

— Как это что? Заказываем билеты на вторник в Шеридан-театр.

Они ушли и оставили Смайли наедине с его размышлениями. Ба, да ведь он совсем забыл разобрать накопившуюся за время его отсутствия кипу корреспонденции. Рекламные проспекты, каталоги от Блэквелз, счета, квитанции, гороховые купоны, футбольные анкеты и несколько личных писем — все это так и лежит на столике в холле. Он перенес всю кипу в гостиную, поудобнее устроился в кресле и начал поочередно вскрывать конверты — в первую очередь частную корреспонденцию Одно из первых писем, к его удивлению, было от Мэстона, и он прочел его с чувством, близким к растерянности.

«Дорогой Джордж,

Я был чрезвычайно огорчен, когда услышал от Гиллэма о случившемся с Вами досадном происшествии, и искренне надеюсь, что к этому времени Вы благополучно оправились от своей травмы.

Вы, должно быть, помните, как под влиянием обстоятельств момента Вы написали мне прошение об отставке, как раз перед постигшим Вас ударом, и я хотел бы сообщить Вам, что ни в коем случае не принимаю его серьезно. Иногда, в те времена, когда события довлеют над нашими поступками, страдает наше чувство перспективы. Но старые, закаленные во многих битвах ветераны — такие, как мы с Вами, Джордж, — мы не теряем нюха, и нас не собьешь со следа. Надеюсь увидеть Вас вместе с нами, как только позволит Ваше здоровье, а тем временем разрешите продолжать считать Вас старым и верным членом нашего коллектива».

Смайли отложил письмо в сторону и принялся за следующее. Только какое-то мгновение он, не узнавая почерка, тупо смотрел на швейцарскую марку и на писчую бумагу дорогого отеля. Неожиданно он ощутил слабость, зрение его слегка затуманилось, и в его пальцах едва хватило сил, чтобы надорвать конверт. Что ей нужно? Если денег, то она может располагать всеми его сбережениями. Деньги были его собственные, Смайли мог ими распоряжаться так, как ему заблагорассудится: если ему доставляет удовольствие тратить их на Энн, он вполне может себе это позволить. Больше у него не осталось ничего такого, что он мог бы дать ей, — она забрала все еще много лет назад. Забрала его смелость, его любовь, его сочувствие, уложила их беспечно в свою шкатулку для драгоценностей, чтобы рассеянно перебирать иногда во время жаркой кубинской сиесты, когда время под тяжелым палящим карибским солнцем тянется так долго, забрала, может быть, и для того, чтобы трясти всем этим перед глазами очередного любовника или сравнивать их с подобными же побрякушками, которые ей оставляли другие и до, и после него.

«Мой милый Джордж,

Я хочу сделать тебе предложение, неприемлемое ни для одного джентльмена. Я хочу вернуться к тебе.

До конца этого месяца я буду жить в Баур-о-Ляк в Цюрихе. Пожалуйста, подай мне весточку.

Энн».

Смайли взял конверт и посмотрел с обратной стороны: «Мадам Хуан Альвида». Нет, такое предложение он принять не мог. Ни в каком сне невозможно спокойно воспринять ее бегство с этим сахариновым латинцем. Особенно запомнилась Смайли его улыбка, словно вырезанная на апельсиновой кожуре. Как-то случайно он увидел в ролике новостей сюжеты о победе этого Альвиды на каких-то там гонках в Монте-Карло. Отталкивающего вида самец с большими волосатыми руками. В защитных очках, с лоснящимся от пота и машинного масла лицом, в идиотском лавровом венке, этот тип поразительно напоминал ему гориллу, свалившуюся с дерева. На фоне белоснежной тенниски, оставшейся незапятнанной после гонок, особенно бросались в глаза эти мохнатые обезьяньи ручищи! Смайли вспоминал это зрелище с чувством омерзения и сейчас заново его ощутил.

Вот тут вся Энн: подай мне весточку. Нравится ли тебе твоя жизнь? Погляди на нее — можешь ли начать ее заново — и подай мне весточку. Мне надоел мой любовник, я надоела своему любовнику, давай я снова сотрясу твой мир — мой собственный мне надоел. Я хочу вернуться к тебе… Я хочу, я хочу…

Смайли встал на ноги, все еще держа в руке письмо, и снова подошел к фарфоровой группе. Он постоял несколько минут, разглядывая маленькую пастушку. Она была так прекрасна.

15. Последний акт

Шеридановская трехактная постановка «Эдварда II» шла при аншлаге. Гиллэм и Мендель сидели на приставных стульях с самого края амфитеатра, который образовывал широкую подкову, концами своими обращенную к сцене. Левый край амфитеатра был единственным местом в зале, откуда достаточно хорошо просматривались последние ряды партера. Одно пустое место отделяло Гиллэма от шумливой, агрессивно настроенной компании молоденьких студентов.

Он задумчиво смотрел вниз на беспокойное море голов и трепещущих программок, особенно сильно волнующееся там, где опоздавшие зрители пробирались к своим местам. Эта картина напоминала Гиллэму восточный танец, когда малейшее, почти незаметное движение руки или ноги заставляет неподвижное тело колыхаться, отдаваясь во всех его членах. Время от времени он кидал взгляд на задние ряды партера, но там пока не было никаких признаков появления Эльзы Феннан или ее гостя.

В самом конце записанной на фонограмму увертюры он снова бросил быстрый взгляд в сторону последнего ряда, и сердце его сделало внезапный скачок: он увидел Эльзу Феннан. Она сидела прямо и неподвижно и смотрела вперед, только на сцену — ни дать, ни взять девочка на уроке хороших манер. Кресло справа от нее все еще пустовало.

Снаружи, на улице, к театральному подъезду торопливо подкатывали такси, и совершенно одинаково опаздывающие, и те, кто при деньгах, и те, кто без них, торопливо рассчитывались, переплачивая шоферам такси, а потом минут пять искали билеты. Такси, в котором сидел Смайли, миновало театр и высадило его у Кларендон-отэля, он вошел в него и сразу же направился вниз, где находились столовая зала и бар.

— Мне должны позвонить сюда с минуты на минуту, — сказал он бармену. — Мое имя Сэведж. Прошу вас, сообщите мне, когда позвонят, хорошо?

Бармен повернулся к телефону, находившемуся у него за спиной, и дал необходимые указания телефонистке.

— Маленькую порцию виски с содовой, не желаете ли составить мне компанию?

— Благодарю вас, сэр, я никогда к спиртному не притрагиваюсь.

На слабо освещенной сцене поднялся занавес, а Гиллэм, вглядываясь в глубину зала, поначалу без особого успеха пытался разглядеть что-либо во внезапно сгустившейся темноте. Постепенно его глаза привыкли к призрачному свету от лампочек запасных входов, и он смог наконец увидеть фигуру Эльзы и все еще пустующее место рядом с ней.

Лишь невысокая перегородка отделяла задние ряды партера от прохода позади аудитории, за ним было несколько дверей, ведущих к фойе, бару и гардеробным. На краткий миг одна из них открылась, обращенное к двери лицо Эльзы Феннан осветилось, резко, контрастно обрисовался его контур, впадины щек выглядели совершенно черными. Она слегка наклонила голову, как бы прислушиваясь к чему-то у себя за спиной, приподнялась немного в кресле, опустилась, разочарованная, и снова стала смотреть вперед.

Гиллэм ощутил руку Менделя на своем предплечье, повернулся к нему и увидел, что его худое лицо подалось вперед, взгляд направлен мимо него. Проследив глазами направление взгляда Менделя, Гиллэм вгляделся в темный колодец театра и различил высокого человека, медленно пробиравшегося по проходу к задним рядам партера; он представлял собой впечатляющее зрелище: прямой, красивый, с опустившимся на лоб черным локоном. Вот этого-то человека и рассматривал Мендель, этого элегантного гиганта, хромавшего по проходу. В мужчине было что-то выделяющее его из толпы, что-то привлекающее внимание, волнующее. Это был особый человек, личность, которая запоминалась сразу, видимо, задевая какую-то глубоко скрытую струну вашего жизненного опыта. Гиллэму он показался типичным представителем романтической мечты: вместе с Конрадом он мог стоять на палубе корабля, с Байроном заниматься поисками утраченной Греции, ну, а вместе с Гете ему вполне по силам было бы спуститься в царство теней.

Он продвигался вперед, приковывая к себе взгляды, все словно ожидали от него какого-то приказа. Гиллэм заметил, как поворачивались вслед за ним головы зрителей, сопровождая его взглядами.

Протиснувшись мимо Менделя, Гиллэм быстро шагнул в коридор через запасной вход и спустился в фойе. Касса была уже закрыта, но внутри все еще сидела девушка, безнадежно склонившись над листком, старательно заполненным колонками цифр, с многочисленными исправлениями и подчистками.

— Извините, — негромко произнес Гиллэм, — но мне необходимо воспользоваться вашим телефоном. Это срочно. Вы не возражаете?

— Тс-с-с! — Она нетерпеливо качнула в его сторону карандашом, не поднимая головы. У нее были мышиного цвета волосы и сильно побледневшее лицо, наверное, от усталости и диеты, явно состоящей из одного хрустящего картофеля. Гиллэм с секунду постоял молча, гадая, сколько же времени у нее займет решение той непомерной задачи, которую она перед собой поставила, начертав этот замысловатый лабиринт цифр, а он, в принципе, должен бы соответствовать пачке банкнот и горке серебра в кассе, стоявшей рядом с ней.

— Послушайте, — настаивал он. — Я офицер полиции, а здесь у вас наверху появилась парочка персонажей, нацелившихся на вашу выручку. Ну, так что, позволите вы мне воспользоваться вашим телефоном?

— Ох, Господи, — сказала она усталым голосом и наконец посмотрела на него в первый раз. Она носила очки и внешность имела самую невыразительную. Ни обеспокоенности по поводу им сказанного, ни особого доверия она при этом не проявила. «Да пропади пропадом эти злосчастные деньги. Я от них уже на стенку скоро полезу», — было написано у нее на лице. Отложив в сторону свои расчеты и ведомости, она открыла дверку маленькой кабинки и пропустила Гиллэма внутрь своего обиталища. Он с трудом туда втиснулся.

— Вряд ли такие условия работы можно назвать приличными, не так ли? — сказала девушка с улыбкой. Произношение у нее было почти культурное — видимо, студентка последнего курса, подумал Гиллэм, зарабатывает себе на булавки. Он позвонил в Кларендон и спросил мистера Сэведжа. Почти сразу же в трубке послышался голос Смайли.

— Он здесь, — сказал Гиллэм, — все это время он был здесь. Должно быть, купил себе дополнительный билет и сидел в первых рядах партера. Мендель неожиданно заметил его, когда он хромал вверх по проходу.

— Хромал?

— Да, это не Мундт. Это не Мундт, это тот, второй, Дитер.

Смайли ничего не сказал в ответ, и через секунду Гиллэм спросил:

— Джордж, ты меня слышишь?

— Боюсь, мы проиграли, Питер. У нас нет ничего против Фрея. Отзывай людей, сегодня вечером они Мундта не найдут. Первый акт уже закончился?

— Дело идет к перерыву.

— Я подъеду через двадцать минут. Виси у Эльзы на хвосте. Виси и не выпускай ее. Если они уйдут и потом расстанутся, пусть Дитером занимается Мендель. Во время последнего акта будь в фойе, на случай, если они уйдут раньше.

Гиллэм положил трубку и повернулся к девушке.

— Спасибо, — сказал он и положил на стол четыре пенни. Она торопливо собрала их и решительно сунула ему в руку.

— Ради Бога, — сказала она, — не прибавляйте мне хлопот — у меня и так их полно.

Он вышел на улицу и переговорил с человеком в штатском, который слонялся по тротуару у входа. Потом поспешил вернуться назад и присоединился к Менделю как раз в тот момент, когда опускался занавес.

Эльза и Дитер сидели рядышком и счастливо болтали. Дитер смеялся, Эльза была оживлена и активно жестикулировала, как приведенная в движение марионетка. Мендель увлеченно наблюдал за ними. Дитер сказал ей что-то, и она засмеялась, просияв улыбкой, наклонилась вперед и положила руку на его предплечье. Хорошо были видны ее тонкие пальцы на рукаве его смокинга. Дитер склонил голову и прошептал ей что-то, и она снова засмеялась. Мендель не отрывал взгляда от этой счастливой пары. В это время свет стал гаснуть, шум в зале начал стихать — зрители приготовились смотреть второй акт.

Смайли вышел из Кларендона и неторопливо направился к театру. Обдумывая ситуацию заново, он решил про себя, что приезд Дитера был вполне обоснован логически. Посылать Мундта было бы безумием. Ему было любопытно, сколько времени пройдет, прежде чем Эльза и Дитер обнаружат, что не Дитер вызвал ее открыткой, посланной доверенным курьером. Это, думал Смайли, будет интересный момент. Больше всего на свете ему сейчас хотелось иметь возможность провести с Эльзой Феннан еще одну беседу.

Несколькими минутами позже он скользнул в кресло рядом с Гиллэмом. Как давно ему не приходилось видеть Дитера.

Он не изменился. Он был все тот же неисправимый романтик с магией шарлатана, все та же незабываемая фигура, которая выкарабкалась из-под руин Германии, неумолимая в постановке целей, сатанинская в их достижении, темная и быстрая, как боги Севера. Пожалуй, Смайли сказал неправду тем вечером в клубе: Дитер не просто был большой — он был непропорционально велик, его хитрость, его тщеславие, его сила и его мечта — все было гораздо большим, чем того требовала жизнь, и существовало независимо от реального опыта, который должен был бы за прошедшие годы умерить его запросы и пыл. Это был человек, который руководствовался в своих мыслях и действиях исключительно абсолютными понятиями, нетерпимый и бескомпромиссный.

В этот вечер, когда Смайли сидел в темном театре и наблюдал за Дитером поверх рядов неподвижных зрителей, на него снова нахлынули потоком воспоминания о совместно пережитых испытаниях, взаимном доверии, когда каждый из них держал в руках жизнь другого… На какое-то мгновение Смайли подумал, а не видит ли его Дитер в этот момент, у него было ощущение, что тот наблюдает за ним в сумрачном свете зала.

Когда второй акт подходил к концу, Смайли встал и к моменту, когда упал занавес, осторожно ретировался боковым выходом и проторчал в коридоре, пока не прозвенел звонок, объявлявший начало третьего акта. Мендель присоединился к нему перед самым концом перерыва, а Гиллэм прошмыгнул мимо к своему посту в фойе.

— Там неладно, — сказал Мендель. — Они спорят. Она выглядит испуганной. Он ей все время что-то говорит, а она только отрицательно качает головой. Она, как мне кажется, паникует, а Дитер явно озабочен. Он начал оглядываться, как если бы попал в ловушку, измеряет на глаз расстояния в зале, определяет углы обзора, что-то обдумывает, строит свои планы. Он поглядел на то место, где вы только что сидели.

— Он не разрешит ей уйти одной, — сказал Смайли. — Он подождет и выйдет с основной массой зрителей. До конца представления они не покинут зала. Скорее всего, он считает, что окружен, и поступит следующим образом: выйдут вместе, а потом, обманув нас каким-нибудь трюком, растворится в толпе и потеряет ее.

— А нам что же делать? Почему бы прямо сейчас не спуститься туда и не взять обоих?

— А мы подождем. Не знаю чего. У нас нет доказательств. Нет доказательств убийства и не будет никаких аргументов для обвинения его в шпионаже, не будет до тех пор, пока Дитер не решится на что-нибудь. Но запомните одну вещь: Дитер всего этого не знает. Если Эльза будет нервничать, а Дитер волноваться — тогда они обязательно что-нибудь совершат, это уж наверняка. Пока им кажется, что игра началась, у нас есть шанс. Пусть они подергаются, попаникуют — все, что угодно. Пусть, но надо дождаться, когда они что-нибудь совершат…

В зале снова стало темно, но уголком глаза Смайли видел, как Дитер наклонился к Эльзе и что-то шепчет. Он придерживал ее левой рукой за предплечье, весь его вид свидетельствовал о том, что он хочет ее в чем-то убедить или просто ободрить.

Действие медленно тащилось, крики солдат и вопли безумного короля наполняли зал, пока у пьесы не наступил климакс вместе с ужасной смертью короля, и тогда из партера еле слышно донесся вздох. Дитер обнял Эльзу за плечи, поправил на ее шее легкий шарфик, прижал к себе, как ребенка, спящего у него на руках. В этом положении они просидели до того момента, когда опустился занавес. Ни один из них не аплодировал. Дитер поискал сумочку Эльзы, сказал ей что-то ободряющее и положил сумочку ей на колени. Она слегка кивнула. Предупредительный рокот барабанной дроби, предваряющий исполнение национального гимна, заставил всех встать. Смайли инстинктивно поднялся и заметил, к своему удивлению, что Мендель куда-то пропал. Дитер медленно встал, и, когда он сделал это, Смайли понял, что что-то произошло. Эльза продолжала сидеть, и, несмотря на мягкие уговоры Дитера подняться, она не сделала в ответ никакого ответного движения. Поза, в какой она сидела, свесив голову вперед, показалась Смайли весьма неестественной.

С последним звуком национального гимна Смайли бросился к двери, пронесся по коридору и сбежал по каменным ступенькам в фойе. Он опоздал: там уже теснились первые театралы, озабоченно устремившиеся на улицу ловить такси. Он быстро огляделся вокруг, пытаясь обнаружить Дитера в толпе, отлично понимая, что его усилия тщетны, — Дитер сделал то, что он сам бы сделал на его месте: выбрал один из дюжины запасных выходов и воспользовался им, чтобы быстрее оказаться на улице, в безопасности. Смайли проталкивался своей массивной фигурой через толпу к входу в партер. Когда он маневрировал между человеческими телами встречного потока, то вдруг увидел Гиллэма, стоявшего с краю толпы и безнадежно пытавшегося обнаружить в ней Дитера и Эльзу. Смайли окликнул его, и Гиллэм быстро обернулся.

Продолжая проталкиваться вперед, Смайли наконец приблизился к низкой перегородке и увидел Эльзу Феннан, продолжавшую сидеть в прежней позе, в то время как вокруг нее вставали люди, женщины подбирали свои пальто и сумочки Затем он услышал крик. Крик неожиданный, короткий, полный ужаса и отвращения. В проходе неповиджно стояла девушка с остановившимся взглядом расширенных глаз. Ее отец, высокий мужчина с изнуренным лицом, находился у нее за спиной. Он схватил дочь за плечи и повернул лицом к себе, прочь от того ужасного зрелища, которое увидел впереди.

Шарфик Эльзы соскользнул с ее плеч, она сидела, свесив голову на грудь.

Смайли оказался прав: «Пусть они подергаются, попаникуют — все что угодно. Пусть, но тогда они что-нибудь совершат…» И вот они кое-что совершили: это сломанное, несчастное тело несчастной марионетки было свидетельством их паники.

— Вызови полицию, пожалуйста, Питер. Я поехал домой. Если сможешь, сделай так, чтобы мое имя тут не фигурировало. Ты знаешь, где меня найти. — Он кивнул как бы самому себе. — Я поехал домой.

Стоял лондонский туман, накрапывал мелкий дождик, когда Мендель рванулся — рванулся вслед за Дитером через Фулэм Пэлэс Роуд. В двадцати ярдах от него неожиданно вынырнули из промозглой сырости фары автомобиля. Звуки транспорта были нервными, визгливыми и скрежещущими — машины неуверенно выбирали дорогу в тумане.

У него не было иного выбора, кроме как следовать за Дитером буквально по пятам, на расстоянии не больше дюжины шагов. Пабы и кинотеатры уже закрылись, но кофейные бары и танцевальные холлы все еще привлекали шумные группы, толкавшиеся перед входами. Дитер ковылял впереди, поотстав, за ним тащился Мендель, вычисляя траекторию его пути по уличным фонарям и замечая, как его силуэт то проясняется в конусе света очередного фонаря, то опять растворяется в тумане.

Несмотря на хромоту, Дитер шел быстро. По мере того как его шаг становился шире, хромота усиливалась, становилась более заметной, казалось, что, делая шаг вперед, он выкидывает вперед левую ногу быстрым усилием своих широких плеч.

На лице у Менделя застыло любопытное выражение: не ненависть и не железная решимость, а откровенная неприязнь, даже брезгливость. Для Менделя все эти выкрутасы и ужимки профессии Дитера ничего не значили. В преследуемом он видел только мерзость уголовного преступника, трусость мужчины, платившего другим за то, что они совершали убийства вместо него. Когда Дитер тихо отделился от остальной аудитории и направился к боковому выходу, Мендель увидел то, что ожидал увидеть: обычное желание удрать обычного уголовного. Этого он ожидал, это он понимал. Для Менделя все уголовники были только одной разновидности, без различия на классы и категории, от простого воришки-карманника до большого воротилы, вертящего законом по своему желанию, — все сходились в одном. Все они были вне закона, и его неприятной, но необходимой для общества обязанностью было не дать им работать спокойно. То, что этот уголовник был немцем, сути дела не меняло.

Туман стал густым и желтым. Ни на том, ни на другом не было пальто. Мендель подумал, каково-то теперь придется миссис Феннан. Гиллэм о ней позаботится. Она даже не взглянула на Дитера, когда тот смывался. А вообще-то она какая-то странная, кожа да кости, а так бы даже ничего — видно, только на сухариках да на кофе и живет.

Дитер вдруг резко забрал вправо и пошел краем улицы, потом так же неожиданно завернул налево. Они уже целый час так шагали, но незаметно было, чтобы он устал или замедлил шаги. Улица казалась совершенно пустынной: Мендель не слышал других шагов, кроме их собственных, четкой россыпью отдающихся в тумане, несколько смягчавшем звуки. Они двигались улицей, застроенной викторианскими домами, с фасадами, переделанными под стиль регентства, с массивными входами и окнами, снабженными подъемными жалюзи. По расчетам Менделя, они находились где-то в районе Фулэм Бродвея, а может быть, за ним, ближе к Кингз Роуд. Дитер все так же без устали шагал вперед, не снижая темпа, его согнутая фигура все так же маячила в тумане, шел он уверенно, целенаправленно, стремясь в какое-то определенное, знакомое только ему место.

Когда они приблизились к одной из магистралей, Мендель снова мог слышать жалобный вой транспорта, почти полностью остановленного туманом. Потом где-то вверху, как зимнее солнце, показался желтый свет уличного фонаря, окруженный расплывчатым ореолом сырости и тумана. Дитер остановился на мгновение в нерешительности на обочине и вдруг нырнул через дорогу в поток медленно и неуверенно продвигавшегося транспорта, вынырнул из него и исчез в одной из многочисленных боковых улочек, которая вела — в этом Мендель был абсолютно уверен — к реке.

Одежда на Менделе насквозь промокла, на лицо садился мелкой водяной пылью дождь. Где-то здесь поблизости должна была быть река, ему показалось, что он различает запах угля и смолы, чувствует пронизывающий холод черной воды. Какое-то мгновение он думал, что Дитер исчез. Мендель быстро двинулся вперед, запнулся в тумане о тротуар на обочине, рванулся вперед и увидел ограждение набережной. Шаги направлялись к железной дверце в этом ограждении. Дверца была слегка приоткрыта. Он постоял около нее и посмотрел вниз, на темную воду. Там были толстые деревянные мостки, Мендель слышал эхо неровных шагов Дитера, следил по звуку за его продвижением к краю воды. Подождал, затем осторожно и беззвучно начал спускаться по мосткам. Они-были крепко сработаны, с тяжелыми сосновыми поручнями по обе стороны. Мендель смекнул, что сделали их давно и надолго. Нижний конец мостков упирался в длинный плот из нефтяных бочек с дощатым настилом. К плоту были пришвартованы три бесформенные баржи с жилыми постройками, они смутно маячили в тумане, слегка покачиваясь.

Мендель бесшумно прокрался на плот и принялся изучать каждую по очереди. Две стояли рядом и были соединены деревянной доской для перехода, третья была привязана чуть поодаль, футах в пятнадцати, в надстройке на носу горел свет. Мендель вернулся на набережную и аккуратно прикрыл за собой дверцу.

Он шел по дороге и все еще не был уверен в своем точном местонахождении.

Минут через пять тротуар вдруг резко свернул вправо, и мостовая пошла постепенно вверх. Видимо, он был на мосту. Он чиркнул своей зажигалкой, и ее длинное пламя осветило каменную стену справа. Он ходил в тумане взад и вперед и светил зажигалкой, пока не наткнулся в конце концов на мокрую грязную металлическую табличку с надписью «Бэттерси Бридж». Он снова вернулся к той металлической дверце в ограждении на набережной и, пользуясь своими познаниями в географии Лондона, попытался сориентироваться относительно своего местонахождения.

Где-то выше и справа от него, скрытые туманом, высились четыре трубы Фулэмской теплоэлектроцентрали. Слева находился Чейнуок с целым рядом красивых небольших суденышек, тянувшихся вплоть до Бэттерси Бридж. Место, где он сейчас стоял, было буферной зоной, разделяющей красивое и модное с убогим и отвратительным, там, где Чейнуок встречается с Лотс Роуд, одной из самых некрасивых улиц в Лондоне. Южная сторона этой улицы застроена громадными и неуклюжими складскими и какими-то еще пристанскими помещениями, верфями и мельницами, северная уставлена ровным рядом тусклых домов весьма характерной для Фулэма застройки.

Вот, значит, где — под сенью четырех труб, в каких-нибудь шестидесяти футах от причала Чейнуок — Дитер Фрей нашел себе пристанище. Да, это место Мендель знал достаточно хорошо. Всего лишь в двух сотнях футов вверх по течению были извлечены из неумолимых объятий Темзы бренные останки покойного мистера Эдама Скарра.

16. Эхо в тумане

Телефон у Смайли зазвонил поздно ночью. Он поднялся с кресла перед газовым камином и, грузно ступая, стал подниматься по лестнице в спальню, цепко хватаясь правой рукой за перила, поспешая на плаху телефонных переговоров. Это, без сомнения, Питер или, может быть, полиция, и ему тогда придется давать свидетельские показания. Или, чего доброго, пресса. Преступление было совершено как раз ко времени, чтобы попасть в сегодняшние газеты, но, к счастью, слишком поздно для сводки ночных радионовостей. Как они все это преподнесут? «Маньяк-убийца в театре»? «В смертельных объятиях»? Он ненавидел прессу, впрочем, рекламу и телевидение тоже, как ненавидел всякое неугомонное приставание к людям, настырное навязывание им мыслей, ненавидел практически все затеи «масс медиа» двадцатого столетия. Все, что он любил, чем восхищался — все это было продуктом глубоко индивидуальным. Вот почему он ненавидел сейчас Дитера, ненавидел прежде всего те идеалы, которым тот служил, ненавидел сильнее, чем когда бы то ни было, за удивительно нахальный отказ от индивидуального в пользу массового. Никогда не было и быть не могло, чтобы философия масс привела к добру или породила мудрость. Дитеру было наплевать на отдельного человека, он ни во что не ставил человеческую жизнь, он рассуждал категориями масс, армий безликих людей, сведенных к общему знаменателю самого низкого пошиба, он думал, что может формировать мир, как какое-нибудь дерево, обрезая все, что выходило за шаблонные рамки, думал, что можно производить бездумные и бездушные автоматы, наподобие Мундта. У Мундта не было своего лица, как не было его и у представителей дитеровских армий, всего лишь убийца, убийца лучших кровей из племени убийц.

Он поднял трубку и назвал номер своего телефона. Звонил Мендель.

— Где вы находитесь?

— Недалеко от набережной Челси. В пабе под названием «Балун» на Лотс Роуд. Хозяин — мой хороший приятель. Я к нему постучался… Послушайте, дружок Эльзы залег на барже с надстройкой рядом с мельницей Челси. Он, скажу я вам, в тумане ориентируется, как черт. Наверно, ультразвук или еще что-то.

— Кто залег?

— Ее дружок, тот, с кем она в театр ходила. Проснитесь, мистер Смайли, что там с вами такое?

— Вы выследили Дитера?

— Ну, конечно, я шел за ним. Разве вы не это передали через мистера Гиллэма? Он должен был взять на себя женщину, а я — мужчину… Как, кстати, дела у мистера Гиллэма? Куда его привела Эльза?

— Никуда не привела. Когда Дитер ушел, она была мертва. Мендель, вы меня слышите? Ради Бога, скажите мне, как вас разыскать. Где это место? Полиция сможет его найти?

— Сможет. Скажите им, что это переделанная для жилья старая баржа под названием «Сансет Хейвн», она причалена с восточной стороны Сеннен Варф, между мучными мельницами и Фулэмской теплоэлектроцентралью. Они смогут ее найти… Но туман очень густой, имейте в виду, очень густой.

— Где я с вами встречусь?

— Приезжайте прямо к реке. Я встречу вас у северного конца Бэттерси Бридж.

— Немедленно еду. Только вот позвоню Гиллэму и приеду.

У него где-то имелся пистолет, и какое-то мгновение он даже раздумывал, взять ли его с собой. А потом решил, что это бессмысленно. Кроме того, подумал он мрачно, начнется невообразимый шум, если он его применит. Смайли позвонил Гиллэму домой и передал содержание их с Менделем разговора: «И, Питер, они должны перекрыть все порты и аэродромы, прикажи им особое внимание уделить речным и морским судам. Они знают, по какой форме это делается».

Он надел старый макинтош, пару толстых кожаных перчаток и быстро выскользнул из дома в лондонский туман.

Мендель ожидал его у моста. Они кивнули друг другу, и Мендель, не теряя ни минуты, повел его вдоль набережной, стараясь держаться подальше от деревьев, которые росли вдоль дороги. Внезапно Мендель остановился и схватил Смайли за руку, предупреждая его. Они стояли неподвижно и прислушивались. Скоро Смайли тоже услышал гулкие шаги по деревянному настилу, до него донесся звук аритмичной поступи хромого человека. Раздался скрип железной дверцы, хлопок, когда ее закрыли рывком, снова шаги, твердый шаг по тротуару. Звуки становились все отчетливее: человек направлялся в их сторону. Оба стояли, не шелохнувшись. Ближе, ближе, потом они стихли, человек остановился. Смайли, сдерживая дыхание, старался рассмотреть хоть что-нибудь в этом чертовом тумане, различить фигуру человека, который — он знал — стоит впереди и выжидает.

Совершенно внезапно он бросился на них, как большой дикий зверь, прорвался между ними, раскидав их, как детей, и помчался вперед, и снова исчез, растворился в тумане, только неровное эхо его бега было где-то рядом. Они повернулись и побежали в погоню: Мендель впереди, а Смайли старался, как мог, не отставать. В его мозгу живо запечатлелся образ Дитера с пистолетом в руке, нападающего на них в ночном тумане. Впереди тень Менделя резко свернула вправо, и Смайли слепо последовал за ней. Неожиданно ритм бегущих шагов сменился шумом драки. Смайли, пыхтя, бежал изо всех сил, но все-таки не успел на какое-то мгновение: он отчетливо услышал — этот звук трудно с чем-либо перепутать — глухой звук удара тяжелым орудием по человеческому черепу, и в тот же миг он их догнал. Мендель лежал на мостовой, а над ним склонился Дитер, собирающийся опустить автоматический пистолет, зажатый в его занесенной для повторного удара руке.

Смайли совсем запыхался, в горле першило, легкие горели от едкого зловонного тумана, во рту пересохло, и он ощущал странный привкус, напоминающий привкус крови. Но он все-таки переборол это ощущение, глотнул воздуха и крикнул отчаянно:

— Дитер!

Фрей посмотрел на него, кивнул и произнес:

— Ваш покорный слуга, Джордж, — и нанес Менделю страшный, жестокий удар ручкой пистолета. Он медленно распрямился и, держа пистолет дулом вниз, стал взводить обеими руками курок.

Начисто забыв о своем неумении драться по-настоящему. Смайли слепо бросился на него, размахивая короткими руками, нанося удары открытой ладонью. Головой он уперся Дитеру в грудь, колотя его по бокам и спине. Он обезумел, и его безумие, придав ему сил, помогло оттеснить противника назад, к парапету моста. Покалеченные ноги Дитера были слишком слабой опорой, чтобы противостоять такому натиску. Смайли чувствовал удары Дитера, но решающего удара тот так и не смог нанести. Смайли кричал Дитеру: «Свинья, свинья!» — и, когда тот отклоняся назад еще дальше, Смайли снова мог наносить ему в лицо неуклюжие, детские удары. Дитер спиной перегнулся через парапет, и Смайли, увидев линию ого чисто выбритого подбородка и горла, тут же выбросил вперед правую руку, и пальцы его ладони сомкнулись у Дитера на рту и нижней челюсти, помогая левой, он стал толкать это мощное тело все дальше и дальше вперед, от себя. Дитер вцепился ему в горло, а потом вдруг его пальцы оставили горло Смайли и ухватились за воротник его макинтоша: Дитер оставил попытку задушить Смайли, ему нужно было спасаться самому, — он начал проваливаться в пустоту за спиной. Смайли принялся отчаянно колотить по этим рукам, а потом за него никто уже не цеплялся, а Дитер падал, падал в клубившийся под мостом туман, и наступила тишина. Ни крика, ни всплеска. Его больше не было, он ушел, как будто бы принесенный в жертву лондонскому туману и текущей под его покровами зловонной черной реке.

Смайли перегнулся через парапет. В голове мучительно больно пульсировала кровь, нос был разбит, пальцы правой руки сломаны. Перчатки он где-то потерял. Смайли смотрел вниз, вглядываясь в туман, но ничего не мог разглядеть.

— Дитер, — позвал он с мукой в голосе. — Дитер!

Он закричал снова, но голос его захлебнулся, на глаза навернулись слезы. «Боже праведный, что я наделал! Господи, ну почему Дитер не остановил меня, почему не ударил своей пушкой, почему не стрелял?» Он прижал руки к лицу и тут же ощутил на губах вкус крови, смешанной со слезами, Смайли отслонился к парапету и плакал, как дитя. Где-то там, далеко внизу, несчастный калека отчаянно, из последних сил, борется за жизнь, захлебывается в вонючей жиже, барахтается и хватается за любую дрянь, за любую соломинку, а потом сдается, его охватывает и тащит вниз грязная черная вода.

Он проснулся и обнаружил Питера Гиллэма, сидящего около его постели и наливающего ему чай.

— A-а, Джордж, добро пожаловать домой. Два часа пополудни.

— А сегодняшним утром…

— Сегодня утром, парнишка, вы с товарищем Менделем распевали веселые песенки на Бэттерси Бридж.

— Как он там, Мендель?

— Ему очень стыдно за себя, как ты догадываешься. Быстро выздоравливает.

— А Дитер?

— Мертв.

Гиллэм подал ему чашку чая и миндальное печенье от Фортнумов.

— Давно ты здесь сидишь, Питер?

— Ну, я совершал тактические маневры на самом-то деле. Первый мой заход был вместе с тобой в больницу Челси, где они зализали твои раны и дали сильнодействующий транквилизатор. Потом мы приехали сюда, и я уложил тебя в постель. Это было отвратительно, Джордж. Потом мне вдруг приперло сесть на телефон и, так сказать, пройтись с заостренной палкой, натыкая на нее мусор и прибираясь. Время от времени я тебя навещал. Амур и Психея. Ты либо храпел, как дворник, либо читал вслух Уэбстера.

— Господи.

— Кажется, из «Герцогини Амальфи». «Сказала я тебе, когда была безумна, Чтоб ты убил его, и ты убил мне друга!» Чушь несусветная. Джордж, извини, но мне так показалось.

— Как полиция нашла нас — Менделя и меня?

— Джордж, можешь мне не поверить, но ты так громко обзывал Дитера, что…

— Да, разумеется. Вы услышали.

— Мы услышали.

— Ну, а что Мэстон? Что Мэстон говорит обо всем этом?

— Кажется, имеет желание с тобой встретиться. Он просил передать, чтобы ты зашел к нему сразу, как только будешь чувствовать себя получше. Уж не знаю, что там он обо всем этом думает, просто ума не приложу.

— Что ты имеешь в виду?

Гиллэм налил еще чаю.

— Ну, давай-ка пораскинь мозгами, Джордж. Всех трех главных героев, виновников торжества, медведи съели. За последние полгода не произошло никакой утечки секретной информации. Ты что, действительно веришь в то, что Мэстону охота вдаваться в детали? Ты думаешь, он горит желанием приказать Форин Оффис провести там у них генеральную уборку? Или признать, что шпионов мы ловим, только когда спотыкаемся об их трупы?

Зазвонил дверной звонок, и Гиллэм отправился вниз ответить на его зов. В некотором замешательстве Смайли услышал, что визитера впустили в холл, затем послышались приглушенные голоса и шаги по лестнице вверх, к нему в спальню. Раздался стук в дверь, и вошел Мэстон собственной персоной. В руках он держал неправдоподобно большой букет цветов и выглядел так, словно появился прямо из цветочной оранжереи. Смайли припомнил: сегодня пятница, видимо, он едет в Хенли на уик-энд. Мэстон улыбался. Он, должно быть, надел эту улыбку еще там, на лестнице, а может, с ней и поднимался по ступеням.

— Ну что, Джордж, еще воюем?

— Да. Боюсь, что так. Еще одно неприятное происшествие.

Мэстон уселся на край постели и оперся о нее одной рукой, нависая над ногами Смайли.

Наступила небольшая пауза, потом он проговорил:

— Вы получили мою записку, Джордж?

— Да, получил.

Еще одна пауза.

— Ходят разговоры, Джордж, о том, что в департаменте будет организован новый отдел. Мы (то есть наш департамент) считаем, что должны уделить пристальное внимание техническим изысканиям, в частности практическому применению спутников в разведывательной деятельности. Хоум Оффис, я рад это признать, придерживается аналогичной точки зрения. Гиллэм согласился на сотрудничество в качестве консультанта по общим вопросам; не согласились бы вы взять на себя эту работу? Я имею в виду — возглавлять новый отдел, с продвижением по службе и в чине, разумеется, с правом продления службы после уставного срока выхода на пенсию. Все мы — и персонал и кадровики, — все поддерживаем эту идею.

— Благодарю вас, но могу я располагать некоторым временем на обдумывание вашего предложения?

— Конечно… конечно, можете. — Мэстон, по всей видимости, был несколько разочарован и сбит с толку. — Когда вы дадите мне знать о вашем решении? Очевидно, нам необходимо привлечь кое-каких новых людей, встает также вопрос о помещении… Подумайте над этим, Джордж. Обдумайте мое предложение в течение уик-энда и сообщите мне о своем решении в понедельник, договорились? Сам секретарь очень бы желал, чтобы вы…

— Да, я дам вам знать. Очень мило с вашей стороны.

— Ну, что вы. Кроме того, я ведь только лишь советник, Джордж, вы же знаете. Этот вопрос — внутреннего характера. Я всего лишь добрый вестник, Джордж, как всегда, лишь мальчик на побегушках, рассыльный. Таков уж мой удел.

Мэстон посмотрел пристально на Смайли, поколебался какое-то мгновение и сказал:

— Я посвятил министров в суть дела… до определенных пределов, разумеется, настолько, насколько это было необходимо. Мы обсудили вопрос и какие шаги следует предпринять. Хоум Секретарь также присутствовал при обсуждении.

— Когда оно произошло?

— Сегодня утром. Были предложены очень серьезные санкции: заявить протест правительству Восточной Германии, потребовать выдачи нам этого человека, Мундта.

— Но мы же не признаем Восточную Германию как государство.

— Именно так. В том-то и заключается вся сложность. Однако мы имеем возможность передать свой протест через посредничество третьей страны.

— Как, например, Россия?

— Как, например, Россия. Правда, в свете нынешней обстановки есть мнения не в пользу подобной акции: предание фактов гласности — в любой форме, какую бы она ни приняла, — может послужить во вред нашим национальным интересам. В той стране уже замечено известное недовольство по поводу перевооружения Западной Германии, и любое свидетельство разведывательной деятельности Германии в Англии — инспирированной ли русскими или нет — может подогреть это недовольство. Но у нас, знаете ли, нет и положительных свидетельств того, что Фрей работал в пользу русских. Дело может быть представлено публике таким образом, что он работал на свой страх и риск или в интересах объединения Германии.

— Я понимаю.

— Пока лишь немногие знают что-то об этих событиях, о фактической стороне дела. Это очень счастливое стечение обстоятельств. От лица полиции Хоум Секретарь предварительно гарантировал, что они сделают все возможное, чтобы информация по этому делу осталась конфиденциальной — насколько это будет возможно… Так, теперь скажите, Джордж, что за человек ваш Мендель? Можно на него положиться?

Смайли за такой вопрос возненавидел Мэстона.

— Да, — ответил он.

Мэстон поднялся с постели.

— Хорошо, — сказал он, — это хорошо. Ну, мне надо уходить. Могу я что-нибудь сделать для вас, быть вам в чем-нибудь полезным?

— Нет, спасибо. Обо мне прекрасно позаботится Гиллэм.

Уже стоя у двери, Мэстон произнес:

— Ну, что ж, выздоравливайте, Джордж. Советую принять предложение о работе. — Он сказал это доверительным тоном, с кривой улыбкой и таким многозначительным выражением на лице, как если бы для него было очень важно, чтобы Смайли принял его предложение.

— Благодарю вас за цветы, — сказал ему Смайли.

Дитер был мертв, он собственными руками убил его. Сломанные пальцы на правой руке, ломота во всем теле, тошнотворная головная боль и отвратительное чувство вины — все, все об этом напоминало. И Дитер позволил ему это с собой сделать, не выстрелил из пистолета: он помнил об их былой дружбе, и это удержало его руку, а Смайли вот забыл о ней, поднял руку на старого товарища. Встретились два старых друга и, вместо того чтобы вспоминать былые дела и битвы, бросились друг на друга, как дикие звери. Они боролись в тумане на прогалине векового леса жизни. И все-таки Дитер вспомнил, а Смайли — нет. Они сошлись, как люди из разных миров. Дитер, максималист и приверженец абсолютной доктрины, дрался за свою новую цивилизацию. Смайли, рационалист и защитник существующих институтов, дрался, чтобы не дать ему это сделать. «О, Господи, — сказал Смайли, — кто же был прав, кто же был тогда из нас человек?»

Он встал с постели и начал старательно одеваться. Он почувствовал, что пришла пора вставать.

17. Уважаемый господин Советник

«Уважаемый господин советник,

Отвечаю наконец на предложение отдела кадров о повышении меня по службе и назначении на новую должность в департаменте. Весьма сожалею о том, что не ответил раньше. Причиной задержки с ответом на сделанное мне предложение послужило мое плохое самочувствие в последние дни, а также ряд личных и других проблем, не имеющих к департаменту никакого отношения.

Поскольку я чувствую себя недостаточно физически здоровым, считаю, что было бы неразумно принять сделанное мне предложение. Прошу Вас передать мой ответ работникам отдела кадров.

Уверен, что Вы сможете понять мотивы, которыми я руководствовался при принятии мной этого решения.

Ваш Джордж Смайли».

«Дорогой Питер,

Прилагаю заметки по делу Феннана. Это единственный экземпляр. По прочтении заметок передай их, пожалуйста, Мэстону. Я думаю, что есть необходимость произвести некоторые записи по следам этих событий — даже в том случае, если в действительности они и не имели места.

Всегда твой, Джордж».

«Дело Феннана»

«В понедельник, 2 января, я проводил интервью, конфиденциальную беседу с Сэмюэлом Артуром Феннаном, старшим служащим Форин Оффис, с целью выяснения обстоятельств, изложенных в письме анонимного автора, и выдвинутых против Феннана обвинений. Интервью было организовано в соответствии с принятой процедурой, то есть после согласования данного вопроса с уполномоченным по кадрам в Форин Оффис.

У нас не имелось никаких компрометирующих Феннана данных, за исключением того факта, что в тридцатые годы, во время его учебы в Оксфорде, он проявлял симпатии к коммунистическому учению. Этому факту не придавалось большого значения. Поэтому беседа некоторым образом носила рутинный, формальный характер.

Комната, в которой работал Феннан, оказалась непригодной для проведения подобного конфиденциального разговора, поэтому мы, воспользовавшись хорошей погодой, решили провести его на открытом воздухе, в Сент-Джеймс Парке, вне стен министерства.

Как выяснилось впоследствии, нас узнал и наблюдал за ходом этой беседы агент восточногерманской разведывательной службы, который во время войны сотрудничал со мной. Остается невыясненным, наблюдал ли он сцену нашего интервью по причине того, что держал Феннана под своего рода наблюдением, или просто случайно оказался в этот момент в парке.

Вечером 3 января полиция графства Суррей сообщила о совершенном Феннаном самоубийстве. Напечатанная на машинке и собственноручно подписанная Феннаном записка содержала обвинения в адрес представителей службы государственной безопасности, жертвой некомпетентной работы которых он якобы стал.

В ходе проведенного расследования тем не менее выяснились следующие факты, позволившие предположить ложность обвинений и нечестную игру:

1. В 19.55 вечера того дня, когда Феннан покончил жизнь самоубийством, он позвонил на коммутатор телефонной станции в Уоллистоне и попросил, чтобы ему позвонили домой в 8.30 утра следующего дня.

2. Незадолго до своей смерти Феннан сварил себе чашку какао, но не выпил его.

3. Застрелился он предположительно внизу, в холле, рядом с лестницей, ведущей на второй этаж. Записка была обнаружена около тела.

4. Представляется маловероятным, что он напечатал свою предсмертную записку, поскольку редко пользовался машинкой, и еще менее последовательным и логичным с его стороны было бы спускаться вниз, в холл, чтобы застрелиться там.

5. В день своей смерти он написал и отправил мне по почте приглашение, в котором настаивал на встрече в Марлоу во время ленча на следующий день.

6. Впоследствии выяснилось то обстоятельство, что Феннан попросил себе отгул на 4 января, среду. Своей жене, очевидно, он об этом не сообщил.

7. Обратил на себя внимание тот факт, что предсмертная записка была напечатана на собственной машинке Феннана, шрифт которой содержал некоторые особенности, характерные и для шрифта, которым было напечатано анонимное письмо. Лабораторная экспертиза, однако, заключила, что оба письма были напечатаны на одной и той же машинке, но разными людьми.

Миссис Феннан, находившаяся в вечер самоубийства ее мужа в театре, на предложение объяснить заказанный на 8.30 утра телефонный звонок с коммутатора станции, ложно заявила, что делала заказ сама. На коммутаторе телефонной станции определенно уверены, что это не так.

Миссис Феннан заявляла, что ее покойный муж после проведения с ним конфиденциальной беседы сотрудником органов государственной безопасности был крайне нервным, находился в состоянии депрессии, которое и определило характер обвинений, изложенных в его предсмертном письме.

После полудня 4 января я приехал от миссис Феннан к себе домой в Кенсингтон. Увидев мелькнувшую в моем окне фигуру, я позвонил в собственную дверь. Мне открыл мужчина, оказавшийся впоследствии сотрудником восточногерманской разведки. Он предложил мне войти внутрь дома, но я отклонил его предложение и возвратился к моей машине, запомнив в то же время номера всех припаркованных поблизости автомобилей.

Вечером того же дня я посетил небольшой гараж на Бэттерси-стрит с целью навести справки об одной из машин, зарегистрированных под именем владельца этого гаража. На меня было совершено нападение, в результате которого мне была нанесена травма головы. Спустя три недели неподалеку от Бэттерси Бридж было обнаружено в Темзе тело владельца гаража. Экспертизой установлено, что Эдам Скарр утонул, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения. На теле не было обнаружено следов насильственной смерти, сам же покойный пользовался репутацией хронического алкоголика.

Следует особо отметить тот факт, что на протяжении последних четырех лет Скарр предоставлял анонимному иностранцу в пользование свою машину и получал за это щедрое вознаграждение. По договоренности Скарр не знал имени пользователя, а обращался к нему исключительно по кличке «Блонди» и мог с ним связаться только по телефону. Номер телефона представляет для нас особую важность: это был номер восточногерманского представительства сталелитейной промышленности.

Между тем было проведено расследование того, в какой степени алиби миссис Феннан соответствует действительности. В результате этого расследования стало известно следующее:

1. Миссис Феннан посещала Уэйбридж Репертори театр дважды в месяц, по первым и третьим вторникам каждого месяца. (Примечание: Клиент Эдама Скарра пользовался его машиной в первый и третий вторник каждого месяца.)

2. Она всегда приносила с собой папку для нот и оставляла ее в гардеробе.

3. Во время своих посещений театра она встречалась каждый раз с мужчиной, описание внешности которого соответствует внешности как нападавшего на меня, так и описанию внешности клиента Скарра. Один из театральных работников ошибочно принимал этого мужчина за мужа миссис Феннан. Он также приносил с собой папку для нот и оставлял ее в гардеробе.

4. Вечером того дня, когда было совершено убийство, миссис Феннан покинула театр рано, забыв забрать свою папку, а ее друг так и не появился. Поздно вечером она позвонила в театр и спросила, можно ли тогда же забрать ее папку. Она, по ее утверждению, потеряла номерок в гардероб.

На настоящий момент незнакомец идентифицируется как работник восточногерманского представительства сталелитейной промышленности под именем Мундт. Главой представительства был герр Дитер Фрей, во время войны сотрудничавший с нашей службой разведки. Фрей обладал богатым операционным опытом работы. После войны он подвизался на государственной службе в советской зоне оккупации Германии. Нахожу нужным также особо отметить тот факт, что Фрей работал под моим началом во время войны на вражеской территории и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, как агент талантливый и склонный к изобретательности в работе.

Таким образом, я решил провести с миссис Феннан третью беседу. Она раскололась и призналась в том, что работала в качестве курьера для своего мужа, который был завербован Фреем во время их отдыха на горнолыжном курорте пять лет тому назад. Сама она принимала участие в разведывательной деятельности неохотно, частично из чувства лояльности по отношению к мужу, частично для того, чтобы уберечь его от собственной его неосторожности и невнимательности при исполнении им шпионских функций. Фрей увидел меня в парке разговаривающим с Феннаном. Принимая во внимание то, что я был оперативным сотрудником, он сделал заключение, что Феннан либо находится под подозрением у нас, либо ведет двойную игру… Он отдал Мундту приказание ликвидировать Феннана, а его жена была принуждена хранить молчание, поскольку сама являлась соучастницей преступления. Она даже собственноручно напечатала текст его предсмертной записки на том листке бумаги, где предварительно была поставлена его подпись.

Способ, при помощи которого она передавала Мундту разведывательные данные, добытые ее мужем, достаточно примечателен. Она копировала документы, помещала свои записи в папку для нот и брала ее с собою в театр. Мундт приносил в театр такую же папку, в которой были деньги и инструкции, и так же, как и миссис Феннан, сдавал ее в гардероб. Им оставалось лишь обменяться номерками. Когда Мундт не появился вечером в день убийства, она, повинуясь данным ей инструкциям, отправила номерок почтой по известному ей адресу в Хайгейт. Она покинула театр до окончания представления с тем, чтобы успеть к последней отправке почты из Уэйбриджа. Когда позднее тем же вечером Мундт потребовал предъявить ему папку для нот, она рассказала ему о своем поступке. Мундт настаивал на том, чтобы забрать папку с донесениями в тот же вечер, поскольку не желал совершать еще одну поездку в Уэйбридж.

Когда на следующее утро я беседовал с миссис Феннан, один из тех вопросов, которые я ей задал (вопрос по поводу звонка в 8.30), до такой степени заставил ее насторожиться, что она сообщила о нем Мундту по телефону. Именно он впоследствии и послужил поводом для нападения на меня вечером того же дня.

Миссис Феннан сообщила мне адрес и телефон, по которому она контактировала с Мундтом, причем последнего она знала только по псевдониму «Фрейтаг». Как адрес, так и телефон соответствовали меблированным комнатам, которые снимал некий пилот из «Люфт-Европы», часто предоставлявший Мундту пристанище по просьбе последнего и вообще обеспечивавший прикрытие его шпионской деятельности. Пилот (предположительно курьер восточногерманской разведывательной службы) не возвращается в нашу страну с 5 января.

Таковы были в общей сложности признания, сделанные миссис Феннан, которые при ближайшем рассмотрении и анализе вели в никуда. Шпион был мертв, его убийцы исчезли из нашего поля зрения… Оставалось, таким образом, лишь производить подсчет нанесенного его деятельностью ущерба. Был сделан официальный запрос в Форин Оффис, а мистеру Феликсу Тавернье было поручено выяснить объем и характер информации, к которой Феннан имел доступ и которой имел возможность воспользоваться. Тавернье провел такой анализ, опираясь на данные, содержащиеся в журналах, где отмечались все дела и досье, запрашиваемые Феннаном по работе, а также дата запроса и возвращения документов в архив. Сюда входили все записи, начиная с момента, когда Феннан был завербован Фреем. Примечателен тот факт, что проверка не обнаружила признаков специального использования Феннаном архивов с целью добычи секретных данных. Феннан не обращался практически к фондам секретной информации, а скорее использовал архивы в целях своей непосредственной текущей работы. В последние шесть месяцев Феннан имел допуск к особо засекреченной информации, однако он совершенно этим не пользовался и не брал для работы на дому никаких грифованных материалов. Те же материалы, что он брал на дом в этот период своей деятельности, не были секретными, по большей части это все была информация самого низшего качества, причем она касалась вопросов, напрямую не связанных с его непосредственной деятельностью в министерстве. Изложенные факты никак не согласовывались с образом Феннана-шпиона. Возможно, однако, предположить, что он потерял интерес к шпионской деятельности и пригласил меня на ленч, чтобы сделать первый шаг к признанию. Возможно также предположить, что анонимное письмо, которое обязательно привело бы его к контакту с нашим департаментом, он также написал сам.

Б этой связи я отметил бы два факта. Под чужим именем и с фальшивым паспортом Мундт покинул (самолетом) пределы нашей страны на следующий день после того, как миссис Феннан сделала свое признание мне. Ему удалось избежать опознания в аэропорту в ходе паспортного контроля, но впоследствии стюардесса легко опознала его по фотографии. Во-вторых, в записной книжке Феннана были найдены имя и официальный телефон Дитера Фрея, что, несомненно, является вопиющим нарушением всех законов конспирации и шпионажа.

Представляется затруднительным понять, почему Мундт выжидал на протяжении трех недель, даже и после убийства Скарра оставаясь в Англии. Совершенно не стыкуется характеристика деятельности Феннана, которая была дана миссис Феннан, с откровенно неупорядоченным и непродуктивным отбором информации, который он осуществлял якобы для разведслужбы Восточной Германии. Факты его дела, будучи подвергнуты многократному анализу, неизменно приводят к одному выводу: единственное свидетельство того, что Феннан был шпионом, исходит от его жены. Если факты были таковы, как она их излагала, то почему миссис Феннан не попала в число всех тех опасных свидетелей, обладающих информацией по делу Феннана, которых ликвидировали Мундрт и Фрей.

С другой стороны, почему бы не предположить, что шпионом являлась как раз она сама?

Тогда становится вполне объяснимой дата отъезда Мундта: он уехал сразу же после того, как получил от миссис Феннан заверения в том, что я поверил в искренность ее ложного признания. Это проливает свет на загадку записей в книжке Феннана: Фрей был для него лишь случайным знакомым по горнолыжному спорту, иногда заезжавшим к ним в Уоллистон. Становится объяснимым и выбор Феннаном документов для работы на дому. То, что он сознательно отбирал документы, не представлявшие угрозы государственным интересам, свидетельствует только об одном: в последние полгода он начал подозревать свою жену.

Отсюда же проистекает его приглашение в Марлоу, явившееся логическим следствием беседы, произошедшей между нами за день до этого. Феннан решил поделиться со мной своими подозрениями и взял с этой целью день отгула — обстоятельство, о котором его жена явно не была осведомлена. Это также помогает понять, почему Феннан отправил нам анонимное письмо с разоблачениями в собственный адрес: он хотел вступить с нашим департаментом в контакт, чтобы попутно разоблачить свою жену.

Развивая это предположение, мы сможем убедиться, что миссис Феннан была компетентным и опытным специалистом в вопросах шпионского ремесла. Техника, которой они с Мундтом пользовались, напомнила мне технику, применявшуюся Фреем во время войны. То, что существовал запасной вариант — отправить почтой номерок от гардероба — очень типично для скрупулезной разработки им операций и каналов связи. Оказывается, миссис Феннан действовала с точностью и решительностью, несовместимыми с ее заявлением, что была принуждена играть роль курьера и делала это крайне неохотно.

Логическое доказательство того факта, что миссис Феннан является шпионкой, а вовсе не жертвой, не обязательно означает, что описанные ею события, произошедшие вечером того дня, когда был убит Феннан, не соответствуют действительности. Знай миссис Феннан о намерении Мундта ликвидировать Феннана, она бы не взяла с собой в театр папку для нот и не отправила бы почтой номерок от гардероба.

Казалось, что найти улики против миссис Феннан возможно только с возобновлением ее контактов с контролером. Во время войны Фрей придумал оригинальный способ оповещения в крайних ситуациях и детально его разработал и усовершенствовал. Это целый код, основанный на фотоснимках и видовых открытках. Сам сюжет фотоснимка содержал смысл послания. Религиозный сюжет, как, например, изображение Мадонны или церкви, означал требование о встрече ранним утром. Получатель открытки, в свою очередь, посылал ответ в виде совершенно не относящегося к делу послания, но обязательно указывал дату отправления письма. Встреча должна была состояться ровно через пять дней после указанной в письме даты.

Существовала вероятность того, что Фрей, чье ремесло столь мало претерпело изменений со времен войны, вполне мог придерживаться той же техники оповещения агента — в конце концов эта система была предназначена лишь для редких, крайних случаев. Положившись на это, я отправил Эльзе Феннан открытку с видом церкви. Сделал я это из Хайгейта. Я питал пусть и призрачную, но надежду на то, что она решит: открытка к ней пришла по каналам агентуры Фрея. Она тотчас же отреагировала, послав по неизвестному нам адресу за границу билет на театральный спектакль в лондонском театре, который должен был состояться через пять дней. Послание миссис Феннан достигло Фрея и было воспринято им как срочный вызов. Будучи осведомленным о том, что Мундт был скомпрометирован «признанием» миссис Феннан, он решил ехать на встречу сам.

Вследствие этой переписки они встретились в Шеридан-театре, Хеммерсмит, в среду 15 февраля.

Сначала каждый из них предполагал, что его вызвал партнер, но когда Фрей догадался, что его вызвали обманом, он решился на драматический поворот в своих действиях. Должно быть, как только Фрей почувствовал, что находится под наблюдением, он предпринял решительные действия против миссис Феннан, которая, по его мнению, заманила его в ловушку. Мы так никогда и не узнаем, как обстояло дело в действительности, потому что он убил ее. Способ, при помощи которого он совершил убийство, лучше всего, пожалуй, описан в отчете о проведенном расследовании: «Смерть наступила в результате единичного нажатия изрядной силы на гортань убитой, в частности, на отростки щитовидного хряща, вызвавшего почти мгновенное удушье». По всей видимости, убийца миссис Феннан не был новичком в подобных делах.

За Фреем была организована слежка, его преследовали до баржи, превращенной в жилое помещение и пришвартованной недалеко от Чейнуок. В момент задержания он оказал отчаянное сопротивление и упал в результате схватки в реку, откуда было извлечено его тело».

18. Между двумя мирами

Не слишком респектабельный клуб Смайли обычно пустовал по воскресеньям, но миссис Стерджен оставляла дверь незапертой на случай, если кому-нибудь из ее джентльменов вздумается заглянуть на огонек. Она сохраняла в отношениях с ними ту же суровую и властную манеру, которая сложилась еще в незапамятные оксфордские времена, когда ее счастливчики-жильцы боялись свою домовладелицу пуще целой армии надзирателей и халдеев-учителей. Она прощала любую шалость, но при этом ясно давала понять, что это уникальный случай, когда она прощает, больше пощады, мол, не предвидится. И каждый случай был первым и последним. Однажды она заставила юного Стида-Эспри положить в кружку, предназначенную для сбора денег в пользу бедных, десять шиллингов за то, что он привел семерых гостей, не предупредив ее заблаговременно, но потом приготовила такой обед, что они запомнили его на всю жизнь.

Они сидели за тем же столиком, что и тогда. Мендель выглядел немного постаревшим и чуть бледнее, чем обычно. Он почти не разговаривал во время трапезы, обращаясь с ножом и вилкой с той аккуратностью и обстоятельностью, какие вкладывал во все, чем бы ни занимался. Говорил за всех, по большей части, Гиллэм, поскольку Смайли сегодня был что-то молчалив. Они чувствовали себя спокойно и раскрепощенно.

— Почему она это сделала? — вдруг спросил Смайли.

Он медленно покачал головой. — Мне кажется, я знаю, почему, но теперь нам остается только гадать. Я думаю, она мечтала о мире без конфликтов, управляемом и сохраняемом этой новой доктриной. Однажды я ее рассердил, и она крикнула мне: «Я — Бродячая Жидовка, ничейная земля, поле боя для ваших игрушечных солдатиков». Когда она увидела, что в новой Германии возрождается дух старой, пузатая, напыщенная спесь, как она говорила, я думаю, что она решила: это для нее уже слишком; я думаю, что она поняла свою бесполезность и тщетность своих страданий, своей жертвы, увидела процветание своих былых преследователей — и взбунтовалась. Пять лет назад, рассказывала она мне, они встретили Дитера, когда катались в Германии на лыжах во время отпуска. К тому времени процесс становления Германии как ведущей западноевропейской державы уже вполне наметился и определился.

— Она была коммунистка?

— Не думаю, вряд ли у нее была тяга к розовым облакам. Она, как мне кажется, просто боялась новых катаклизмов и ожесточения. «Мир» теперь, кажется, слово ругательное, не так ли? Ну, так вот, она, видимо, хотела всего лишь мира.

— А что же Дитер?

— Господь его разберет, что нужно было Дитеру. Почестей, мне кажется, и социализма. — Смайли пожал плечами. — Они мечтали о мире и свободе… А стали шпионами и убийцами.

— Боже праведный, — тихо произнес Мендель.

Смайли помолчал, глядя в свой стакан. Потом все-таки сказал:

— Я не надеюсь на то, что вы их поймете. Вы видели только конец жизненного пути, пройденного Дитером. Я же видел еще и его начало. Он прошел полный круг. Мне кажется, он так и не переборол в себе чувство вины за предательство во время войны. Ему необходимо было загладить свою вину. Он был из тех строителей нового мира, которые ничем другим, кроме разрушения, не занимаются, — вот и все.

Гиллэм вежливо вмешался.

— А как насчет звонка в 8.30?

— Ну, с этим-то много проще. Феннан хотел встретиться со мной и поэтому взял день отгула, но не мог, разумеется, рассказать об этом Эльзе. Он придумал этот телефонный звонок, чтобы оправдать перед ней свою поездку в Марлоу. Будь это как-то иначе, — она бы попыталась мне что-нибудь наплести, придумать свое объяснение. Но это всего лишь мои догадки.

В широком зеве камина потрескивал огонь.

Смайли поймал полночный авиарейс в Цюрих. Ночь была замечательная, и сквозь маленькое окошко около его кресла он смотрел на простирающееся за серым крылом звездное небо, такое громадное и неподвижное, как будто это вечность протянулась и застыла между двумя мирами. Видение действовало на него успокаивающе, прогоняло и утихомиривало его страхи и сомнения, он ощущал себя почти фаталистом перед непостижимыми тайнами Вселенной. Все казалось таким незначимым — и ее патетический призыв к любви, и его возвращение к одиночеству.

Вскоре показались огни французского берега. Он смотрел на эти далекие огни и переживал про себя всю эту чужую статическую жизнь внизу: резкий запах голубых «Галуаз» и чеснока, хорошая вкусная еда, гул голосов в бистро. Мэстон был далеко, за миллион миль от него, со своими скучными бумагами и блистательными политиками.

Смайли, наверно, казался его спутникам по самолету довольно странной фигурой: маленький толстый человек, довольно мрачный, но вот он заказал себе выпивку и улыбнулся. Его сосед, молодой светловолосый мужчина, осторожно и изучающе разглядывал его. Ему был хорошо известен этот тип пассажиров: уставший от повседневных забот старший клерк или какой-нибудь управляющий отправляется в Европу поразвлечься. Он находил это довольно отвратительным.

1

Апис — священный бык у древних египтян.

2

Скала (делла), Кан Гранде (1291–1329) — правитель Вероны, глава гибеллинов Ломбардии; дал приют изгнанному из Флоренции Данте.

3

Скульптура Бартольди, посвященная сопротивлению Бельфора в войне с Пруссией 1870–71 гг. Ее бронзовая копия находится в Париже.

4

До свидания (фр.).

5

Точно! (фр.)

6

Здесь: «приступ утреннего слабодушия» (фр.).

7

Диалекте (фр.).

8

Le Mercerie — торговая улица в Венеции.

9

Хорошие чаевые (шпал.).

10

У. Шекспир. Венецианский купец, пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

11

Старых прокураций (итал.).

12

Часовая башня (итал.).

13

В благотворной лунной тишине (лат.).

14

Вещественное доказательство, улика (лат.).

15

Будьте мудры как змеи и просты как голуби — Матфей 10:16.

16

Что вы хотите? (фр.)

17

Свадебный и банкетный зал (итал.).

18

Душеприказчика (лат.).

19

Форин Оффис (Ф.О.) — Министерство иностранных дел.

20

Уголовно-следтвенный отдел.

21

Министр иносранных дел.

22

Старший полицейский офицер.

23

Хоум Секретарь, глава полицейского ведомства.

24

P. m — post meridiem (лат.) — пополудни.

25

Клуб с постоянной труппой актеров и определенным репертуаром в Уэйбридже.

26

«Блудный теленок» (англ.)

27

Английская серебряная монета в 2 шиллинга 6 пенсов, находившаяся в обращении до 1946 года.

28

Полицейский, полисмен (англ. разг.).

29

Большая лондонская тюрьма.

30

Шум прибоя (англ.).

31

Театр с постоянной труппой актеров и определенным репертуаром.

32

Доверенное лицо, беспрекословно исполняющее все поручения.

Content

Тайна желтых нарциссов

Франк Хеллер Миллионы Марко Поло

Глава первая В которой доктор Циммертюр идет в баню

1

2

3

Глава вторая Которая доказывает, что всякий доктор — исповедник

Глава третья Немного размышлений и три отъезда

Глава четвертая Иголка в стоге сена

Глава пятая Библиотечные изыскания

Глава шестая Продолжение библиотечных изысканий

Глава седьмая Сатурн входит в знак Рыб

Глава восьмая Меркурий против Сатурна — первый раунд

Глава девятая Меркурий против Сатурна — второй раунд

Глава десятая Голубка пуглива

1

2

3

4

Эдгар Уоллес Тайна желтых нарциссов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Джон Ле Карре Звонок мертвецу (в бумажной книге - отрывок; здесь - полностью)

1. Краткое введение к биографии Джорджа Смайли

2. Мы работали круглые сутки

3. Эльза Феннан

4. Кофе у фонтана

5. Мэстон и пламя свечей

6. Чаепитие с сочувствием

7. История, рассказанная мистером Скарром

8. Воспоминания на больничной койке

9. Совершая приборку

10. История, рассказанная недотрогой

11. Малореспектабельный клуб

12. Мечта на продажу

13. Плохая работоспособность Сэмюэла Феннана

14. Группа фигурок из дрезденского фарфора

15. Последний акт

16. Эхо в тумане

17. Уважаемый господин Советник

18. Между двумя мирами

1