Майкл Бенсон

Космическая Одиссея 2001: как Стэнли Кубрик и Артур Кларк создавали культовый фильм

Памяти моего отца, Раймонда Э. Бенсона

2 ноября 1924 – 12 ноября 2017

© Сажина Д., перевод, 2018

© Калинина Д., перевод, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Главные персонажи в порядке появления

Артур Ч. Кларк – футурист, научный фантаст, эссеист

Майк Уилсон – коллега Кларка в 1950-е —1960-е

Карл Саган – астроном, астрофизик; позже автор бестселлеров

Роджер Карас – публицист, вице-президент двух продюсерских компаний Стэнли Кубрика: Hawk Films и Polaris Productions; позже ведущий адвокат, защищающий права животных

Стэнли Кубрик – режиссер и продюсер

Скотт Мередит – литературный агент Кларка в Нью-Йорке

Гектор Эканаяке – ассистент Кларка, позже его бизнес-партнер

Рэй Лавджой – ассистент Кубрика, ведущий киномонтажер

Кристиана Кубрик – художница, актриса, жена Стэнли

Уильям Сильвестр – актер, сыгравший советника президента по научным вопросам Хейвуда Флойда

Кон Педерсон – супервайзер по визуальным эффектам

Дуглас Трамбулл – супервайзер по визуальным эффектам

Роберт Гэффни – оператор, снимал кадры второго плана в космосе

Луис Блау – адвокат Кубрика в Лос-Анджелесе и близкий соратник

Уолли Джентльман – режиссер, специалист по визуальным эффектам Дуглас Рэйн – канадский актер, озвучивший голос компьютера

HAL-9000

Фред Ордуэй – технический и научный консультант

Гарри Ланг – графический художник и художник-постановщик

Роберт О’Брайан – глава MGM и гендиректор

Кир Дулли – актер, сыгравший командира корабля Дэйва Боумена

Гари Локвуд – актер, сыгравший второго члена команды Фрэнка Пула Виктор Линдон – ассоциированный продюсер

Тони Мастерс – главный художник-постановщик

Энтони Фревин – личный помощник режиссера

Эрнест Арчер – художник-постановщик, супервайзер по визуальным эффектам

Уолли Виверс – ответственный за визуальные эффекты

Брайан Джонсон – ассистент по спецэффектам

Роберт Битти – актер, сыгравший капитана лунной базы Ральфа Хальворсена

Боб Картрайт – изначальный художник-декоратор

Джеффри Ансуорт – главный оператор

Дерек Крэкнелл – первый ассистент режиссера

Кельвин Пайк – второй оператор

Джон Алькотт – ассистент Ансуорта, оператор в отрывке «На заре человечества»

Брайан Лофтус – спецэффекты

Эндрю Биркин – ассистент режиссера

Стюарт Фриборн – гример

Дэн Рихтер – мим, сыгравший главную обезьяну, Смотрящий на Луну Дэвид Де Вильде – первый ассистент монтажера

Билл Уэстон – каскадер

Том Ховард – супервайзер по визуальным эффектам

Пьер Булла – фотограф в отрывке «На заре человечества»

Колин Кэнтвелл – спецэффекты

Ян Харлан – шурин Кубрика и неформальный помощник по подбору музыки

Глава 1

Пролог: Одиссея

Сама бессмысленность жизни заставляет человека создавать свои собственные смыслы.

– СТЭНЛИ КУБРИК

20 век породил две современные версии гомеровской «Одиссеи». Первая – «Улисс» Джеймса Джойса, который свел десятилетие странствий Одиссея к одному ирландскому городу Дублину и к одному, кажется, выбранному произвольно дню – 16 июня 1904 года. В «Улиссе» хитрого короля Итаки сыграл мещанин Леопольд Блум – миролюбивый еврейский рогоносец с необыкновенно увлекательной внутренней жизнью, с которой нас на протяжении большей части романа знакомит автор. С 1918 по 1920 год роман публиковался частями, а полностью был издан в 1922.

Вторая – «Космическая одиссея 2001» Стэнли Кубрика и Артура Ч. Кларка, в которой острова южного побережья Средиземного моря стали планетами и лунами Солнечной системы, а сами темно-красные воды стали безвоздушным вакуумом межпланетного, межзвездного и даже межгалактического пространстве.

Фильм снимали на негативную кинопленку шириной 65 мм, изначально кадры проецировали на гигантские изогнутые экраны «Синерама» в специально оборудованных кинотеатрах. Премьера в Вашингтоне состоялась 2 апреля 1968 года, в Нью-Йорке – на следующий день. Продюсером и режиссером фильма был Кубрик, замысел фильма принадлежал ему и Кларку, одному из главных авторов «золотого века» научной фантастики. Изначально фильм длился 161 минуту, но после провальной серии рецензий и премьерных показов режиссер сократил его до более скромных 142 минут.

Стратегия Джойса заключалась в том, чтобы трансформировать Одиссея в доброжелательного космополита-фланера и художественно сократить 10 лет опасных происшествий до 24 часов в непосредственной близости от реки Лиффи. Кубрик и Кларк же подошли к делу противоположным образом. Они посмотрели на историю об Одиссее сквозь призму науки, которая в течение 19-го и 20-го столетий полностью изменила наши ощущения размера и длительности Вселенной – в связи с этим они необыкновенно широко раздвинули пространственные и временные гомеровские границы. «Космическая Одиссея» развертывается в промежутке четырех миллионов лет человеческой эволюции от австралопитеков, которые борются за выживание в Южной Африке, до путешествующих по космосу гомо сапиенсов XII века, а в центре всего этого – смерть и перерождение астронавта Дэйва Боумена, нового Одиссея, который становится каким-то пугающим постчеловеческим «Звездным Ребенком». В последней сцене невесомый эмбрион возвращается на Землю под звуки «Как говорил Заратустра» Рихарда Штрауса – саундтрека, призванного помочь зрителю достигнуть катарсиса.

В «Космической одиссее» назойливые боги древних стали непостижимой любопытной внеземной сверхрасой. Они никогда не наблюдают непрерывно, лишь изредка спускаются со своего галактического Олимпа, чтобы вмешаться в человеческие дела. Инструмент их силы – прямоугольный черный монолит – появляется в ключевые поворотные точки судьбы человечества. Впервые мы видим его среди истощенных человекоподобных обезьян в выжженных африканских пейзажах в отрывке «На заре человечества», тотемный внеземной артефакт «Одиссеи» порождает среди наших дальних предков идею использовать кости как оружие, чтобы в качестве урожая получить животный протеин, в изобилии пасущийся вокруг них. Эта подсказка к использованию инструмента неявно направляет виды к выживанию, к успеху – и, в конечном счете, технически опосредованному глобальному доминированию.

После скачка в это счастливое будущее – склейки, которая заслуженно приобрела репутацию самого впечатляющего в истории кинематографа перехода, – фильм ведет нас к пониманию того, что команда, исследующая Луну, обнаружила другой монолит – этот, кажется, был намеренно погребен миллиарды лет назад. Когда его раскапывают, и на него впервые за миллионы лет попадает солнечный свет, он посылает мощный радиосигнал в сторону Юпитера – это, очевидно, сигнал, предупреждающий его создателей, что на Земле появился вид, способный к путешествию по космосу. Туда посылают гигантский космический корабль «Дискавери».

Несмотря на то, что параллели с «Одиссеей» не так тщательно вплетены в структуру фильма, как в «Улиссе», они совершенно точно существуют. Суперкомпьютер HAL-9000, приведенный в действие ошибочным программированием, сходит с ума и убивает большую часть команды: он представляет из себя крайне спокойный бестелесный голос и сеть отдельных светящихся глаз – образ, в котором достаточно легко угадывается легендарный Циклоп. Единственный выживший астронавт, капитан корабля Дэйв Боумен, должен сражаться с компьютером до смерти. Не только борьба с кибернетическим Циклопом, но и само имя Боумена[1] отсылает нас к Одиссею, к моменту, когда последний возвращается в Итаку и, натягивая лук Аполлона, попадает стрелой сквозь 12 колец 12-ти секир и убивает женихов своей жены. Nostos, или возвращение домой, было так же нужно Одиссею Кубрика и Кларка, как и гомеровскому.

Во многом как Джойс, но сохраняя свое широкое видение, авторы «Космической одиссеи» брали параллели с Гомером в качестве отправной точки, но не в качестве финального слова. Когда они начали работу в 1964 году, изначальной их мотивацией было изучение универсальных структур всех человеческих мифов. Им помогала магистерская работа Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой», которая снабдила их образцом для создания новой работы по мифологии. В самом начале совместной работы Кубрик процитировал Кларку отрывок, касающийся универсального обряда перехода любого мифологического героя, который, по мнению Кэмпбелла, неизменно включает «уединение – инициацию – возвращение».

Эту троичную структуру «можно назвать центральным блоком моно-мифа», написал Кэмпбелл. Этот термин он заимствовал у Джойса, который употребил его в своей последней большой работе «Поминки по Финнегану».

Изыскания Кэмпбелла помогли Кубрику и Кларку тщательно изучить архетипические внутренние механизмы мифологической человеческой тоски, расширяя этот шаблон не только на одну историю и одного героя, и даже не на один вид, но на полную траекторию движения человечества «от обезьяны до ангела», как отметил Кубрик в 1968. Они также явно отсылают к философскому роману 1891 года Фридриха Ницше «Как говорил Заратустра» с его мыслью, что человеческий вид – всего лишь переходный вид, достаточно разумный, чтобы понимать свое животное начало, но еще недостаточно цивилизованный. Эту идею они оба поддерживали: Кларк с точки зрения своего прирожденного оптимизма насчет способностей человека, Кубрик с точки зрения своего закоренелого скептицизма. Кажется, что это слияние противоположных мировоззрений дало «Одиссее» такую будоражащую смесь агностицизма и веры, цинизма и идеализма, смерти и перерождения.

В Кларке Кубрик нашел наиболее сбалансированные и креативные творческие отношения в своей карьере. Режиссер принимал все важные решения во время съемок фильма, когда проект запустили, во всех важных вопросах оставались равные отношения между двумя очень разными, невероятно одаренными персонажами. Как и Джойс, оба они были эмигрантами: семья Кубрика окончательно обосновалась в Англии после начала съемок «Одиссеи», а Кларк был резидентом Цейлона, позднее Шри-Ланки – с 1956 до его смерти в 2008.

Во время выхода «Одиссеи» в 1968 Кубрику было 39, столько же было и Джойсу, когда вышел «Улисс». Как и писатель, он был на вершине своих возможностей, он уже сделал два величайших фильма XX века. Каждый из них был разгромным обвинением человеческого поведения, выраженным через призму военного мировоззрения. Вышедший в 1957 году фильм «Тропы славы» обличал лицемерие французских генералов во время Второй мировой войны – хотя его значение ни в коем случае не ограничивается лишь одной армией или конфликтом. А его сатирический фильм 1964 года «Доктор Стрейнджлав», написанный вместе с Питером Джорджем и Терри Саузерном, показывающий суть гонки ядерного вооружения времен Холодной войны, является и резкой критикой, и едкой черной комедией. Оглушительный коммерческий успех и успех у критиков заложили основу крупномасштабной продюсерской поддержки, нужной для выхода «Одиссеи».

Метод Кубрика заключался в поиске существующего романа или оригинального концепта, а затем адаптации его для экрана, в процессе чего он всегда накладывал на исходный текст печать своей холодной – но не обязательно пессимистичной – оценки человеческой природы. Эрудит-самоучка, в некотором смысле он был потрясающим жанровым режиссером, виртуозно переключающимся между установившимися кинематографическими категориями и формами неугомонного аналитического ума, он всегда переступал пределы и расширял границы. В течение своей карьеры он переосмыслил и переоценил множество жанров: нуарное ограбление, военный фильм, исторический костюмированный жанр, фильм ужасов, научно-фантастическую эпопею – он каждый раз трансформировал и придавал новое прочтение устоявшемуся канону, благодаря обширным и трудоемким исследованиям, которые сопровождались бескомпромиссным отказом от клише и излишних элементов.

Кубрик к каждому фильму относился как к крупному исследованию, он въедался в предмет с неотступным упорством перфекциониста, извлекая из него каждый секрет и используя каждую заключенную в нем возможность. Выбрав тему, он изучал ее годами, он читал все по этой теме, изучал все аспекты и только потом запускал объемный аппарат кинопроизводства. Когда он завершал предварительные исследования, то режиссировал свои картины со всей уверенностью просвещенного монарха. Он согласился быть наемным и загнанным в рамки режиссером в «Спартаке» 1960 года, после чего затеял свое собственное восстание рабов и никогда больше не работал над проектами, которые он сам не продюсировал. И хотя на практике такие студии, как MGM, оплачивали его счета и оказывали некоторое влияние, у него была практически полная творческая независимость. Тем не менее, «Спратак», продюсером которого выступил Кирк Дуглас (он же сыграл главную роль), является несомненным утверждением Кубрика в сфере высокобюджетного голливудского кино в качестве полноправного игрока. Картина, повествующая о судьбе одноименного фракийского гладиатора, который осуществил успешное восстание против Римской империи, выиграла четыре Оскара и Золотой глобус за лучший драматический фильм.

Как пример непревзойденного метода Кубрика, «Космическая одиссея» создавалась не только в обширной работе на подготовительном этапе, это продолжалось во время всего производства – беспрерывные, хорошо финансируемые исследования охватили и процесс съемок и даже растянулись на монтаж (который, учитывая значение визуальных эффектов, на самом деле был режиссерским оформлением, только под другим именем). На протяжении всего создания фильма режиссер и его команда открывали все новые инновации в кинематографических технологиях. Совершенно неординарный в сфере высокобюджетного создания кино, этот импровизированный, основанный на исследованиях подход был диковинным в сфере проектов такого масштаба. У этого фильма не было определенного сценария. Большая часть пунктов сюжета изменялась во время съемок. Важные сцены были изменены до неузнаваемости, а некоторые вообще были выброшены, когда подходило их время по расписанию. Документальный пролог, в котором ведущие ученые обсуждают внеземной разум, был снят, но отвергнут. Были построены гигантские декорации, в них нашли несоответствия и отбросили. Прозрачный двухтонный монолит из оргстекла был сооружен за огромные деньги, а потом его посчитали непригодным. И так далее.

На всем протяжении Кубрик и Кларк продолжали обсуждать детали. Одна стратегия, которую они изначально обговорили, заключалась в том, что их история – метафизическая, и даже мистические элементы должны были быть проработаны через абсолютный научно-технический реализм. Космические корабли, орбитальные станции, лунные базы и экспедиции на Юпитер – все было основано на реальных исследованиях и строго проверенной экстраполяции, большую часть информации предоставляли лидирующие американские компании, которые также создавали технологии и проводили экспертизы для НАСА. В конце 1965-х Джордж Мюллер, глава космической программы «Аполлон», осмотрел студийное оборудование фильма на севере Лондона. Тогда «Аполлон» был летными испытаниями непилотируемых космических ракет, а НАСА запускало предшественника программы «Джемини» – пилотируемую двумя людьми капсулу для амбициозной серии экспедиций на орбиту Земли. После обхода растущих декораций фильма и осмотра детально проработанных моделей центрифуг и космических кораблей человек, ответственный за отправку людей на Луну и за безопасное возвращение их на Землю – невероятное путешествие Одиссея, уже совершенное человеком, – был достаточно впечатлен, чтобы назвать съемки «НАСА ВОСТОК».

Кларку было пятьдесят, когда вышла «Одиссея». Когда Кубрик впервые связался с ним в 1964 году, он уже наслаждался крайне преуспевающей карьерой. Лучше всего он был известен как невероятно одаренный воображением научный фантаст, но он также был прозорливым эссеистом и одним из крупнейших сторонников экспансии человека в Солнечную систему в XX веке. Кроме своих фантастических и нефантастических творений, он играл заметную роль в истории технологий. Статья Кларка «Внеземные ретрансляторы» 1945 года, опубликованная в британском журнале Wireless World, предложила глобальную систему геостационарных спутников, которая, как он говорил, радикально изменит глобальные телекоммуникации. Некоторые транслируемые им идеи к тому моменту были уже известны, но Кларк синтезировал их столь безукоризненно, что его статью признали важным документом космической эры и информационной революции.

На произведения Кларка сильно повлияла работа британского фантаста Олафа Стэплдона (1886–1950), чьи эпохальные «Последние и первые люди» и «Создатель звезд» включают множество фаз эволюции сквозь широкие временные рамки. Ранние романы Кларка «Конец детства» (1953) и «Город и звезды» (1956) точно так же охватывают огромные промежутки времени таким образом, что монументальные изменения цивилизации можно рассмотреть очень детально. До сих пор считающийся его лучшей работой роман «Конец детства» рассказывает о том, как человеческая раса попадет под наблюдение кажущихся доброжелательными инопланетян, «сверхправителей». На странное видение Кларка окончания детства человечества также напрямую повлиял великий российский ученый и футурист Константин Циолковский, который в эссе, написанном в 1912 году, заявил: «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели». Это утверждение станет центральным кредо космической эры и найдет свое прямое выражение в финальных сценах «Одиссеи».

Как и «Улисс», «Одиссея» сначала была встречена разной степенью непонимания, пренебрежения и презрения, но также трепетным восхищением, в основном в среде молодого поколения. Первые показы этого фильма были тяжким испытанием, на премьере в Нью-Йорке фильм сопровождался гулом неодобрения, свистом и большим количеством уходов из кинотеатра. Большая часть городских критиков разгромила фильм, не стесняясь переходить на личности и используя при этом уничижительные термины. И, так же как и с Джойсом, многие коллеги Кларка и Кубрика из кожи вон лезли, чтобы опорочить фильм. Российский режиссер Андрей Тарковский, вероятно, величайший режиссер XX века, нашел фильм отталкивающим. Он назвал его «во многих пунктах – липой», он говорил, что его упор на «детали материальной структуры будущего» привел к трансформации «эмоционального фундамента фильма как художественного явления в мертвую схему, претендующую на правду». Сразу после выхода фильма друг и соратник Кларка, научный фантаст Рэй Брэдбери, написал негативный отзыв, ругающий медленный темп фильма и его банальные диалоги. Он же предложил решение: фильм стоило «пропустить через мясорубку, безжалостно».

Сейчас эти изначальные волны враждебности и непонимания можно трактовать как результат радикальных инноваций в фильме в отношении техники и структуры – еще одна схожесть с «Улиссом». За ними последовали скупые переоценки, по крайней мере со стороны некоторых, и зарождающееся осознание того, что на свет появилось значимое творение искусства. Сейчас «Одиссею» считают одной из тех крайне редких работ, которые навеки определяют свою историческую эпоху. Проще говоря она изменило наше отношение к нам же самим. В этом смысле также фильм легко выдерживает сравнение с шедевром Джеймса Джойса.

В обеих этих современных «Одиссеях» зрителей попросили принять новый вид восприятия нарратива. Хотя не Джойс изобрел поток сознания и внутренний монолог как литературный инструмент, он вывел их на новый уровень мастерства и сложности. Не Кубрик изобрел косвенную бесцельность и имажинистское повествование без диалогов – но вставив это в жанр научной фантастики и поместив это в столь широкое, наполненное разными видами поле пространства и времени, он по сути выдвинул это на новый уровень. «Одиссея» – в основном невербальный опыт, его легче сравнить с музыкальной композицией, чем с обычным основанным на диалогах коммерческим кинематографом. Авторское кино с бюджетом голливудского блокбастера, оно поставило зрителей в непривычную позицию, требующую «быть внимательными глазами», как отметил Кубрик.

Первоклассный импрессионистский портрет провинциального Дублина руки Джойса дает нам возможность испытать ранее недоступные внутренние потоки человеческих мыслей и чувств. «Космическая одиссея 2001 года» Кубрика и Кларка дает будоражащее видение человеческой трансформации из-за технологий, они ставят все наши стремления в колоссальные космические рамки и пробуждают существование внеземных существ настолько могущественных, что они уподобляются богам. Каждое из этих произведений имеет огромное влияние, у каждого есть бесчисленные последователи, пытающиеся сравняться с их философской широтой и технической виртуозностью. Ни одно из них так и не превзошло оригинал.

* * *

Мое собственное пожизненное увлечение «Одиссеей» началось весной 1968 года, когда мне было шесть. Моя мать, убежденный поклонник Кларка, сводила меня на дневной сеанс во время недель кинопремьеры. Было ли это в Вашингтоне (где мы тогда жили) или в Нью-Йорке (где, как мне кажется, это было), неясно. И хотя к тому моменту я уже пребывал в восхищении рывком в космос, наиболее грандиозной частью которого была программа «Апполон», с успехом завершившая беспилотное тестирование двух исполинских лунных ракет Сатурн V, – к первому погружению в столь сильную, многозначную, визуально ошеломляющую работу я оказался не готов.

Несомненно, в шесть лет ваши органы чувств открыты восприятию настолько, насколько они вообще могут быть, и я считаю, что мне повезло посмотреть этот фильм в этом возрасте. Пролог «На Заре человечества» был и приковывающим внимание, и тревожащим, а загадочное появление монолита под музыку дьявольски звучащего «Реквиема» Дьёрдя Лигети оставило после себя смесь тайны, удивления и ужаса, захватившую мое детское воображение. Экстатическое открытие человекообразной обезьяной, что кость можно использовать в качестве оружия, которое Кубрик передал бессловной кинематографической уверенностью, не нуждается в объяснениях и даже не требует сознательного понимания. Фильм говорит на своем собственном языке и, как и в большей части фильма, авторитетом и силой изображения не требует буквального понимания.

Сцены на Луне в космическом корабле и в открытом космосе были гипнотическими. Влияние невесомости на человеческий организм было передано совершенно реалистично. Постепенная лоботомия ХЭЛа Боуманом не могла быть более тревожной и пугающе странной. Сенсационный отрывок фильма «Звездные врата», который привел к многоступенчатой трансформации Боумена сначала в старика, лежащего на своем предсмертном ложе в фантасмагорическом номере отеля, а после в парящего в воздухе зародыша, – был потрясающим.

Большую часть этого тоже было нельзя понять, и уже после просмотра я, изнуренный переизбытком удивления, тащился за мамой по тротуару неважно какого города и жмурился от яркого вечернего солнца. «Но что это значит?» – спрашивал я. «Я не знаю!» – отвечала она, спасибо ей за это. Мама всегда была честной со мной – и по сей день.

Намного позже я достаточно взрослым, чтобы понять, что воздействие «Одиссеи» на меня тогда и впоследствии выросло, по крайней мере частично, из личных обстоятельств. Мои родители были дипломатами, и к тому времени я уже пожил в Белграде, Югославии, и в Гамбурге, Восточной Германии, – двух странах, которые перестали существовать. Несмотря на то, что по рождению я был американцем, моим миром был весь мир, и моя растущая идентичность была задана по умолчанию. Я думаю, что даже в возрасте шести лет подсознательно и весьма рано понимал, что мы живем в сложном мире, окруженном множеством противоречащих друг другу культур, концепций и путей жизни. К несчастью, нежелательный побочный эффект частых смен стран заключается в ощущении того, что ты не принадлежишь ни одному месту – так называемый синдром третьей культуры у детей-экспатов.

Я рискую произнести клише и чрезмерно упростить ситуацию, если предположу, что «Космическая одиссея 2001 года» помогла мне почувствовать себя дома в этом мире. Но нет сомнения, что, как и с любой великой работой в искусстве, которая имеет определенное воздействие на человека, это происходит по хорошим причинам. На протяжении последующих лет я много раз смотрел этот фильм, и он всегда поражал меня огромным количеством неразрешимых человеческих ситуаций в мистически необозримом и кажущемся безразличным космосе. Визуальная притягательность и бескомпромиссная художественная целостность достижения Кларка и Кубрика придала точность неактуальным индивидуальным деталям. За десятилетия после выхода фильма, например, палеоантропологии полностью опровергли описание перехода человекообразных обезьян вегетарианцев в плотоядных убийц, которое было основано на работе палеонтолога Раймонда Дарта. И, по крайней мере, на настоящий момент, у нас нет никакого достоверного свидетельства существования даже микробной формы жизни за пределами Земли, не говоря уж о суперсильных внеземных вторженцах, интересующихся нашим эволюционным прогрессом. (Конечно, максимально достоверное свидетельство того, что разумная жизнь за пределами нашей планеты существует, заключается в том, что эта жизнь не является нам – как шутил Кларк.)

К сожалению, великое предсказание Кубрика и Кларка о том, что люди колонизируют Луну и другие планеты, не сбылось – ну или по крайней мере не так, как предполагали авторы. Фильм делали, когда бюджет НАСА достиг максимальной отметки, поэтому их точка зрения достаточно понятна. (Кларк даже предсказывал Кубрику: «Это последний фильм о космосе, снятый на съемочной площадке».) На самом деле, ни одного человека не посылали за пределы околоземной орбиты со времен возвращения последней команды «Аполлона» из долины Тавр-Литтров на Луне в 1972 году, всего лишь спустя четыре года после выхода фильма. С тех пор реальные исследования космоса проводились лишь автоматически пилотируемыми космическими кораблями. И даже если мы рассматриваем попытку ХЭЛа убить команду «Дискавери» и продолжить экспедицию на Юпитер без раздражающего человеческого участия как предсказание этих обстоятельств (и это верная интерпретация), отклонения фильма от буквальной точности несущественны. Как и Джойс, как и сам Гомер, авторы «Одиссеи» создавали историю. Это выдумка, и она творит свою собственную реальность, которую стоит рассматривать именно в этом ключе.

В любом случае изображение Кларком и Кубриком человека XXI века, подвешенного на пути эволюционной траектории, охватывающей миллионы лет, и само расположение созданной ими истории внутри Вселенной, потенциально наполненной древними цивилизациями, – не говоря уже об описании людей как безразличных частей машины, ими же созданной, и их видения искусственного интеллекта, порожденного человеческим гением, но из-за допущенной ошибки восставшего против человека – все это имело и по-прежнему имеет проницательную и даже зловещую долю правды. И даже не спрашивайте, по ком звонят монолиты.

* * *

Я никогда не был знаком со Стэнли Кубриком, хотя у меня и была возможность проводить часы, дискутируя с его вдовой Кристианой в их впечатляющем особняке Чайлдвикбери на севере Лондона. Но мне посчастливилось знать Артура Кларка в течение последнего десятилетия его жизни, я навещал его трижды на Шри-Ланке, в последний раз вместе с моей семьей. Когда я впервые встретился с ним, это было ни много ни мало в 2001 году, он уже был прикован к инвалидному креслу из-за прогрессирующей неврологической болезни – постполиомиелитного синдрома. Но он оставался полным сил, оптимистичным, ему были свойственны одновременно лукавое чувство юмора и постоянная готовность к глубокому обсуждению, более того – он нашел в себе силы организовать небольшой кортеж, чтобы показать мне южную часть острова. Мы довольно подробно обсуждали «Космическую одиссею 2001 года», и, несмотря на то что большая часть из того, что он говорил, была уже в той или иной форме опубликована, иногда ему приходило в голову неожиданное озарение, которое в дальнейшем стало ценным для написания этой книги. Кларк, например, рассказал мне об изначальной антипатии Кубрика к его другу Карлу Сагану – кое-что, чего бы я не узнал по-другому.

Во время одной из наших первых встреч, я набрался смелости спросить, кто написал, возможно, самую сильную сцену фильма – момент, когда Дэйв Боумен насильственно проникает на свой корабль, идет в мозговую комнату ХЭЛа и деактивирует компьютер. «А кто, вы думаете, это написал? Я конечно!» – сказал он с насмешливым негодованием. Я честно назвал ему причину, по которой задался этим вопросом: сцена имела холодное напряжение, в котором я увидел больше от Кубрика, чем от Кларка. На самом деле, как и в любой хорошей совместной работе, правда лежит где-то посередине. Похоже, что Кларк до известной степени задумал сцену – или, по крайней мере, сделал картезианское предположение, что искусственный интеллект живой, и поэтому ему может быть больно, а Кубрик на самом деле написал это, как он написал большую часть диалогов «Одиссеи». Вы можете сказать, что в этом случае Кубрик написал стихи, а Кларк – музыку – последнее вряд ли было готово к критике более чем через три десятка лет от такого мальчишки, как я, по вполне понятным причинам.

Конечно, это выявляет парадокс. Кларк был писателем, а Кубрик – режиссером, так что можно ли извинить одного из них за предположения о том, какие слова в «Одиссее» вылетали из его портативной печатной машинки в период с 1964 по 1968 год. Отнюдь нет. Почти каждая сцена была много раз переписана режиссером во время съемок, которые – если мы не будем брать в расчет бессловный отрывок «На заре человечества» – растянулись более чем на шесть месяцев, с конца декабря 1965 года до середины июля 1966 года (доисторический период был снят летом 1967 года). Во время съемок, и особенно во время монтажа, интуиция Кубрика подсказывала ему максимально избавиться от словесных объяснений для чистоты визуального и звукового восприятия. К ужасу его коллеги, это включало в себя закадровые комментарии Кларка, которые изначально предназначались для обрамления истории.

Таким образом, Кубрик снял то, что было суперструктурной очевидно изложенной истиной. Он сделал это без обязательной потери всего смысла; теперь эти истины стали имплицитными, а не эксплицитными. Результатом стал шедевр непрямых, внутренних и интуитивных значений. «Одиссея» – это сознательное развертывание мифологической структуры, это требование экспериментального кинематографа от первого лица и неотъемлемая непрозрачность его «реальных» сообщений, что позволяет каждому зрителю наложить на фильм свои собственные смыслы. Это важная причина непреходящей силы и актуальности фильма.

И наконец, «Космическая одиссея 2001 года» рассказывает о нашем положении существ, осознающих свою собственную смертность и понимающих присущие им ограничения возможностей воображения и ума, хоть мы и постоянно стремимся к более возвышенным состояниям и высшим планам бытия. И в этом плане и нашло себя лучшее проявление глубокой совместной работы. Несмотря на то, что это очевидно фильм Кубрика, он и Кларка тоже – в нем отражен глубокий синтез тем, над которыми писатель работал десятилетиями.

Это включает в себя перерождение вида в новую трансцендентальную форму. Хотя, чтобы понять и сделать это, потребовались незаурядные способности Кубрика, не случайно единственной оптимистичной нотой во всей его работе стало появление Звездного ребенка – это была идея Кларка. Совместная работа этих двух одаренных, своеобразных людей на протяжении четырех лет над тем, чтобы фильм вышел на экраны, потребовала большого терпения и чувствительности с обеих сторон. Это была самая важная совместная работа для них обоих.

Глава 2

Футурист

Зима-весна 1964

Для каждого эксперта существует аналогичный эксперт с противоположной точкой зрения.

– АРТУР Ч. КЛАРК

В Цейлонском астрономическом союзе дела шли плохо. На встрече 19 марта 1964 года Хершель Гунавардене отозвался, скажем так, не совсем одобрительно о работе, сделанной Чандрой Де Силвой, – за бесплатно, представьте себе – над составлением ежеквартального бюллетеня и приданием ему приемлемой для публикации формы. Прежде всего, он дал лишь часть нужных для распечатки бюллетеней страниц – точное число страниц было предметом достаточно горячих дебатов – из-за этого Гарри Перейра, вице-президент совета, мог выпустить лишь 35 копий или вроде того. Это, конечно, было проблемой: 80 было приемлемым числом копий, такое количество установили и ратифицировали на встречах совета. Хершель позволял себе использовать в речи оскорбления; по его словам выходило, что Гарри был предоставлен полный набор листов, а значит, недостающая часть была утеряна по вине Перейра: либо он пошел в какую-то некачественную типографию, в которой работали лишь любители, потерявшие остальные копии из-за какой-то ошибки, либо недостача случилась посредством другой траты, известной лишь самому Гарри.

Со своей стороны Гарри имел совершенно другое понимание событий. Потеря составляла не более, скажем, 15 %, но уж точно не 50 % из 25 листов протокола, который якобы целиком предоставил Хершель. Кроме того, в типографии совершенно определенно сказали, что они не получили все 500 листов; видимо, упаковка была повреждена. С точки зрения Гарри, по этим и другим причинам было очевидно, что Хершель – не самый подходящий человек на должность счетовода в фонды ассоциации, и что его поведение в попытке свалить вину на Гарри и Чандру – цитируя Гарри – «совсем дикое, безответственное и в крайней степени неприятное».

На этом все не кончилось. Долгое время Хершель не мог зачитать протокол собрания совета, для отговорок нужна была публика. Вероятнее всего, с точки зрение Перейры, он не удосужился защитить их интересы в первую очередь. И Гарри не мог не отметить, что относительно роли Хершеля в производстве бюллетеней – очевидна, очень сомнительной роли – он видит, что Хершель пытается увеличить высокую оценку своего собственного Буклета по сборке телескопа! Очевидно, это было нарушением прав законодательного органа, по меньшей мере. Опять цитируя Перейру: «Хершель по-прежнему не достиг масштаба Артура Кларка, так как считает, что может использовать Ассоциацию как платформу для собственной выгоды или славы, и, если он еще не получил согласие Ассоциации, его поведение можно считать предосудительным».

Если мы к этому еще добавим постоянные вспыльчивые перебивания Хершелем Перейры – который, в конце концов, являлся вице-президентом и поэтому имел полное право занимать кресло президента в его отсутствие – ситуация была просто-напросто невыносимой. И Перейра, с оговоркой, что он ни коим образом не признает свою личную вину, посчитал необходимым вложить сумму в пять цейлонских рупий, которые он счел примерной стоимостью пропавшей части листов, о которой шла речь. В любом случае, он является – если снова его процитировать – мягко говоря, псевдо вице-президентом в фальшивом совете, и поэтому он немедленно снимает с себя полномочия.

Президент Цейлонской астрономической ассоциации Артур Ч. Кларк откинулся на спинку своего кресла и позволил себе тихо вздохнуть. Он лишь мельком взглянул на письмо – в ожидании сегодняшней почты, Кларк просматривал письма, пришедшие накануне, – но прочитанного было достаточно, чтобы, сидя за своим столом на Грегорис Роад, позволить себе рассеянные размышления по поводу разницы между межличностной политикой в Британском межпланетном обществе – председателем которого он был дважды в 1946 и 1953 – и в этой Ассоциации в портовом городе Коломбо.

Конечно, были и формальные различия. Процесс подготовки его журнала к печати временами приводил к определенной напряженности и недопониманию. Но, если только он не позволяет ностальгии изменять его память, размолвки в БМО были менее озлобленными, менее отравляюще заговорщическими – они были больше похожи на соперничество парламентариев со всеми этими «Точно! Точно!» и толикой сарказма – совсем не такими, как на этом острове в форме слезы, подвешенном в устье Бенгальского залива.

Кларк вспомнил, как правил свое эссе «Космический корабль бросает вызов», впервые прочтенное на лекции в Техническом колледже Святого Мартина на Черинг Кросс Роуд осенью 1946 года, а затем опубликованное в одном из первых послевоенных изданий журнала Британского межпланетного общества. Он сократил его после того, как его аккуратно перепечатала Дот, затем он лично отнес его первому редактору Филу Клеатору, с которым он всегда встречался с глазу на глаз. Как обычно, первая жена его брата проделала замечательную работу, идеально отпечатав его небрежные каракули – благодаря этому эссе Кларку удалось получить место на телевидении, и до сих пор, перечитывая фрагменты того самого, некогда набранного женой его брата текста, он ощущал немалую степень гордости. Это действительно принесло ему успех, а после стало чем-то вроде девиза или манифеста Космической эры, тогда еще только умозрительного:

«Стремление исследовать, открывать новое, “следовать за знаниями как падающая звезда” – это первостепенный человеческий порыв, который не нуждается ни в каком дальнейшем подтверждении, кроме своего собственного существования. Поиск знаний, сказал современный китайский философ, – это форма игры. Если это правда, то космический корабль, когда его изобретут, станет величайшей игрушкой, которая выведет человечество из его уединенных яслей в игровую площадку со звездами… Это будущее, которое откроется нам, если наша цивилизация переживет болезнь своего детства».

Увы, Цейлонская астрономическая ассоциация не была Британским межпланетным обществом и никогда им не станет, и ее бюллетень никогда не сможет конкурировать с журналом БМО. Открыв небольшой ящик своего стола, Кларк положил письмо Гарри с потрепанной бумажкой в пять рупий в папку и повернулся как раз в тот момент, когда с сегодняшней почтой вошла его ассистентка Полина. Кларк был взволнован больше обычного, когда в эти дни приносили почту, – это было соединение тревоги и возбуждения.

Во-первых, на него обрушился поток плохих новостей. Живущая отдельно от него американская жена наконец нашла компетентных адвокатов, которые хотели отнять ликвидное имущество Кларка и будущий доход в США. Несмотря на то что они разошлись спустя несколько месяцев после свадьбы, они не оформляли развод в течение десяти лет – ситуация, о которой он сожалел все больше с каждым новым письмом. Благодаря некоторым мерам он смог перенаправить прибыль в свою британскую компанию Rocket Publishing, но не было сомнений, что Мэрилин создаст ему трудностей. Ее адвокаты подали иск в нью-йоркский суд на 22 тысячи долларов неуплаченных денег на содержание – около 175 тысяч долларов в переводе на современные деньги – и им удалось завладеть его американскими счетами и заморозить их.

США, несомненно, были его главным источником прибыли: офисы Time в Нью-Йорке должны были заплатить ему позже в этом же месяце за редактирование его готовящейся к выходу книги «Человек и космос» – и хотя долларам пришлось идти до Цейлона дольше, чем до США, его финансовые нужды сверхъестественным образом совпадали с общей суммой его доходов и иногда даже могли сровняться с чистой стоимостью его компании, где бы он ни жил.

В этом ему сильно помогал его партнер Майк Уилсон, торжественные речи которого в процессе общения с цейлонскими режиссерами были слышны даже через закрытую дверь. Праздновался выход его второго художественного фильма. «Это фильм о строительстве лодки и о лодочных гонках, – писал Кларк своему другу, майору Р. Рэйвен-Харту, – с планами на окрестностях и выпадами в сторону западно-ориентированных эстетов. Фильм называется Getawarayo, что значит, насколько я могу это понять, что-то вроде “Дикие”». Он не упомянул, потому что Рэйвен-Харт и так об этом догадывался, что все лодки, которые изготавливались на съемках, были построены на средства Кларка, не говоря уже о камерах, звуковом оборудовании, кинопленке, лабораторной обработке, кейтеринге и зарплатах. Даже на Цейлоне создание фильмов не было дешевым удовольствием. Хотя, если повезет, они могли бы выручить какие-то деньги с продажи билетов.

Тем временем, некомпетентные, но ненасытные налоговые органы Цейлона, основываясь на спутанном попурри из законов, успешно заставляли Кларка откупаться от них, чтобы иметь разрешение на выезд в Нью-Йорк. Иностранные резиденты всегда готовили себя к потенциальному столкновению с налоговыми органами, когда планировали путешествие, а Кларка, резидента с 1956 года, знали как человека со средствами – отговорки, что он потратил почти все свои деньги на кинопроекты Майка, дайв-боты, Ленд Роверы, акваланги, компрессоры, стейки, выпивку, сигареты и больничные счета, не годились.

Из положения экспата-заложника, связанного налоговыми обязательствами, конечно, существовал выход, но для этого необходимо было появиться в душных залах налоговых офисов, вплотную заняться ублажением адвоката, и все для того, чтобы организовать себе очередные несносные переговоры… Иначе говоря, Кларк по-прежнему страдал и продолжал морально готовиться к более плохим новостям каждый раз, когда приходила почта. И все же это было далеко от обычного ожидания. Потому что что-то начинало происходить.

Например, в прошлом месяце ему косвенно намекали, что молодой режиссер из Нью-Йорка – какой-то настоящий вундеркинд по имени Стэнли Кубрик – интересуется разговором с ним. И только что Кларк начал довольно интересную переписку с внештатным профессором Гарвардского университета, астрономом Карлом Саганом. Как и Кларк, Саган был заинтригован изучением внеземного разума. Оба были уверены, что он существует где-то среди созвездий. У Сагана был редкий дар разглагольствовать об этом предмете в ведущих научных журналах без тени смущения.

В его последней статье в журнале Planetary and Space Science было что-то свежее о прямом контакте между галактическими цивилизациями – тема, которая совсем недавно была привилегией лишь научной фантастики, здесь рассматривалась в отстраненных терминах научной статьи. Совершенно неизвестный ученый, он излагал свою теорию посредством холодной аналитики, присущей скорее матерым специалистам: любая оценка возможности существования технологически развитых цивилизаций на планетах в других звездных системах зависит от наших знаний об образовании звезд, о благоприятном расположении планет, о вероятности возникновения на них в первую очередь жизни – не говоря уже о разуме и высокотехнологичных цивилизациях – и возможной продолжительности существования этих цивилизаций. Это было необычайно самоуверенное заявление, особенно принимая во внимание рискованность такого предмета обсуждения.

«Эти параметры плохо известны», – написал Саган, значительно преуменьшив. Такие упрощенные расчеты работали и раньше, в особенности, если вспомнить астронавта Фрэнка Дрейка, который использовал их в качестве аналитического средства на первой встрече SETI – Search for Extraterrestrial Intelligence (Поиск внеземного разума), – встрече, на которой присутствовал Саган. После многочисленных дебатов группа SETI заключила, что только в Млечном пути есть от тысячи до ста миллионов цивилизаций – достаточно широкий разброс, чтобы быть уверенными, но, с другой стороны, любая из этих цифр потрясает. В своей статье Саган попытался уточнить это число, разработав оценку порядка 10^6 существующих развитых технически цивилизаций в Млечном пути – около миллиона, он даже осмелился предположить, что самым достоверным расстоянием до самой ближайшей цивилизации является примерно несколько тысяч световых лет. Достаточно близко, если учитывать диаметр Вселенной в 180 тысяч световых лет.

По-настоящему Кларка заинтересовала третья секция статьи «Возможность межзвездных космических полетов». Из нее выходило, что, если мы будем опираться на радиосигналы, чтобы общаться с другими цивилизациями, то понадобится не одна тысяча лет, чтобы просто обменяться мнениями – скажем, о плохой погоде, – и все это, по мнению Сагана, из-за сложности пребывания на одной и той же длине волны. Более буквально: вопрос о том, какую длину волны использовать, вряд ли был решен даже среди земных ученых, перед которыми этот вопрос непременно встанет.

«И наконец, – написал Саган, – электромагнитная коммуникация отметает две наиболее интересных категории космического контакта, а именно: контакт между продвинутыми цивилизациями и разумными, но находящимися на претехнической стадии развития обществами, и обмен артефактами и биологическими экземплярами между разными обществами». В какой-то момент Кларк понял, что кивает в знак согласия с этим высказыванием. Ему также импонировала идея возможности контакта с развитой внеземной цивилизацией, которая могла иметь место уже в существующей истории.

На самом деле, Кларк уже обсуждал большую часть этих мыслей и в научной фантастике, и в научной литературе. Легко представить, что он побежал к своей печатной машинке IBM Selectric сразу же после прочтения вывода Сагана:

«Не исключено, что артефакты этих посещений до сих пор существуют, либо даже в Солнечной системе поддерживается какая-то база (возможно автоматически), обеспечивающая непрерывность последовательных экспедиций. Из-за воздействия атмосферных условий и из-за возможного обнаружения и вмешательства обитателей Земли в этот процесс было бы предпочтительно не располагать такую базу на поверхности Земли. Луна кажется одной из приемлемых альтернатив».

В действительности впервые краткое резюме идеи Сагана об автоматической лунной базе Кларк прочитал в рецензии, написанной его другом, преуспевающим научным фантастом Айзеком Азимовым, в сентябре 1963 года в журнале Magazine of Fantasy and Science Fiction, и именно это побудило его написать астроному. Кларку там не понравилась только одна вещь: процитировали не его, а значит идея, которая пришла в голову ему первому, увидела свет под чьим-то чужим именем – особенно неприятным было то, что это произошло в научном журнале. Поэтому в этом же ноябре он написал письмо Сагану:

«Я крайне заинтересовался вашим предположением, что в Солнечной системе уже должна быть автоматическая база. Я развивал эту идею в коротком рассказе под названием “Часовой”… Аналогия, которую я там использовал, заключалась в пожарной тревоге, и я предположил, что, если бы продвинутые расы интересовались только видами, которые уже достигли достаточно высокого уровня технологий, они бы установили свою станцию на Луне, и она бы не реагировала, пока мы бы не добрались до нее».

Кларк одновременно позабавило и подкупило – хотя в то же время это было и возмутительно – что концепт, который впервые пришел в голову именно ему, обсуждался в те дни в уважаемых научных журналах. И это в то время, как его собственные рассказы публиковались в пошловатой макулатуре, пестрящей иллюстрациями девиц в бикини в окружении недружественно настроенных плохих парней с бородами и плетками, спасение от которых неизменно приходило со стороны одетых в развивающиеся плащи борцов за справедливость. «Часовой» был написан в 1948 году для соревнования по рассказам от BBC, где он не занял никакого места – ему иногда становилось интересно, кто же все-таки победил, – потом этот рассказ напечатали в единственном выпуске бульварного журнала 10 Story Fantasy. На обложке была иллюстрация к рассказу «Тиран и Рабыня на Планете Венера». 25 центов, пожалуйста.

«Часовой» впоследствии был включен в две антологии Кларка. Можно было подумать, а не берут ли эти ученые книги, которые они читали в подростковом возрасте (или, может быть, в прошлый четверг), причесывают их и переводят в строгие уравнения, а потом печатают под собственным именем в лучших журналах. К его чести, молодой Саган ответил почти сразу же теплым письмом, в котором упоминались два произведения Кларка: «Исследование космоса» и «Межпланетный полет», которые дали ему «некоторый стимул к тому, чем он занимался тогда».

Что касалось желания Кубрика познакомиться, пока все это было слишком неуверенно. Сначала он получил соблазнительную телеграмму 17 февраля от своего нью-йоркского приятеля Роджера Караса, специалиста по связям с общественностью в Columbia Pictures. Впервые ему представил Роджера французский исследователь Мирового океана Жак-Ив Кусто в Бостоне на выпуске своей книги «В мире безмолвия» в 1953 году, и они тут же сдружились. Карас сообщал, что Кубрик заинтересован в работе с ним, но что он думает, что Кларк – «затворник». На это Кларк неискренне рассмеялся – если бы Кубрик только знал, что тот на самом деле живет в коммуне битников, состоящей из режиссеров, писателей, тусовщиков, секретарей, слуг, девушек и их бойфрендов. На деле все это представляло англо-азиатскую группу геев, бисексуалов и в редких случаях людей с традиционной ориентацией, укрывающуюся в солнечном бунгало в столице, некогда принадлежащей британцам колонии. Затворничество Кларка было по истине впечатляющим.

В любом случае, он сразу же телеграфировал Роджеру обратно: «Ужасно интересуюсь работой с анфан террибль». Он попросил Караса связаться с его агентом и спросил: «Что сподвигло Кубрика подумать, что я затворник?»

За первым сообщением Караса последовало письмо, доставленное авиапочтой, оно пришло только через неделю, но было очевидно, что написано оно было в тот же день. «Я разговаривал со Стэнли Кубриком сегодня, и он обозначил, что хочет связаться с тобой в недалеком будущем, – написал он. – Я взял на себя смелость дать ему твой адрес, и ты вероятно скоро получишь от него весточку». На печатном бланке Columbia Pictures, в лучших традициях PR-агентов, Карас продолжил:

«Так как ты настаиваешь на освобождении от трудностей цивилизации, укрываясь в своем обрамленном пальмами рае, по всей вероятности, ты не полностью осведомлен последними феноменальными достижениями мистера Кубрика. Прикладываю в назидание тебе ряд рецензий на последний фильм мистера Кубрика – настоящий шедевр с невероятно необычным названием “Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу”».

Если оставить в стороне продукцию Майка Уилсона на сингальском языке, Кларк пытался заявить о себе в кино давным-давно, и он прекрасно знал, что научный фантаст Роберт Хайнлайн уже сделал это более десяти лет назад, написав сценарий для художественного фильма 1950 года «Место назначения – Луна», что повлекло за собой печать одноименного романа. Другой его друг, Рэй Брэдбери, уже тоже работал над фильмом – хотя это и не закончилось ничем хорошим, потому что режиссер оказался сомнительным и мелочным себялюбцем.

Совсем недавно Кларк писал своему другу-писателю Сэму Йоуду (больше известному под псевдонимом Джон Кристофер): «Я остаюсь самым успешным писателем в мире, который не сделал ни одного фильма». Правда, его роман «Конец детства», который повествует о прибытии гигантских космических кораблей с кажущимися доброжелательными представителями внеземной сверхрасы, сверхправителями, которые установили мир между воюющими между собой землянами, был выкуплен неопытным продюсером Артуром Лайонсом в 1958 году. Для экранизации был даже найден сценарист – Говард Кох, получивший Оскар за «Касабланку». Кох проделал достаточно большую работу, но проект никуда не пошел, хотя якобы в тот момент к нему присматривалась студия MGM.

У Кубрика Кларк смотрел «Лолиту» в Regal – одном из колониальных кинотеатров Коломбо – и остался под большим впечатлением. И он также был ежедневным слушателем радиостанции BBC World Service и отлично знал, что «Доктор Стрейнджлав» обсуждается по всему миру. На самом деле, за несколько дней до того, как он получил письмо от Караса, он получил еще одно письмо от своего друга, инженера-ракетчика Вала Кливера, создателя реактивной ракеты Blue Streak, которая задумывалась как ядерное средство устрашения Британии, но была обречена на медленную смерть из-за сокращения бюджета. Кливер только что посмотрел новый фильм Кубрика:

«“Доктор Стрейнджлав” одним словом – шедевр. Я не мог поверить, что это так, и пошел в кинотеатр недоброжелательно настроенным и уверенным, что он сделан самым ужасным образом; мне просто было интересно из-за всей этой всемирной хвалебной критики… Ну, все прошло хорошо. Ты должен его посмотреть. Я думаю, что приложивший к нему руку человек – гений, ибо только так можно было снять фильм на эту тему».

Он ответил на письмо Роджера, упомянув, что видел «Лолиту» и хочет посмотреть и «Доктора Стрейнджлава». «Очевидно, Кубрик – удивительный человек», – отметил он, прежде чем с гордостью рассказал Роджеру о втором фильме Майка, который был «вчера принят цензорами шумным одобрением, и который выйдет в 20 кинотеатрах на следующей неделе. В этот раз это черно-белый фильм, и это социальная сатира с великолепной концовкой с гонками на моторных лодках, прямо какой-то “Бен-Гур”».

С тех пор, однако, не так много всего произошло. Он немного расстраивался в ожидании дальнейших переговоров, он проводил время за работой и над проверкой своих книг для печатного издания Time, Inc. Life Science Library, он также связывался со своим нью-йоркским адвокатом Бобом Рубинджером по своему относительно важному делу о «брачной проблеме». Прежде чем завершить, как он надеялся, в последнее время невыносимую ситуацию – в которой его литературный агент Скотт Мередит был обязан по закону передать все его доходы во временный арест, а все его нью-йоркские счета замораживались вплоть до судебного заседания – Кларк пытался объяснить причины того, что случилось. «Чтобы вы поняли, о чем речь, я женился в Нью-Йорке, – писал он. – Брак был заключен обманным путем, так как моя жена не сообщила мне, что претерпела гистерэктономию в результате ее первого брака: она мне об этом сказала только спустя несколько дней после свадьбы».

Конечно, он не стал упоминать, что в их браке был замешан еще один уровень обмана: Кларк был геем. Иными словами, полное фиаско. В любом случае, он согласился на раздельное проживание спустя недолгое время после заключения брака. Вот только решение это было принято без юридической консультации: Кларк уговорился выплачивать жене деньги и действительно их выплачивал до тех пор, пока не стал «совершенно не дееспособным из-за полиомиелита» (или повреждения позвоночника – специалисты имеют разные точки зрения) в марте 1962 года. Когда его возможности обеспечивать стабильный доход приравнялись нулю, его жена уехала из Англии. Решив, что она больше не станет беспокоить его и его семью, Кларк перестал платить. Это была ошибка.

Все это привело к текущей ситуации, которую Кларк надеялся разрешить полным расчетом и, если возможно, разводом. На самом деле, он писал Рубинджеру, что были и другие веские причины все это урегулировать:

«Есть также возможность, что в любой момент я могу получить реально большую сделку: несколько моих книг обсуждаются в кинокомпаниях, и только на прошлой неделе я слышал, что Стэнли Кубрик (чей «Доктор Стейнджлав», кажется, взорвал все критические издания) озабочен встречей со мной. Так что я готов к разумному урегулированию».

Тем временем, проходили недели, и он уже почти сдался – он знал из опыта, насколько неопределенными обычно были эти связи в киноиндустрии, – когда вошла его Полина, она кивнула без слов и оставила последнюю почту опрятной стопкой.

Кларк схватил ее и быстро просмотрел, мрачно отметив письмо от Рубинджера, которое тут же отошло на второй план, стоило ему увидеть долгожданный незнакомый адрес в Нью-Йорке – Polaris Productions Inc., Восточная 56-я улица, 120. Мог ли это быть Кубрик? Он потянулся за маленьким цейлонским ножом, который он использовал для открытия писем, несколькими отработанными движениями вскрыл конверт из угла в угол и ловким движением извлек оттуда бумагу.

* * *

Спустя годы работы с Майком Уилсоном над тремя фильмами в начале 1960-х шри-ланкийский режиссер Тисса Лиянасурия сохранил живую память об Артуре Ч. Кларке по работе в доме, в котором он жил с Уилсоном на Грегорис Роад. Лиянасурия был ассистентом режиссера в первом художественном фильме Майка Ran Muthu Duwa («Остров сокровищ»). В нем было много действия, заводных песенок и подводных сцен, он имел большой успех, его посмотрело более миллиона людей в 1962 и 1963 годах – приблизительно одна десятая всего населения острова. Его песни по-прежнему популярны. Тем не менее, кажется, ни одной кинокопии не сохранилось.

Тисса в дальнейшем стал еще более тесно работать с Майком над его вторым фильмом Getawarayo. Он сам снимал деревенские сцены и даже был приглашен занять режиссерское кресло, когда продюсер Сеша Палихаккара, рассерженный частыми уходами Майка со съемок, по сути возвел Лиянасурию в статус режиссера, назначив ему аналогичную этой должности зарплату. Частично из-за этого повышения Тисса вступил на путь длинной и выдающейся режиссерской карьеры. Getawarayo, который заканчивался потрясающей лодочной гонкой по сверкающей зеленой поверхности озера Болгода, вышел в феврале 1964 года. Он также имел успех, хотя и немного меньший, чем Ran Muthu Duwa. Но он также испарился.

У Лиянасурии было множество возможностей наблюдать за Кларком, который предоставлял большую часть финансирования на оба фильма, потому что офис Кларка, Уилсона и компания Палихаккары Serendib располагались рядом с рабочим кабинетом писателя на первом этаже дома, и когда все вокруг было спокойно, Кларк частенько открывал дверь своего кабинета. Более полувека спустя Тисса по-прежнему ясно помнит стук пишущей машинки, исходящий из этой двери с глуховатым «динь» в конце каждой строчки – этим давно исчезнувшим звуком авторской индустрии. Ему было любопытно наблюдать за великим человеком за работой, иногда он тихонько вставал у угла двери, чтобы заглядывать внутрь.

«Я видел, как он начинал печатать вот так, – рассказал Лиянасурия, склоняясь над невидимой пишущей машинкой, чтобы показать. – А потом совершенно внезапно он переставал печатать. Он снимал очки, протирал их немного, надевал обратно и потом снова начинал печатать. За столом. На печатной машинке. Вот так он работал. А потом, осененный какой-то идеей, внезапно вставал и шел в сад».

Высокий, лысеющий, с искренним характером, подкрепленным его находчивостью и чувством юмора, Кларк перенял у цейлонских мужчин привычку носить яркий саронг без рубашки в дневной тропический зной. Так и не поняв, как правильно обвязывать его вокруг талии, он подтыкал его под резинку своих трусов. В результате его саронг начинал слетать с него, как только он вбегал в дверь, ведущую в сад, и ему приходилось поднимать его и снова подтыкать под резинку. «Он не привык носить саронг», – рассказывает Тисса, весело хихикая своим воспоминаниям.

«И вот он идет в сад, где у него стоит кресло. Он вот так вот садится на это кресло, – он имитирует то, как Кларк откидывается с согнутыми в коленях ногами, уходя в свои мысли. – И он смотрит на небо. Думает. Думает. Некоторое время смотрит на небо; может быть пять или десять минут. А потом он встает, бежит в свой кабинет и начинает печатать. Мне это очень нравилось. Он был очень приятным; он был очень приятным человеком».

* * *

Кларк развернул двухстраничное письмо и увидел, что оно действительно было от Кубрика. Оно было в меру коротким, исключительно точным, в нем, казалось, было две ясных проблемы. Одна заключалась в том, что он хотел получить информацию о возможной покупке телескопа (режиссер упоминал телескоп Квестар в первом и последнем предложении). Вторая была его желанием обсудить «возможность сделать легендарный “действительно хороший” научно-фантастический фильм». Это фраза – вторая после упоминания телескопа – была давно известна и совершенно точно была главной целью зарождающегося проекта, который предлагал Кубрик.

«Больше всего меня интересуют эти широкие области, сами по себе допускающие великолепный сюжет и персонажа, – написал Кубрик. – 1) Причины веры в существование разумной внеземной жизни; 2) влияние (или отсутствие влияния в некоторых сферах), которое будет иметь такое исследование на Землю в ближайшем будущем; 3) космический зонд, приземляющийся, чтобы исследовать Луну и Марс». Карас, продолжал Кубрик, дал ему знать, что Кларк собирается скоро приехать в Нью-Йорк, и он интересуется, будет ли у него возможность приехать немного раньше, «чтобы провести встречу, целью которой будет установить, существует ли такая идея, которая будет достаточно интересна для нас обоих, чтобы мы захотели совместно поработать над сценарием». Если такое «самое приятное событие» состоится, он «полностью уверен», что понимание относительно стоимости услуг Кларка будет тут же достигнуто. И он заключал свое письмо вторым упоминанием Квестара – спрашивал какую модель среднего размера мог бы посоветовать писатель.

Кларк любил быть в позиции эксперта, и ему нравилось, что с ним по поводу телескопа – предмет, который он мог обсуждать целый день, – консультируется международно известный режиссер, что стало неожиданным приятным дополнением к основной цели письма. Он был не совсем согласен с тем, что не было сделано еще ни одного хорошего научно-фантастического фильма, но он определенно знал, что по-настоящему хорошего еще не было. Более того, он грезил возможностью сделать кино уже долгое время. Если не сейчас, то когда? И кто был лучше Кубрика?

Придя к такому размышлению, Кларк взял белый лист с шапкой «Артур Ч. Кларк; Clarke-Wilson Associates», телеграфный адрес: «Под водой, Коломбо», – выбил он в своей пишущей машинке. После нескольких вступительных фраз, касающихся Роджера Караса, его интереса к просмотру «Доктора Стрейнджлава» и уже состоявшегося просмотра «Лолиты», он продолжил рассказом о том, что приедет в Нью-Йорк только на 10 дней, и предположил, что его работа в книжном департаменте Time не воспрепятствует их встрече для обсуждения предложенного сотрудничества.

Он также сообщил Кубрику, что ему нужно будет вернуться на Цейлон «почти сразу же; примерно в середине июня, потому что у него там большое мероприятие с кучей проблем». На самом деле, он потратил почти все рупии, фунты и доллары, которые у него были, на создание фильма Майка. «Также я должен местному налоговому департаменту неисчислимое количество тысяч рупий, так что они выпустят меня из страны только при условии, что я вернусь через два месяца. Чтобы быть в этом уверенными, они ввели в меня загадочное восточное лекарство, неизвестное западной науке, из-за которого я умру в конвульсиях 15 июня, если я не вернусь в налоговый департамент (с чеком), чтобы получить антидот».

«Что касается самой важной части вашего письма, я тоже, как и вы, считаю, что “действительно хороший” научно-фантастический фильм назревает уже много лет. Только некоторые фильмы можно хоть сколько-нибудь близко назвать подходящими под это слово – это “День, когда Земля остановилась”, “Запретная планета” и, конечно, эти классические документальные фильмы “Место назначения – Луна” и “Облик грядущего”. У “Войны миров” и “Когда миры столкнутся” тоже есть свои моменты, про катастрофу».

Несмотря на оговорки, он взял и сделал это, он не смог удержаться. Он назвал не один или два, а шесть научно-фантастических фильмов, которые он одобрял (почему два из них он назвал документальными – неизвестно, все они художественные; влиятельный предшественник Кларка Герберт Уэллс написал и «Облик грядущего», и «Войну миров»). Далее он начал говорить о «Конце детства», «который все считают моей лучшей книгой, и… в ней речь идет о влиянии превосходящей расы на человечество». Потом он снова повторил, что ему действительно нужно «поторапливаться обратно на Цейлон», и закончил приглашением. В случае, если «они состряпают стоящую идею в Нью-Йорке», он надеялся, что Кубрик сможет приехать на Цейлон, чтобы продолжить работу с ним. «У нас здесь есть своя собственная организация, мы выпустили два фильма за последний год, включая первый в истории цветной фильм на сингальском языке. Мне кажется, я могу пообещать вам действительно интересное времяпрепровождение».

Письмо он закончил тем, что сказал Кубрику, что Квестар действительно является лучшим маленьким телескопом, и что он захватит свой в Нью-Йорк на ремонт, и что с удовольствием покажет, как им пользоваться. Письмо было отправлено этим же вечером – оставалось только дождаться их встречи в Нью-Йорке. Кларк принялся размышлять. На Цейлоне Солнце садится всегда около шести, и, хотя обычно он ложился рано, в тот день у него еще оставалось несколько часов, в течение которых он был предоставлен самому себе. Его тревожил вопрос о создании «легендарного “действительно хорошего” научно-фантастического фильма» и своей вовлеченности в это. Какая из его идей подошла бы лучше всего в качестве основы?

Как будто по команде, над пальмами, окаймляющими их дом, взошла Луна, полюса которой, как это всегда бывает в тропиках, расположены не вертикально, а горизонтально. Кларк мог слышать слабое пение, доносившееся из открытого окна на соседнем участке, его издавали какие-то спрятанные звуковые динамики – странное успокоительное пение синг-сонг-санг-сонг-синг. Практикующие буддисты оставляют это пение на всю ночь, некоторые из них включали прямую трансляцию из храмов Канди, существовали даже специальные радиостанции, которые передавали только это. И даже если он не мог разделить с ними веру, его это не волновало. На самом деле, это облагородило вечер.

Кларк размышлял: во всяком случае буддизм и индуизм из всех земных религий каким-то образом сумели интуитивно получить приблизительное ощущение огромного масштаба пространства и времени, которое продемонстрировала наука – бесконечность по обе стороны небольшой вспышки света, которая составляет жизнь одного человека. Майк и его жена Лиз вышли. Удовлетворив все нужды Кларка, осмотрев акваланги, смазав компрессор в гараже и выкатив его моторишку, помощник Кларка, Гектор Эканаяке, уехал в спортзал и сейчас без сомнения бил своими руками в боксерских перчатках мешок с песком. Послушная овчарка Артура Лайка, названная в честь собаки, которую Советский Союз отправил на орбиту в 1957 году и которая не вернулась, – удобно примостилась на траве рядом с его ногами, ее уши только иногда подергивались на свет отдаленной машины. Весь остальной дом был наполнен молчанием.

Это точно должен быть «Часовой», осознал Кларк.

* * *

На следующий день он рано встал, заварил чай, посадил себя за пишущую машинку и вставил еще один чистый лист бумаги в каретку. Это было время суток, которое он ценил больше всего. Солнце еще не встало, но похожие на лисиц цейлонские плотоядные летучие мыши уже все вернулись на свои деревья и свесились вниз головой, они мерно дремали, похожие на рождественские украшения из ночного кошмара – сходство создавалось за счет их голых, обтянутых кожей огромных крыльев, сложенных вокруг тела.

Кубрик упомянул Луну, и было очевидно, что он интересуется внеземным разумом как ядром сюжета. Его короткий рассказ «Часовой» уже убил двух зайцев. Возможно, потом они добавят Марс. Или нет. Он начал печатать:

«Первая сцена: экран, полный звезд. Полностью черный диск медленно движется с правой стороны, пока он не достигает центра экрана, заслоняя звезды. Его правый край подсвечивается, появляется свет солнечной короны, и встает Солнце. Пока это происходит, мы понимаем, что смотрим на отвернутую от Солнца сторону Луны и что мы крутимся вокруг нее, как будто мы находимся на очень близком спутнике, мы движемся к ее светлой стороне».

Он остановился и расслабился на минуту: не так плохо. Черный диск был прекрасным графическим штрихом. Это ведь кино.

«Полумесяц с кратерами постепенно превращается из тонкой полоски в половину Луны. Пока это происходит, поверх саундтрека появляются голоса. Они американские, русские, британские – различные лунные базы и исследователи разговаривают друг с другом, договариваются о поставках, обмениваются информацией, шутят, ворчат…»

Тоже хорошо. Международное соревнование. Давай включим в игру британцев.

«Мы слышим конец отсчета в обратном порядке, и тут появляется слепящий, движущийся яркий свет на фоне темной Луны – это взлетающий корабль отправляется на Марс».

Он хотел Марс. Я ему дам Марс.

«Саундтрек ведет нас к группе исследователей, которые зондируют Море Кризисов. Камера приближается к ним, и все другие голоса исчезают. Мы можем сказать по возрастающему возбуждению и путаным фразам, что исследовательская команда нашла что-то – что-то, что даже на Луне сильно отличается от обычного».

Окей, наверное, этого достаточно – что-то вроде трейлера. Но что Кубрик из этого сделает без каких-либо дальнейших объяснений? Набив линию точек после короткой зарисовки, Кларк добавил еще один абзац, направив режиссера на «Часового» и кратко рассказав суть истории, в которой исследовательская группа натыкается на твердую как алмаз кристальную пирамиду инопланетного происхождения, которая находится на лунной поверхности миллионы лет. Когда после долгих усилий ее открывают, она прекращает посылать сигнал к звездам. «Некоторые ученые во время последующих переговоров решили, и верно решили, что она может быть лишь регистрирующим аппаратом, подобным небесной пожарной тревоге».

Потом он написал сопроводительное письмо: «Я подумал о хорошей первой сцене для космического кино… Она может привести к огромному количеству ситуаций, не только к той, которая описана в “Конце детства”».

И он послал и это тоже; два письма за два дня.

Глава 3

Режиссер

Весна 1964 года

Ты редко получаешь то, за что платишь, но ты никогда не получишь то, за что не заплатил.

– СТЭНЛИ КУБРИК

Неоднозначные указания, несчетные подсказки и загадочные намеки доносились из офиса Polaris Productions в течение нескольких недель. Иногда они исходили от самого Кубрика, но чаще – от его сподвижников. Как чайные листья или маленькие намагниченные частицы, по-отдельности они ничего не говорили слушателю. Но собравшись вместе, создавали эвристический рисунок – своего рода узор, очерчивающий то, что было в голове режиссера.

10 марта, например, ассистент Кубрика Рэй Лавджой написал в издательство Sky Publishing, в Кембридж, Массачусетс, выразив интерес к приобретению старых выпусков журнала Sky & Telescope. 19 марта Лавджой (чье имя впечатлило Кубрика настолько, что ранее, в 1963 году, наконец сложилось в интригующее «Стрейнджлав») написал в издательство Pocket Books на Западной Тридцать Девятой улице, попросив компанию прислать в Polaris копию романа «Пески Марса» Артура Ч. Кларка.

В промежутках было множество телефонных звонков и посещений книжного магазина. Почти через месяц Лавджой, который был ассистентом режиссера монтажа в «Докторе Стрейнджлаве», сделал еще один запрос. На этот раз это было письмо в Cinerama, компанию, основанную в ответ на вторжение телевидения в американскую психику и, следовательно, в американскую экономику, в результате чего на Голливуд обрушились бедствия – это привело к необходимости соревноваться, повышая разрешение, качество, цвет и картинку в целом. В Cinerama решали эту проблему использованием более крупных 65-миллиметро-вых негативов и еще более крупных 70-миллиметровых копий, которые транслировались с нескольких проекторов на огромные изогнутые экраны, что создавало панорамный кинематографический эффект.

До этих пор лучшим продуктом Cinerama был фильм «Как был завоеван Запад» кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer. Задумка была настолько эпичной, что требовалось сменить трех режиссеров, чтобы отразить четыре поколения поселенцев, которые двигались на Запад. Для показа в кино использовались три проектора. Премьера состоялась в 1962 году. Грандиозный успех картины стал большим финансовым успехом и мог поставить телевидение на место, по крайней мере на время. В любом случае, 13 апреля Лавджой написал в компанию, запросив билеты «на любой предварительный просмотр» экспериментального короткометражного фильма To the Moon and Beyond на Всемирной выставке в Нью-Йорке 1964–1965. Для показа этого фильма требовался только один проектор с объективом «рыбий глаз», проецирующим изображение прямо вверх, на купол, как в планетарии.

Все эти исследования, конечно, указывали на тематическую направленность – а именно, ввысь, к небесам. Иногда, однако, они сопровождались запросами самого Кубрика, которые, казалось, не касались самой темы. В середине апреля, например, режиссер ответил на вопрос голландского журнала:

«Отвечая на ваш вопрос о том, почему я продюсирую свои собственные фильмы, я могу с ходу сказать, что так намного проще. Существует огромная разница между тем, что вам нужно убедить кого-то еще, и быть на месте того, кого нужно убедить в чем-то. Даже если у вас есть чудесный продюсер, который вас понимает и у которого есть вкус, вам по-прежнему приходится тратить кучу времени на объяснение ему вещей, которые, высказанные впервые, могут быть непонятны и потребуют длительных разъяснений. Более того, периодически вам приходится бороться с идеями, которые могут возникать уже у него, и которые могут ему нравиться, тогда как вы при этом не разделяете его точку зрения».

В течение этого времени он обычно приходил в офис поздним утром или после обеда, если вообще приходил. Несмотря на то, что он спал даже меньше обычного, у него было объективно экспансивное настроение. Обычно Кубрик спал всего по 4–5 часов в день, остальное время он проводил в непрерывном общении с миром, в основном посредством слов, которые были либо напечатаны, либо сказаны по телефону или при личном общении. Но в эти дни все было необычно, потому что у его четырехлетней дочери Вивиан был серьезный случай крупа. Это воспаление гортани и трахеи может быть смертельно опасным в детском возрасте, болезнь усугублялась из-за городского воздуха, поэтому его жена Кристиана и он сам по очереди каждую ночь сидели возле ее кровати и следили за ее дыханием во время сна. У вас может быть самый шикарный адрес во всем Нью-Йорке – а Кубрики только что переехали в пентхаус на пересечении Лексингтон-авеню и 84-й улицы – но вы не сможете скрыться от городского воздуха.

И все же, несмотря на недосып, Кубрик был в прекрасном расположении духа. Его фильм «Доктор Стрейнджлав», который вышел в конце января, имел большой успех и у критиков, и с коммерческой точки зрения. 5 февраля на главной странице Variety в заголовке, напечатанном большими буквами, было написано: «Молния! “Доктор Стрейнджлав” Стенли Кубрика побивает все рекорды в истории каждую неделю в театре Victoria (Нью-Йорк), театре Baronet (Нью-Йорк), театре Columbia (Лондон)».

На этой волне он обдумывал новый фильм, писал письма и даже удивил Кристиану тем, что был слишком общительным. После того, как он приехал в Polaris, поговорил с Лавджоем, проанализировал последние отчеты о кассовых сборах и просмотрел свою почту, он как обычно придвинул свое кресло к печатной машинке, расположенной на его поломанном металлическом столе и начал строчить короткие четкие письма. Кубрик обожал точный язык и старался сводить даже крайне важные письма к лаконичной одной странице. «Если будет длиннее, они решат, что тебе больше нечем заняться», – думал он, вспоминая в качестве прекрасного образца сигнал во время Второй мировой от американского военно-морского самолета-разведчика, кружащего над северной Атлантикой: «Видел корабль, он затонул».

31 марта, во вторник, он написал 11 писем, только одно из них, адресованное Артуру Кларку, было больше страницы. Майклу Воссу в Лос-Анджелес: «У меня нет ни малейшей идеи, каким будет мой следующий фильм, поэтому сложновато говорить о кастинге». Шаэлю Харрису в канадскую страховую компанию в Виннипеге: «Имя Бэт Гуано отсылает к навозу, найденному в пещерах с летучими мышами и используемому как удобрение. Что ж, вы выиграли пари» (полковник американских военно-воздушных сил «Бэт» Гуано, которого сыграл Кинан Уинн, был персонажем в фильме «Доктор Стрейнджлав»).

Неделю спустя 6 апреля он написал 17 писем – возможно, это было его рекордом. Своему бывшему продюсеру и приятелю Александру Сингеру, который потом сам стал режиссером: «Сью Лайон должна быть великолепна в “Ночи игуаны”. Ты должен посмотреть новый фильм Ингмара Бергмана “Молчание”. На этом хватит. Я работаю над парочкой идей для фильма, но я пока еще не решил, что буду делать следующим». Основателю Annenberg School of Communications в Университете Пенсильвании Гилберту Селдсу он ответил на предложение провести лекцию: «Я никогда не читал лекций и не писал статей. Мне нравится думать, что я делаю это не из-за скромности, но, вероятно, это является формой наивысшего себялюбия. Серьезно, мне всегда казалось, что что-то не так с режиссерами и писателями, которые решили стать критиками и лекторами».

Кроме этого, Кубрик активно учувствовал в рекламной компании своего фильма – просто не выставляя себя в центр этой деятельности. После переезда в Нью-Йорк осенью 1963 года он сосредоточился на том, чтобы убедиться, что Columbia Pictures выделит столько же денег и времени на продвижение «Доктора Стрейнджлава», сколько она выделила на выход фильма «Пушки острова Наварон» в 1961 году – второго самого кассового фильма этого года. Делая это, он заработал среди сотрудников отдела рекламы студии репутацию любителя все контролировать. И все же у него было время, и они с Кристианой вошли в социальный круг, который включал в себя великого джазмена Арти Шоу, который отрекся от кларнета в прошлом десятилетии и вовлекся в кинопрокат и написание художественной литературы; жену Шоу, актрису Эвелин Кейс, писателя Терри Саузерна и его жену Кэрол, и британского режиссера Брайана Форбса, который быстро прижился в Нью-Йорке.

Однажды зимой 1963–1964 года Форбса пригласили в гости, и разговор зашел о следующем шаге Кубрика после «Доктора Стрейнджлова». Кубрику нравилась похвала Форбса его фильмов в британских газетах в последние несколько лет, и ему нравились фильмы Форбса, например одобренные критиками «Свистни по ветру» и «Сеанс дождливым вечером». И хотя они и стали какими-никакими друзьями, Кубрик считал, что суждения человека всегда стоят на пути у дружбы. В тот год на дворе стояла холодная зима, и Кубрик, совершенно равнодушный к состоянию своего гардероба, озаботился приобретением теплой одежды только по возникновению острой в ней необходимости – однажды он просто схватил первую попавшуюся в магазине дешевую синтетическую шапку из искусственного меха и водрузил ее на свою голову. От таких его действий стильная Кристиана чувствовала раздражение, которое она пыталась контролировать, но зачастую безуспешно.

Несмотря на некоторые хорошо известные попытки сделать жанр научной фантастики респектабельным за предыдущее десятилетие, в начале 60-х он всего на один или два ранга был выше порнографии на весах социальной приемлемости. Это было «что-то о зеленых человечках», – говорила Кристиана. Однажды, когда Форбс и Кубрик прогуливались в шуме уличного движения и, то и дело выдыхая изо ртов пар – температура на улице была ниже нуля болтали. Они обсуждали относительные достоинства съемок в Лондоне перед съемками в Лос-Анджелесе – британское правительство выделило значительную сумму денег на эту сферу, оно пыталось переманить голливудское производство в Британию, и в стране были превосходные студийные возможности. Форбс, который начинал с актерской деятельности, разговаривал в своей приятной манере высшего общества, которую он получил при посещении Королевской академии драматического искусства, а Кубрик – в своей полусаркастической манере пригородов Нью-Йорка. В какой-то момент Форбс спросил, какой проект Кубрик замышляет дальше. Кубрик ответил, что он ищет возможность снять научную фантастику.

«О, Стэнли, ради Бога!» – воскликнул Форбс, поворачиваясь лицом к режиссеру. «Научная фантастика? Ты, должно быть, шутишь», – сказал он. Кубрик посмотрел на него беспристрастно. Нет, он не шутит, ответил он. Он на самом деле интересуется некоторыми идеями. Форбс, видя, что его коллега действительно говорил серьезно, оглядел его шапку с неприязнью. «Ты знаешь, Стэнли, ты не можешь в таком виде ходить по улице», – сказал он.

Кубрик долго смотрел на него. «Тебе… не нравится моя одежда? – недоверчиво спросил он. – Ты как моя мать».

Вернувшись домой, он рассказал о произошедшем Кристиане. Ему хотелось, чтобы Форбс ему нравился, но он не мог поверить в то, что только что услышал. Он пытался приписать это культурным различиям. «Я думаю, это английские штучки», – сказал он.

«Нет, Стэнли, – сказала Кристиана. – Он придурок».

Позднее она вспоминала провал с Форбсом как начало решающей главы в жизни Стэнли – той, в которой он создал «Космическую одиссею 2001 года».

* * *

В течение предыдущих нескольких лет, пока Кубрик работал над «Лолитой» и «Доктором Стрейнджлавом», которые были сняты на английских студиях, он много слушал радио BBC по выходным. В ноябре и декабре 1961 года он услышал новую научно-фантастическую радиопостановку «Тени на Солнце», и она привлекла его внимание. Ее написал Гэвин Блакени, а главную роль исполнил американский актер-экспат Уильям Сильвестр. Сюжет повествовал о череде странных событий, которые происходили после падения метеорита на Землю, что-то связанное с таинственным потемнением Солнца. Когда из-за недостаточного солнечного света упала температура, Сильвестр и другие персонажи выяснили, что вместе с метеором на Землю попал инопланетный вирус. Из-за него люди становились невосприимчивыми к холоду, но он также постепенно заставил их отказаться от всех сексуальных запретов.

Несмотря на кажущийся избитым сюжет, одно из правил Кубрика гласило, что из хороших книг делают плохие фильмы и наоборот, и он увидел реальный потенциал в этой истории. Он размышлял о выборе этого сюжета, но сначала хотел, чтобы эту возможность оценил писатель. Его заинтриговало изображение глобального кризиса, вызванного необходимостью сохранять тепло, что связано с сексуальным безумием, пока персонажи безудержно распространяют инопланетный вирус. В середине 60-х Кодекс Хейса постепенно начал ослабляться, кодекс был ограничен до такой степени, что Кубрик смог сделать «Лолиту», основанную на противоречивом романе Владимира Набокова. Кубрик был крайне заинтересован в исследовании оригинальных путей эксплицитного изображения сексуальности на экране. «Тени на Солнце» потенциально допускали этот подход, и одновременно этот сюжет базировался на научно-фантастической теме.

На самом деле, сценарий «Доктора Стрейнджлава» содержал научно-фантастическое обрамление незадолго до начала съемок в 1963 году. Вступительные титры должны были начинаться со «странного, гидраголового существа, покрытого шерстью», рык которого должен был сопровождать надпись «Макро-Галактический-Метеор» (Macro-Galaxy-Meteor – MGM. – Прим. ред.). После этого камера должна была скользить по звездам, планетам и лунам, пока повествователь, очевидно инопланетного происхождения, должен был объяснять, что «античная комедия», которую только что видел зритель, была обнаружена на дне глубокой расщелины в Великой Северной пустыне членами команды на ракете Нимбус-2. В конце, вместе с крещендо взрывов водородных бомб, титры должны были завершиться такой вот надписью: «Причудливая комедия Галактической предыстории была частью нашего сериала “Мертвые миры античности”».

Как и Стэнли, Кристиана очень интересовалась научной фантастикой со времен обучения в младшей школе в Германии. Кроме того, импульсивное отторжение Форбсом этого жанра только увеличило интерес к нему у обоих, даже несмотря на то, что они спокойно отказались от общения с ним. Стэнли играл на джазовых барабанах со старшей школы и до сих пор регулярно упражнялся. Он наладил хороший контакт с Арти Шоу, одним из величайших джазовых кларнетистов, и Кристиана и Стэнли периодически навещали Шоу и его жену Эвелин. Помимо джаза, Стэнли и Арти делили любовь к оружию – Шоу был национально признанным метким стрелком – а Кубрик, у которого была собственная оружейная коллекция, запертая дома, бросал оценивающие взгляды и на музыкальные инструменты Шоу, и на его огнестрельное оружие.

«Мне было противно, – вспоминала Кристиана годы спустя, имея в виду их последнее увлечение, – мне не нравилось его лицо, когда он игрался с этими штуковинами и чистил их».

Во время одного дружеского визита зимой 1963–1964 выяснилось, что Шоу был также и фанатом научной фантастики. Заинтригованный, Кубрик сказал ему, что серьезно всматривается в жанр как материал для следующего фильма. «Я хочу сделать первый научно-фантастический фильм, который не будет считаться мусором», – сказал он. Описывая «Тени на Солнце», он сказал Шоу, что ищет лучшего писателя, чтобы адаптировать радиоспектакль. На это Шоу предложил ему прочесть Артура Ч. Кларка, особенно его роман «Конец детства». Кубрик тут же достал экземпляр, который он начал читать у кровати Вивиан, пока следил за ее дыханием.

Впервые в жизни, впитывая взгляд Кларка на всемогущих инопланетян, прибывших, чтобы вмешаться в человеческие дела, Кубрик приходил все в большее волнение. «Ты должна это прочитать», – говорил он, пробегая глазами последние строки, после чего страница вырывалась из переплета и протягивалась Кристиане. «Мы должны были меняться в бодрствовании, – вспоминает она. – Поэтому мы почти постоянно были полностью переутомленными, и мы читали все эти книги, и мы думали, что Артур был потрясающим». Книга в бумажном переплете всего за 25 центов была обычной практикой в те дни. Дойдя наконец до последнего вырванного фрагмента, в котором человеческая раса переродилась в новый вид, а Земля испарилась, Кубрик прочел биографию на обложке, в которой говорилось, что писатель живет в Коломбо на Цейлоне.

На следующий день он попросил Лавджоя определить правовой статус «Конца детства», и вскоре выяснилось, что на книгу уже купили права в 1950-х. Не было никакого шанса, чтобы Кубрик смог ее купить – только если за большие деньги – а сам Кларк был где-то в тропиках, и бог знает, чем он там занимался. Отвлеченный последними этапами рекламной кампании «Доктора Стрейнджлава», он выбросил это из головы, хотя и продолжил усердно изучать научно-фантастические романы по вечерам.

17 февраля, спустя всего несколько недель после премьеры «Стрейнджлава», он ужинал с Роджером Карасом в одном из своих любимых заведений Trader Vic’s в отеле Савой-Плаза. Высокий, любящий хорохориться Карас с гулким энергичным голосом был ведущим специалистом в рекламном департаменте Colombia Pictures в течение десяти лет. Учитывая безвкусные полинезийские мотивы ресторана – его вход был оформлен в стиле «домика на острове» с искусственной травой, тотемными столбами и с лампами на стенах в виде морских моллюсков – все это отнюдь не было шикарным убранством, но «внутри Стэнли был крестьянином, – говорил Карас. – Он был непретенциозным. Просто так случилось, что он был гением. Это была забавная деталь, которая случилась по ходу дела».

После того, как они поговорили об успешном прокате «Доктора Стрейнджлава», Карас спросил о том, что режиссер собирается делать дальше. Кубрик провел по нему своими глазами цвета оливы. «Ты будешь смеяться», – сказал он, вспомнив реакцию Форбса. «Вряд ли», – сказал Карас, который, вспоминая разговор 30-летней давности, сказал: «Я бы никогда не стал смеяться над Стэнли Кубриком. Даже тогда было понятно, кто он такой… Это обнаруживалось с годами все больше, но даже тогда все было понятно». В глазах у него заплясали маленькие веселые искорки, он внимательно наблюдал за моей реакцией, чтобы понять, знаю ли я, о чем он хочет сказать – необходимо учитывать, что выражение «инопланетяне» было тогда не так широко распространено и используемо, как сейчас, благодаря Спилбергу. И тогда Стэнли кубрик сказал: «Я хочу снять фильм про инопланетян».

На это Карас тут же ответил: «Фантастика. На самом деле, я делаю радиошоу про внеземной разум сегодня вечером. С Лонгом Джоном Небелом, начинается в 12». Кубрик иногда слушал Небела, популярного завсегдатая вечерних радиопередач на радио WOR в Нью-Йорке в течение десятилетий. Он сосредотачивал свое внимание на необъяснимых феноменах, таких как НЛО, колдовство и парапсихология. Карас объяснил, что он часто появляется в шоу и что Небел зачастую появляется только в первый час или вроде того, а в оставшееся время дает своим гостям удерживать аудиторию.

Кубрик объяснил, что он попросил своего ассистента достать ему много книг и что он читает все у всех авторов. Когда он начал перечислять авторов, Карас его прервал: «Зачем ты все это делаешь? Просто найми лучшего и с ним работай».

«А кто лучший?» – спросил Кубрик.

«И я сказал: Артур Ч. Кларк, – вспоминает Карас. – А он сказал: “Да, но мне кажется, он какой-то чудак: затворник, который живет на дереве в Индии”». Спустя годы Карас смеется над этими воспоминаниями, и, без сомнения, в 1964 году он тоже рассмеялся. Он помнит, как ответил: «Это не так. Он живет на Цейлоне». Тогда он был Цейлоном, а не Шри-Ланкой. «Он живет на Цейлоне, и он не чудак, у него там очень симпатичный дом и прислуга, и у него хороший образ жизни, водитель и все остальное». А он говорит: «Ты что его знаешь?» Я сказал: «И очень хорошо. Мы с Артуром друзья уже много лет».

«Господи, свяжись с ним, ты можешь?» – сказал Кубрик.

* * *

Кларку было труднее обычного уехать с Цейлона на этот раз. Несмотря на огромные усилия его адвоката, налоговые органы страны запросили существенный депозит перед его выездом, но так как его американские счета были заморожены, а все его наличные были вложены в фильм Уилсона, у него оставалось не так много денег. 9 апреля он послал срочную телеграмму своему американского агенту Скотту Мередиту, который тут же связался с Time-Life, запрашивая аванс за книгу. Все было улажено должным образом, но затем у самолета Air Ceylon что-то сломалось, и вылет был отложен не на несколько часов, а на два дня, потому что они ждали частей самолета, которые должны были доставить из Лондона.

По пути в Нью-Йорк Кларк задержался в Лондоне, где он как обычно несколько дней пробыл со своим братом Фредом и семьей, там он пошел посмотреть «Доктора Стрейнджлава» в театре Columbia – огромном модернистском здании на Шефтсбери-авеню. Кроме удивления от изумительного исполнения Питером Селлерсом трех ролей, включая главного героя – ученого, очевидно списанного с друга Кларка Вернера фон Брауна, он также был впечатлен тем, как Кубрик разобрался с технологической стороной фильма. Очевидно, Кубрик выдвигал на первый план реализм, в частности внутренности бомбардировщиков В-52, несущих ядерное оружие. Экстерьерные виды, которые были сняты с воздуха тоже были совсем не плохи. «Впечатляющая техническая виртуозность этого фильма определенно хорошо послужила для его еще более амбициозных проектов», – написал автор несколько лет спустя.

Приехав 18 апреля в Нью-Йорк, Кларк вселился в отель «Челси». Он всегда останавливался в этом потертом здании из красного кирпича на Восточной 23-й улице, где он смешивался с другими жильцами и посетителями, такими как Артур Миллер, Уильям С. Берроуз, Аллен Гинзберг и Гор Видал. Нью-йоркская публичная библиотека была прямо через дорогу, что было полезно, а на углу 17-й авеню можно было заказать неплохой завтрак. Правда, лифты периодически воняли марихуаной, а вестибюль иногда напоминал фрик-шоу. Но всем было все равно, что в «Челси» проводили время странные люди, а кроме всего прочего там была тусовка геев.

Кларк встретился с Кубриком в Trader Vic’s на следующей неделе, так что у него была пара дней, чтобы привыкнуть к смене часовых поясов, купить переносную машинку Smith Corona и встретиться с некоторыми друзьями. В понедельник он устроил свое рабочее место в «симпатичном офисе на 31-м этаже» издательства Time-Life, построенного в Среднем Манхэттене, там он начала работать с редакторами над своей книгой «Человек и космос» для печати. «Было странно вернуться обратно в Нью-Йорк после нескольких лет жизни в тропическом рае Цейлона, – писал он. – Ежедневные поездки, даже если речь идет лишь о трех станциях на метро, были для меня экзотикой после моего однообразного существования среди слонов, коралловых рифов, сезонов дождей и затонувших драгоценных кораблей. Странные крики, веселые улыбающиеся лица и неизменно учтивые манеры манхэттенцев, в то время как они идут по своим делам, стали для меня бесконечным источником очарования».

В среду он спустился из своего стеклянного дома и побрел к старому отелю Савой-Плаза на западной стороне 5-го авеню. Это было 22 апреля – день, когда открывается Всемирная выставка. Сразу после своих слонов и муссонов он с некоторым наслаждением оглядел ресторан с искусственным тропическим декором и прошел к бару. Он пришел рано.

Кубрик пришел вовремя и протолкнулся между наполненными людьми столиками к писателю, которого он узнал по фото из книги. Когда они нашли столик и сели, Кларк отметил, что Кубрик был «относительно спокойным нью-йоркцем среднего роста (если быть точным, жителем Бронкса). В нем не было ни одной особенной черты, которые обычно приписывают главным голливудским режиссерам, в основном из-за этих же голливудских фильмов… В нем читалась бледность совы». Кубрик весной 1964 года был гладко выбрит, он был дружелюбным, невозмутимо остроумным и «с каким-то богемным видом игрока в казино или румынского поэта», – как отметил нью-йоркский писатель и физик Джереми Бернштейн несколько лет спустя. После того, как они сделали заказ, начался интенсивный марафон разговоров, который продлится большую часть следующих четырех лет.

Чертой, поразившей Кларка практически стразу, был «чистый интеллект». Кларк писал: «Кубрик схватывает новые идеи, неважно насколько сложными они являются, практически сразу. Он также, кажется, интересуется почти всем». Их первая встреча, которая длилась восемь часов, покрывала такие темы, как научная фантастика, политика, летающие тарелки, космическая программа и «Стрейнджлав». Когда Кларк рассказал режиссеру, что смотрел фильм в Лондоне и что он лично знал немецкого конструктора ракетно-космической техники Вернера фон Брауна, Кубрик сказал: «Пожалуйста, скажите Вернеру, что я не критикую его». Позже Кларк прокомментирует: «Я этого так и не сделал, (а), потому что я в это не поверил, и (б), даже если Стэнли бы и не критиковал его, Питер Селлерс точно имел это в виду».

Ключевые концепты, впоследствии положенные в основу «Космической одиссей 2001 года», родились в 1964 году из дискуссии, которая произошла между Кубриком и Кларком без присутствия третьего лица. Они были «в камере», как сказал Роджер Карас, что означало «один на один» (дословно «в комнатах»). Но он намеренно описал это, употребив главный инструмент Кубрика. Мы знаем, однако, в определенной мере их первая встреча стала прекрасным сочетанием способностей вести содержательные беседы.

Кларку было 47, и он провел большую часть своей жизни, собирая все, что можно было узнать, о космосе, Вселенной, ракетах, астрономии, футуризме и научной фантастике. Если не брать в расчет его собственных произведений, коих было немало, он громогласно выступал за экспансию человека в Солнечную систему в нескольких местах, не в последнюю очередь здесь речь идет о ряде влиятельных научных работ. Он был четким, остроумным, эгоцентричным – с этим ему удавалось справиться необычайно безобидным способом – и он был счастлив, что его считали крупным специалистом по всему миру. Несмотря на то, что он привык делать все по-своему во время писательства, он очень хорошо знал, что фильм – это совместная работа, и что режиссер здесь босс.

36-летний Кубрик был младше его более чем на 10 лет и достиг пика своих творческих сил. Он был терпеливым, мягким, вежливым, грамотным, категоричным, и он был крайне неумолимым, поддерживая множество интеллектуальных шаров в воздухе в любой момент времени, как если бы он был жонглером. Когда речь заходила о его способности поглощать, необходимой для создания его интригующих, провокационных фильмов, все его коллеги всегда использовали метафору губки. Хотя губка – это в основном пассивный объект. Его жена описывала намного более активный процесс.

«У Стэнли была невероятная способность концентрироваться, и, если кто-то знал что-то, что он хотел узнать, он как бы формально высасывал эти знания из него! – говорит Кристиана со смехом. – Он был голодным студентом любого, кто знал что-то, чего не знал он и что он хотел узнать. Поэтому было забавно учить его чему-то, потому что никто не мог так сосредотачивать внимание».

Закончив с обильным обедом из барбекю – оба обожали мясо – они обсудили предложения автора по поводу первой сцены и возможного использования «Часового», который был помещен в одну из антологий, которую Скотт Мередит послал в Polaris несколько недель назад. Кларк расстроился, узнав, что Кубрик, кажется, намерен адаптировать радиопостановку BBC и хочет, чтобы он посмотрел на это. После того, как Кларк дипломатично выслушал пересказ режиссера «Теней на Солнце», он сказал, что предпочитает, чтобы они создали оригинальную историю, либо основанную на его собственном концепте или, может быть, на идеях, которые они могут развить совместно.

Три года спустя Кларк описал их беседу в коротком очерке для Life под названием: «Сын Доктора Стрейнджлава: Или как я перестал бояться и полюбил Стэнли Кубрика». «К моей грусти, я узнал, что Стэнли уже интересуется шаблонным сценарием «Вторжения на Землю», и я объяснил, что не интересуюсь работой с идеями других людей». Согласно его собственным заметкам, однако, «Тени Солнца» вещались до 2 мая, так что скорее всего он уже был менее эмоциональным, чем ему хотелось показать изданию. В любом случае, к 1967 году Кубрик уговорил Кларка показывать ему все, что он пишет об «Одиссее» для комментариев, и в его напечатанном на машинке черновике с заметками Кубрика на полях эта фраза была вообще вычеркнута с комментарием: «Это немного мелочно и показывает меня каким-то болваном». (Статью не напечатали вообще, потому что редакторы нашли ее слишком агиографичной, как ни странно.)

* * *

Отложив на время в сторону постановку BBC, они обсудили в общих словах, что хочет сделать режиссер. «С самого начала у него была очень четкая идея его конечной цели, и он искал лучший способ достичь ее, – написал Кларк восемь лет спустя. – Он хотел снять фильм об отношениях человека со Вселенной – такую задачу никто еще перед собой не ставил и уж тем более не достигал в истории кинематографа». Кубрик, писал Кларк, «определенно хотел создать произведение искусства, которое вызовет удивление, страх – и даже, если нужно, ужас».

Ему также было крайне интересно услышать, что Кларк скажет на тему НЛО. «Когда мы со Стэнли встретились в первый раз, – говорит автор, – он уже поглотил невероятное количество научных фактов и фактов из научной фантастики, он уже подвергся некоторой опасности поверить в летающие тарелки; мне показалось, что я появился в правильное время, чтобы уберечь его от этой ужасной судьбы».

Кубрик удивил Кларка просьбой не связываться с Карасом на некоторое время, потому что он боялся, что рекламный агент отвлечет их от их работы. Немного захваченный врасплох, Кларк согласился, задаваясь вопросом, не будет ли такая схема постоянной составляющей их сотрудничества. (Он пока ничего не знал.) После восьми часовой беседы, в течение которой они договорились вместе посетить Всемирную выставку, они вышли из отеля на темную 5 авеню. Оба они были довольны. Кубрик – потому что познакомился со сведущим, подходящим и вероятно крайне полезным компаньоном, а Кларк – потому что очевидные интеллектуальные способности Кубрика и отсутствие претенциозности были чем-то вроде откровения для него. Спустя много лет он опишет режиссера как «возможно, самого умного человека, которого он когда-либо встречал».

* * *

В пятницу он был приглашен в пентхаус Кубрика, где Кларк познакомился с Кристиан и с дочерями пары: Катариной (от первого брака Кристианы), Аней и Вивиан. В квартире были низкие потолки, но она была огромной, лабиринты ее комнат представляли собой некогда две отдельные квартиры, прежде чем несколько стен было снесено. По всей квартире были расположены веранды, а над ними на крышу выходила труба мусоросжигательной печи, которая издавала низкий гул, и непрекращающийся дождь из маленьких хлопьев золы. Внутри, защищенные от сажи, на стенах висели живые масляные картины Вивиан. А гостиная как всегда немного пострадала от проделок детей.

Кабинет Кубрика был завален записывающим оборудованием, усилителями, динамиками и тому подобным, там также было квадратное серебряное коротковолновое радио Zenith Transoceanic, которое он использовал, периодически пытаясь оценить реакцию Москвы на эскалацию американских войск во Вьетнаме. «Пристрастие к надежному оборудованию и переносным записывающим устройствам является частью моего общего интереса ко всем вещам, которые спасают меня», – объяснил он Джереми Бернштейну, который опубликовал краткий биографический очерк о Кубрике в ноябре 1966.

Как и было обещано, Кларк взял с собой свой Квестар из Челси, они установили его на штатив, натянули свои пальто и, установив его на улице, стали смотреть на Луну. Прошло немногим больше четырех дней от полнолуния, Луна была достаточно затемнена на востоке, чтобы было хорошо видно горы, окаймляющие Океан Бурь в форме полумесяца, их тени четко выступали над кратерами Гримальди и Риччоли. Шестой тестовый полет ракеты фон Брауна «Сатурн-1» был запланирован всего лишь через несколько недель, и, хотя он запускался только на орбиту Земли, они могли поразмышлять над тем, куда может сесть НАСА. (Ракета-носитель «Сатурна» доставит астронавтов до Луны, но в 1964 году НАСА по-прежнему проводила лишь беспилотные полеты своих орбитальных капсул «Джемини», рассчитанных на двух человек. Программа «Джемини» была создана, чтобы продемонстрировать технику, нужную Аполло для того, чтобы достичь Луны и вернуться назад живыми.)

За этим последовал интенсивный месяц или около того регулярных встреч, в течение которого они обменивались огромным количеством информации, в основном в одном направлении: от дружелюбного болтливого Кларка к крайне жаждущему знаний Кубрику. «Каждый раз, когда я общался со Стэнли, мне приходилось ходить отдыхать», – прокомментирует позже автор. Никакого соглашения не было заключено и никакого договора не было подписано, хотя все шло только в одном направлении. Годы спустя у Кларка спросили, доминировал ли Кубрик в их разговорах, он же сказал, что они были равнозначны. Затрагивая эту деликатную тему, биограф Кларка Нейл Макалир отметил, что Кубрик всегда контролировал все аспекты производства своих фильмов, на что Кларк сказал: «Мне трудно контролировать».

Это звучало хорошо. Но было не совсем так.

Автор был по-прежнему занят завершением своей книги в здании Time, а Кубрик 30 апреля один поехал в парк Флашинг-Медоус, чтобы посмотреть предварительный показ фильма To the Moon and Beyond в павильоне транспорта и путешествий на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Павильон представлял собой 96-футовый лунный купол с стилизованными рельефными пейзажами кратеров и гор на его изогнутой крыше. 18-минутный экспериментальный ролик был сделан со использованием специального оборудования «Синерама 360°» с объективом «рыбий глаз» и вертикально установленным проектором, позволяющим проецировать изображение на внутреннюю сторону купола.

Как и было обещано, фильм показывал виды на шероховатую лунную поверхность (Земля там виднелась на горизонте) с последующим путешествием в Солнечную систему на большом межпланетном космическом корабле со сменным экипажем. Далее следовала анимация, созданная пионером визуальных эффектов Лос-Анджелеса Джоном Уитни, там было изображение большого взрыва с кольцами материи, распространяющимися по только что созданной вселенной и галактической туманности. Спиральная галактика была также видна – она постепенно формировалась из сжимающегося облака водорода.

Конечно, эти кадры были сделаны при помощи анимационных технологий, и их спутать с реалистичными картинами не получилось бы при всем желании – а для своего собственного проекта Кубрик сделал выбор в пользу реализма, режиссер все равно был впечатлен целостностью всего проекта. Посмотрев на свой пригласительный билет, он увидел, что фильм был написан и срежиссирован Коном Педерсоном и продюсирован лос-анджелесской студией Graphic Films. Об этом не говорилось на билете, но формирующаяся спиральная галактика была нарисована молодым наемным рабочим по имени Дуглас Трамбулл.

В следующую субботу, 2 мая, Кларк снова заглянул к Кубрикам и дал Стэнли начальные знания по позиционной астрономии – древней технике определения положения объектов в небе. «Разговаривать с Артуром было как разговаривать с выдающимся дядей, который расскажет тебе все, что можно узнать о научной фантастике, о науке, – вспоминает Кристиана. – Они поднялись на крышу, и Артур рассказал ему, как искать определенные планеты и звезды. На самом деле, сложно сфокусироваться только на одном объекте, и было холодно, но мы многому научились от Артура. Мы были как дети».

Когда они замерзли, они продолжили обсуждать свой предполагаемый проект внутри. Кларк повторил свое серьезное убеждение в том, что «Часовой» будет прекрасной основой для фильма, говоря, что радиопостановка «Тени на Солнце» не позволила бы снять космические сцены, она скорее была ближе к «Войне миров» – она была типовой драмой, которая полностью разворачивалась на Земле. В конце концов Кубрик согласился отказаться от радиопостановки и сфокусироваться на расширении рассказа Кларка на длину полнометражного фильма. Одним из первых вопросов заключался в следующем: будет ли нахождение инопланетного артефакта на Луне кульминацией или всего лишь одним из многих аспектов сюжета. Если не сделать выбор, то как они закончат свой фильм?

«Я работал в Time-Life в течение дня и рассматривал Луну со Стэнли по вечерам, и когда работа на издательство закончилась, начиналась работа со Стэнли», – сказал Кларк Джереми Бернштейну в 1969. «Мы разговаривали на протяжении многих недель – иногда по 10 часов за раз – и шатались по всему Нью-Йорку». Они также смотрели множество фильмов, включая «Место назначения – Луна», «День, когда Земля остановилась» и «Запретная планета». Кубрик вскоре понял, что Кларк был готов принимать те фильмы, которые Кубрик находил чудовищно пустыми и ужасно сделанными. Когда автор настоял на том, чтобы посмотреть британскую классику научной фантастики, фильм 1936 года «Облик грядущего», написанный Гербертом Уэллсом и основанный на ряде его рассказов, Кубрик «с тоской воскликнул»: «Ты что хочешь со мной сделать? Я больше никогда не буду смотреть то, что ты рекомендуешь!» – вспоминал он в 1972 году.

Несмотря дурное самочувствие, кашель и общую нехватку энергии, Кларк все же поехал в Вашингтон с 11 по 13 мая, где проходил обед с большей частью руководства НАСА. Он беззлобно отметил, что главный спичрайтер агентства «настойчиво ворует» из его книги «Черты будущего» 1962 года в интересах руководителя НАСА Джеймса Уэбба, но особенно его раздражало, что директор проекта «Аполло» Джордж Мюллер выспрашивал у него идеи по поводу того, что следует делать НАСА после приземления на Луне. Вернувшись в Нью-Йорк, он написал Майку Уилсону: «По-прежнему провожу каждую свободную минутку со Стэнли К., мы пытаемся заставить базовую историю работать. Нам кажется, что у нас все практически получилось, но у нас до сих пор нет определенного решения. Держи пальцы скрещенными…» Он также наполнил Уилсону, что задолженность банку их общего аккаунта оставалась на месте, и просил своего партнера, есть ли у него возможность вложить туда немного денег.

Примерно в это же время Кубрик схватил диктофон и взял такси в квартиру Джозефа Хеллера на Вест-Энд-авеню, возле Американского музея естественной истории. Он обожал роман Хеллера «Уловка-22», который, не принимая во внимания его нелинейную структуру – разные истории книги были искусно переплетены не по порядку, – обладал эффектом типа «кошмарной комедии», который, он считал, также был достигнут в «Докторе Стрейнджлаве», фильме, который Хеллер, в свою очередь, высоко оценивал. Так как цель их встречи была неизвестна, это было показательно.

Сидя в том же самом фойе, в котором Хеллер написал «Уловку-22», Кубрик сказал: «Очень хороший сюжет – это небольшое чудо. Это как главная мелодия в музыке».

«Так и есть», – ответил Хеллер.

«Что касается романа, – продолжил Кубрик, – Э. М. Форстер говорил о том, насколько прискорбно то, что тебе нужно иметь сюжет, но насколько это необходимо».

«Точно так же, как с первыми людьми, сидевшими вокруг костра и внимающими рассказчику лишь до тех пор, пока он был в силах удержать их интерес – в обратном случае они били его камнем и уходили спать. Ты платишь невероятную цену за хороший сюжет, потому что в минуту, когда все сидят и думают о том, что случится дальше, существует не так много возможностей для них, чтобы думать о том, как это произойдет или почему это произойдет. Одна из самых четких уловок заключается не в том, чтобы иметь хороший сюжет, но в том, чтобы поддерживать интерес либо тем, что брать что-то невероятное и делать из этого что-то реалистичное – это момент, где сюрреализм, фантазия и подобие сновидений сочетаются в твоей книге; либо подбираться так близко к сути факта или персонажа, что они без шума направят на это свое внимание, даже если их пульсы не будут колотиться».

Хеллер согласился. «Ты действительно можешь состояться как создатель, если ты завоевываешь внимание зрителя в своих же терминах», – отметил он.

Кубрик продолжал: «Из-за самой формы фильма и его возможности вызывать множество эмоций существует то, что можно назвать бессюжетной историей или фильмом, противопоставленным сюжету. Как только им удается пробраться под твою кожу, ты начинаешь вибрировать каким-то тончайшим видом вибрации. Это особенно работает с кино, но с книгами тоже».

* * *

Во время совместных прогулок по Нью-Йорку, которые растягивались по всему Центральному парку, периодически затрагивали Музей Гуггенхайма и Ист-Ривер, в промежутках охватывая «рестораны и кафе, кинотеатры и художественные галереи», Кубрик объяснял Кларку, что такое формат «Синерама». Это такое настолько большое разрешение, что оно может забрать зрителя в своего рода путешествие, само название его сочетало в себе слова «cinema» (кино) и панорама. Фильмы в этом формате сначала выходили в большинстве городов как премьеры-«гастрольные шоу», с забронированными местами, распечатанными программками, антрактом, как в театре. Люди даже наряжались, прежде чем прийти на такой показ.

Обсудив вопрос детально со своим другим оператором Робертом Гаффни, Кубрик захотел, чтобы их фильм был сделан под «Синераму» – но при использовании нового процесса, для которого требовалась только 65-миллиметровая пленка и единственный проектор. Он упомянул «Как был завоеван Запад» – фильм без единого четко прорисованного персонажа, но о том, как несколько поколений продвигались по Западу. Длящийся почти три часа, он стал последним высокобюджетным эпическим фильмом MGM с коммерческим успехом, и Кубрик считал, что стоит использовать его как образец, особенно учитывая намечающиеся масштабы их собственного предприятия. В нем было пять главных частей и эпилог, в нем не было ни одного доминирующего персонажа, поэтому он становился скорее художественно-документальным фильмом – хотя и крайне впечатляющим – чем драмой в общепринятом смысле.

Кларк согласился, что борьба первопроходцев за жизнь в других мирах будет иметь футуристическое эхо космической эры, отраженное от открытия американского Запада. Но с его точки зрения, межпланетные путешествия были единственной формой завоевания, по-прежнему доступной нашей цивилизации. Предыдущие две недели они затрагивали вопрос о том, какое название получит их космическая эпопея. Теперь они решили, что личным названием будет «Как была завоевана Солнечная система». «У него в голове было некий полудокументальный фильм о первых днях завоеваний новых рубежей; и хотя вскоре мы далеко отбросили этот концепт, он по-прежнему казался нам неплохой идеей», – написал Кларк в 1972.

По мере продолжения обсуждения Кларк постоянно вспоминал идею, которую он уже представлял в печати: что реальная параллель между человеческим прыжком в космическую эру и чем-то из истории пролегает намного дальше, чем открытие американского Запада или само открытие Кристофера Колумба, или даже Одиссея. Он верил, что космические путешествия дадут эволюционный скачок настолько значительный, насколько это было с выходом жизни из воды на сушу, только наоборот: углубление в космос станет сознательным шагом разумного вида. «Мы редко понимаем, что мы по-прежнему морские создания, способные выживать только потому, что от самого рождения до смерти носим наполненные водой космические костюмы нашей собственной кожи, – говорил Кларк. – Только создания, осмелившиеся перейти из воды в чужеродный, иноземный мир, сумели развить свой разум. Теперь этот разум сталкивается с еще большим вызовом: может оказаться, что Земля – короткое место отдыха между соленым морем и морем звезд».

Другой момент, на который обратил внимание Кларк, пока они прогуливались по Манхэттену, заключался в том, что первыми существами, использовавшими орудия труда, были не люди, но предшествующие человеку приматы, и использование этих орудий вынесло им смертный приговор, так как даже самые примитивные инструменты заставляют тех, кто использует их, развивать мелкую моторику и даже меняют их позы, например на прямохождение. «Идея о том, что человек изобрел орудия труда – это заблуждение, это половина правды. Более правильно сказать, что инструменты изобрели человека, – писал Кларк в 1962 году. – Это были очень примитивные инструменты в руках созданий, которые не сильно отличались от обезьян. Тем не менее, они стали нами – и это привело к гибели человекоподобных обезьян, которые их использовали».

* * *

После четырех долгих встреч и дюжины или около того телефонных звонков, «из тумана слов» начала вырисовываться форма фильма, как это описывал Кларк. В воскресенье, 17 мая, он снова пришел в квартиру Кубрика, и режиссер сказал, что готов предложить работу над фильмом, по его оценке им потребуется около двух лет, чтобы ее закончить. Polaris Productions приобретала права на шесть рассказов Кларка, которые будут связаны вместе, чтобы составить суть фильма. Фильм, который он намеревался сделать, будет охватывать следующую половину века или около того – интервал, сравнимый с промежутком времени в «Как был завоеван Запад» – он будет покрывать первую главу космической эры, и его кульминация придется на первый контакт с внеземным разумом.

Кларку пришлось отсрочить свою мечту вернуться как можно скорее на Цейлон, а ближайший ассистент Кубрика, адвокат Луис Блау, был готов поговорить со Скоттом Мередитом. Polaris предложил недельную зарплату Кларку за работу над сценарием. У Блау есть свои особенности, сказал Кубрик, но он надеется, что Кларк будет удовлетворен. Он предположил, что работа над сценарием займет от 14 до 20 недель, он хотел гарантий того, что ему заплатят минимум за 14 недель в практически невероятном случае, если они закончат работу быстрее.

Кларк, который ужасно скучал по Майку Уилсону и его молодому другу Гектору Эканаяке, да и в целом по своей жизни на Цейлоне, скрепя сердце согласился остаться в Нью-Йорке на большую часть года. Они обсуждали дополнительные рассказы, которые они рассматривали как образующие элементы фильма, основанного на расширенной версии «Часового». Эпизод «До Эдема» задумывался как краткий рассказ, касающийся открытия примитивной формы жизни на Венере разведывательной экспедицией с Земли. Когда земляне покинули планету, они закопали там мешок с мусором. Организм с Венеры сумел засунуть свои щупальца в мусор и вобрал «целый микрокосм живых существ: бактерии и вирусы, обитателей более старой планеты, где развились тысячи смертоносных разновидностей…» История заканчивалась: «Закончилась история творения под пеленой облаков Венеры».

«На хвосте у кометы» включал проникновение космического корабля в оболочку газа и пыли, окружающую комету, который застрял там из-за сломанного компьютера. Используя самодельные счеты, команда вычислила свой путь, минуя опасность. Затем «Двое в космосе», в котором описываются эффекты столкновения с метеором, который прокалывает резервуары с кислородом на межпланетном космическом корабле с ядерным двигателем – воздуха, чтобы выжить до места назначения, хваетает только для двух человек на борту. Корабль описан как гантелеобразный, один конец имеет форму огромной сферы с жилым блоком, соединенным большим цилиндром с пультом управления, расположенном на расстоянии из-за радиации. Эпизод «Кто там?» рассказывал об озабоченном астронавте в цилиндрическом космическом катере (что-то вроде одноместного космического корабля), тревога которого постепенно нарастает, так как он слышит шевеление в катере, которое заставляет его подозревать, что катер, который ранее использовал умерший член экипажа, был сломан. После теплого неопределенного прикосновения к задней части шеи, которое шокирует его так, как ни что иное в жизни, выясняется, что поселившийся на корабле «призрак» на самом деле не что иное, как один из котят, рожденных корабельной кошкой.

Ни Кубрик, ни Кларк не были удовлетворены своим рабочим названием, но они до сих пор не определились с идентичностью своего фильма, чтобы придумать что-то получше. Пятый рассказ Кларка «Колыбель на орбите» был впервые опубликован в 1959 году в журнале Dude – конкуренте Playboy с притязаниями на литературность и множеством сегментов. Начинался он с ворчливого повествователя, который размышляет о датах со своего места на лунной базе:

«Прежде чем мы начнем, хотелось бы подчеркнуть то, что многие, похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра – он начнется годом позже, 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать 2000 год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам, астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой!»

История заканчивается тем, что повествователь сменяет свой пресыщенный тон, чтобы описать «самый поразительный звук, какой мне довелось слышать за всю свою жизнь. Это был слабый плач новорожденного младенца, первого в истории человечества, который родился вне Земли!» Название рассказа отсылает к российскому ученому Циолковскому, сказавшему: «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели».

И наконец, конечно, «Часовой», который, как они уже согласовали, послужит главной частью их фильма. Отсылая к одноименному инопланетному артефакту, рассказ заканчивается зловеще:

«Теперь сигнал прекратился, и те, кто был ответственен за это, обратят свои умы к Земле. Возможно, они захотят помочь нашей цивилизации. Но они должны быть очень-очень древними, а древние зачастую невероятно завидуют молодым.

Я больше не могу смотреть на Млечный путь, не задаваясь вопросом, какое из этих звездных облаков станет отправной точкой появления их разведчиков. Если вы извините мне банальную метафору, мы запустили пожарную сигнализацию, и нам не остается ничего, кроме того, чтобы ждать.

И я не думаю, что ждать нам осталось долго».

Тем маем ни один из них не думал включать в свои обсуждения один рассказ – «Встреча на заре истории». Впервые он был опубликован в журнале Amazing Stories в 1953 году, история, повествующая об инопланетной исследовательской экспедиции, которая прибыла на доисторическую Землю, на которой они обнаружили примитивное племя гоминидов, в некоторой мере похожее на них самих, только находящихся на более отдаленной степени эволюции – «дикие сородичи, поджидающие на заре истории». Один из экипажа, состоящего из трех членов, Бертронд подружился с охотником по имени Йаан, который «был одет в звериную шкуру, а в руке сжимал копье с кремневым наконечником». Галактическая империя, которая послала их с миссией, оказалась в беде, и их корабль отозвали прежде, чем они закончили свои космические антропологические изыскания.

«Я надеялся, что с нашими знаниями мы выведем вас из варварства за десяток поколений, – сказал взволнованный Бертронд непонимающему Йаану, – но теперь вам придется самим выдираться из джунглей, и на это у вас, возможно, уйдет около миллиона лет». Он оставил ему некоторые инструменты, включая нож – «пройдут века, прежде чем вы сможете сделать что-то подобное», Бертронд и его друзья вошли в свой корабль и начали подниматься «не быстрее дыма от огня». Смотря, как он превращается в «длинную линию света, косо взбирающуюся по направлению к звездам», Йаан неясно осознал, что «боги исчезли и никогда не вернутся обратно». За ним была видна река, бегущая по плодородным равнинам, «на которых более чем через тысячу веков потомки Йаана построят великий город, который они назовут Вавилоном».

* * *

После рукопожатия в знак состоявшейся сделки или, по крайней мере, их намерения заключить оную, Кларк и Кубрик отправились на веранду. Они наладили реальное взаимопонимание за последние месяцы и отбросили любое проявление сдержанности. Стоял чудесный поздневесенний денек, температура поднялась до 24 градусов, был прекрасный тихий вечер с месяцем, висящим в легкой дымке на несколько градусов к юго-востоку. К счастью, система отопления дома была отключена несколько недель назад, и плюющаяся пеплом труба теперь была безмолвной. К югу перед ними раскинулся весь Мидтаун с его поблескивающими огоньками.

Внезапно они заметили блестящую, четкую точку света, поднимающуюся над горизонтом на юго-западе. Она сияла, как навигационный маяк, и постепенно поднималась в ночном небе. Кларк много раз видел спутник Эхо-1 на Цейлоне, но этот объект казался намного более ярким. Спустя примерно 5 минут он добрался до самого зенита и там, казалось, замер. Чувство изумления и возбуждения охватило их обоих. «Это невозможно, – пробормотал Кларк. – В самой ближней точке искусственный спутник должен двигаться на максимальной наблюдаемой скорости!» В его уме блеснула мысль: «Здесь слишком много совпадений. Они хотят остановить нас в создании этого фильма».

С запозданием они вбежали в квартиру, схватили новый «Квестар» Стэнли и подняли его по металлической лестнице на крышу здания. Объект по-прежнему нависал практически вертикально над головой. Неуклюже поместив штатив на черепицу, Кларк смог разместить его в поле обозрения объекта. Однако он остался лишь блестящей точкой света неопределяемой величины. Они менялись местами, наблюдая, как он постепенно снижается к северо-востоку, проходит рядом с Большой Медведицей, а затем испаряется в тумане горизонта. Весь эпизод длился не более 10 минут. «Это было самым впечатляющим из десятков НЛО, которые я видел за последние 20 лет», – сказал Кларк дрожащим голосом.

Возбужденные, они спустились обратно в гостиную, взяли в руки New York Times и отлистали к таблице с видимыми спутниками, которую начали печатать несколько лет до этого. В начале 60-х, НАСА запустило два гигантских спутника-баллона, которые служили пассивными рефлекторами, отражающими радиосигналы. Эхо-2, запущенный на полярную орбиту 24 января 1964 года, в диаметре составлял 135 футов и был покрыт ярким отражающим алюминиевым напылением. Но он не мог пролетать в 9 часов вечера, хотя немного меньший, но такой же сияющий Эхо-1 был отмечен, как проходящий над головами в 11 часов, а затем в час ночи.

Хоть Кларк и пытался убедить Кубрика, что НЛО имеет рациональное объяснение и не должно становиться очевидным подтверждением существования внеземного разума, Кубрик уже внес решение. Теперь, когда он на самом деле видел одно из них, он чувствовал, что это доказано. Что касается Кларка, он был всерьез потрясен. Самой поразительной вещью в том, что он видел, было бездействие спутника в зените. Это нарушало логику. Это просто не было похоже на то, как себя должен или может вести спутник.

В 11 они снова вышли на крышу и спокойно пронаблюдали за Эхо-1, который поднялся в небо должным образом, при этом выглядя точно так же как то, что они видели до этого. Он не остановился в зените, но просто продолжил движение, описывая практические идеальную, геометрически прямую линию через небесный свод. «Итак, Стэнли увидел свой первый искусственный спутник, – писал Кларк, – он был должным образом впечатлен. Девятичасовое появление, однако, по-прежнему остается полной загадкой». И хотя он был уверен, что этому должно быть какое-то объяснение, он не мог придумать ни одного.

Они обсудили возможность отправить отчет в ВВС США, но Кубрик не хотел этого. Он думал, что ВВС по-прежнему сердятся на его образы в «Докторе Стрейнджлаве» и подумают, что все это – всего лишь рекламный ход. Однако, в конце концов, они отправили отчет. Тем временем Кларк по своим контактам связался с Планетарием Хейдена, чтобы посмотреть на базу данных движения спутников. В итоге и ВВС, и планетарий ответили, что Эхо-1 действительно пролетал над Нью-Йорком в 9 часов вечера, с последующими появлениями в 11 и в час ночи. Период обращения спутника составлял всего 118 минут – практически два полных часа, – что полностью соответствовало тому, что они видели.

«Почему заметка об этом не появилась в Times оставалось единственной настоящей загадкой, – заключил Кларк. – Иллюзия того, что он на некоторое время завис в зените произошла из астрономических, метеорологических и, допустим, психологических факторов». Позже он привел отсутствие ориентиров на «залитом лунным светом небе» как один из таких факторов. Неважно, каким было объяснение, все это было странно и странно в нужное время, этот инцидент формально задал старт тому, что впоследствии стало судьбоносным альянсом.

* * *

В течение нескольких следующих дней они вели переговоры относительно контракта, которые во многом определяли направление их совместной работы. Как и во всем в своей профессиональной деятельности, Кубрик проявлял скрупулезность и нежелание выпускать из своих рук то, что он не должен был выпускать. Луис Блау работал с успешными представителями сферы развлечений, его другими клиентами были Лана Тернер, Уолтер Маттау и Франсуа Трюффо. И все равно Кубрик очень тщательно проверял и даже контролировал то, что делал Блау.

Кларк, напротив, не любил слишком вовлекаться в такие дела, предпочитая поручать их Скотту Мередиту. К несчастью для Кларка, несмотря на почти 20-летний опыт Мередита, который позволил ему связать Питера Джорджа и его роман «Красная тревога» – основу «Доктора Стрейнджлава» – с Кубриком через Блау, он оказался переплюнутым и обыгранным.

В интересах Кубрика было фактическое подчинение Кларка своей воле в течение их совместной работы. Одним из способов достичь этого было убедить его стать наемным рабочим в его компании. И хотя контракт, который они в итоге заключили, включал в себя несколько крупных выплат (включая 10 тысяч долларов за права на 6 рассказов Кларка), они должны были быть выплачены только с началом съемочного процесса или 1 октября 1965, смотря что наступит раньше – на самом деле, речь в обоих случаях шла о промежутке времени больше года. Согласившись отложить свой отъезд домой ради работы с Кубриком, Кларк – известный автор с более чем 20 книгами – получал только тысячу долларов в неделю за свои усилия в написании сценария, с минимальной гарантией в 14 недель. Никакого упоминания о романе, написанном по этому сценарию или наоборот, не было.

Хотя контракт обещал, что Polaris попытается найти любую студию, которая согласится финансировать фильм, гарантий, что удастся нанять Кларка техническим консультантом на время создания фильма, не было. Конечная сумма, которую он должен был получить, зависела от непредсказуемых вещей, например сколько недель ему потребуется, чтобы написать сценарий, но минимальной гарантированной суммой было 38 тысяч долларов. Через Блау Кубрик сообщал, что сумма и структура сделки были утверждены, потому что до настоящего момента все деньги шли из его собственного кармана, и он не видит никакой возможности вернуть эти деньги, пока сценарий нельзя продать какой-нибудь студии. Включая дополнительные деньги в качестве гонорара консультанта, сторона Кубрика утверждала, что Кларк получит что-то около 100 тысяч долларов.

Самым важным элементом, отсутствующем в договоре, – и его ахиллесовой пятой с точки зрения Кларка и Мередита – было то, что Polaris не обещала совсем никаких процентов писателю. Абсолютно никаких, ни сальдо, ни со сборов, никакой части дохода. Что бы ни говорили об искусстве Мередита в ведении переговоров и тенденции Кларка к молчаливому согласию, трудно смотреть на это, как на что-то другое, кроме недостатка бездействия со стороны Кубрика – и даже морального дефицита. В начале 60-х у крупных студий, как MGM, были негибкие основные правила, которые запрещали делить доходы от фильма с писателем. И Кубрик, и Блау могли использовать эти правила как оправдание вовремя переговоров. Но таких правил не существовало у независимых продюсеров, на которых студии все больше и больше полагались для создания своих фильмов. А Кларк вряд ли был всего лишь писакой со студии. Он был лидером в сфере научной фантастики, и его идеи ложились в основу проекта. Это было уже всем хорошо понятно.

В письме Уилсону от 22 мая Кларк попытался оправдать это. «Договор очень сложный, он заключался после определенного количества торгов, – написал он. – Я могу понять точку зрения Стэна, потому что на этом этапе все деньги идут из его кармана, и нам нечего показывать, пока мы не продумаем хороший сюжет. Однако я не могу придумать ни одного человека, которому было бы легче найти дистрибьютора, – ему достаточно выйти за порог, и он уже окажется вынужден от них отбиваться». Способность Кларка понимать точку зрения Кубрика будет повторяющейся чертой в следующие четыре года, даже если это будет проявляться только в переломные моменты.

Он описывал настроение режиссера: «Стэн – это шар огня и безумный фанат проекта, он хочет выпустить фильм к Рождеству 66 года. Так что мы должны продолжать работу немедленно». Когда будет завершен черновик, писал Кларк, он попробует приехать домой. Он также хотел, «чтобы он [Уилсон] и Гектор приезжали в разное время во время создания фильма, чтобы он не чувствовал такую тоску по дому». Он попытается сделать Майка советником по сценарию и «сделает все возможное, чтобы тот где-нибудь получил кредит». Но он попросил Уилсона, чтобы тот не позволил такой возможности помешать его собственной работе над фильмом, и также попросил его не говорить ни с кем о соглашении, потому что его представитель уже вот-вот был готов сделать его жене Мэрилин улаживающее предложение. «Если она узнает о нашем контракте, она сдерет с меня шкуру».

В самом длинном абзаце Кларк размышлял о значении для своей карьеры:

«Ты понимаешь так же хорошо, как и я (возможно, даже лучше), что все это значит. Просто невозможно себе представить более эффективного способа продвижения моего имени. И вдобавок ко всему книга Time… Life заказал мне сделать большую часть про спутники связи в специальном двойном выпуске “Космос”… С Time, Life и Кубриком я, кажется, достигаю вершины сразу в трех областях; конечно, больше работы у меня с последним, там есть много возможных препятствий, но с ним, как с соавтором, я чувствую себя абсолютно счастливым. Его технические навыки и творческое чутье уникальны».

И все-таки, технические навыки Кубрика распространялись лишь на его собственную работу – а работа заключалась в том, чтобы использовать все возможные инструменты для контроля над всеми аспектами создания фильма. Хотя, казалось, что Кларк вообще не подозревает об этом, конец его письма отражает ловкость, с которой все было сделано в его случае: «Я попытаюсь в скором времени достать денег, но, что весьма странно, этот контракт вгонит меня в долги, ведь я не получу большую часть наличных за долгие месяцы и буду должен занять кучу денег за один раз, чтобы договориться с М. (предполагается, что она готова быть благоразумной)».

Даже не смотря на то, что он приступил к подписанию того, что к тому времени стало самым важным договором в его профессиональной жизни, дорогостоящие разбирательства его личной жизни и большие просчеты в переговорах сделали его должником. Весьма странно.

Глава 4

Подготовка: Нью-Йорк

Весна 1964 – лето 1965

У тебя никогда не будет достаточно информации, и ты никогда не сможешь задать достаточное количество вопросов.

– СТЭНЛИ КУБРИК

Оставшуюся часть весны, летом и осенью Кларк и Кубрик продолжали встречаться так часто, что дни их встреч и дискуссии по сути дела расплылись в один расширенный мозговой штурм. «Стэн – очаровательный персонаж. Я жил очень близко к его семье, с тех пор как приехал в Нью-Йорк», – говорил Кларк своему приятелю-писателю Сэмюэлю Йоуду 19 июня. Когда постоянный парад детей и собак, мешающий их обсуждениям, становился слишком надоедливым, они предпринимали стратегическое отступление в офис Polaris, который переместился на пересечение Сентрал-парк Вест и 84-й улицы – достаточно короткий путь, если пересекать парк по ширине.

Это не работало. Стэнли становился беспокойным без своих детей. «Когда у вас маленькие дети, всегда у одного из них ужасная простуда, – вспоминала Кристиана. – У другого еще что-то там, а у третьего еще что-нибудь… и он беспрестанно звонил: “Она в порядке? Как она себя чувствует? Мне этот врач не нравится, обратитесь к другому”». Такая вовлеченность в семейную жизнь для посторонних была невероятно скучной, мешающей и вообще невозможной. Но Стэнли не играл в эту их игру, он просто говорил: «Извините, мне нужно это сделать». Артур же, будучи довольно практичным человеком, просто говорил: «Давай пойдем в твою квартиру, и ты увидишь, тошнит ли ее снова или нет!»

График, который они составили, представлял собой 3,5 месяца для написания сценария, две недели оживленных консультаций, пару месяцев на завершение правок сценария и нахождение студийного финансирования, всего лишь месяц на подготовку визуальной идентичности фильма – совершенно наивный срок, как показало будущее, – и затем 20 недель на съемки. После этого еще 20 недель резервировалось на монтаж, и около трех месяцев – на подготовку выхода картины с премьерой примерно в Рождество 1966-го, в целом два года. Как позже отметил Кларк, это было «уморительно оптимистично».

Его книга для Time направлялась в печать, у Кларка было больше времени, и Кубрик попытался поместить его, наконец, в офис Polaris. Сам режиссер вставал поздно и большую часть времени работал дома, в офисе по большей части работали Лавджой и секретарь, последний, впрочем, не испытывал особых нагрузок. По пути в офис ранним утром 26 мая Кларк привел режиссера в центр Больших лужаек Центрального парка и указал на пятнышко белого цвета, практически неразличимое на бледно-голубом небе. Кубрику потребовалась минута, чтобы разглядеть мерцание Венеры – неясное, но доступное глазу. Планету можно видеть даже в дневном свете, если ты знаешь, куда смотреть. Внезапно он увидел Вселенную за тонкой кожей воздуха.

После того, как Кларку показали его кабинет, он пошел с Кубриком и Арти Шоу на обед. Музыкант был в восторге от встречи с одним из своих любимых писателей. Кларк проработал лишь день в Верхнем Вест-Сайде, а потом вернулся в Челси, где его производительность повысилась до тысячи слов в день. Он писал прозу – это было его естественная среда, – а не непонятный заумный формат сценария для съемок, какого Кларк никогда не писал раньше.

Кубрик чувствовал, что это может стать проблемой и предложил, чтобы структура фильма была в первую очередь прозаической. «Мы не будем сидеть и писать сценарий, мы сядем и напишем роман, – сказал он однажды. – Тогда у нас будет больше глубины». К тому моменту у них по-прежнему не был четкого сюжета, и это позволяло свободно направлять поток воображения в любое русло. Они потом смогут перевести это в сценарий, сказал он. Кларк был рад принять такой формат и позднее процитировал британского романиста Джона Фаулза, который говорил: «Писать роман – это как плавать в море; писать сценарий – это как барахтаться в патоке». Спустя пару лет Кубрик объяснил причины такого выбора:

«Я решил, что попытка сделать оригинальную историю в сценарии была, в каком-то смысле, попыткой бежать впереди паровоза. Чтобы написать хороший сценарий, вы должны не только знать, что вы хотите сказать, каковы ваши идеи, но вы должны также знать, как инсценировать эту идею. Другими словами, как сделать идею понятной в действии или эмоциональной структуре сюжета. Пока вы по-прежнему пытаетесь работать над идеями, вы одновременно должны работать над тем, как вы будете эти идеи инсценировать, и это парализует работу. Вы заинтересованы в сценах, которые предполагают самих себя и кажутся интересными, но они могут быть не совсем точными в том, что вы пытаетесь сказать. С другой стороны, если вы работаете с романом, совершенно не обязательно рассматривать метод инсценировки идеи. Затем, когда история написана, и в ней уже все есть, вы можете начать сначала, вы можете синтезировать драматическую структуру из более неточного, свободного и длинного формата романа. Возможно, поэтому было написано так мало оригинальных сценариев».

Конечно, «начать сначала» не обязательно является самым рациональным использованием времени режиссера. И тем не менее, со многих сторон это стало модус операнди в зарождающемся проекте Кларка и Кубрика. Одним из первых серьезных вопросов – как изобразить инопланетян, которые, как они думали, должны были обязательно появиться в момент кульминации фильма. 23 мая Кларк написал другу, блистательному генетику и биологу Джону Бёрдону Сандерсоун Холдейну: «Невероятно сложно изобразить инопланетянина на экране так, чтобы зритель не был напуган и чтобы ему не было смешно. Но если мы ничего не покажем, люди будут чувствовать себя обманутыми. Конечно, по-настоящему развитый инопланетянин может быть полностью неорганическим, что может помочь решить проблему». Этот комментарий был по-настоящему прозорливым.

Конец мая и начало июня были потрачены на изучение последствий использования неорганических и органических инопланетян. 28 мая Кларк предположил, что они «могут быть машинами, которые рассматривают органическую жизнь как отвратительное заболевание. Стэнли показалось это милым, и он почувствовал, что мы что-то нащупали». Идею они вскоре отбросили. В обсуждении спустя три дня они наткнулись на «забавную идею, которую использовать они не будут. 17 инопланетян – совершенно ровные черные пирамиды – едут в открытой машине по 15-му авеню, они окружены ирландскими копами». Хотя форма, которая впоследствии станет монолитом в фильме, тогда не установилась (и не установится еще в ближайший год), после долгих рассуждения ее цвет (черный) и качество (совершенно ровное) уже появились. Два важных элемента, появившихся в коротком, казалось бы, пустяковом разговоре.

Что касается органических инопланетян, Кубрик и Кларк вскоре поняли, что они вступили в добродушный, но спорный диспут. В рассказе Кларка 1953 года «Встреча на заре истории» было высказано предположение, что и сверхраса инопланетян, и «дикие» представители Земли были в своей основе людьми: «Как это часто бывает в вечности, природа повторила одну из основных своих моделей». Но с тех пор его взгляды развивались, и теперь он думал совершенно иначе: что инопланетяне, вероятнее всего, сильно отличались от нас, и, возможно, невообразимо. Кубрик, однако, поддерживал оригинальную идею Кларка и был впечатлен странным образом вытянутыми, удлиненными фигурами людей швейцарского скульптора Альберто Джакометти, которые он рассматривал как некий образец инопланетянина. И, конечно, двуногих гуманоидов было легче изобразить в фильме.

Кларк, который в любом случае искал возможности встретиться с Карлом Саганом, предложил пригласить астронома из Гарварда, чтобы тот разрешил их спор. По рекомендации Кларка Кубрик прочел статью Сагана о контакте с инопланетным разумом и тут же согласился. Приглашение на ужин было сделано, и встреча состоялась в пятницу 5 июня в пентхаусе Кубрика.

Это была прекрасная картина для наблюдения: три из них, каждый уже видный игрок в своем мире (вскоре этим мирам предстоит слиться воедино), сидят в янтарном свете уходящего дня. Они собрались вокруг стола, убрали тарелки, и идеи поплыли. Манхэттен блестел в окнах, а детей уложили спать. На самом деле, это было не встречей умов и даже не обменом мнений, а своего рода испытанием – эту встречу все, за исключением Сагана, впоследствии вспоминали без всякого удовольствия.

Мнение Сагана об ужине, написанное спустя десятилетие, гласило, что оба они эгоистичны и любят сами себя похвалить. После того, как он выслушал обе стороны, он перешел на сторону Кларка: «Я настаивал на том, что число индивидуальных и непохожих друг на друга событий в эволюционной истории человека было настолько велико, что невероятной кажется возможность, что где-то во Вселенной разовьется что-то, похожее на нас». Он продолжал брать на себя ответственность за мучительную неясность фильма: «Я предположил, что любая явная репрезентация развитого инопланетного существа в любом случае будет иметь хотя бы один ложный элемент, и что лучшим решением будет предположить, а не явно показать инопланетян. Фильм… вышел три года спустя. На премьере мне было приятно видеть, что я оказал некоторую помощь».

На самом деле он вышел 4 года спустя, в описании Сагана были и другие очевидно неверные детали. Например, его размышления о раннем названии «Путешествие за звездами»: «Название фильма, кстати, показалось мне немного странным. Насколько я знаю, нет такого места “за звездами”. Фильм о таком месте должен был бы в течение двух часов отображать пустой экран – возможный сюжет лишь для Энди Уорхола. Я был уверен, что это не то, что имели в виду Кларк и Кубрик». Это впечатление основано на шаткой почве, потому что во время их встречи оно еще не было придумано. Когда оно было придумано в действительности, почти спустя год, ни Кубрик, ни Кларк не были им довольны, они рассматривали его лишь как временную меру, поданную под натиском MGM, а не как реальное название фильма.

Саган также написал, что кино «продвигалось для студийного производства в Англии, и даже чрезвычайно важная линия сюжета – концовка! – была до сих пор не продумана этими двумя авторами». Концовка, действительно, не была продумана в течение нескольких лет, возможно поэтому он помнит все именно так. Но, когда они сидели за столом в доме Кубрика ранним летом 1964 года, от начала создания фильма их отделял целый год с половиной, неважно, насколько оптимистично был настроен режиссер. Они даже до сих пор не заключили договор со студией. Риторическое неверие Сагана было ошибочным. Астроном был, в конце концов, приглашен на рабочую встречу на раннем этапе создания сюжета, целью которой было узнать его мнение относительно именно финальной сцены, к которой он отнесся столь скептично.

Во время ужина Кубрик стремился снискать расположения Сагана, спрашивая его точку зрения и вежливо слушая. Он даже согласился с предложением заново собраться на следующий день, чтобы подвести итог их дискуссии. Но на самом деле он был раздражен тем, что видел, как молодой астроном общается в надменной, покровительственной манере. После того, как он проводил своих гостей до дверей, Стэн подождал час, а потом позвонил Кларку в Челси. «Отделайся от него, – сказал он. – Придумай любые отговорки, отведи его, куда хочешь. Я не хочу его больше видеть».

Кубрик продолжал игнорировать мнение Сагана и в следующие четыре года, много раз пытался изобразить инопланетян в своем фильме, а Кларк писал тысячи слов, пытаясь описать их. Если они в конечном счете согласились на неясность, на что-то черное и идеально ровное, это было решением, которые они приняли со временем и благодаря своим собственным усилиям, это не может быть приписано взглядам Сагана, какими бы верными они в то время ни были.

* * *

В своем письме от 23 мая Кларк написал Холдейну: «Кубрик абсолютно прекрасен… мы полностью сходимся во взглядах». Подталкиваемый разговорами с режиссером, он давал чудесный результат в течение второй половины 1964 года. В любой день они могли встретиться в разных местах города и обсуждать что-то, потом он возвращался к своей электрической печатной машинке на 10-й этаж Челси и писал. Он придерживался «диеты» с печеночным паштетом на крекерах, иногда слишком калорийной пище, принесенной его новым сомнительным интересом – ирландским матросом торгового флота, который жил в комнате ниже этажом.

12 июня Кларк записал следующее наблюдение в своем журнале: «Nb энтузиазм Стэна относительно материала позже спал – часть его тактики относительно авторов/актеров?» (Nb – латинское nota bene, значит обратить внимание). Он узнал о практике, знакомой большей части людей, работающих с Кубриком, иногда он был способен довести их до края нервного истощения, а иногда стимулировал их до абсолютного предела их творческих способностей. 20 июня Кларк написал: «Закончил первую главу “Взгляд из 2000 года” и начал сцену с роботом». Обе эти главы были позднее отброшены, но обе они содержали элементы, которые впоследствии появились в фильме. Изначально первая глава содержала размышления по поводу того, что обитатели Земли в 2000-е будет знать, смотря на Луну, что люди там наверху тоже смотрят на них: «И они будут помнить, что среди них есть такие, которых Земля никогда не примет снова, так как она уже собрала вместе всех их предков с начала истории. Это были путешественники, которые не смогли достичь своих целей, но вместо этого победили бессмертие космоса и находились на пути перемен или разложения». В течение нескольких лет Кубрик будет обдумывать отрывок с незабываемым кадром, в котором астронавт Фрэнк Пул летит в безмолвной черной необъятности космического пространства, навсегда погребенный в канареечно-желтом космическом костюме с отрезанным кислородопроводом.

Что касается «сцены с роботом» Кларка, она должна была стать недостающим связующим звеном между концепцией искусственного интеллекта, лучше всего описанной Айзеком Азимовым в середине века в сборнике рассказов «Я, робот» (1940–1950), а также представленной громоздким, жужжащим Робби Роботом в «Запретной планете» (1956), и элегантно освобожденным от телесной оболочки ХЭЛом-9000, компьютером из второй половины фильма. В черновике главы, предшественника ХЭЛа звали Сократ, он был «приблизительно размера и формы человека» и передвигался на ногах, составленных из сложно собранных регулирующих амортизаторов и натянутых пружин, поддерживаемых каркасом из металлических прутьев. Их описание дано подробно. Они гнутся и пружинят при каждом шаге в удивительном ритме, как будто они сами наделены жизнью. Сократ «не умнее, чем одаренная обезьяна», но, если его переключить в «независимый режим», он превращается в автономную личность. Он разговаривает, «самостоятельно производя слова». Имя этого первого наброска искусственного интеллекта будет меняться еще несколько раз, и каждый раз его интеллект будет расти.

В начале июля Кларк достиг двух тысяч слов в день. Прочитав первые пять глав, Кубрик воскликнул: «У нас тут бестселлер». 9 июля Кларк потратил большую часть вечера, объясняя ему, как пользоваться логарифмической линейкой: «Он очарован». На 12 главе Кларк записал следующее замечание: «Теперь у меня есть все, кроме сюжета». 26 июля, в день рождения Стэнли, Кларк наткнулся на карту в Гринвич-Виллидж, на которой была нарисована Земля, “трещащая по швам, с надписью: «Как вы можете отмечать день рождения, когда весь мир может взорваться в любую минуту?”»

В конце июля идея Кубрика написать историю в прозе, преобразовать ее затем в сценарий, а потом искать студийное финансирование, претерпела еще ряд изменений. Теперь он предлагал, чтобы сам роман стал основой сделки по фильму. А потом его можно преобразовать в сценарий. Что касается книги, они опубликуют ее до выхода фильма, сказал он. Если учитывать их совместное авторство в книге, они должны были заключить другое соглашение, с привлечением больших денег. Но это могло подождать.

Созвучности с «Одиссеей» начали появляться постепенно. В другой написанной от руки заметке, датированной 17 августа, Кларк написал: «Выбираем имя героя Д.Б.» Они утвердили имя Дэйва Боумена, им потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что они пришли к отсылке к странствующему герою Гомера. «Буквально спустя несколько месяцев мы осознали, что лук – это символ Одиссея, – вспоминал Кларк в 1968. – Это был полностью бессознательный выбор. Я не могу поверить, что это было случайно». Открытие, что их астронавт походит на хитрого царя Гомера, по-прежнему не распространялось на название фильма. «Параллель с Одиссеем была в наших умах ясной с самого начала, задолго до того, как мы выбрали название», – вспоминал Кларк в 1972 году. К тому моменту они уже сократили название фильма от «Как была завоевана Вселенная» просто к «Вселенной», а 21 августа они снова это название расширили: теперь фильм стал называться «Туннель звезд».

В черновиках первых глав персонажа, который станет Дэйвом Боуменом, зовут Бруно. Он едет на своем управляемом компьютером Роллсе по «авто-хайвею», разделяющему «великий Вашингтон и Нью-Йорк», со своим сыном Джимми и собакой. Седые волосы Бруно говорят о его возрасте. Они едут в пусковой комплекс, который он запустит на орбиту, чтобы присоединиться к исследовательской экспедиции на Юпитер.

Внезапно их наполовину забытую книгу, которую он читал в детстве, Бруно вспомнил, как старая собака Одиссея вспомнила своего вернувшегося хозяина в конце его долгих скитаний, она начала вилять хвостом и умерла. Воспоминание об этом коротком эпизоде из величайшего из всех эпических произведений вызвало слезы на его глазах, и он отвернулся к боковому окну, чтобы Джимми не заметил их. (И что, подумал он, подумал бы Гомер об Одиссее, на который он скоро вступит?)

К середине лета Кубрик собрал ошеломительное количество информации, включая книги астрофизика Аластера Кэмерона, пионера компьютерной техники и искусственного интеллекта Ирвинга Джона Гуда, астронома Харлоу Шепли, научного репортера New York Times Уолтера Салливана и других. 28 июля он посмотрел на Кларка своим прозорливым взглядом и заявил: «Нам нужна потрясная тема с мифологической пышностью». Очевидно, их проект уже расширялся от «первого научно-фантастического фильма, который не будут считать мусором», до чего-то более мощного и потенциально более глубокого. Кларк вспоминает этот этап их совместной работы в своем первом черновике для статьи Life в 1967 году:

«В течение этого периода мы скитались по бесконечным тупикам и выбрасывали десятки тысяч слов. Объем и содержание истории постепенно расширялись и во времени, и в пространстве. К нашему удивлению, мы оказались вовлеченными в обсуждение ни много ни мало происхождения и судьбы человека. И то, что начиналось как история об исследованиях, начало иметь комплекс философских подтекстов».

Имея право на исправление, Кубрик перечеркнул большую часть последней фразы, прокомментировав: «Это звучит помпезно, и я уверен, что фразы наподобие этой вызывают негативный отклик у критиков». Хотя в перспективе его замечание было полностью точным и уместным, Кларк с трудом вычеркнул это предложение. Он продолжал:

«Были моменты, когда мне было немного страшно от того, что мы себе позволяем, в таких случаях Стэнли утешительно говорил: “Если ты можешь это описать, я могу это снять”. Хоть я и смог опровергнуть это изречение, я должен также отметить, что Стэнли впоследствии снял те вещи, которые я не мог описать».

Большая часть и этого тоже была перечеркнута режиссером, но только после того, как Кубрик переделал фразу: «Если это можно описать, это можно и снять», написав: «Опять же, вы добавляете творчество в написание». Это был один из массы других подобных комментариев.

Зависть Кубрика относительно заслуг авторов, которая проявилась в крайне публичной критике Терри Саузерна осенью 1964 года, когда он понял, что Саузерна слишком много хвалят за «Доктора Стрейнджлава», внезапно перекинулась и на его работу с Кларком. В биографической справке 1966 года New York Times процитировали Кубрика:

«Мы потратили большую часть года на написание романа. Мы оба делали главы и гоняли их туда-сюда. Для меня это лучший способ энергичной работы». На самом деле, нет ни одного свидетельства того, что Кубрик написал хоть слово в романе, хотя, без сомнений, он сделал существенный вклад в содержание и совершенно точно был главным автором сценария, который подвергался практически ежедневной переделке во время реальных съемок.

После того, как Кубрик прочел последнюю версию работы Кларка 7 сентября, он был полон энтузиазма. «Мы в фантастической форме», – ликовал он. Он приступил к написанию «опросника на 100 пунктов о наших астронавтах: например, спят ли они в пижамах, что они едят на завтрак и так далее». Спустя два дня Кларк лег в постель с расстроенным желудком, ему приснилось, что «он был роботом, которого пересобрали». После завтрака в кафе на 17-й авеню он вернулся в свою комнату, испытал прилив энергии, перечитал и переписал две главы. В этот же вечер он принес их довольному Кубрику, который нагревал сковородку, чтобы приготовить Кларку «хороший стейк, – комментируя, – Джо Левин не делает этого для своих писателей» (отсылка к известному кинопродюсеру). Режиссер казался невозмутимым, а Кларк 29 сентября снова плохо спал, ему снилось, что «начались съемки. Вокруг меня стояли актеры, но я до сих пор не знал сюжет».

В течение года они продолжали смотреть бесчисленное множество фильмов и читать множество книг, некоторые из которых определенно повлияли на их возникающую концепцию. Одним из фильмов была чудесная черно-белая короткометражка, номинированная на Оскар, снятая Колином Лоу и спродюсированная Канадской государственной службой кинематографии. Она называлась «Вселенная» – как мы помним, точно такое же название они уже отмели. Это был получасовой фильм, использующий инновационные технологии для репрезентации планет, скоплений звезд, туманностей и галактик. Специалист по визуальным эффектам Уолтер Джентльман наполнил цистерны с прозрачными растворителями краски свободно плавающими чернилами и масляными красками, он снимал их под ярким освещением на высокочувствительную пленку – если смотреть кадры в нормальной скорости, эта техника прибавляет ранее небывалый реализм подвешенной магии космоса, подсвеченного газовыми звездами и раскаленным, ионизированным водородом. Для Кубрика, страдавшего от бесконечно длящейся дрянной анимации и плохо сделанных работ, канадский фильм был откровением. Он просматривал «Вселенную» снова и снова, более пристально изучая ее. Он записал имена Лоу и Джентльмана, и пока он не обращал внимания на повествователя фильма – актера из Торонто Дугласа Рейна.

Изучение Кларком исследований, касающихся человеческого происхождения, возымели свой эффект. А покушение драматурга – научного писателя Роберта Ардри на палеоантропологию в «Африканском генезисе» вскоре также сильно на него повлияло. Книга была опубликована в 1961 году, она подробно раскрывала теорию, созданную Раймондом Дартом, известным за счет открытия в 1924 году ископаемых останков Африканских австралопитеков: наиболее давних прямоходящих прародителей человека. В середине 50-х Дарт выдвинул теорию, в основу которой легло исследование поверхности найденных костей – на ней были обнаружены повреждения, нанесенные тупым предметом. Это развило в нем убеждение, что в нашей цивилизации заложена древняя склонность к насилию: выживание наших обезьяноподобных предков было обусловлено развитием смертоносных орудий – утверждал он. Дарт назвал одну из своих статей «Хищнический переход от обезьяны к человеку». Книга Ардри твердо опиралась на идеи Дарта и стала невероятно влиятельным международным бестселлером. В ней была потенциально полезная параллель с рассказом Кларка «Встреча на заре истории».

Когда он закончил читать «Африканский генезис» 2 октября, Кларк отметил в своем дневнике: «Прочитал поразительный абзац, который даже может дать название нашему фильму: “Почему человеческий род не вымер в глубинах Плиоцена?.. Мы называем это подарком звезд, но, если бы не случайное совпадение излучения и генов, разум погиб бы на каком-то забытом богом африканском поле”. Это правда, Ардри говорит о мутациях, вызванных космическим излучением, но фраза “подарок звезд” удивительным образом перекладывается на наш сюжет». И они снова изменили свое рабочее название на «Подарок звезд».

У Кубрика была своя собственная любимая цитата из «Африканского генезиса»:

«Мы родились отнюдь не от падших ангелов, а от возвысившихся обезьян, вдобавок ко всему бывших вооруженными убийцами. И чему мы должны удивляться? Нашим убийствам и кровопролитию, и ракетам, и противоречивым приказам? Или нашим соглашениям, какими бы плохими они ни были; нашим симфониям, как редко бы они не игрались; нашим мирным землям, несмотря на то, как часто они становятся полями битв; нашим мечтам, неважно, как редко мы их выполняем. Человеческое чудо заключается не в том, как низко человек пал, но в том, как великолепно он возвысился».

26 сентября Кубрик дал своему соавтору еще одну книгу для чтения: «Тысячеликого героя» Джозефа Кэмпбелла – невероятно емкий взгляд на общность человеческих мифов. Кубрик уже цитировал Кларку ключевой тезис книги ранее: «Герой осмеливается выйти из мира повседневности и вступить в область сверхъестественного чуда: он встречается со сказочными силами и одерживает решительную победу, герой возвращается из этого таинственного приключения с силой даровать благо своим собратьям». В этой книге Кэмпбелл вспоминает, среди прочих примеров, подъем Прометея на небеса, кражу огня у богов и его возвращение. А также Ясона, плывущего через «Симплегады в море чудес», он перехитрил дракона, охранявшего Золотое Руно, и вернулся «с Руном и силой вырвать свой законный трон из рук узурпатора».

К поздней осени работа Кларка охватывала невероятное число сцен и ситуаций. Многие из них были вычеркнуты, но все они каким-то образом были необходимы процессу понимания, какой будет их история, это похоже на то, как актеры осмысляют предшествующую действию жизненную историю своего персонажа, прежде чем играть роль. Определенно появились очертания фильма, а его временные границы радикальным образом расширились по сравнению с тем, что пролегало в изначальной концепции – а именно, если двигаться к предыстории, они стали включать в себя сцену, основанную на «Встрече на заре истории».

В оригинальной истории Кларка люди уже жили общинами и умели пользоваться копьями и другими рудиментарными инструментами. Под влиянием «Африканского генезиса», однако, новая история была отброшена назад во времени, когда наши предки были едва отличимы от обезьян. “Смотрящий на Луну”, особенно умный австралопитек, заменил охотника Йаана из оригинальной истории. В новой первой главе вместо ножа, подаренного внеземными антропологами, таинственная «кристаллическая плита», сопровождаемая «пульсирующей аурой света и звука», появилась однажды вечером в африканской саванне. После расширенной демонстрации визуальной виртуозности, в течение которой Смотрящий на Луну чувствует, как «пытливые щупальца шарят по дальним закоулкам его мозга», плита закладывает идею использования орудий в мозг гоминида – речь идет об использовании в виде оружия острого камня.

Тем временем, под постоянным обстрелом клавиш печатной машинки Кларка обретал форму футуристический эквивалент «моря чудес» Ясона в последней главе фильма. Открытие и раскопки древнего артефакта, погребенного инопланетным разумом на Луне, изначально подразумевались как кульминация фильма, затем они постепенно переместились на место, следующее за прелюдией с человекоподобными обезьянами. Затем следовала экспедиция команды астронавтов на Юпитер – точка назначения сфокусированного пучка энергии, отправленного инопланетным объектом в тот момент, когда его впервые коснулся солнечный луч за миллионы лет. Сам «Часовой» по-разному описывался – как тетраэдр, кристалл, кристальный блок и идеальный куб.

После прибытия на Юпитер на своем космическом корабле, работающем на ядерной энергии, астронавты обнаруживают Звездные врата, врезанные в один из планетарных спутников – очевидно червоточина, ведущая к другой части галактики, которая, по крайней мере в некоторых версиях, работает как галактический Центральный вокзал. Далее следуют разные последовательности событий. В одной из них большая часть команды выживает, и они проходят в Звездные врата вместе. В другой это путешествие совершает лишь Боумен, в небольшой вспомогательной капсуле – «космическом катере», похожем на то, что описывается в рассказе Кларка «Кто там?».

В описании путешествия сквозь Звездные врата Кларк сконцентрировал все свои силы воображения и перевел их в самую живую и притягательную, практически тактильную прозу, которую он когда-либо писал. Невероятные виды звездных скоплений, красных солнц и неясных, закутанных в туман инопланетных миров – все это было сотворено Кларком в приглушенном свете его выходящей на север комнаты, где в компании до верху заполненной бумагой корзины он склонялся над своей электрической пишущей машинкой и отстукивал на ней слово за слово основу для будущего шедевра. Он писал, что Боумена охватило «чувство удивления… такое же сильное, как и любая другая сила, охватывающая его во время путешествия», когда он проник «в небо, такое же дикое, как галлюцинации какого-то сумасшедшего художника». Его космонавт-Одиссей пролетал сквозь «обгорелый труп мира, такого же большого, как Земля. Тут и там в лаве, разлитой по его поверхности, в которой таяли даже горы, по-прежнему был виден неясный план стертых с лица этого мира городов».

Проплывая мимо этой жертвенной звезды, которая исчезла, – «Новая, как и все солнца, на определенных этапах их эволюции убила своих детей, находящихся на ее орбите», – Боумен стал свидетелем «великолепного появления» сферического скопления звезд, развертывающегося «почти на четверти небесного свода… идеальная сфера с кучей звезд, которые становились все более и более плотными к центру, а сам центр был непрерывным сиянием света». Он пересек огромное солнце, на которое он мог смотреть прямо без дискомфорта, – красный гигант, который, казалось, «был не более горячим, чем накаленный докрасна уголь. Здесь и там проявлялись мрачно красные пятна, а реки были ярко-желтыми – раскаленные Амазонки, извивающиеся на тысячи миль».

Другие выжившие страницы включали описания, которые найдут практически буквальное воплощение три года спустя, когда команда Кубрика, специализирующаяся на визуальных эффектах, переложит их на язык кинематографа: «Теперь вращающиеся колеса света слились воедино, и их спицы сложились в светящиеся прутья, которые понемногу удалялись. Они сливались по парам, и получившиеся линии начали раскачиваться напротив друг друга, постоянно меняя угол своих пересечений. Фантастические мимолетные геометрические фигуры возникали то тут, то там, пока светящиеся сетки складывались и ломались; и гоминид смотрел из своей металлической пещеры дикими глазами, с разинутым ртом и всецело воспринимающий». Это был отголосок парализованного Смотрящего на Луну, которого запрограммировал инопланетный разум на доисторической Земле.

Даже формально отброшенные части, включающие блестящие фрагменты содержания, позже отразились и были изменены на разных уровнях в фильме. В конце концов, Боумен пребывал на планету, где он пролетал над «самым странным океаном – цвета соломы в некоторых местах, и рубиново-красных в тех местах, которые Боумен посчитал огромными глубинами». В одной из возможных концовок он счастлив, что нашел укрытие в здании, потому что «оно давало ментальную безопасность, так как оно закрывало обзор на это невозможное небо». В другой – он испытал «что-то, что не может быть реальным. Он был больше не внутри скафандра… Он стоял рядом с ним… он смотрел в окно на себя самого, застывшего над панелью управления». Некоторые из этих описаний появятся позднее в фильме, виртуозно снятые кадр за кадром.

Как позже отметил Кларк: «Мы со Стэнли Кубриком все еще искали концовку на ощупь, мы чувствовали, что она должна существовать, мы были как скульптор, который обтесывает камень до фигуры, которая скрыта внутри». Прочитывая получившуюся прозу, Кубрик имел причины чувствовать эйфорию и готовить своему коллеге стейки.

Не только Кларк был генератором идей. Его заметки подробно свидетельствуют о важной роли режиссера в том, что очевидно было совместными усилиями. 17 октября Кларк написал: «Идея Стэна – “сентиментально-гомосексуальные” роботы, которые создают викторианскую обстановку, чтобы успокоить героев». (Позже это предложение было исправлено на: «Стэнли придумал дикую идею немного педиковатых роботов», которые делают то же самое.) Точно так же, как с их инопланетными пирамидами на 5-й авеню, идея была достаточно быстро отброшена, однако в дальнейшем она стала зерном для двух важных аспектов конечной версии фильма: суперкомпьютер с усердно противостоящей мужской личностью и номер отеля в стиле Людовика XI, который служит своеобразной камерой для Боумана после его эпического путешествия – тот, который дает «ментальную безопасность, так как закрывает обзор на это невозможное небо».

Думая о «педиковатых роботах», и из-за своего все возрастающего восхищения Кубриком в течение 1964 года, Кларк чувствовал все большее беспокойство. Что бы подумал этот человек, который ему нравится все больше и которым он восхищается, если бы узнал о сексуальной ориентации своего коллеги? Он об этом не говорил, и это не давало ему покоя. В конце концов, он решил высказать это в откровенной форме. На одной из их встреч он дождался подходящего момента и затем внезапно выпалил: «Стэн, я хочу, чтобы ты знал, что я уже давно определившийся гей».

«Да, я знаю», – ответил Кубрик без промедления и продолжил обсуждать текущую тему.

Это вряд ли можно было сравнить с равнодушным «И что дальше?», и на лице Кларка появилась улыбка облегчения. Описывая эту сцену Кристиане, Кубрик сказал, что Кларк звучал, как «школьный учитель».

«Он был очень рад, что мне все равно, хотя он даже не представляет, насколько мне все равно», – заключил режиссер.

* * *

Тем временем просторная квартира Кубрика с низкими потолками и офис Polaris неумолимо заполнялись книгами, картами, фотографиями, 16 и 35-милиметровыми пленками и тому подобным. Кубрика занимал вопрос, как изобразить безграничность космоса, и он поглощал космические иллюстрации Чесли Боунстелла и чешского художника Людека Пешека, которые приходили в офис в формате щедро иллюстрированных огромных книг, а также профессиональные технические отчеты по теме, созданные ВВС США, корпорацией RAND, НАСА и научными журналами.

Научившись пользоваться логарифмической линейкой и изучив основы небесной системы координат, Кубрик направил свое внимание на природу бесконечности. Однажды в июле они с Кларком приостановили обсуждение развития сюжета, чтобы пуститься в длинные трактовки парадокса Кантора, который основан на идее, что число бесконечных множеств само может быть бесконечным. Это, в свою очередь, порождает парадокс, что, если есть бесконечное число бесконечных множеств, то множество всех множеств должно быть больше, чем любое включенное в него бесконечное подмножество. «Стэнли пытается опровергнуть парадокс, что “часть равна целому”, говоря, что полный квадрат не обязательно идентичен целому числу такого же порядка, – писал Кларк. – Я подозреваю, что он латентный математический гений».

Сам Кубрик знал о своих интеллектуальных и творческих способностях, и хотя он мог спокойно наслаждаться ими, он не позволял себе забивать ими голову. В Кларке он нашел идеального партнера для спарринга и антагониста. Кларк всегда давал лучшее из того, что у него было, отвечая релевантной информацией и знаниями, часто разрушающими предположения Кубрика в продуктивных установках. Каждый из них был поглощен самим собой, но по-разному. Кубрик упорно посвящал себя достижению цели создания значимой работы в области искусства, проекта, неизбежно охватывающего сложное взаимодействие финансов, логистики, идей, подчерпнутых из разных сфер, режиссуры и актерских техник, стратегий тайм-менеджмента, драматических структур и так далее.

На кону стояло не просто создание фильма – создание «универсального произведения искусства», – и Кубрик не позволял себе никаких реальных внешних интересов, поэтому он стягивал все разнообразные материалы проекта, который в настоящий момент занимал его, в емкий арсенал своей работы. По сути, места для чего-то другого просто не было, включая внешние отношения с людьми вне его семьи. Если он вовлекался в глубокую дружбу, она была сконцентрирована на совершенствовании его видения. Он всюду искал идеи, он отсеивал неподходящие убеждения – личные качества вроде лени – от подлинно полезных концептов. Несмотря на способности Кубрика и его значительные достижения, он совсем не был высокомерным, хотя он и мог проявить нетерпение к непродуманности и лицемерию. Он также не отдавал себе отчет в том, что он был великим художником. «Он наделся на то, что он хорош», – вспоминает Кристиана. Это, в свою очередь, оказывало влияние на его путь к общению с внешним миром. Многие, кто встречали Кубрика впервые, были удивлены его скромностью.

Кларк также наслаждался своими способностями и достижениями, но был менее продуман относительно того, чтобы дать людям знать об этом, он передавал им чувство собственного достоинства. При этом его поглощенность самим собой перекрывалась почти детской способностью удивляться и факту своей известности, и Вселенной, в которой его известность была лишь особенной очаровательной безделушкой. Частично из-за его по существу оптимистичного подхода к жизни в его себялюбии было одно обезоруживающее свойство – приглашение разделить богатство. Как и многие писатели, Кларк в определенном смысле был одиноким, и его совместная работа с Кубриком давала ему приятное ощущение свободы от профессионального одиночества.

И все равно он скучал по Цейлону и, в особенности, по Гектору Эканаяке, своему молодому цейлонскому другу, который когда-то стал чемпионом по боксу в наилегчайшем весе. Эканаяке, который снялся в фильме Уилсона Getawarayo, едва не потерял голову в прошлом году, когда потерял управление над своей моторной лодкой и повернул прямо в пирс. Молодой человек попал в больницу с переломом черепа – он выжил только благодаря шлему и молниеносной реакции. Ко всему прочему, у него с детства было косоглазие, и Кларк обещал оплатить операцию в США по исправлению этого недуга. В конце ноября автор поехал в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, чтобы встретить Эканаяке, который никогда раньше не выезжал за пределы Цейлона. Операция должна была пройти в Калифорнии, и Кларк также пообещал оплатить курс дайвинга Гектору.

21 декабря Эканаяке пошел вместе с Кларком на Ленгстингтон-авеню после обеда. Кристиана и дети купили рождественскую елку и разместили ее на платформе в гостиной, но у них не было времени украсить ее. Хотя Кубрик и уделял максимум своего безраздельного внимания Кларку, который пытался закончить свой роман до Рождества, он отвлекался на кампанию по «Доктору Стренджлаву» к премии Оскар, и их дискуссию постоянно прерывали телефонные звонки. Кристиана налила Гектору чашечку чая и сказала, что на несколько часов уйдет с девочками делать покупки к Рождеству. На это Гектор, который все это время оставался неприкаянным, предложил украсить елку, пока их не будет. Кристиана собиралась украсить ее вместе с детьми, но, увидев, что другу Артура нечем заняться, согласилась.

Кларк и Кубрик продолжали дискутировать на нижнем этаже, а Гектор энергично атаковал елку, он расправлял ее, связывая ветви вместе, создавая равномерный по форме, похожий на храм силуэт. Далее он начал развешивать украшения в концентрические линии, смутно напоминающие пагоду. Из-за своей колоннообразной и ровной формы с тщательно связанными вместе ветвями и практически горизонтальными линиями мишуры, в которых не было и тени провисания, дерево стало воплощением буддистской Азии – это больше походило на священное бодхи, а не на рождественскую ель. Результат трудов Гектора куда больше располагал к размышлениям, пению и медитации, чем к чествованию пастырей, королей и младенца Иисуса. Когда спустя несколько часов Кристиана вернулась домой, она быстро перевела свое удивление в симуляцию удовольствия, чтобы не обидеть Гектора. «Мама! Мама! – закричала Аня, потянувшая свою мать на нижний этаж, чтобы Гектор не услышал. – Этот парень сделал очень странное дерево!»

Вернувшись в Челси, Кларк обнаружил у себя под дверью записку от Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза, в которой они приглашали его присоединиться к ним в баре. День вышел порядком скомканным, поэтому он с удовольствием откликнулся на их приглашение «в поисках вдохновения». После завершения последних глав книги 24 декабря, черновика почти на 15 тысяч слов, он преподнес то, что полагал завершенным манускриптом, Кубрику в подарок на Рождество. Новый материал Кубрик читал со смесью восхищения и удовлетворения, закончив, он с улыбкой подытожил: «Мы расширили сферу научной фантастики».

Действительно ли они сделали это? «На самом деле, мы жестоко заблуждались, по крайней мере, я, – написал Кларк восемь лет спустя. – В действительности все, что мы сделали, было лишь грязным черновиком двух третей книги, описывающих самые важные моменты. Нам удалось провести Боумена через Звездные врата, но мы не знали, что будет дальше, только в самом общем виде».

С Рождества 1964 года Кубрику оставалось всего лишь разработать сценарий, основанный на книге, получить студийное финансирование, нанять актеров и киношников и начать съемки. 31 декабря Кларк получил копию письма Кубрика Скотту Мередиту, сообщающего агенту, что, согласно их соглашению, работа Кларка выполнена.

С Новым годом.

* * *

В своих заметках «Сын Доктора Стрейнджлава» Кларк написал про 24 декабря: «Принес полную книгу – уволен!» Тяжело не почувствовать страдание в этих словах. На самом деле, мы не знаем, что случилось дальше. В своем наброске статьи, созданном как всегда с оглядкой на будущие поколения, не говоря уже о том, что он знал, что Кубрик это прочтет, Кларк написал: «Первая версия романа попала в руки к Стэнли 24 декабря 1964 года, и он тут же уволил меня. Конечно, я снова начал работать на следующий день по новому контракту, но я хочу отметить, что был уволен в канун Рождества». (Достаточно предсказуемо, что Кубрик даже это вычеркнул с комментарием: «Невразумительно. Никто не поймет, что ты имеешь в виду».)

Вероятно, после некоторых серьезных нажимов со стороны своего бывшего коллеги и после некоторого прагматичного переосмысления, Кубрик пересмотрел свою сокращающую расходы меру, и к началу января новый контракт Кларка задним числом был подписан так, будто тот начинал работать сразу после окончания первого контракта. Он бы так не сделал, если бы не понимал, что на самом деле они не закончили. Тогда еще никто не подозревал, что под безжалостным натиском бескомпромиссного перфекционизма режиссера окончательный сюжет фильма потребует еще трех лет упорной работы.

И если не считать, что история была лишь частью в создании фильма, Кубрик понимал, что Кларк, даже не в качестве писателя, будет ценен как консультант с хорошими связями в аэрокосмическом сообществе. В любом случае, Polaris скоро придется перекладывать бремя финансовых обязательств на студию, потому что надвигаются и другие значительные затраты. Если Кубрик намеревался начать съемки в этом же году, ему в скором времени нужно было нанимать съемочную группу. Студийная поддержка становилась неотложной необходимостью.

Но сначала он хотел, чтобы у него было несколько сцен, которые можно показать. После долгого изучения «Вселенной» в 1964 году, в самом начале нового года Кубрик решил повторить технологии этого фильма, только на 65-миллиметровой цветной пленке. В январе он привез камеру из Лос-Анджелеса, заключил контракт с небольшой студией визуальных эффектов под названием Effects-U-All и арендовал заброшенную фабрику корсетов на пересечении 72-й улицы и Бродвея. Там он и его коллеги установили цистерны с черными чернилами и чрезвычайно токсичным растворителем краски времен Второй мировой под названием “банановое масло” (изоамиловый ацетат), все это они окружили высокоинтенсивным светом и сняли первые кадры того, что впоследствии станет «Космической одиссеей 2001 года». Они держали все в величайшем секрете и называли его «Проект Манхэттен» – отсылка к ядерной программе США времен Второй мировой войны.

Мощный свет позволяет работать с высокоскоростной камерой, что является важным в съемке невероятно быстрой алхимии поверхностного натяжения, смены цветов и химических реакций, которые происходят позднее. Рапидная камера снимает 72 кадра в секунду, что создает чистый и детальный «галактический» слоумоушн, примечательно, что они использовали зубочистки, чтобы создать точечки из белой краски на смешанном с чернилами растворителе. Реагируя на банановое масло, краска создавала искусственные цветы звезд и галактические завитки, устремляющиеся в космическое пространство. Макрообъектив делал эту зону размером с игральную карту, которая выглядела как туманность сквозь световые лета. Часть того, что стало психоделическим проходом сквозь Звездные врата, была создана именно таким способом на Верхнем Вест-Сайде в начале 1965 года. Кубрик тогда сам управлял камерой.

Уолтер Джентльман – пионер визуальных эффектов, работавший со «Вселенной», создал эту технику в конце 1950, он понимал, что «многие из настоящих катаклизмов, которые могут произойти в природе, также происходят на молекулярном уровне, что обеспечивает для вас возможность задать верное направление элементам и сфотографировать это так, что это будет выглядеть гигантским. Капая краску на масло или в другую краску, вы можете получить эффект взрыва, и вещество изменит цвет… И таких комбинаций действительно практически бесконечное количество».

Кристиана Кубрик отлично помнит, что происходило на фабрике корсетов. Большие низкие столы, на которых стояли неглубокие металлические цистерны с квадратными сторонами и баночки с красками и химикатами. Вонь от растворителей, чернил и лаков «гнила» под горячими лучами осветительных приборов и заполняла воздух. Материалы, с которыми работал Стэнли, стимулировали рост бактерий и становились «невыразимо отвратительными». В недолговечной микровселенной Кубрика возникала жизнь, она увеличивалась в геометрической прогрессии, захватывая скопления звезд и изменяя форму туманностей, даже несмотря на то, что все это снималось на высокоскоростную камеру.

Упорство, которое проявлял режиссер во время создания фильма, уже тогда было очевидным. Возвращаясь с фабрики рано утром с красными глазами и заплывшим от паров лицом, он игнорировал невероятную вонь неделями напролет, скрупулезно записывая проценты, температуры и плотности, чтобы понять, в каких пределах этих измерений жидкости дадут необходимый эффект. «Разница между многими из нас и Стэнли заключалась в том, что он находился там еще долгое время, когда все мы уже давно теряли терпение, – вспоминает Кристиана. – И запись информации о каждом эффекте, чтобы потом его можно было повторить, становилась невозможно скучной. И не просто повторить, но повторить в другой комбинации, и другая комбинация не должна была быть похожей на растворенные чернила, она должна была выглядеть как Вселенная. И вот такими безумцами и должны быть художники».

* * *

Гряда темно-серых туч низко нависла над Манхэттеном холодным днем в пятницу 22 января. Внезапно зазвонил телефон Кларка в Челси. Звонил его старый знакомый Фрэд Ордуэй – до недавнего времени работник под руководством Вернера фон Брауна в Центре космических полетов имени Джорджа Маршалла НАСА в Ханствилле, Алабама. Ордуэй был в Нью-Йорке со своим коллегой, другим ассистентом фон Брауна, немецким графическим дизайнером Гарри Лангом. Найдется ли у Артура время на встречу? Несмотря на то, что оба они были приглашены на ужин, они договорились встретиться несколькими часами позднее в Гарвардском клубе, где всегда останавливался Ордуэй, когда бывал в Нью-Йорке.

Они сели у одного из каминов за большой, сделанный из дуба столик в центре клуба и начали разговаривать об испытательных полетах ракеты-носителя в рамках программы «Аполло» и об американской лунной программе. Снаружи падал снег. Кларку казалось, что Цейлон находится за миллион миль. Ордуэй, окончивший Гарвард отпрыск процветающей нью-йоркской семьи, был в своей тарелке. Атлетичный, похожий на выпускника школы в свои сорок, он был модником. Ордуэй опубликовал множество статей и книг по астронавтике, ракетной технике и астрономии и был сотрудником Армейского баллистического ракетного агентства. Он познакомился с Кларком на Международной астрономической конференции в Париже в 1950 году.

Гарри Ланг сбежал из Восточной Германии после Второй мировой войны, он изучал дизайн в западной части разделенной надвое страны и иммигрировал в США в 1950-е. Он был также одет с иголочки, ему было лет 35, он вел себя очень спокойно, и у него были умные глаза. Из-под выступающего вдовьего мыса виднелся нос, формой напоминающий консервный нож, – самая видная часть на его немного лошадином лице. После того, как он проработал ненавистный год в американской рекламе, армия США призвала его во время корейской войны. Иностранные граждане не отправлялись на войну, и Лангу дали задание проиллюстрировать технические инструкции в Алабаме. После армейского срока он устроился на работу в Редстоунский арсенал, где фон Браун уже создавал свои ракеты вместе со своим прекрасным отрядом бывших нацистских инженеров, большая часть из которых принимала участие в программе разработки ракеты Фау-2 для Адольфа Гитлера. В конце концов, он стал работать с Ордуэем, а потом занял должность технического писателя под руководством фон Брауна, а когда в 1958 году было создано НАСА, все они начали работать на космическое агентство. Вместе они создали серию иллюстрированных книг с ракетостроителями и еще несколько других проектов. Немного раньше они ушли из НАСА, чтобы сосредоточить внимание на их собственной компании General Astronautics Research Corporation.

Когда Ордуэй спросил у Кларка, что он забыл в Нью-Йорке, последний ответил, что работает с Кубриком над кинопроектом о первом контакте с развитым инопланетным интеллектом. У Ланга глаза полезли на лоб. «Представляешь, мы только что опубликовали детскую книгу для издательства Даттона о жизни в других солнечных системах, – сказал он со своим мягким немецким акцентом. – А сейчас мы работаем над большой книгой для Prentice Hall, это профессиональная работа, которую мы назовем “Разум во Вселенной”. Мы предоставляем им корректурный оттиск и множество моих иллюстраций». Он извинился, поднялся наверх, чтобы взять папку, и в последующие полчаса они с Ордуэем объяснили суть их работы. «Как необычно, – сказал Кларк, покачивая головой. – “Разум во Вселенной”… А ведь я работаю со Стэнли Кубриком над той же темой».

Посмотрев на часы, они поднялись, чтобы попрощаться. «Артур вышел, и мы увидели его за углом, он звонил Кубрику, – вспоминает Ордуэй. – Мы с Гарри пошли к выходу и взяли наши пальто, и в тот момент, когда мы уже выходили из дверей, один из сотрудников гостиницы сказал: “Мистер Ордуэй, вас к телефону”. Я думал, что этот от хозяина и хозяйки гостиницы, которые хотели спросить, хорошо ли мы добрались, “потому что шел сильный снег”… И тут я услышал: “Это Стэнли Кубрик”. “О, – сказал я. – Как дела?” Мы разговаривали о его фильме, и о том, что ему только что звонил Артур. И он спрашивал, смогу ли я встретиться с ним. В общем, тогда у нас было время».

На следующий день они снова собрались в офисе Кубрика, чтобы провести «мыслительно бодрящий» вечер. «Он здорово погрузился в эту область, – говорил Ордуэй, описывая офис, заваленный научно-фантастическими журналами, книгами и экономическими журналами. – Было интересно услышать о том, чем он занимается. Он как бы набросал для нас то, что было у него в голове, и они тут же дали мне копию “Путешествия за звездами” (это было последним названием на то время, именно против него возражал Саган), так назывался их роман или история для кино, написанная Кубриком и Кларком».

Во время беседы Ланг объяснил, что до недавнего времени он руководил графической группой будущих проектов в НАСА, где он контролировал работу 10 иллюстраторов, работающих над визуализацией развивающихся космических технологий. Продажа космических полетов ассигнованными денежными средствами Конгресса комитетам и американской публике была высоким приоритетом для фон Брауна, который понимал центральную роль, которую играло общественное отношение в получении поддержки для его экстраординарной амбициозности. Ланг вспомнил, как в Хантсвилл приехал Уолт Дисней, и ракетостроители провели встречу с его главными инженерами. В присутствии Диснея, рассказывал он, фон Браун отметил: «Гарри, твоя работа приносит деньги. Все остальные хотят их потратить».

Кубрик, который внимательно слушал, ждал, пока он закончит. «Ну, я могу получить лучших иллюстраторов, чем ты; их уйма в Гринвич Вилладж, – сказал он прямо. – Они там все голодают. Но они не знают того, что знаешь ты. Вот, что мне нужно. Ты видел ракеты всех размеров и назначений вблизи. Ты знаешь, как они выглядят, в деталях».

«Да, да, я достаточно много видел», – сказал Ланг, который нисколько не обиделся.

Кубрик спросил их, не хотят ли они поработать в качестве технических консультантов для его фильма. Он объяснил, что они хотят научной точности и тщательно исследованной правдоподобности. Фильм должен выглядеть невероятно правдоподобным, без этих дрянных фальшивок ранних попыток снять научную фантастику. Зрители должны чувствовать, что их перенесли в первые годы следующего века. Сюжет будет помещен в период, отдаленный на три десятилетия в будущее, достаточно далеко, чтобы космические корабли и компьютеры не были невозможны в реальности, но достаточно близко, чтобы у них был реальный шанс приближенно соответствовать тому, что может реально произойти.

Ордуэй и Ланг посмотрели друг на друга. Они ни на секунду не сомневались в ответе. Они уже предприняли рискованный шаг, уйдя из НАСА и начав свой собственный бизнес именно для таких возможностей. Большую часть этого года они ездили из Хантсвилла в Нью-Йорк и обратно, Ордуэй исследовал аэрокосмические технологии, а его партнер делал их дизайн и изображал их. Ланге был нанят как консультант, но его вклад в проект оказался куда значительнее, и в конце он стал художником-постановщиком и продолжил карьеру в киноиндустрии.

С небольшой помощью Кларка Кубрик нашел себе пару коллег, лучше которых для его целей нельзя было и желать.

* * *

Несмотря на полное фиаско фильма MGM «Мятеж на “Баунти”» 1962 года, новый президент студии Роберт О’Брайан решил продолжить показ художественных фильмов «Синерама» с большим бюджетом в формате «презентаций». Он уже утвердил производство трехчасового широкоэкранного «Доктора Живаго» Дэвида Лина, который должен был выйти в декабре 1965 года. Этот фильм вышел со значительной задержкой и с большим дополнительным бюджетом. У него были большие надежды, что фильм восстановит денежные запасы, осушенные провалом предыдущего фильма.

С десятиминутным отрывком космологической пленки «Проекта Манхэттен» Кубрика и черновиком романа Кларка в руке, доверенное лицо режиссера в Лос-Анджелесе Луис Блау презентовал «Путешествие за звездами» MGM в начале февраля. «Я дал им двух или трехдневный срок, в течение которого они должны были со мной связаться, вот так я и сделал свое дело», – вспоминает Блау. Хотя студия привыкла получать законченные сценарии, а не неопубликованные романы с неуклюже усеченными концовками, хоть и сопровождаемые красивыми, но слишком экспериментальными кинематографическими абстракциями, Кубрик был топовым режиссером в тот момент, и О’Брайан нисколько не сомневался, что он посоревнуется в успехе с фильмом «Как был завоеван Запад», так как это была такая же важная драма, только развивающаяся в будущем.

Соответственно он согласился на условия Блау в течение запрошенных трех дней. Такой срок был дан, чтобы прикрыть все повествовательные недостатки романа, так как вряд ли хоть кто-нибудь смог бы за это время полностью прочесть книгу. О’Брайан выделил бюджет в пять миллионов долларов, релиз он наметил на конец 1966 года или на начало следующего года. Финансовый провал «Баунти» по-прежнему давал о себе знать, и акционеры студии и исполнительные продюсеры тут же начали критиковать его решение, образовался хор из злословий, который только нарастал со временем, так как проект Кубрика значительно превысил изначально выделенный бюджет и точно так же вышел намного позднее намеченной даты. Говорят, что такая неприязнь в основном исходила от наиболее консервативных членов MGM, которые считали, что «Доктор Стрейнджлав» откровенно непатриотичный и оскорбительный.

Однако Кубрик выбрал своего босса на студии разумно. В последующие годы О’Брайан ни разу не колебался в своем решении. Его согласие профинансировать фильм Кубрика было, очевидно, продиктовано совокупностью связанных факторов. Хотя в 1965 году в жанре научной фантастики вышло всего два по-настоящему уважаемых фильма, он, тем не менее, достаточно быстро набрал популярность в предыдущие 15 лет. Графики показывали рост интереса в геометрической прогрессии. В 1950 году вышло всего три художественных фильма в этом жанре, но к середине 60-х в год выходило около 25 научно-фантастических фильма, а к концу десятилетия вышло около 150 фильмов – это было беспрецедентным ростом для нового жанра, даже несмотря на то, что большая часть продукции была второсортной халтурой. Этому жанру был необходим блестящий успех высшего разряда.

К этому, конечно, добавлялся реальный полет на Луну, подготовка к которому была в самом разгаре, а пресса только об этом и говорила. Людское внимание было приковано к подвигам американских астронавтов, и к тому моменту, как MGM анонсировала космический эпос Кубрика (23 февраля 1965 года), небольшие по размерам капсулы проекта «Меркурий» были вытеснены среднеуровневыми капсулами проекта «Джемини», которые в скором времени должны были доставить команду из двух человек на орбиту. Учитывая все то внимание, которое оказывалось усилиям американской космической программы, О’Брайан почувствовал значительный и еще неиспользованный коммерческий потенциал.

Плюс к этому, режиссер был беспроигрышным вариантом. Он уже потянул фильм размаха и бюджета «Спартака» и уже показал свою способность достигать значительного одобрения критиков и коммерческого успеха с «Доктором Стрейнджлавом».

Кубрик и Кларк чувствовали постоянное сомнение относительно провозглашенного в пресс-релизе MGM названия фильма «Путешествие за звездами», которое было лишь одним из недолго живущих названий. Писатель New Yorker Джереми Бернштейн впервые познакомился с Кларком за год или более до этого момента, и весной 1965 года Кларк свел их с Кубриком. Бернштейн, который по основной профессии был астрофизиком, вспоминает эту сцену годы спустя: «Когда я впервые увидел Кубрика в его квартире, я сказал себе: “Он один из наших”. Я имел в виду, что он выглядел и вел себя, как почти любой эксцентричный физик, которого я когда-либо встречал. Квартира была в хаосе. Повсюду бегали дети и собаки. Почти всю мебель покрывали бумаги. Он сказал, что вместе с Кларком делает научно-фантастический фильм, одиссею, космическую одиссею. У него пока не было названия».

И хотя Кларк позже скажет, что окончательное название было полностью идеей Кубрика, он, вероятно, забыл о размышлениях о 2000-х в одном из шести купленных режиссером рассказов «Колыбель на орбите», где повествователь ворчит о том, что XXI век на самом деле начался в 2001 году, а не в 2000. Сохранившийся отчет о выборе названия «Путешествие за звездами» содержит записи мыслей Кубрика по поводу этого. В конце апреля 1965 года появилось несколько названий, написанных красными чернилами.

Написал их режиссер:

Освобождение Земли

Звездные врата

Космическая Одиссея [sic]

Окно на Юпитер

Прощание с Землей

А в верхнем левом углу, впервые:

Космическая одиссея 2001 года

Согласно разрозненным записям Кларка в «Сыне Доктора Стрейнджлава», название было выбрано либо 29, либо 30 апреля 1965 года.

Новое название прилипло к фильму.

* * *

Подписав протокол о сотрудничестве, которого было достаточно, чтобы объявить об их совместной работе 14 января, а затем объявив о выходе фильма 23 января, Кубрик (через Блау, представляющего Polaris) и О’Брайан (через внутренних юристов) подписали 70-страничный контракт, состоящий из 35 пунктов о создании «художественного фильма, ориентировочно озаглавленного “Космическая одиссея 2001 года”». Если в него вчитаться, то окажется, что выживший проект, датированный 22 мая 1965 года, был удивительным рогом изобилия самого Кубрика. Он разрушал одни мифы, подначивал другие мифы и, в том числе, затрагивал значение Кларка для проекта, и степень его исключенности из финансовых дел. (Хотя настоящий подписанный контракт мог где-то существовать, но даже если и так, он не был доступен простым смертным.)

Кубрик подходил к заключению таких контрактов с такой же педантичной концентрацией, которую он предъявлял и к другим аспектам режиссуры, не в последнюю очередь из-за того, что они влияли на все аспекты вообще. «Он работал над сделками очень аккуратно, и он был похож на шахматного игрока в таких делах – действительно очень аккуратного, – говорила Кристиана. – Он говорил: “Нельзя слишком рано расслабляться. Именно так ты допускаешь ошибки”. Он был очень внимателен к каждой детали… Он заключал такие хорошие контракты, которые не заключал никто больше. Он никому не доверял. Когда ему в итоге что-то удавалось, и он получал то, что хотел – верный фильм в правильное время с нужным количеством денег, с правильным всем, он говорил: “Мне кажется, я это сделал”. Он никогда бы не сказал: “Я это сделал!” Просто “Мне кажется, я это сделал. Мне кажется, у меня получилось”».

Контракт, в котором отмечалось, что Polaris купил права на «Часового» за 5 тысяч долларов, а также заплатил 30 тысяч долларов, чтобы написать роман, утверждал, что MGM возместит все затраты Кубрика на подготовительный этап, включая все последующие выплаты Кларка (имеется в виду 15 тысяч долларов, которые полагались Кларку во время старта съемок, и еще 15 тысяч долларов по окончании). Общая сумма возмещений на май 1965 года составляла 53 429 долларов, большая часть из которых полагалась Кларку. Бюджет фильма составлял пять миллионов долларов – не шесть, как иногда говорят. Это цифра также включала в себя 350 тысяч долларов за кубриковский «Проект Манхэттен».

Чтобы называть вещи своими именами: согласно контракту, Кларк получил примерно 35 тысяч долларов за покупку авторских прав на «Часового» и написание романа и, в конце концов, должен был получить еще 30. Учитывая инфляцию, это около 500 тысяч долларов на сегодняшние деньги. Кубрик получил больше чем в три раза от продажи интеллектуального имущества MGM, Кларк в этой сделке никак не участвовал. Тем временем, согласно другому соглашению, Кубрик должен был получить 40 % от продаж романа Кларка, а Кларк – 60 %, когда роман будет готов к печати. Кто принял такое решение? Режиссер, который внимательно следил за всем и имел право на утверждение. (Кроме того, что роман был основой фильма, MGM книга больше не была нужна.)

Помимо этого, бюджет фильма включал в себя 200 тысяч долларов за услуги Кубрика в качестве продюсера и режиссера и 50 тысяч за его усилия по адаптации сценария. Если пересчитать с учетом инфляции, это около 2 миллионов долларов для Кубрика, в общем – это более 4,5 миллионов долларов в современных деньгах. Это не включая долю от прибыли Polaris, которая была определена как 25 % от чистой прибыли за вычетом налогов, она полагалась студии, если MGM в 2,2 раза покроет свои расходы. Если Кубрик превышает бюджет, – а он сделал это больше чем в 2 раза, – чистая прибыль начиналась с покрытия расходов MGM в 2,7 раза. Несмотря на все это, Кубрик должен был получить значительную сумму, если фильм будет успешным. И опять же у Кларка в этой игре не было никаких ставок.

В контракте были и другие пункты, представляющие значительный интерес для режиссера. На протяжении многих лет существовала легенда, что после «Спартака» Кубрик никогда не соглашался на контракт, в котором он не имел абсолютного контроля над своей работой. Его контракт с MGM на «Космическую одиссею 2001 года» проясняет, что это не всегда было так. Контракт содержит положение, согласно которому «нынешний президент» MGM имеет право запрашивать изменения. Если режиссер с ними не согласен, на решение аудитории будет выставлено две версии: одна с запрошенными изменениями, а вторая – без них. Если аудитория согласится с изменениями, режиссер был обязан их принять. (Маргиналии Кубрика здесь касались лишь правки в языковом плане, и кажется разумным предположить, что он принял это положение после этих небольших модификаций. Неподписанный черновик договора был очевидно результатом интенсивных переговоров. Окончательная версия недоступна исследователям.)

Другой интересной деталью является короткий список возможных режиссеров – одним из них был Стэнли Кубриком. Там также были Альфред Хичкок, Дэвид Лин и Билли Уайлдер. (Попытайтесь представить: «Космическая одиссея 2001 года» снята Уайлдером – человеком, который сделал «В джазе только девушки».) Съемки фильма должны были пройти в Borehamwood Studios, на севере Лондона – на одной из самых лучших студий Европы. Также контракт включал такое описание прав MGM: «Территория дистрибьютора должна иметь все космические транспортные средства, шаттлы, космические станции, системы жизнеобеспечения на орбитальных станциях, список может быть неполным; планеты, планетоиды, спутники и все галактики Вселенной (здесь под территориями подразумеваются космические территории)».

Шаблонный язык совпал с целью.

Наконец, MGM сохранила решающее слово в выборе актеров, и контракт содержал приложение с предложениями Кубрика по поводу подбора актеров, которое одобрила студия. За четыре месяца до того, как Кир Дулли узнал о режиссерском интересе, он был утвержден на главную роль Дэйва Боумена. Дулли, в то время 29-летний актер, был известен ролью холодного, ушедшего в себя, безэмоционального психиатрического пациента Фрэнка Перри в фильме «Дэвид и Лиза». В список актеров, которых одобрила MGM на роль доктора Хейвуда Флойда, попали: Роберт Мантгомери, Джозеф Коттен, Роберт Райан, Генри Фонда, Джейсон Робардс и Джордж Кэмпбелл Скотт. На роль Смотрящего на Луну, лидера человекообразных обезьян, Кубрик выбрал, а студия подтвердила, Роберта Шоу, Альберта Финни, Гари Локвуда и Жана-Поля Бельмондо, который уже был звездой фильма Жана-Люка Годара «На последнем дыхании» 1960 года. Французский акцент не был проблемой для части без разговоров.

Интересно присутствие Гари Локвуда в этом списке, и Кубрик позднее вернулся к нему, но с другой ролью. Было очевидно, кого он изначально хотел на роль Смотрящего на Луну. В феврале он написал Шоу, прикрепив рисунок с широколицым волосатым неандертальцем: «Я не хочу сказать, что не ценю ваше грубое и мужественное лицо, но я должен отметить, что тут прослеживается невероятное подобие». Шоу – недружелюбный британский актер, которого лучше всего знали по ролям в военных фильмах и плохих парней в таких фильмах, как «Разрушители плотин» (1954) и «Из России с любовью» (1964), впоследствии он перевоплотился в незабываемого охотника на акул Квинта в «Челюстях» (1975). Проблема того, как убедительно показать приматов – предшественников людей, тогда казалась практически нерешаемой, в дальнейшем этот вопрос снова поднимется в процессе создания фильма, и ответ на него будет найден, но без достоинств обезьяноподобного лица Роберта Шоу.

* * *

К весне 1965 года ранее спавший офис Polaris в Центральном парке стал гиперактивным. Иллюстрации Ланга были прикреплены на доски объявлений вместе с работами, присланными по почте Graphic Films – командой из Лос-Анджелеса, которая сделала To the Moon and Beyond для нью-йоркской Всемирной выставки, с ними Кубрик заключил контракт на создание космических кораблей и дизайна лунной базы. Раскадровки были вывешены на стенах в другой комнате, там же висели детальные цветные изображения запланированных сцен. Там была, в том числе, космическая станция в форме фрисби, к которой приближался космический шаттл, похожий на нож. Телефоны звонили постоянно, а сигаретный дым вихрился в воздухе вслед непрерывно снующим людям с портфолио, чертежами, а также с папками и документами. 19 апреля в понедельник пришел Кларк.

«Я поднялся в офис с примерно тремя тысячами слов, которые Стэнли еще не читал. Место сейчас по-настоящему кипит, там работает примерно 10 человек, включая двоих сотрудников из Англии. Стены покрыты впечатляющими картинками, и я уже чувствую себя пятым колесом. Один псих, который настаивает на том, что Стэнли должен нанять его, сидит на скамейке снаружи уже пару недель, иногда он заходит в здание. В качестве самообороны Стэнли носит большой охотничий нож в своем портфеле».

Ордуэй вспоминает эпизод со скамейкой немного менее снисходительно. «Он был странным нью-йоркским парнем», – сказал он, но не о парне на скамейке, а о Кубрике. «Я навсегда запомнил, как он однажды сказал: “Фред, ты видел этого парня, который сидит на скамейке на улице?” Я сказал: “На парковой скамейке?” Он сказал: “Да, он там сидел вчера и позавчера… Как думаешь, что он там делает?” Вы знаете, он так смотрел на вещи. Когда мы вышли пообедать… он всегда просил отдельный столик и сидел и рассматривал стену, потому что у него была такого рода маниакальность».

Лучшие создатели фильмов для НАСА и ВВС США, Graphic была нишевой компанией визуальных эффектов, ее основал в 1941 году бывший диснеевский аниматор Лестер Новрос. Кроме To the Moon and Beyond они недавно сделали другую короткометражку, освещающую будущее развитие космоса, там были такие детали, как анимация маленьких катеров для одного человека с механическими руками. В мае Новрос и режиссер To the Moon and Beyond Кон Педерсон прилетели из Лос-Анджелеса на консультацию. На первый взгляд Кубрик показался им серьезным, тихим, но чрезвычайно прямолинейным.

«Мы отлично провели время, – вспоминал Наврос в 1984 году. – Он сказал, что многое в сценарии еще не определено, особенно концовка. Он хотел ввести людей некой инопланетной внешности. Он думал, что они должны быть почти семиметровыми, очень худыми и вытянутыми. Он спросил, знаем ли мы скульптора Джакометти, и мы сказали да, и он сказал, что в Музее современного искусства проводится выставка его работ. Мы туда пошли, и он сказал: “У меня есть идея, что наши космические друзья должны выглядеть примерно так. Чтобы в конце фильма они смогли спуститься и захватить этого маленького паренька с Земли своими руками и уйти в закат”. Это было так банально».

Кубрик сказал своим гостям, что, по его мнению, в каждом фильме есть три фактора, которые стоит учесть: был ли фильм интересным? Был ли он правдоподобным? Был ли он красивым или эстетически незаурядным? Хотя бы два из трех этих пунктов обязательно должны быть в каждом кадре фильма. Ему было приятно узнать, что, как и Ордуэй и Ланг, Педерсон работал с Венером фон Брауном, когда он служил в 1950 году, а также работал над телевизионными сериалами Walt Disney. В трех из этих сериалов, показанных на ABC в 1955–1957 годах, приглашенным гостем был немецкий ракетостроитель, там была анимация его исследовательских космических концепций, которая включала шаттлы на орбите Земли и станции в форме колеса – тот же технологический словарь, который скоро будет уместным и для «Космической одиссеи 2001 года».

Кубрик организовал для своих гостей просмотр своего недавно отснятого «Проекта Манхэттен» с космологическими сценами. «Он был очень скрытным по поводу этого, – вспоминает Новос. – Он никому бы не сказал, как он это сделал. Он был очень креативным и очень эгоцентричным человеком, поэтому так и случилось». Педерсон, по крайней мере, был чрезвычайно впечатлен, и Кубрик подписал годовой неисключительный контракт с Graphic, которые должны были предоставить визуализацию и раскадровки, при понимании того, что позже он попросит их возглавить обеспечение визуальных эффектов для фильма. В конце концов, он решил, что работать с компанией из Лос-Анджелеса в отдаленном Лондоне будет слишком неудобно, и он прекратил связи, но, к большому возмущению Новроса, Кубрик принял это решение, наняв лучших сотрудников Graphic. Несмотря на большие усилия Новроса по удержания Педерсона, он все равно уехал в Британию. И присоединился к команде Кубрика в конце года.

Тем временем, Кубрика занимал вопрос, кому доверить создание всех самые важных декораций для фильма, и он с прошлого лета обхаживал Кена Адама – организатора съемочного пространства «Доктора Стрейнджлава», ответственного за ту потрясающую военную комнату. Адам хорошо помнил неустанный кубриковский перфекционизм и поэтому испытывал противоречивые чувства по поводу новой работы с ним. Кроме того, он уже подписал контракт на создание четвертого фильма о Джеймсе Бонде «Шаровая молния». Он вежливо отказался.

В этой важной позиции оставался пробел, и, по рекомендации постановщика «Доктора Стрейнджлава» Виктора Линдона, Кубрик попросил художника-постановщика Тони Мастерса прилететь в Англию на собеседование. Он был высоким и долговязым с густыми бровями и постоянной благодушной искоркой в глазах, ему было 46, и пусть он все еще не считался первоклассным художником-постановщиком, Линдон знал его как превосходного чертежника, который также был хорошо знаком с организацией фильмов, снимаемых на студиях. Мастерс сам пробивал свой путь в британской киноиндустрии от чертежника до ассистента художника-постановщика и до художника-декоратора. Впервые в роли художника-постановщика он попробовал себя в 1956 году, и с тех пор он создал декорации для десятков фильмов. Среди прочего, он тесно работал с художником-постановщиком Джоном Боксом в фильме Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский» в 1962 году – это заметный шаг.

У Мастерса был небольшой дефект речи, но он преодолел его своей силой воли. И хотя режиссеру пришлось рисковать с человеком, которого он не знал, он доверял инстинктам Линдона, и Мастерс прекрасно прошел свое первое интервью. Первое, о чем хотел узнать Кубрик, было – интересуется ли дизайнер научной фантастикой. «Да, я интересуюсь, – вспоминает Мастерс в 1977. – Я ее люблю. И я люблю такие декорации. Я люблю моделировать будущее. А многие люди не любят».

Он вскоре докажет, что он более чем равен даже стандартам Кена Адама. Мастерс умел управлять огромным департаментом дизайна фильма, а его подготовка архитектурного чертежника станет необходимым вкладом. Вскоре он будет руководить 40 сотрудниками работы над съемочной площадкой «Одиссеи», но сначала Мастерс и художник-постановщик Боб Картрайт, который также прилетел из Лондона, проведут три месяца с Кубриком в Нью-Йорке, «просто сидя в офисе, разговаривая о сценарии и сюжете и всеми силами соображая, каким чертовым образом они сделают такой безумный фильм, – вспоминает он. – Я имею в виду, у него было очень хорошее чувство юмора, и зачастую дни заканчивались тем, что мы оба слишком сильно смеялись, чтобы продолжать работать, это просто казалось нам смешным; то, что мы пытались сделать, было просто слишком большим. Когда вы делаете научно-фантастический фильм, крайне сложно дисциплинировать себя не выходить за пределы разумного. Там нет никаких границ, и вы можете обезуметь». К счастью, Ланг и Ордуэй находились рядом, чтобы контролировать действительность. Мастерс особенно вспоминает Лан-га как играющего роль «опоры» – стабилизирующего влияния, оберегающего их от их самих же.

Во многих отношениях гики космических полетов из Ханствилла и британский дизайнер были прекрасной комбинацией. Ордуэй уже послал кучу писем всем своим знакомым в аэрокосмических технологиях, он просил идей и концепций. Ланг имел опыт превращения этих идей в двухмерные модели графических изображений, но у него совсем не было опыта в крайне специализированной сфере кинодекораций. Хотя история постоянно трансформировалась, им удалось создать базовый дизайн для съемок космического типа. Это включало в себя обтекаемый, футуристичный космический шаттл «Орион»; гигантскую космическую «станцию 5» в форме двух колес, которая выросла из плоского диска начальных представлений; полусферический, садящийся на Луну космический корабль с четырьмя ногами «Овен»; и летящий к Юпитеру межпланетный космический корабль «Дискавери» на ядерной энергии. Кроме этого, они разработали огромное количество небольших транспортных средств: катера, расчитанные на одного человека, похожий на вытянутый прямоугольник лунный автобус и маленькую мультинациональную (помеченную целым скопищем флагов) батарею атомных бомб на орбите. Это было за три десятилетия до появления созданных компьютером изображений, и детализированные модели должны были быть построены со всем своим экстерьером.

Первым и самым амбициозным дизайном, который они втроем продумали в Нью-Йорке, была внутренняя центрифуга «Дискавери», диаметром в 47 футов, 10 футов в ширину – вращающаяся карусель, которая должна была обеспечивать искусственную гравитацию команде. Так как им нужно было установить долли на тонкий лист стали, лежащий на полу, они представили себе два одинаковых диска, идеально подходящих под узкую щель между обеими сторонами колеса. Если все сделать правильно, платина металла сможет блокировать долли, позволяя съемочной площадке поворачиваться вокруг камеры. Соединенные, две части становились центральным жилищем команды, с главной консолью суперкомпьютера, похожими на гроб анабиозными модулями, в которых лежали спящие астронавты, узкий обеденный столик и все остальное. Структура экстерьера для съемок такой величины и уровня дороговизны была не чем-то обычным, что можно было ожидать от команды дизайнеров, и они решили передать эту работу британской авиационной компании.

Интерьер центрифуги стал как бы шаблоном оформления для остальной части фильма. «Мы решили использовать много белого материала, – вспоминает Мастерс, – все было белым, а если не белым, то черным. Белый и черный, и синий. И белый давал прекрасное ощущение: он давал какой-то подвешенный вид всему, потому что нигде не было теней. Это работало довольно хорошо. Изначально мы все сделали цветным, но однажды Стэнли сказал: “Хорошо, какого цвета это все будет?” “Я не знаю, какого цвета это будет. Какой цвет подойдет, Стэнли? Может быть, мы попробуем синий? Синий IBM”. Он сказал: “Нет, нет, нет. Синий – слишком «сегодняшний», везде один синий”. В конце он сказал: “Давайте не будем никакого цвета использовать – я имею в виду, что так мы не ошибемся”».

Это поднимало вопрос о том, кто будет руководить визуальными эффектами фильма, в число которых входили: комбинированные съемки, конструкции и съемки моделей, продукция контента для бесчисленных плоскоэкранных дисплеев фильма и так далее. Graphic Films работали над визуализацией и схемами, но в основном это была анимационная студия, она не специализировалась на достижении фотореалистичного качества, которое было у Кубрика на уме. Плюс к этому, огромное расстояние стало еще большей проблемой, когда они переехали из Нью-Йорка в Лондон. В течение некоторого времени Кубрик пытался нанять Колина Лоу и Уолли Джентльмана, создателей «Вселенной», но Лоу, который был демонстративно не заинтересован в работе с режиссером, предупреждал и своего коллегу, что Кубрик «пройдется по тебе подбитыми гвоздями сапогами». В конце концов, Джентльман настороженно согласился взять на себя ответственность за визуальные эффекты фильма, но он не стал подписывать контракт. После предупреждения Лоу между Кубриком и Джентльманом с самого начала существовало какое-то недопонимание.

Среди первых вещей, которые они обсуждали весной и в начале лета 1965 года, было достижение правдоподобности фильма путем съемок всех эффектов на первоначальный негатив, а не путем наложения изображений и создания вторичного негатива на кинокопировальном аппарате, это было неуклюжей предшествующей цифре техникой, которая неизбежно добавляла дополнительную зернистость каждый раз. Это означало изготовление сложной цепочки действий с множеством проб и ошибок, в которой та же самая негативная пленка использовалась для съемок, например, кадры с натуральными движениями астронавтов, посещающих раскопанный инопланетный объект на Луне, будут храниться иногда по нескольку месяцев в качестве «отложенного дубля», а затем по ним будет проходиться камера для съемок мультфильмов, чтобы добавить шероховатость поверхности Луны, и для этой цели окружающие области картинки нужно оставить темными во время натуральной съемки. Иногда приходилось проходиться третий и четвертый раз, чтобы добавить Землю, звезды и другие элементы. Например, людей, которые движутся в окне космического корабля. Метод потенциально был сопряжен с риском, но он был идеален для того, чтобы получить четкую и чистую фотографическую правдоподобность.

«Я был нанят как режиссер по спецэффектам для всего фильма, – вспоминал Джентльман в 1979 году, – но главной моей целью в самом начале было стать инструктором Кубрика по основным техникам эффектов. У него был значительный объем знаний по статическим съемкам, но ему не хватало ценных знаний относительно операций со спецэффектами. Я должен сказать, что он был самым способным учеником из всех, за которых я когда-либо брался, потому что он мог впитывать информацию, как губка». (Опять это сравнение.) Позже самонадеянность Джентльмана относительно своей педагогической роли начала уменьшаться из-за его нежелания работать по ночам, а потом получать телефонные звонки от Кубрика с самого раннего утра. У Джентльмана также появились проблемы со здоровьем, он проработал год, а потом уехал в Канаду по состоянию здоровья. Спустя три года премия «Оскар» за лучшие визуальные эффекты досталась не ему, но его бывшим ученикам и работодателю.

* * *

Если Ордуэй, Ланг, Мастерс и Джентльман были вместе заняты созданием реалистичной и правдоподобной технологической обстановки для путешествий на Луну и Юпитер, то все это вместе взятое, в свою очередь, должно было стать стартовой площадкой для псевдо-сюрреалистического путешествия Дэйва Боумена через Звездные врата. Как инструменты, используемые для укрощения и контроля над природой, технологии фильма должны были частично ввести зрителя в состояние подвешенного недоверия, что позволило бы достичь их открытого восприятия калейдоскопа динамичной и трансцендентальной последней главы.

Большая часть писем, посланных разным компаниям, институтам и людям Фредом Ордуэем летом 1965 года, имела отношение к оборудованию разных типов. Но одно из них – особенно интригующее письмо, написанное 7 июня, – имело отношение к «биофакторам»: сложным нейрохимическим электрическим связям в человеческом мозге. Его письмо доктору Уолтеру Панке из Центра ментального здоровья в Массачусетсе не имело никакого отношения к кинопроекту, в нем никак не упоминалась студия. Он написал это письмо как редактор аэрокосмических технических журналов.

Ордуэй запрашивал более полную информацию относительно краткой публикации об эксперименте, который провел Панке в рамках своей докторской диссертации в Гарварде. В этом эксперименте он давал аспирантам богословского факультета дозы мощного галлюциногена псилоцибина в контролируемой среде. Его письмо было анонимным, потому что Кубрик не хотел раскрывать своей собственной заинтересованности в исследовании. «Мы были крайне заинтригованы тем, что студенты испытывали высокий уровень понимания философских вопросов, и это было прямым результатом употребления наркотика, – писал Ордуэй. – Мы изучили все подходящие возможности, которые могли бы сократить понимание времени будущими астронавтами, включая анабиоз, гипноз и, конечно, наркотики».

Кубрик пронюхал об эксперименте Пранке под названием «Эксперимент в часовне Марш», проведенном в 1962 году под присмотром его научных руководителей Тимоти Лири и Ричарда Альперта. Исследование было построено так, чтобы понять, будут ли галлюциногены, принятые в таком религиозном месте, как часовня Бостонского университета, вызывать религиозный опыт, сравнимый с тем, который записывали великие религиозные мистики. 9 из 10 студентов богословского факультета, участвовавших в эксперименте, записали, что они действительно чувствовали что-то неразличимое с религиозным озарением. Некоторые описывали скачки между прошлым, будущим и настоящим в области, где трехмерное время-пространство было лишь одной из многих возможностей.

Один из участников, 46-летний богослов Хьюстон Смит, испытал «самое сильное космическое возвращение домой, какое он когда-либо испытывал». Другой, Майк Янг, почувствовал, как будто его «смыло море красок… Иногда оно превращалось в полосы смысла, а иногда оно было просто красивым вихрем цвета. Оно по очереди было то пугающим, то внушало благоговейный ужас. Украшено оно было по радиусам, как мандала, с цветами в центре, которые переходили к сторонам, и каждый сектор при этом был разного цвета».

Можно сказать, что студенты Панке прошли сквозь что-то вроде Звездных врат. Так как письмо Ордуэя тесно соотносилось с целью Кубрика и Кларка сохранять научную точность в своем проекте, соотнося его с современными исследованиями всех видов, суть эксперимента Панке, проводимого под присмотром двух человек, которые вскоре станут корифеями психоделики 60-х, имел прямую связь с «Космической одиссеей» и псевдометафизическими исследованиями наркотической культуры того десятилетия. (И Лири, и Альперта уволят из Гарварда в 1963 году. После публичного одобрения использования ЛСД в рекреационных целях Лири отчеканит лозунг, повлиявший на целое поколение: «Включайтесь, настраивайтесь и отпадайте!» Альперт вскоре поменяет имя на Рам Дасс и станет кем-то вроде гуру. Его бестселлер 1971 года «Будь здесь и сейчас» по-прежнему выходит в печать.)

Один из участников эксперимента Майк Янг, приняв дозу псилоцибина, вскоре почувствовал паралич, во время которого он испытал ужасающее ощущение своей собственной смерти, позже интерпретированное им как смерть его эго; он почувствовал, что ему важно «жить в свободе… Ему пришлось умереть, чтобы стать тем, кем он мог стать». «Эксперимент в часовне Марш» сегодня воспринимается как последнее исследование и оценка потенциальных духовных и психологических достоинств галлюциногенов, прежде чем началась война с наркотиками, которая и положила конец таким экспериментам в 1970-е.

Нет ни одной записи, подтверждающей, что Уолтер Панке ответил на запрос Ордуэя, и тем не менее, удивительно, насколько близок опыт, испытанный его студентами – включая путешествия Янга сквозь ужас и перерождение – изображению трипа Дэйва Боумена «сквозь бесконечность» в последней четверти фильма «Космическая одиссея 2001 года».

* * *

К 1 июня Виктор Линдон, который согласился стать ассоциированным продюсером для второй части фильма, прилетел из Лондона и приступил к составлению 115-страничного режиссерского сценария. Оказавшийся в затруднительном положении из-за этой детали, Кларк был «полностью обескуражен». Во многих местах этот сценарий давал интригующие пути, которыми еще никто не ступал, и цвета, которые никто никогда не использовал.

«Важная персона» в обстановке середины 60-х, облаченная в обыкновенный деловой костюм, должна была открывать фильм педагогическим словом, она должна была объяснять при помощи анимации причины, по которым стоит верить в «изобилие внеземных цивилизаций». За ней следовала доисторическая сцена, которая должна была быть снята «в основном на местности, наиболее похожей на Юго-Западную Африку», в ней должна была принять участие группа тренированных животных, включая «леопарда или львицу» и бородавочников. Других «неправдоподобных» бородавочников убивали в сцене охоты. Кроме разных технологических приспособлений, портфель космического путешественника доктора Хейвуда Флойда должен был содержать «красиво сделанную и законченную таблеточницу, с отдельными отсеками, внутри которых лежат гладкие, приятные таблетки всех цветов и размеров».

Когда Флойд прибывал на орбитальную космическую станцию, он должен был сменить свой старый костюм на новый, выпадающий из автоматического раздаточного аппарата в четырехдюймовом квадратном контейнере, который, когда его разворачиваешь, «не должен выглядеть помятым, а быть в отличной форме». Старый следовало утилизировать, «свернув его в маленький комок», прежде чем выбросить в сборник отходов. Заселяясь в номер отеля на станции, Флойд должен был осмотреть меню на дисплее на стене, в нем предлагались такие деликатесы как «Суп “из фальшивой черепахи” с Венеры», «Говядина по-гагарински», названная в честь первого человека в космосе, советского космонавта Юрия Гагарина. Когда еда «очень быстро выскакивала из автоматического раздатчика, но она была прекрасно и элегантно приготовлена и сервирована», к ней также полагались фрукты, «выращенные в среде с нулевой гравитацией и… очень-очень больших размеров, может быть восьмидюймовая клубника или гроздь гигантского винограда».

Кроме этого, сценарий фильма 1965 года содержит число поразительно прозорливых набросков мира, в котором мы живем сегодня. Примерно в то же самое время, когда Министерство обороны США задумалось о прямом предшественнике интернета ARPANET, неустрашимая команда футуристов Кубрика уже визуализировала важные аспекты последствий новых технологий. Один из документов, отправленных Тони Мастерсом Роджеру Карасу 29 июня, сухо перечисляет девять единиц реквизита, с которыми он просил Караса помочь. Письмо было оформлено фирменным бланком MGM с ревущим львом. Номером один в этом списке была «газета 2001 года, которую будут читать на телевизионном экране. Нужно создать форму экрана телевизора: то есть его ширина должны быть больше, чем высота».

В течение недели или около того Карас действительно подписал соглашение с New York Times, разрешающее использовать логотип на первой странице фальшивого электронного издания. Если это будет использоваться в фильме, это будут читать астронавты на планшете типа iPad, которые есть на борту «Дискавери». И если бы Кубрик действительно это осуществил и показал газету именно так, не было бы сомнений, что «Космическую одиссею 2001 года» запомнили бы как важный предвестник интернета. Вместо этого режиссер выбрал использовать лишь телепередачу, кажется с BBC, на планшетах, сделав их похожими на все остальные экраны, которые были на съемках.

В качестве логичного продолжения концепта планшетного компьютера стопка режиссерского сценария, написанного в декабре 1965 года, непосредственно предшествующая началу натурных сцен, содержит грубое описание вещи, настолько распространенной сегодня, что трудно вспомнить, когда она не была повсюду в мире. «Новостной планшет нужно оборудовать так, чтобы, когда человек смотрел на него через плечо другого человека, когда тот читает, мы могли подсвечивать зафиксированный слайд одной страницы, – написал Ордуэй. – На обратном плане мы поместим небольшой световой источник на спрятанную сторону новостного планшет так, чтобы неяркий свет мог падать на его лицо».

Описание было таким безобидным и скептическим, что можно было легко пройти мимо него. Ордуэй просто предлагал дизайн, позволяющий съемку человеческого лица с обратного угла, подсвеченного «неярким светом» с экрана. Сейчас, конечно, внушительный процент населения планеты освещается именно таким образом. Но тогда эти технологии и их результирующая осветительная геометрия были описаны впервые. Десятилетия до того, как это устройство стало применятся повсюду, что и комментировать это бессмысленно, оно стало пунктом 42 в «Производственном совещании № 6», там про это говорилось небрежным сухим языком кинопроизводства так, чтобы команда по спецэффектам могла воспроизвести этот эффект без двойственности и затруднений в «Съемочном павильоне С8: Центрифуга».

* * *

Они продолжили обсуждать идеи одну за одной, они отбросили пять из шести рассказов, права на которые приобрел Кубрик, оставив лишь «Часового» в качестве ядра их повествования – желудь, который вырастет в дуб, как говорил Кларк. «Встреча на заре истории» – его история об инопланетной исследовательской экспедиции, разведывающей доисторическую Землю, не входила в список, хотя на самом деле она была шаблоном для прелюдии фильма «На заре человечества». Однажды летом Кларк осознал, что Кубрику по-прежнему принадлежат права на часть его лучшего материала, и он сказал ему, что хочет назад свои пять неиспользуемых рассказов.

Очевидно, он не был готов к ответу на его запрос. В черновике «Сына Доктора Стрейнджлава» Кларк пытался рассказать историю выразительной фразой. Он написал: «Позже у меня был нелепый опыт покупки назад моих неиспользованных историй (очень умелый бизнесмен) за намного большую сумму, чем любой редактор мог бы заплатить за них». Это вызвало решительный ответ Кубрика, который вычеркнул эту фразу одним росчерком пера. «Это звучит, как будто бы я обманул тебя, – подписал он на полях. – Ты мне заплатил меньше, чем я тебе заплатил за них».

Осенью 1964 года автор наконец получил разрешение связаться со своим старым другом Роджером Карасом. «Я сказал: “Ты ублюдок! Ты здесь уже 6 месяцев и не позвонил мне!” – вспоминал Карас более чем через 30 лет. На самом деле он не был ни обижен, ни удивлен мораторием Кубрика. «Это типичный Стэнли, – сказал он. – Если он хочет над чем-то интенсивно поработать, он будет держаться от меня подальше. Он отрежет себя от мира». Вернувшись обратно в деятельность, Карас начал ходить с Кларком и Кубриком на обеды и ужины, быстро подключившись к производству.

К тому моменту Карас уже 10 лет работал на Columbia Pictures, его собирались повысить до главы рекламного отдела США и Канады, значительной должности с 46 подчиненными. «Однажды ночью, ночью в воскресенье, было половина 12, зазвонил телефон. Это был Стэнли, он сказал: “Что ты завтра делаешь?” Я сказал: “Я буду работать, Стэнли, как и любой другой невежа в киноиндустрии. Я пойду на работу, вот что я буду делать”. Он сказал: “Ну, не ходи… Уходи оттуда и присоединяйся к Артуру и мне. Мы собираемся переезжать в Англию, чтобы снимать фильм. Он будет назваться “Космическая одиссея 2001 года”, пока это просто рабочее название… нам будет очень весело вместе».

«И я сказал: “А что я получу, Стэнли? У меня жена и двое детей”. Он сказал: “Очевидно, все расходы и все остальное, что касается переезда и всего такого”. Я не помню, какая там была зарплата, но она была лучше, чем то, что я получал в Columbia. В Лондоне вам эти деньги нужны. “Ты можешь быть вице-президентом двух моих кампаний”. И это была действительно достойная зарплата. Я позвал Джил, мою жену, которая сидела на диване и сказал: “Ты хочешь переехать в Англию?” И я никогда не забуду, как она, не моргнув глазом, сказала: “Конечно”».

Контракт Кубрика с MGM давал ему решающее слово во всем, что касалось промоушена. Кроме того, что Карас стал лидером рекламы фильма в Polaris и в английской компании Кубрика Hawk Films, он также занялся рекламой большого количества американских фирм. Во время первой фазы создания фильма он налаживал ведение бизнеса и продакт-плейсмент – в то время эти вещи были не сильно распространены в киноиндустрии по сравнению с сегодняшним днем.

К концу июня режиссерский персонал Кубрика собирал свои вещи и переводился из MGM в Borehamwood. Ордуэй и Ланг согласились продлить свои контракты консультантов и переехать в Англию. Только семья Кубриков насчитывала 48 чемоданов вещей, и это не считая огромной библиотеки, которая занимала полдюжины шкафов от пола до потолка в офисе Polaris в Центральном парке. Она содержала много ценных для Кубрика книг, некоторые из них он хранил с детства. Теперь официальный вице-президент Кубрика Карас пришел, чтобы помочь режиссеру решить, что отправить трансатлантической грузовой службой, а что выбросить.

«Люди, которые имели со Стэнли какие-либо отношения и не знали его, возможно, не понимали, что он был пришельцем, – вспоминал Карас в 1999. – Он не был похож на нас. Он был очень дружелюбным, видит бог, насколько он был дружелюбным, но он жил на другой планете, и управлял всем он».

«Он мог быть бесконечно задумчивым и бесконечно бездумным. Я помню, как, когда мы впервые познакомились, дал ему копию своей первой книги, которую я, как это обычно делают молодые писатели, подписал цветастыми выражениями[2]. И позже он избавлялся от своего офиса в Центральном парке. И я бы там, и мы решали, что куда положить, и кто что заберет и так далее. И он вошел в библиотеку, она была огромной, миллионы книг, и он начал снимать книги с полок, некоторые он отодвигал в одну сторону, чтобы их упаковать и взять с собой, а другие мы просто выбрасывали. И он достал мою первую книгу с полки, посмотрел на нее, и сказал: “Ты не против?” – и отправил ее в мусор! А я сказал: “Да нет, мне все равно”. Что было очевидной ложью. Я был до смерти оскорблен. Он так поступал. Но он был в искреннем ужасе, если позже ему говорили, что он кого-то обидел. Чтобы довести его до отчаяния, достаточно было сказать: “Ты реально сделал больно ей или ему”. Это было бы очень жестоко. Господи, он бы захотел спрыгнуть с моста; он ненавидел мысль, что он кому-то сделал больно. Но он это делал, он это делал».

В середине июля 1965 года Кларк полетел на Цейлон в долгожданный отпуск, который ему пришлось ждать больше года, и который определенно был ему необходим. Вскоре после этого Кубрики всей семьей сели в океанический лайнер, направляющийся в Саутгемптон. В течение месяца или около того стало понятно, что все драгоценные книги Стэнли были потеряны во время транспортировки.

Глава 5

Борхэмвуд

Лето-зима 1965

Возможно, наша роль на этой планете состоит не в том, чтобы почитать Бога, но в его создании.

– АРТУР Ч. КЛАРК

Тони Фревин был раздражен. «Я не хочу работать в киноиндустрии», – настаивал он, наблюдая за варящимися яйцами. Он любил своего отца, но, как и большинство подростков, одновременно считал его несносным. Старик неделями бубнил одно и то же, он настаивал, чтобы тот пошел на собеседование с важным янки на MGM British Studios в Борхэмвуде – в Boreham Wood. Аферисты в местном совете объединили эти два названия в какой-то смехотворный ребрендинговый рекламный трюк. И неважно, как сильно он протестовал и настаивал на том, что ему наплевать на британские и американские фильмы, что его волнуют только европейские – «Новая волна» или Бергман, Эдди Фревин ничего не отвечал. Он настаивал на том, чтобы Тони попробовал, что он не может все время только и делать, что попадать в полицейский участок – в последний раз он провел три ночи за решеткой за желание получить всего лишь несколько жалких фунтов в 17 лет. Что ему как отцу это не нравится. Послушай, говорил Эдди, тебе нужно почувствовать себя нужным, нужно заработать немного денег, и, при этом этот американец, которого зовут Стэнли Кубрик, только что снял фильм, который все считают гениальным. Он называется «Доктор Стрейнджлав». Он его смотрел? Он снят на Shepperton Studios.

Это привлекло внимание Тони. Это был первый американский режиссер, на которого обратил внимание каждый из его друзей. На самом деле, кампания Великобритании по ядерному разоружению прошла по всей стране, и после этого они стали вдвойне уверены, что надо бороться с глобальной эпидемией безумия, что сводилось к сокращению – MAD (безумный) – mutually assured destruction (взаимно-гарантированное уничтожение), довольно подходящее название.

На самом деле Стрейнджлав сделал больше, чем это. Он разбил вдребезги представления Тони об Америке. Все знали, что эта страна была пресной, тупой, глупой и самодовольной. Так как она смогла создать фильм, подобный этому?

«Правильно, – сказал себе Тони, – единственный способ заставить папу отстать от меня – это сходить на собеседование». Эдди купил Тони пару новых ботинок и отвез его на студию – этим он и занимался: отвозил на MGM, привозил из MGM – он был студийным водителем. Он оставил 17-летнего Тони посреди сентябрьского воскресенья в офисе, в здании 53. Комната, в которой оказался Тони, одновременно давила своими низкими потолками, но при этом была достаточно большой, чтобы уместить в себя огромный конференц-стол, обтянутый зеленым сукном, немного напоминающий стол для игры в карточные азартные или другие сомнительные игры, помимо него в комнате находилось около двух сотен книг, среди которых были огромные цветные книги по искусству. Некоторые из них Тони снял со шкафов, так как никто не появлялся, чтобы провести собеседование. На самом деле туда вообще никто не заходил, кроме уборщика по выходным, который был темноволосым парнем среднего роста лет 30–40 в мешковатых голубых шортах, в рубашке с открытой шеей и спортивной куртке с очевидными следами еды и сигарет. Он вошел, улыбнулся в сторону Тони и снова ушел, пока Фревин сидел там, спокойно погруженный в просмотр книг.

И что это были за книги! Кажется, они охватывали любой предмет, хотя, если призадуматься, то достаточно быстро можно было выделить несколько тенденций. Там был сюрреализм, футуризм, космология, НЛО. Там была хорошо отпечатанная копия учебника главы Министерства обороны США. Там были десятки научно-фантастических романов. И там были кучи журналов по любой мыслимой теме: от ядерной физики до компьютерных наук и до психологии. «Я был бы не против здесь поработать, если бы у меня был доступ к этим книгам», – думал Фревин, переворачивая страницы исследования Патриком Уолдбергом немецкого сюрреалиста Макса Эрнста.

Уборщик снова вернулся, и Тони про себя подумал: «Он разве не должен ходить с тряпкой?»

«Послушай, извини, ты сын Эдди?» – спросил он.

«Да», – сказал напуганный Тони.

«Я Стэнли. Стэнли Кубрик».

В шоке Тони встал, и они пожали друг другу руки. «А у вас тут чудесная коллекция книг, – сказал он, собравшись с мыслями. – Почему так много всего по сюрреализму и дадаизму?»

«Ну, одна из проблем, которая стоит передо мной в этом фильме – это придумать, как выглядят убедительные внеземные пейзажи, – сказал Кубрик, присаживаясь. – У Макса Эрнста, например, есть куча идей. Он может кое-что предложить. Например, ты видел “Европу после дождя”?»

«Ага, – сказал Тони, снова садясь на свое место, – это поразительная картина». Она была довольно инопланетной, если хорошенько подумать. «Я всегда интересовался такими вещами», – продолжил он так, словно ему было куда больше 17-ти лет.

«Правда?» – сказал Кубрик, доставая небольшой блокнот и ручку из своей куртки. «А есть еще другие художники, на которых мне стоит обратить внимание?» И он пытливо изучил фигуру Фревина.

Никто никогда раньше не спрашивал у Тони его точку зрения. «Ну да», – сказал он. Кроме Эрнста, режиссер может посмотреть на работы Джорджо де Кирико и Жана Арпа. Он также назвал несколько других имен. Впервые о сюрреализме он узнал четыре года назад, когда читал эссе Джорджа Оруэлла «Привилегия Духовных Пастырей: Заметки о Сальвадоре Дали». Тони был из семьи рабочего класса, но он поймал волну и с тех пор начал читать.

Кубрик записал имена. Он объяснил, что фильм, над которым он работает, рассказывает об открытии разумной внеземной жизни. Он спросил, читал ли Тони научную фантастику. «Да, я читал романы», – ответил тинэйджер. Кубрик сказал, что он тоже читал, и что он прочел кучу дешевых журналов, когда был ребенком, но он всегда думал, что, несмотря на то что идея была чудесной, ее воплощение зачастую страдало. «К большей части людей относятся как к роботам», – сказал он. А что касается кино: «Кинематограф подавил научную фантастику». Большая часть научно-фантастических фильмов, сказал Кубрик, была невероятно поверхностной и неубедительной, несмотря на то, что в то время уже были доступны любые виды интересных спецэффектов.

Что касается инопланетян, он был уверен, что где-то там они есть. Проблема, по словам Кубрика, заключалась в невероятных расстояниях между звездами. Они были настолько огромными, что целые цивилизации могли появляться и умирать в течение миллионов лет, пока другие цивилизации ничего об этом не знали.

Их разговор перескакивал с предмета на предмет еще некоторое время, речь шла об эволюции, природе сознания, будущем человеческой цивилизации и других обывательских темах. Вскоре прошло два часа, но по-прежнему казалось, что Кубрику больше нечем заняться. На самом деле он выглядел так, как будто он наслаждается разговором.

Никто раньше не разговаривал с Тони как с человеком, не говоря уже о том, что никто так откровенно не наводил на такие потаенные мысли, как сейчас. На самом деле Тони считал, что с тех пор, как он ушел из школы, окружали его одни идиоты, и относились они к нему соответствующе – как к дерьму. Тут все было по-другому.

Наконец, Кубрик встал: «Мне нужен курьер».

«Когда вы хотите, чтобы я начал?» – спросил Фревин.

«Как насчет семи утра завтра?»

«Договорились».

Он так и не вернулся на свою работу временно заменяющего клерка в объединение пекарей на Гилфорд-стрит.

* * *

MGM British Studios в Борхэмвуде находилась в 12 милях к северу от станции Чаринг Кросс, это была самая современная английская киностудия. Иногда ее называли Элстри – так назывался округ, на территории которого расположили студию, она занимала 114 акров и была самой большой студией в Великобритании. Она гордилась своими 10 звуковыми павильонами разных размеров, двумя студиями дубляжа, пятью просмотровыми залами, 22 монтажными и возможностями обработки пленки разных размеров от 16 до 65-миллиметровых. Комплекс окружали зеленые поля, иногда на них были видны пушистые белые пятнышки, как будто оставленные тут и там брызгами тонкой кисти, предварительно захватившей белой титановой краски. Это были овцы.

Обитатели деревушки обычно называли студию просто MGM, ее гигантская натурная съемочная площадка была наполнена огромными декорациями – азиатскими и средиземноморскими деревеньками, отстроенным корпусом Boeing 707 с кабиной пилота, там был даже спитфайр времен Битвы за Британию, который казался летящим даже в состоянии покоя, и ржавый, похожий на торпеду японский самолет-снаряд камикадзе. Когда строилась съемочная площадка для «Грязной дюжины» в 1966 году, был создан огромный французский замок, который возвышался в дальнем углу комплекса, он загорался и взрывался по вечерам для этой драмы про Вторую мировую войну, причем на следующий день не было видно никаких разрушительных последствий. В другом углу стоял квадратный бак для воды с площадью в 15 тысяч футов, он был оборудован волнами и ветровой машиной, его покрывал огромный плакат, способный стать любым небом, которое было необходимо для съемок, от тропического голубого до латунно серого.

Если смотреть с передних ворот – все выглядело безобидно и просто: огромный чистенький индустриальный парк, приятно украшенный в английском стиле розовыми кустами и зеленью и роскошной парковкой. Наиболее отличительной чертой этого места были два двухэтажных здания центральной администрации, выполненных в стиле арт-деко с квадратной центральной башней с часами в два раза выше этих зданий. Прямо над часами были три слова: Metro, Goldwyn, Mayer.

В 5,437 милях от Голливуда студия была недостаточно отдалена для Кубрика. Но ему пришлось смириться.

Трудно преувеличить степень, с которой «Космическая одиссея 2001 года» превзойдет все английские студии MGM в последующие 2, 5 года. Из 10 звуковых павильонов студии 9 будут использованы в создании фильма, при этом множество еще будет зарезервировано. Хотя возможности студии позволяли выпускать 10–12 фильмов в год, в этот раз она выпустит лишь половину фильма, учитывая длительность работ Кубрика. Более того, глава MGM О’Брайан согласился, что дополнительные издержки на студию не будут накладываться на бюджет фильма. Большая авантюра, особенно учитывая то, что Borehamwood уже имела некоторую финансовую задолженность.

* * *

Здание 53, MGM Borehamwood. Экстерьер. Конец лета, 1965.

Низкая одноэтажная сборная структура с плоской крышей с 12-ю равномерно расположенными окнами прямо справа от административного здания MGM – штаб-квартира Hawk Films, стояла напротив гигантской коробки из красного кирпича, вмещающей павильон 6 и 7. Достоверным знаком того, что режиссер был там, являлся припаркованный прямо за офисами блестящий новый Mercedes 220 Кубрика, рядом со входом в зал номер 3 – каждое утро в этом зале проводился просмотр материалов отснятых на кануне, Кубрик изучал их с внимательностью, присущей скорее нейрохирургу, нежели режиссеру.

Несмотря на все свои возможности, у MGM не было самой большой съемочной площадки в стране. Самой большой был павильон Н в Шеппертоне – другого главного студийного комплекса в Британии к югу от аэропорта Хитроу. Площадь павильона Н составляла 30 тысяч футов и была зарезервирована ассоциированным продюсером Виктором Лин-доном на промежуток с декабря по конец января. Именно там построят гигантскую съемочную площадку для «Одиссеи» – для Лунной магнитной аномалии 1 в кратере Тихо – размеры, форму, текстуру и материалы инопланетного артефакта по-прежнему обсуждали в офисе Кубрика.

Режиссер хотел, чтобы инопланетный объект был сделан из абсолютно чистого материала, он должен был быть прозрачным тетраэдром, который должен был появиться в Африке, потому что по планам прелюдия с человекоподобными обезьянами по-прежнему должна была сниматься в Африке. Потом этот объект должны были раскопать на Луне четыре миллиона лет спустя, что значило необходимость снимать в конце декабря в Шеппертоне. Давайте сделаем ее из оргстекла, говорил он, вы британцы называете его плексиглас. Идите и найдите лучших мастеров, работающих с плексигласом в Лондоне. Ищите, и вы найдете, Мастерс. И Мастерс сказал хорошо, если таково решение, он тотчас пошел искать.

К счастью, в начале осени в Лондоне прошла торговая ярмарка по плексигласу. Там были лучшие мануфактурщики, там был и Мастерс, примерно час или около того, он оценивал. В конце концов он подошел к человеку, представляющему самые внушительные размеры и формы плексигласа. «Я бы хотел, чтобы вы сделали для меня огромный кусок плексигласа, пожалуйста», – сказал он.

«Да, конечно. Насколько большой кусок вы хотите?» – спросил джентльмен.

«Я хочу что-то вроде пирамиды из этого материала», – сказал Мастерс. «Хорошо, без проблем», – сказал мужчина.

«Я хочу, чтобы она была примерно 12 футов в высоту», – продолжил Мастерс.

«Господи, – сказал мужчина, немного отдалившись, – это действительно большой кусок плексигласа. Могу ли я спросить, что вы с ним собираетесь делать?»

«Да. Я собираюсь установить его на вершину горы в Африке», – сказал Мастерс.

«Хм, хорошо», – сказал мастер по плексигласу. Он начал тайком осматривать Мастерса, чтобы убедиться, нет ли на его лице основания предполагать, что он знает, что у того затряслась нога. «Я хотел бы задать глупый вопрос…» – продолжил он. Мастерс таинственно улыбнулся.

Кубрик просил об абсолютной секретности, а дизайнер априори не был треплом. «Какой самый большой размер вы можете сделать?» – спросил Мастерс.

«Ну, я никогда не делал ничего такого размера, я имею в виду, никто никогда не делал, – сказал джентльмен, задумчиво нахмурившись. – Но мы можем за это взяться. По ряду причин, лучше всего мы сделаем это в форме пачки сигарет, в форме большой плиты».

С информацией, застывшей в его ушах, Мастерс примчался в здание 53 настолько быстро, насколько ему позволил трафик, там он нашел Кубрика за своим столом. «Окей, – сказал режиссер, быстро пересматривая свою прежнюю позицию. – Давайте сделаем его такой формы». После нескольких дней дальнейших обсуждений, касающихся высоты, размеров, соотношения сторон и так далее, Мастерс снова поехал к мастеру.

«Потребуется довольно много времени, чтобы разлить форму и все остальное», – сказал мужчина с ярмарки. Он был рад снова увидеть Мастерса. В торговле это называлось выгодным заказом. «Затем потребуется еще месяц, чтобы охладить это, потому что материал должен остывать очень медленно, иначе он лопнет. Затем его надо отполировать, на это тоже нужно время, по крайней мере несколько недель, чтобы все было идеально».

Идеальный кусок плексигласа, самый большой из когда-либо созданных.

Мастерс привез готовый экспонат Кубрику. Но прежде чем режиссер его увидел, съемочная группа занесла его в павильон, направила свет на него и еще раз отполировала. Он выглядел восхитительно, но он выглядел как кусок плексигласа. Мастерс и его заместитель Эрни Арчер пошли доложить Кубрику, что он прибыл.

«Хорошо, пойдемте посмотрим на него», – сказал Кубрик, поднимаясь из-за стола. Он пошел с ними по дорожке на стеклянной крыше, по металлическим лестницам, через звуконепроницаемые двери в павильон.

Три гоминида приближались к блестящему, хорошо совещенному монолиту. «Бог мой, – сказал Кубрик, – я его вижу. Он немного зеленоватый. Он выглядит как кусок стекла».

«Да, да, – сказал Мастерс, – боюсь, что это так, он выглядит как кусок оргстекла», – он подсознательно использовал американский термин.

«Господи, я предполагал, что он будет абсолютно прозрачным», – сказал Кубрик.

«Ну, он примерно два фута толщиной, ты знаешь», – сказал Мастерс, немного нахмурившись. Они рассматривали блестящую плиту зеленоватого, рефракционного, отражающего полиметилметакрилата, весом более двух тонн. Несколько рабочих в синих комбинезонах стояли на некотором расстоянии от плиты. Оргстекло, люсит, плексиглас. Неважно, как его кто называет, он не был магическим, ультрапрозрачным, почти невидимым инопланетным артефактом из воображения Кубрика.

«Эх, – вздохнул он с сожалением, – Уберите его».

«Что сделать?» – недоверчиво спросил Мастерс.

«Уберите его», – повторил Кубрик.

«Хм, окей», – сказал Мастерс. Он повернулся к рабочим: «Парни, унесите его».

Что касается стоимости этой работы, один из молодых ассистентов Кубрика позже оценил, что он стоил больше, чем большой дом в Большом Лондоне[3]. Мастерс и Арчер проводили режиссера обратно до его офиса.

«Не могу поверить, – с горечью сказал Кубрик, – он выглядит как кусок стекла».

«Ну, я боюсь, что так и есть, здесь ты прав», – сказал Мастерс. У него была репутация человека, быстро соображающего по ходу дела и придумывающего альтернативные решения с огромной быстротой: «Так, давай просто сделаем черный монолит, тогда мы просто не будем знать, что там внутри».

«Окей, может быть и черный», – сказал Кубрик.

Размер, форма и цвет монолита из «Одиссеи» были выбраны.

* * *

Кларк вернулся в Коломбо всего лишь на месяц или около того. Достаточный срок, чтобы оплатить обычные непокрытые чеки, убедиться, что у Майка Уилсона есть адекватные финансовые ресурсы на съемки следующего фильма – пародию на «Джеймса Бонда» с официальным названием Sorungeth Soru, но впоследствии измененное просто на Джамиса Банду, о похождениях одноименного сингальского секретного агента прочесть свою почту и прыгнуть в самолет до Лондона.

Приехав в Элстри 20 августа он узнал, что Кубрик был настолько обеспокоен тем, что непилотируемый космический корабль «Маринер-4» НАСА был запущен к Марсу за несколько недель до этого, что он связался со страховой компанией Lloyd’s of London, чтобы те создали полис, который компенсировал бы ему, если их сюжет будет разрушен из-за реального открытия инопланетной жизни. «Как страховщикам удалось вычислить страховую премию, я не представляю, – писал удивленный Кларк, – вот только цифра, которую они назвали, была астрономической, но проект запустили. Стэнли решил попытать счастья со Вселенной».

В течение года и в 1966 во время непосредственного создания фильма Кубрик и Кларк оставались запутанными в, казалось, бесконечном развитии сюжета. Несмотря на все их усилия, концовка фильма неоднократно считалась неудовлетворительной. В августе 1965 «невероятно изящный и красивый гуманоид» должен был приблизиться к Боумену, единственному выжившему члену экипажа, и привести его в «бесконечную тьму». Как достичь такого изящества и красоты, оставалось загадкой. В любом случае, это могло быть не просто неадекватным, но граничило со смехотворностью. Кубрик не делал ничего смехотворного.

Ранее в этом же году они решили, что астронавт Фрэнк Пул, партнер Боумена, должен умереть в несчастном случае. Это придаст остроты путешествию на Юпитер, но точная причина несчастного случая постоянно менялась, и даже непоправимость его смерти была под вопросом. Одна из записей в дневнике Кларка говорит о том, что ему пришлось «сражаться, чтобы остановить Стэна от возвращения мертвого доктора Пула к жизни. Я боюсь, что его одержимость бессмертием превзошла его творческие инстинкты»[4]. В мае Кларк продумал сцену, где катер Пула врезается в главную антенну «Дискавери», их связь с Землей нарушается, так как и антенна, и Пул улетают в космос – два зайца одним выстрелом. Что стало причиной несчастного случая по-прежнему было непонятно. Компьютер космического корабля, тогда носивший имя Афины, в честь богини, которая помогла Одиссею выйти из многих передряг, был не до конца продуман как персонаж.

Вскоре после возвращения Кларка с Цейлона Кубрик сказал ему, что придумал новый поворот сюжета, в котором Пул и Боумен – единственные два персонажа не в анабиозе и они не знают правды о реальной цели своей экспедиции. Согласно его новой идее, только «спящие красавицы», запертые в похожих на саркофаги гибернакулах, знают, что они ищут контакт с разумной инопланетной жизнью, и они не должны проснуться до прибытия на Юпитер.

Кларк не был особенно доволен новой идеей Кубрика, но он также не был доволен тем, что он не может придумать удовлетворяющую их обоих концовку. 24 августа он создал двухстраничную заметку, состоящую из девяти пунктов. «Я понял, в чем причина слабого места, которое меня тревожит, – написал он Кубрику. – Это просто оскорбительно предполагать, что люди их калибра не могут хранить секретов, которые, должно быть, знают сотни других людей. Также это вводит ненужный риск». В ответе Кубрик написал: «Ты можешь построить достаточно логичную причину этому, если ты попробуешь». Кларк: «Этот элемент неопределенности скорее искусственный и неправдоподобный». Кубрик: «Не согласен. Только если тебе не получится заставить это работать».

Он не уступал.

На следующий день Кларк придумал еще одну концовку для фильма, он отправил ее во втором сообщении, написанном из дома его брата на Найтингейл Роад.

«Поразительно, сколько времени нужно, чтобы увидеть очевидное. Слабость нашей концовки заключается в том, что мы не пытаемся объяснить, что случилось с Боуменом, но оставляем это воображению. Итак, мы не можем этого объяснить, но мы можем прекрасно изобразить это символически так, что пробудится все подсознательное и даже фрейдистское… Помнишь маленький прекрасный космический корабль Боумена, который мы видим при приземлении? Мы его использовали, чтобы только показать контраст с земными примитивными технологиями. После того, как он попадает в номер отеля, Баумен становится мастером новых наук. Нам об этом говорит повествователь, визуальные эффекты готовят нас к этому эмоционально, но верим мы в это, только когда растворяется комната, и он остается один с кораблем суперрасы и своим собственным катером «Модель Т». Корабль – это новое орудие человека – это эквивалент оружия Смотрящего на Луну. Это символизирует всю новую мудрость звезд. Боумен бросает лишь один взгляд на корабль и идет к нему. Словно в знак приветствия, он поднимается на несколько дюймов, когда тот приближается. Вблизи текстура корпуса должна быть красивой (мягкой? теплой?). Он задумчиво встает рядом с ним, смотрит на небо и на дорогу домой, на Землю. Когда он это делает, он рассеяно гладит его, практически сладострастно. “Теперь он был властелином мира, и так далее…” Конец».

Это даст «чертовски хороший эффект, – заключил он, – и я уверен, это решит все наши проблемы».

Мы не знаем, что Кубрик подумал о мягком, теплом фрейдистском корабле Кларка, который поднимается «на несколько дюймов» в ожидании того, что его погладят[5], но краткий ответ режиссера лишь расширил возникающий провал между их подходами: «Я предпочитаю показать неспецифичную концовку. Может быть, это сработает в книге, но в фильме – нет».

Он не делал ничего смехотворного.

* * *

Съемочные площадки, тем временем, собирались с поразительной скоростью. Мастерс и Арчер координировали работу с Джоном Хосли и одним из лучших директоров цеха декорационно-технических сооружений Англии Диком Фрифтом по строительству интерьеров космического корабля беспрецедентной сложности, которое начало превалировать на площадках 2, 3 и 6. Площадка 4, тем временем, была разворочена и перестроена в помещение, способное выдержать вес огромной центрифуги, которую подготовила британская авиационная фирма Vickers-Armstrongs – создатель знаменитых Супермарин Спит-файр, один из которых стоял на заднем дворе, как будто дожидаясь возвращения Люфтваффе.

К тому моменту команда дизайнеров, впервые собравшаяся в Нью-Йорке, бесперебойно работала, сообщаясь также с Роджером Карасом, который оставался на Манхэттене на некоторое время – там ему было проще взаимодействовать с главными американскими корпорациями, чтобы узнавать их мнение относительно технологических концепций и дизайнов до начала съемок. После этого он должен был переехать в Лондон. Персонал Мастерса состоял из 40 архитекторов, художников-декораторов, разработчиков моделей и реквизиторов, они были разбросаны по сети цехов. Вместе они придумывали, строили, меблировали и заканчивали унифицированный образ будущего.

Одним из ключей к невероятно правдоподобной мизансцене фильма – к его всеобъемлющему взгляду – была эта координация между технологически-производственной индустрией (куда входили и ведущие промышленные дизайнеры, как Элиот Нойес, архитектор, создавший визуальную идентичность компании IBM, а также ее инновационную печатную машину Selectric) и трехсторонним руководством создания фильма. Ордуэей обеспечивал абсолютную технологическую правдоподобность, основанную на исследованиях корпораций и государств, а Ланг соединял все это со своими обширными знаниями космических технологий, помогающими контролировать внешний вид съемочных площадок и моделей и привносить в них чувство стиля. Ланг, говорил Мастерс, «вложил в это аутентичность».

Хотя в таком интенсивном совместном проекте существовало разделение авторства, считается, что Мастерс разработал подвижные концепты, например вращающейся съемочной площадки и интерьеров и реквизита, а Ланг придумал транспортные средства и экстерьеры космических станций, а также невероятные костюмы фильма. По факту же все работали над всем вместе, во время встреч и обсуждений взаимно обогащаясь. Пионер спецэффектов Уолтер Виверс, который делал киномакеты в «Докторе Стрейнджлаве», сейчас контролировал создание актуальных моделей, среди прочего. «Странным было то, что мы так долго работали вместе, что начали придумывать вещи одинаково, – вспоминал Мастерс в 1977. – Точно так же как георгианский или викторианский – это периоды, мы создавали «Космическую одиссею» как период. Мы создавали образ жизни, заканчивая последней вилкой и ножом. Если нам нужно было придумать дверь, мы бы сделали ее в нашем стиле».

Ко всему прочему, Мастерс и Кубрик были не прочь использовать интересные работы сторонних дизайнеров, они всего лишь должны были подходить под их видение того, на что будет похоже начало XXI века. Речь идет, например, о футуристично изогнутых алых стульях «Джинн» Оливера 1963 года, которые оживили черно-белый интерьер космической «Станции-5», или некоторых столах-тюльпанах Ээро Сааринена 1957 года. Или о кожаных шезлонгах Джеффри Харкорта, которыми меблирован конференц-зал на Лунной базе Клавиус.

Все усложнял бесконечно переменчивый сюжет. Несмотря на невероятную базу предприятия – огромные, сложные съемочные площадки, большой бюджет, риск, который взяла на себя MGM, факт, что крупнейший студийный комплекс с тысячью сотрудников почти полностью направлен на реализацию его видения – Кубрик был его центром, началом и концом. Проект был полностью в его голове. Если бы это была обычная голова, конечно, это привело бы к катастрофе. Но то, что появлялось из его головы, на самом деле было формой изящества. Несмотря на весь хаос, мусор постепенно отбрасывался в сторону, а сообщение уточнялось.

«Мы не работали по какому-то конкретному графику или даже по какому-то определенному сценарию, – говорил Мастерс. – У нас была основная идея, это был, конечно, рассказ Артура Кларка, но у нас никогда не было законченного сценария. Мы работали по ходу фильма, мы каждый день меняли наши идеи насчет того, что мы будем делать завтра».

«Вечером мы собирались вместе со Стэнли и разговаривали о том, что мы будем делать завтра, и, как результат, нам приходилось менять все целиком. Производственный отдел был суицидальным. Потому что каждый день абсолютно все, что было запланировано, выбрасывалось прямо в окно, мы делали что-то совершенно другое. И вот так мы работали день ото дня. Если перед нами вставала какая-то определенная проблема, мы говорили: «Окей, а что мы будем делать завтра?» Но, на самом деле, когда мы подходили к ее решению, он говорил: «О, да черт со всем этим, давайте сделаем что-то по-настоящему интересное». И во время всех этих разговоров приходило что-то действительно намного более хорошее, чем то, что мы собирались делать».

К тому же, несмотря на то что Кубрик умел глубоко образно мыслить, он был практически неспособен реально представить себе визуальные концепции, когда они были описаны словами. Он также не всегда знал, нравится ли ему это, пока не видел, поэтому ему нужно было несколько вариантов. Эти моменты задерживали и разрушали многие идеи, придуманные художественным департаментом.

Так как большая часть съемочных площадок изображала транспортные средства в состоянии невесомости, и так как много действия было сфокусировано на поворачивающейся, создающей искусственную гравитацию центрифуге в центре сферической панели управления «Дискавери», некоторые площадки должны были вращаться с безупречной гладкостью. Мастерс продумал дизайн, позволяющий астронавтам двигаться из частей корабля в невесомости к центрифуге. В последнем кадре они будут двигаться вниз по коридору, в конце которого будет вертящаяся стена с лестницей. Когда они дойдут до конца, они спокойно перейдут во вращающийся элемент, и затем, с точки зрения зрителя, они волшебным образом прокрутятся на 360 градусов, чтобы выбраться из этого сооружения и «спуститься» в центрифугу.

Чтобы достичь такой ловкости с изображением, однако, и весь коридор, и вращающаяся стена с лестницей должны были быть установлены на наружном шпангоуте так, чтобы каждая из этих частей свободно вращалась на арматурах, наполненных шарикоподшипниками. «Чтобы снять это, мы установили камеру в конце коридора, она была привинчена к верху, – вспоминает Мастерс. – Человек отдалялся от нас к вращающейся площадке, и как только он вступал на барабан, мы останавливали его и начинали вращать коридор».

«Но так как камера двигалась вместе со стенами, вы не можете увидеть никаких изменений. На экране это выглядит, как будто конец вращался все время, и человек вместе с ним… и он просто вышел в дверь в конце этой штуковины. Там было два вращающихся колеса: одно вращалось в конце конструкции, и когда оно останавливалось, начинало вращаться второе. И механика всего этого заключалась лишь в том, чтобы сделать все в нужный момент, у нас было два рычага, и когда человек наступал куда надо, нам нужно было запустить эти большие штуки – это были гигантские, великолепные, массивные площадки, вращающиеся и грохочущие – и это работало действительно хорошо».

Когда все это впервые было подробно описано, Кубрик, несмотря на всю его легендарную проницательность, ничего не понял, и однажды ночью осенью 1965 года Мастерс провел продолжительное заседание, в течение которого ему пришлось непрерывно покрывать рисунками доску в кабинете режиссера, все более отчаянно пытаясь объяснить суть этих двух элементов. В конце концов, примерно в час ночи, Кубрик сказал: «Кажется, я вижу! Мне кажется, я знаю, что ты имеешь в виду».

«С меня начал течь пот, представляете», – вспоминает дизайнер.

«Спасибо господу за то, что я смог это сделать. Но как же это было сложно».

В конце концов, Кубрику понравился этот кадр, который, несмотря на всю сложность, его сопровождающую, разворачивался с кажущейся непринужденной, антигравитационной легкостью.

* * *

Переход Гарри Ланга от немецкого образа жизни к английскому, через 20-летнюю прелюдию в виде работы с фон Брауном на глубоком юге Америки, не прошел ровно. Ничто из того, что он видел в Алабаме, не потревожило его позиций, которые он впитал на родине, и хотя он нравился всем, с кем он непосредственно работал, что составляло большую часть сотрудников MGM, у них все же оставались воспоминания об обстреле Люфтваффе главных английских городов в первые годы Второй мировой. Они видели немца, который приходил на работу в псевдомилитаристической охотничьей куртке «Янкер» с деталями из оленьего рога на лацканах, в чем-то вроде традиционной одежды Трахт, которая ассоциировалась с Гитлером, Австрией и Баварией. Как будто ища способа подчеркнуть этот эффект, Ланг, человек с некоторыми средствами после брака с Дейзи, богатой наследницей из Хантсвилла, начал заниматься конными скачками сразу после приезда. В результате он также отдал предпочтение обуви для верховой езды, которая без экипировки в Янке меньше походила на прусскую обувь, но больше на наряд британского охотника на лис. С этой курткой, однако, оба эти элемента одежды вызывали неприятные коннотации.

Насколько это все было сознательным – спорно. Кристофер Фрейлинг, автор интересной монографии о Ланге, уверен, что дизайнер, должно быть, «таким образом шутил… возможно, пытался тонко “пере-бить впечатление”… привнося культурные разногласия открыто». Если так, то дизайнер позабыл о любой проницательности, когда принес модель ракеты “Фау-2” в свой кабинет и поставил ее на свой стол, где она странно резонировала с флагом конфедерации, который он до этого прикрепил к стене. «Оружие возмездия» фон Брауна убило более двух тысяч человек только в Лондоне в течение последних месяцев войны, и слух о провокации Ланга разлетелся довольно быстро – из-за него британские сотрудники в знак протеста перестали ходить на работу. Незамедлительное вмешательство Кубрика заставило исчезнуть и модель, и флаг, и постепенно дизайнеры MGM вернулись на свои рабочие места, по-прежнему ворча и бросая на Ланга недовольные взгляды.

Неважно, какие взгляды были у него самого, нельзя было отрицать одного – Ланг этой осенью закончил дизайн впечатляющих новых космических костюмов как раз к тому времени, когда манчестерская компания Frankenstein & Sons могла их изготовить. То, что сделал Frankenstein, однако, по-прежнему требовало оснащения некоторыми деталями, которые должны были оживить эти костюмы, такими, как ранцевые ракетные двигатели, передние системы управления маневрированием, кнопочные панели для рук и, конечно, шлемы, которые должны были сделать либо в Борхэмвуде, либо на AGM – лондонской компании, которая занималась созданием далеков – цилиндрических инопланетных киборгов, которые появились в культовом сериале BBC «Доктор Кто».

Ланг продумал две модели космического костюма. Серебряная лунная версия немного отличалась от цветной версии для открытого космоса «Дискавери». Последняя имела длинный серебряный шланг для подачи воздуха, похожий на регулятор в акваланге, он выходил из их рюкзаков в шлемы. Этот конструктивный дефект был намеренно добавлен в последний момент, когда Кубрик и Кларк уточнили природу трагичного несчастного случая с астронавтом Фрэнком Пулом.

Ланг всю оставшуюся жизнь проработает художником-постановщиком в кино в Великобритании, но его экстраординарные космические шлемы из «Одиссеи», возможно, лучше всего символизировали его переход от австро-баварской системы взглядов к системе, более приемлемой в Британии. После многочисленных набросков закругленных дизайнов, все из которых в конечном итоге становились похожими на мотоциклетные шлемы, его финальный набросок был основан на овальной, надвинутой на глаза форме некоторых видов британских охотничьих шапок, в таких люди приходили на Аскот.

* * *

Правильный выбор Роджера Караса его все растущей роли наиболее состоявшегося советника и доверенного лица Кубрика (что-то вроде нью-йоркского двойника его умельца из Лос-Анджелеса Луиса Блау, только с профессиональными навыками PR) стал очевиден после обмена мнениями в конце июля насчет совета IBM о том, как представить разговаривающий компьютер Афину на «Дискавери». Кубрик ожидал идей, касающихся приборов для подачи входной и выдачи выходной компьютерной информации, он был не готов к тому, что он в итоге получил от компании. В сопроводительном письме к документу от Элиота Нойеса, влиятельного мозгового центра дизайнерского отдела, были рисунки астронавта, летающего по некой «мозговой комнате», которые Карас подписал: «Как видишь, они говорят, что компьютер сложности, которую требует космический корабль «Дискавери», будет компьютером, в который человек входит, а не компьютером, вокруг которого человек ходит. Это интересная идея, и, если план для «Дискавери» можно к этому приспособить, ты должен об этом тщательно подумать».

Письмо попало в руки Кубрику, который был в нетипичном для него пораженческом настроении. «Рисунки Афины IBM не имеют никакой ценности, они полностью не соответствуют нашим потребностям, которые, как я должен отметить, с IBM обсуждал Фред, – ответил он, обращаясь к Ордуэю. – Мне совершенно это неинтересно, и я расстроен». Он продолжил перечислять те аспекты, в которых IBM действительно могут помочь, включая «детализированный дизайн» (хотя вообще-то компания только это и предоставила). «Мы не можем терять ни секунды, – заключил он. – Даже написание этого письма мне кажется пустой тратой времени. Я знаю, что это не твоя вина и не вина Фреда, не воспринимай это как критику в свой адрес. Это просто тотальный облом, который не только затрудняет делать то, что планировалось, но также стоит времени». Он подписал большими буквами: «Раздраженный и расстроенный, но любящий, С».

На самом деле, рекомендации IBM не могли быть более актуальными – они еще появятся в конструкции мозговой комнаты «Дискавери», в месте, в котором случится возможно самая экстраординарная сцена фильма, когда астронавт Дэйв Боумен делает лоботомию корабельному компьютеру, который назовут ХЭЛом. Но сначала Кубрику нужно было отдохнуть, собраться с мыслями и позволить неожиданным возможностям пробраться в его воображение[6].

Другие письма, передающие советы Кубрику и его поверенным в Лондоне, также перехватывали идеи главных футуристов, работавших в то время, и они также были критичными относительно последнего взгляда на фильм. Как побочный продукт поисков Кубрика и Кларка, их мозговых напряжений относительно научной и технологической точности, голливудское производство с огромным бюджетом трансформировалось в огромный исследовательский и экспериментальный центр. Длительная кампания Ордуэя и Караса по привлечению к участию ведущих технологических фирм Америки, часто в обмен на размещение их логотипов на съемочных площадках и упоминаний этих фирм во время промоушна, принесла свои плоды.

Выборочное исследование их писем только в июле 1965 года говорит о том, что они покрывали такие разнообразные темы, как анабиоз млекопитающих, дизайн космических костюмов, лунные карты, фотографии Луны из крупнейших обсерваторий, ядерные силовые установки, коммуникационные системы разных типов, информация о Юпитере, Сатурне и их спутниках и кольцах, фотографии Земли с аэростатов, ракет и спутников и бесконечное количество других тем. Кроме IBM к их исследованиям подключались сеть отелей «Хилтон», ручки Паркер, международная авиакомпания Pan American, Hewlett-Packard, Лаборатории Белла, Armstrong Cork, Seabrook Farms, Bausch & Lomb и Whirlpool. Число компаний-консультантов в конце концов превысило 40.

Летом 1965 года Кубрик получил два детальных отчета от Лабораторий Белла, написанных Майклом Ноллом, пионером цифрового искусства и 3D-анимации, и теоретиком передачи информации Джоном Робинсоном Пирсом – создателем термина транзистор и главой команды, которая построила первый спутник связи. Они посоветовали сделать для коммуникационной системы «Дискавери» множество «достаточно больших, плоских и прямоугольных» экранов так, чтобы «не было никакого намека на массивную глубину оборудования позади них». Тогда плоских экранов, конечно, не было, по крайней мере вне кинотеатров.

Введение таких экранов на съемочные площадки дало «Одиссее» футуристический лоск, а также пугающее предсказывающее современное ощущение даже в наши дни. Небольшой совет от двух лучших умов бизнеса помог нарисовать в фильме провидческий портрет нашего будущего, опирающегося на экраны.

По мере того как концепция Кубрика относительно роли Афины в сюжете развивалась, общение его советников в IBM начало намекать на трансформацию компьютера из надежного, но довольно глупого помощника команды во что-то более сложное. Предположения Нойеса и команды, что экипаж может физически перемещаться по Афине, также давали некоторые возможности, по крайней мере, к одной из таких возможностей Кубрик перешел от своего первоначального отторжения. Речь идет о конфликте, составляющем суть драмы, – 20 августа режиссер уже размышлял, что Афина станет причиной смерти одного из членов экипажа, находящегося в анабиозе, В. Ф. Камински[7].

24 августа (в этот же день Кларк поставил под сомнение нужду в том, чтобы оставлять бодрствующую часть команды в неведении относительно цели экспедиции) Ордуэй написал сдержанное письмо члену руководства IBM Юджину О’Риордану. В тоне, обозначающем необходимость точной информации, но тщательно продуманном, дабы не вызывать тревогу в корпорации, он просил совета насчет «квазинезависимых» действий, которые «предположительно могут осуществляться» компьютером космического корабля. «Что если заглянуть в будущее, в 2001 год, – писал Ордуэй, – как вы думаете, к тому времени компьютеры будут способны мыслить или говорить что-то от себя и действовать, отклоняясь от строго программного кода?»

«Предположим, в интересах секретности, какая-то важная информация относительно экспедиции была дана лишь командиру транспортного средства, но не всем членам экипажа. Так как экипаж имеет доступ к Афине, эта информация может храниться в ней. И она будет знать, что определенные летные процедуры противоречат информации, которая у нее есть. Возьмем другую возможность, которая пришла нам в голову. Может ли Афина стать немного меланхоличной, говорящей немного больше, чем положено, но при этом не заходящей слишком далеко? Так, что тот или иной прибор нужно проверить на поломку или на возможность поломки? Эти ее действия будут представлены очень осознанно и аккуратно, чтобы у математиков и компьютерных специалистов на борту едва появились подозрения. Афина также может проявить агрессию умеренного типа, которую можно как-то выразить».

До этого момента сотрудничество с IBM основывалось на соглашении, что логотип компании будет виден на разных гаджетах в фильме, и действительно, так оно и есть – логотипы повсюду, включая похожий на iPad планшет на «Дискавери». К октябрю «немного ипохондрические» симптомы Афины ухудшились до такой точки, что к отправлению готовилось другое письмо на имя О’Риордана. В этот раз Ордуэй информировал его о том, что «Дискавери» «развился» в «значительно более экспериментальное транспортное средство, чем виделось изначально». Несколько «интересных сюжетных линий» будет вероятно вовлечено в процесс, в том числе поломанное оборудование. «Вообще мы не хотим представлять оборудование IBM в таком свете», написал Ордуэй. Поэтому они решили написать на компьютере «Дискавери» «экспериментальное исследование» и записать лишь его номер и название государственного агентства – спонсора.

Новое имя, которое придумали Кубрик и Кларк, сочетало в себе два термина, обозначающих эвристически запрограммированный алгоритмический компьютер. Слова, стоящие за акронимом, и, может быть, и сам акроним, изначально были предложены Марвином Минским, сооснователем Лаборатории искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте. «Эвристическими, конечно, являются практические правила. Приемы или техника, которая может работать над проблемой и зачастую работает, но не гарантированно, – прокомментировал Минский в 1997. – Алгоритмичность вводит аксиоматические правила, например, если А, то В, из А следует В. ХЭЛ должен был иметь лучшее от этих двух миров». Эта двойственность между алгоритмом и эвристикой – между догматическими правилами и интерактивным путем проб и ошибок – уже намекала на возможность основного конфликта, который испытает ХЭЛ, когда его попросят скрыть реальную цель экспедиции от экипажа корабля[8].

12 октября ХЭЛ еще по-прежнему назывался Афиной, но Кларк намекнул на раскрывающиеся перед ними возможности в записке Кубрику: «Если мы захотим, мы может сделать “несчастный случай” неотъемлемой частью нашей темы, а не просто эпизодом, вставленным для поднятия уровня тревожности. В конце концов, наш сюжет – это поиск истины. Действие Афины показывает, что происходит, когда истину скрывают. Мы должны деликатно подчеркнуть это в подходящий момент». Внутренний конфликт компьютера, которого попросили соврать экипажу, будет более имплицитно выражен в романе Кларка, чем в фильме, хотя, определенно, это появится в позднейших набросках сценария, а также в диалогах, которые Кубрик снимет, но не будет использовать.

Интригующий ряд заметок, написанных рукой Кубрика в конце октября и сохранившихся, стал чем-то вроде Розеттского камня, в котором режиссер пытается понять, как решить дилемму с компьютером: он запрограммирован на обман экипажа, но при этом специально создан, чтобы предоставлять им первосортную объективную информацию. «Однажды вечером (или когда подходит цикл сна Пула) он разносит слух, который он слышал прямо перед вылетом. Он серьезен лишь наполовину. Слух заключается в том, что у миссии есть секретный аспект, который знают только спящие, и именно поэтому они тренировались отдельно и были доставлены на борт уже в состоянии анабиоза». Два члена экипажа обсуждают эту «фантастическую возможность», которую режиссер сравнивает со «слухами про высокопоставленных работников ЦРУ, которые якобы принимали участие в убийстве Кеннеди», в итоге они решают спросить компьютер. «Они это делают шутки ради (но на самом деле преследуют реальный интерес)… Компьютер говорит: “Нет”. Столько адского, извращенного юмора в этом… бес противоречия».

Бес противоречия. Подпись Кубрика, оформленная как записка самому себе.

Он также намекнул на идею с шахматами, как на способ открыть развивающуюся поломку компьютера. И Боумен, и Пул могут играть с Афиной, предположил он, и постепенно понимать, что они никогда не выигрывают, «даже когда играют по шахматным книгам». Так как она запрограммирована проигрывать в половине случаев, написал Кубрик, это «должно быть незамедлительно распознано как небольшая ошибка программирования; несерьезная, но за которой следует наблюдать».

Аспекты таких сюжетных ходов найдут себе место в финальной версии фильма, но еще один интересны элемент был отброшен. Боумен мечтал, работая с Афиной, когда «внезапно компьютер спросил о парадоксе “Все критяне лжецы”. Или создал иллюзию и попросил Боумана определить, что есть иллюзия»[9]. Он написал ответ Боумена: «Кажется, ты очень заинтересована в иллюзиях. Ты меня спрашивала об этом уже несколько раз за последнюю неделю». Кубрик также придумал, что оба члена команды постепенно понимали, что компьютер следит за ними постоянно.

На 14-й странице написанных от руки заметок, под заголовком «Убийство компьютера», Кубрика посетило полностью интуитивное озарение. Оно проявилось фрагментом фразы настолько внешне импонирующей его предмету, что он тут же понял роль, которую он создавал: «Компьютер пытается уговорить Боумена не убивать его, не выводить его из строя, он медленно становится все более + и более». Тут нет никакого троеточия, эта фраза не заканчивается. Он тут же перевел луч своего разума на следующую вещь.

* * *

Дуг Трамбулл страдал из-за ухода из своего любимого дела летом в Лос-Анджелесе. После того, как он нарисовал вращающуюся галактику для To the Moon and Beyond, экспериментального фильма для «синерамы», который так сильно впечатлил Кубрика на Всемирной выставке 1964 года, он работал некоторое время именно над теми вещами, которые он любил. А именно, он рисовал лунные базы, космические корабли и пусковые площадки, это был постоянный источник дофамина для его мозга. Но Кубрик двинулся дальше на восток, вырезая все больше Graphic Films из процесса и оставляя им все меньше работы, в итоге компания была вынуждена уволить его. Трамбулл интересовался научной фантастикой с детства, и хотя он открыл небольшую мебельную компанию в Малибу, чтобы увеличить свой доход, в этом он на самом деле себя не видел.

Он позвонил своему бывшему боссу Кону Педерсону. Было действительно интересно работать над космическим проектом, сказал он. Как ему связаться с продюсером? Педерсон объяснил, что пункт о конфиденциальности в его контракте запрещает ему говорить номер телефона. Далее следовало неловкое молчание. Они неплохо вместе поработали над парочкой проектов, включая To the Moon and Beyond. «Слушай, – в конце концов сказал Педерсон, – если ты зайдешь в офис, ты, возможно, найдешь номер мистера Кубрика, прикрепленный к доске объявлений».

Трамбулл зашел в заднюю дверь офиса Graphic, минуя ресепшн, что делалось им уже много раз и стало своего рода рефлексом. Теперь он не терял ни секунды: нашел номер, взял его домой, посчитал, какой час сейчас в Лондоне, и позвонил. Без вмешательства какого бы то ни было секретаря Кубрик тут же сам взял трубку, и Трамбулл представился. «Я один из иллюстраторов, который работал над рисунками, которые вы получили, и я хочу работать над вашим фильмом», – сказал он. Кроме его работы над To the Moon and Beyond, Трамбулл также описал и свои другие навыки. Это не заняло много времени, но, с другой стороны, его предыдущие проекты прекрасно согласовывались с содержанием и запросами «Космической одиссеи».

«Абсолютно превосходно, – ответил Кубрик, – я вас нанимаю, у вас есть работа, приезжайте… Я вам буду платить 400 долларов в неделю». Hawk Films позаботились о билетах для него и его жены и нашли для них место жительства. Добро пожаловать на борт. Нужно что-нибудь еще?

Трамбулл приехал в середине августа, он был калифорнийским парнем со свежим лицом в ковбойской шляпе, это была его первая заграничная поездка, он увидел, что в Борхэмвуде уже вовсю кипит работа и испугался, что приехал туда слишком поздно. «Мне было 23 года, и я вообще ничего не знал, правда, я знал немного об анимации и прорисовке задних планов. Я даже толком не понимал фотографию. Прежде чем уехать в Англию, я купил камеру Pentax, и когда я туда приехал то начал работать в маленькой темной комнатке в доме, я изучал основы», – вспоминает он.

Ему не стоило волноваться. Оставалась еще целая куча работы, съемки еще даже не начались, и в последующие 2,5 года Трамбулл станет из рядового аниматора одним из четырех главных супервизоров спецэффектов фильма и оставит определенно инновационный визуальный штамп на всем фильме.

* * *

«Космическая одиссея 2001 года» с самого начала создавалась в аналого-цифровом формате. Созданная вездесущность компьютерной графики в кино через десятилетия была усвоена Кубриком и его дизайнерами, но, так как тогда не было такой производительности компьютера, которая нужна была для обработки информации наступающего информационного века, все приходилось делать руками.

Трамбулл был усердным художником традиционной анимации в Graphic Films, и Кубрик с Уолли Джентльманом дали ему день, чтобы справится с разницей в часовых поясах, прежде чем нагрузить его работой. Ему поручили делать считывающие устройства ЭВМ, которые должны были мигать и издавать звуки на всех плоских экранах, вделанных в сидения, каждое из которых имело место внутри, чтобы разместить 16-миллиметровые кинопроекторы Bell & Howell. Речь шла также о якобы карманных планшетах, которые на самом деле будут прикреплены к крышке стола, так как каждый раз, когда они будут появляться в кадре, они будут лежать на столе, а проектор будет скрыт внутри стола. Сами экраны были сделаны из непроницаемого матового стекла, идеального для оптической рирпроекции. По совету корпорации Honeywell эти повсеместно расположенные дисплеи, должны были включать заголовки со словами «Компьютер», «Жизнь», «радиация» и «реактивное движение» – циклы систем, важные для функционирования «Дискавери». Во всем остальном у Трамбулла была абсолютная свобода действий в определении контента, показываемого на этих экранах; это просто должно было выглядеть внушительным и правдоподобным. Некоторая анимация при этом иногда будет ближе к центру кадра, тогда на ней должен быть более тщательно запрограммированный контент, например навигационный экран в кабине космического самолета «Орион», который будет изображать вращающийся трехмерный графический дисплей центрального прямоугольного стыковочного узла «Космической станции 5».

Конфликт между Джентльманом и Кубриком неумолимо назревал с тех пор, как они приехали в Англию. Первый был встревожен тем, что считал пустой тратой ресурсов, денег и времени, и осуждал режиссерскую упрямую настойчивость в тестировании техники, о которой Джентльман наверняка знал, что она не будет работать. Второй все больше раздражался из-за сопротивления своего коллеги своим идеям и его манерами всезнайки. «Уолли был очень ученым, прямолинейным, очень элегантным, очень эрудированным, прекрасно образованным и опытным парнем, – вспоминает Трамбулл. – А Кубрик был очень раскованным: “Неважно, что делают все остальные, я делаю все наоборот”, что-то вроде того. И я думаю, это просто действовало Уолли на нервы».

Со своей стороны Трамбулл был удостоен чести работать с одним из новаторов в сфере визуальных эффектов по «Вселенной», которую он видел в Graphic Films и которая была ему снова показана прямо по прибытию в Борхэмвуд, как будто чтобы направить этого новичка. Джентльман отметил с одобрением, что Трамбулл нисколько не боялся режиссера. «Дуг бродил по съемочной площадке и со всей неординарностью и наивностью, присущей молодым людям, говорил именно то, что он думал в то время, – говорил он. – И поначалу это сердило Стэнли, но он постепенно привык. Дуг действительно имел свой авторитет, потому что его работа была очень хорошей. И я думаю, он внес самый большой вклад в фильм, по сравнению с любым другим человеком».

Ранняя концепция создания визуальных эффектов заключалась в том, чтобы отдавать анимацию и создание моделей сторонним компаниям, поэтому Трамбулл выступил за создание традиционных пронумерованных монтажных листов для анимации и шаблонов для дисплеев. Ему потребовалось всего лишь несколько дней, чтобы понять, что общепринятые методы были слишком трудоемкими, и их субподрядчик – анимационная студия неподалеку от их комплекса просто работал слишком медленно. «Уолли сказал: “Мы можем придумать лучший способ”, – вспоминает Трамбулл. – Потому что он ничего не боялся. И он сказал: “Давайте построим наш собственный мультипликационный станок. Давайте поднажмем, парни. Мы будем это делать по-своему”».

Они разобрали на запчасти старую однокадровую кинокамеру Mitchell из оптического принтера, построили станок из лесов, сделанных из трубок и скоб – эти материалы использовались повсеместно на съемочных площадках, так как древесина была дорогой в Англии, и начали делать анимацию на большой скорости. Трумбалл нанял энергичного подростка Брюса Логана прямо из анимационной студии, от услуг которой они только что отказались, и дал ему работу. Их телеметрические дисплеи были взяты из «миллионов случайных источников с хорошо сделанными диаграммами»: из журнала Scientific American, инструкций НАСА и тому подобного. Они ксерокопировали и фотографировали высококонтрастные графики или негативы на прозрачной подложке.

Трамбулл также разработал якобы высокотехнологичный язык букв и цифр, чтобы изобразить поток данных в суперкомпьютере «Дискавери», добавил туда «странные небольшие аббревиатуры и забавные маленькие несуществующие слова из трех букв и другие штуки», напечатал их на машинке IBM Selectric и создал еще большую контрастность. Все это подавалось на стеклянную пластинку на Mitchell, пока они с Логаном слушали рок-н-ролл в любое время дня и суток. «Мы сидели рядом с анимационным станком, фабриковали невероятное количество пленки, один кадр за раз, – вспоминал он в 1976 году, – мы запихивали все это под станок и дорисовывали все, что нужно, вручную, мы добавляли туда красный светофильтр, снимали несколько кадров, прокручивали пленку и вклеивали что-нибудь еще или меняли какие-нибудь цифры. Там были только магнитная лента, бумага и цветные фильтры».

Развив максимальную скорость, они умудрились создавать по 10 минут данных за день – скорость практически невозможная для анимации того времени, все это должно было создавать впечатление, что компьютер обрабатывает «автономно поток информации 24 часа в сутки». Это был триумф юношеского энтузиазма над старым, времязатратным способом создавать подобные вещи, и они достигли этого без какого-либо видимого компромисса. «В реальности это было высокотехнологичным очковтирательством», – говорил Трамбулл.

Может быть так оно и было, но их воплощение постоянно струящейся информации, беспрерывного потока кажущихся авторитетными инфографиков, формул, аббревиатур и букв давало пульсирующую жизнь компьютеру, управляющему «Дискавери», и безупречно проработанному миру, в котором развернулась история «Одиссеи». Не менее важным, чем создание командой дизайнеров футуристического периода, подобного грегорианскому или викторианскому, это создавало целую предстоящую главу цивилизации.

* * *

Студии в Борхэмвуде расслаивались на что-то подобное громоздким навязываемым обществом кастовым системам, в которых дизайнерам не полагалось брать отвертку в случае, если это была работа технологов, а строители декораций не должны были работать с карандашом над чертежами по той же причине, по крайней мере в теории. Трамбулл как псевдоковбой из Калифорнии с радушными манерами и обезоруживающей улыбкой был при этом уникальным человеком, и он очень быстро понял, что его статус аутсайдера сопряжен с огромными преимуществами. Американские работники киноиндустрии были готовы работать с MGM в первую очередь из-за лазейки в британской программе субсидирования кино, называемой Eady Levy, в основном она касалась налога на сборы, введенного, чтобы поддержать местную индустрию, заманивая американские студии солидными налоговыми льготами. В результате создание фильмов в Британии было значительно более дешевым, чем в большинстве голливудский студий – это одна из причин, почему Кубрик был здесь и почему он снял два предыдущих фильма в Англии.

Закон Eady на не граждан Великобритании или легальных резидентов вносил ограничение на количество американцев, которые могли работать над «Космической одиссеей», до 20 %. Но так как Трамбуллу не нужно было получать членство в профсоюзе, чтобы обойти Eady, он понял, что может идти непосредственно к главам департаментов без бюрократических проволочек, например к парню, управляющему машинным цехом, чтобы заказать части для своего нового анимационного станка. Он использовал эту свободу на полную катушку в следующие два года.

У Кубрика были, конечно, свои более значительные обходные пути. Просто по причине географической удаленности он понимал, что у MGM есть очень ограниченные возможности вмешиваться в его производство. «Не было никакого вмешательства студии, – вспоминает Трамбулл. – Мы постоянно делали что-то новое. Это было свободное плавание, где не было никакого графика, никакого бюджета, никаких сроков сдачи, и мы просто должны были решить все эти проблемы, одну за другой, по мере их возникновения. Вы знаете, кино откатывалось назад. Они строили съемочные площадки. Они сооружали весь этот реквизит. Они делали свои модели. И каждый раз происходило что-то новое, Стэнли говорил: “Дуг, что ты можешь сделать, чтобы помочь мне решить эту задачу?”»

Одна проблема, которую он помог решить, касалась работы с моделями. Вскоре после того, как Трамбулл и Логан соорудили свой анимационный станок, лондонская компания Mastermodels доставила лунный автобус длиной три фута – первый из нескольких космических кораблей, на которые они подписали контракт. С первого взгляда Трамбулл понял, что так дело не пойдет. Штуковина выглядела как объект из стекловолокна с витрины туристической компании, а не как правдоподобная работа инженеров. К тому моменту Трамбулл был в основном иллюстратором, он умел обращаться с аэрографом, так что он применил мультимедийную технологию на эту модель, что потом применялось ко всем космическим кораблям «Одиссеи».

Используя трафаретный экран – небольшой кусочек пластика с клеем с одной стороны, чтобы защитить некоторые области от нежелательного окрашивания – он начал ретушировать секции фюзеляжа при помощи аэрографа, создавая детальный, кажущийся собранным на заводе экстерьер, очевидно составленный из множества соединенных металлических панелей немного разных текстур и оттенков. Он также сходил в магазин хобби в Борхэмвуде и начал приклеивать небольшие части из пластмассовых игрушечных конструкторов в разные места, дополняя лунный автобус, чтобы создать эффект педантично разработанного технологического продукта. Он вырисовывал тонкие линии, делал новые маленькие панели и сооружал антенны. К тому моменту, как он закончил, лунное транспортное средство «Одиссеи» явно было готово к полетам.

* * *

Частично все возрастающее раздражение Джентльмана по отношению к Кубрику происходило из-за крутых поворотов, которые он продолжал делать по мере уточнения концепции фильма. Вплоть до конца августа пунктом назначения «Дискавери» был Юпитер. Но к началу сентября режиссер сильно заинтересовался Сатурном, определенно самой завораживающей планетой Солнечной системы, но убедительно изобразить ее на экране было чрезвычайно сложной задачей. Он был до глубины души впечатлен гигантскими симметричными кольцами этой планеты, состоящими из бесчисленных кусочков льда.

Однажды Кубрик взял в руки огромную книгу чешского иллюстратора Людека Пешека «Луна и планеты» и вырезал оттуда четырехстраничную вкладку, изображающую поток фрагментов кольца, подвешенных напротив самой планеты, и прикрепил ее к доске в своем кабинете. Кубрик представлял себе гигантский монолит, плывущий прямо за внешними кольцами, и что сами эти кольца могли быть созданы четыре миллиона лет назад, когда титанические силы, создавшие звездные врата, также разбили вдребезги один из спутников Сатурна.

Большая часть посвященных в новый замысел режиссера надеялись, что эта фантазия исчезнет. Они могли предсказать все трудности в попытках изобразить сложную планетарную систему. 5 сентября Кубрик обедал с группой, в которую входил Ордуэй. Он спросил своего научного советника, как он отнесется к тому, что они заменят Юпитер на Сатурн. Ордуэй ответил, что может быть слишком поздно для совершения таких изменений, но режиссер настаивал. Ордуэй вспоминает: «Обрати внимание на красоту системы колец Сатурна и впечатляющие визуальные эффекты, когда «Дискавери» будет лететь рядом, а может быть даже через них». Кубрик поручил Ордуэю написать документ, покрывающий визуальные аспекты Сатурна, что-то, что можно сделать надлежащим образом только после внушительного исследования.

Несмотря на возражения своих сотрудников по эффектам, а особенно иллюстраторов, новый сюжетный поворот Кубрика послужил основой для многих месяцев интенсивной работы, сфокусированной на том, как изобразить систему Сатурна. Это могло стать последней каплей для Джентльмана, который 29 ноября пожаловался своему другу: «Мы должны были закончить этот фильм к следующему сентябрю, но создать правдоподобный график на фоне постоянных радикальных изменений становится невероятно трудно». Годы спустя он расширит свои претензии к режиссеру: «Всю мою карьеру я делал все тщательно и точно. Но когда я начал работать с Кубриком, я встретил человека, который обладает абсолютной одержимостью щепетильности ко всему на свете, и мне было некомфортно рядом с этой неумеренностью».

«Мне очень нравится Кубрик как человек; опыт с ним был важным и интересным. Но я понял, что человек работает не с Кубриком, он работает только на него, и я нашел, что это довольно сложно. Как режиссер он немного параноик и определенно зацикленный. Он окружил себя по-настоящему хорошими людьми, а потом начал проматывать их таланты. В конце концов, меня накормили диктаторскими методами, зачастую казавшимися произвольными и находящимися в противоречии с полезным применением связанного с ними таланта».

Ассистент по визуальным эффектам Брайан Джонсон рассказал о своей собственной точке зрения на их разногласия. «Если Стэнли видел, что кто-то не уверен в себе, он начинал немного задираться, и он много третировал Уолли Джентльмана; он создавал ему неприятности», – сказал он. Джентльман, которому было всего 39 лет, испытывал проблемы со здоровьем и к концу года вернулся в Канаду на лечение. Он жил в предвкушении увидеть «Одиссею». Уход Джентльмана частично компенсировался прибытием Кона Педерсона, который не без трудностей освободил себя от Graphic Films.

Новое место назначения «Дискавери» нравилось Кларку. Во время исследования планетарной геометрии он понял, что Юпитер и Сатурн выстроятся в линию, как бильярдные шары, в 2001 году. Тогда он в черновик книги поместил пролет мимо Юпитера, и Сатурн стал новой целью «Дискавери» в опубликованном романе[10].

Спустя месяцы попыток воссоздать реалистичные кольца планеты Педерсон и киноиллюстраторы в конце концов взбунтовались на вызов воспроизвести сложное окружение Сатурна. Они были на полпути к началу съемок фильма, и им пришлось справляться со слишком большим потоком новых задач. Как вспоминает Ордуэй, Кубрик неохотно согласился вернуть Юпитер в качестве места назначения «Дискавери» после стычки со своими сотрудниками в середине марта 1966 года.

Это был редкий пример того, как режиссер отступился от своего решения.

* * *

Кубрик отсмотрел бесчисленное количество шоурилов в течение лета и осени 1965 года. Начали ходить слухи, что загадочный гений «Доктора Стрейнджлава» делает то, что Голливуд очень хорошо понимал: выбирает актеров для своего следующего фильма. Ходили слухи, что агент Уоррена Битти выбивает ему главную роль в фильме. У Кубрика же были другие идеи. К концу сентября все актеры были отобраны. И в списке актеров не было ни одного звездного имени.

Кир Дулли уже получил роль Боумена, а режиссер встретился с Гари Локвудом спустя несколько недель, прежде чем отправиться в Лондон. Бывшая футбольная звезда Университета Калифорнии, которую выгнали из-за драки, Локвуд должен был сыграть второго члена команды Боумена. Кроме того, что он любил гульнуть и подраться, он также был жутким картежником, но ему хватало дисциплины, чтобы сниматься в разных второразрядных ролях на Бродвее и в голливудских фильмах, он также сыграл главную роль в популярном телесериале «Лейтенант». У него были впечатляющие физические данные, сообразительность и невероятные способности к рисованию, так что после того, как его исключили из колледжа, он тут же нашел работу в качестве кинокаскадера. Интересно, что он даже немного поработал в «Спартаке», хотя он никогда раньше не говорил с режиссером лично. На встрече Кубрик сказал Локвуду, что любит футбол, и спросил, как он думает, почему игра настолько популярна. «Я думаю, это комбинация шахмат и насилия», – ответил актер. Его комментарий вызвал неожиданный безудержный смех у режиссера.

Несмотря на то, что в Элстри Кубрика окружали лучшие британские актеры, он предпочел северных американцев на главные роли и выбрал еще двух на две относительно важные роли. Роберт Битти – канадец, который исполнил множество ролей на лондонской сцене, сыграл командующего лунной базой Ральфа Хальворсена. На роль доктора Хейвуда Флойда, председателя Национального совета по астронавтике (главная роль в серединной части фильма), Кубрик выбрал калифорнийского экс-пата Уильяма Сильвестра, который регулярно снимался в британских фильмах после Второй мировой. Сильвестр сыграл одну из главных ролей в радиопостановке BBC «Тени на Солнце», постановке, которая привлекла внимание режиссера, когда он снимал Лолиту в 1961 году.

Другими примечательными игроками стали английский актер Леонард Росситер (российский ученый доктор Андрей Смыслов), сыгравший настолько впечатляюще сильно, что Кубрик вернулся к нему десятилетие спустя и выбрал его на роль капитана Джона Куинна в «Барри Линдоне». На роль Елены, другого русского ученого и единственной взрослой женщины с несколькими репликами, Кубрик выбрал опытную театральную актрису, которая играла Леди Макбет.

Хотя британская компания Кубрика Hawk Films, которую он создал в 1963 году для «Доктора Стрейнджлава», объявила большую часть этих решений в начале января 1966 года, режиссер был разъярен тем, что MGM позволила себе анонсировать Дулли на главную роль в пресс-релизе в сентябре. Это вызвало пылкую телеграмму Карасу 25 числа, в которой режиссер запрашивал, чтобы его вице-президент выяснил, почему это заявление дала не его студия. К тому моменту Карас был в сущности главным послом Кубрика в MGM, руководство которой в основном базировалось не в Лос-Анджелесе, а в Нью-Йорке.

Другая телеграмма была отправлена на следующий день после того, как Кубрик разошелся еще больше. «Для Боба О’Брайана самым неуместным является объявлять об актерах, так как я тогда кажусь контрактным режиссером, – жаловался он. – Дипломатично скажи это Дэну Терреллу (главе департамента рекламы) и попроси страховое соглашение на этот случай. Я, в свою очередь, не буду делать заявления о дистрибуции в духе Отто Премингера». (Премингер – известный голливудский директор в 40-е 50-е, который пользовался дурной славой у студийных боссов из-за своей прямолинейности.) Эти письма кристаллизировали что-то от текущего перехода от олдскульной голливудской студийной системы, где наемные режиссеры просто выполняли приказы, к возникающей новой парадигме режиссеров-фрилансеров, которые заключали договоры на дистрибьюцию со студиями, которые давали им беспрецедентный уровень контроля.

На работу нанимали и других людей, и 30 сентября Виктор Линдон – человек, хорошо известный в Британии по его шикарным нарядам, – проинформировал Караса, что дизайнер от кутюр Харди Эмис из Savile Row собирается создавать костюмы для фильма. Известный пошивом одежды для Королевы, Эмис и сам был кем-то наподобие королевы, но, так как он был главой Управления специальных операций в Бельгии во время большей части Второй мировой, он заработал репутацию крайне успешного организатора убийств, ответственного за большое количество удавшихся схем по убийству нацистов и их сторонников.

Хотя этот союз был не столь знаменитым, как некоторые другие альянсы между режиссером и кутюрье, например на ум приходит Ив Сен Лоран, создавший образ Катрин Денев в фильме Луи Бунюэля «Дневная красавица», Эмис и его дизайн-директор Кен Флитвуд сыграют важную роль в становлении образа «Одиссеи». Его простые, минималистичные мужские костюмы, которые включали в себя изящно сидящие комплекты с отличительными деталями, были созданы так, чтобы выглядеть футуристично, но не притягивать к себе слишком много внимания. Одежда для женщин, которая включала ярко-розовые униформы секретарш космической станции и коконообразные костюмы стюардесс формы с амортизирующими головными уборами в виде пчелиного улья, преследовала другую цель.

«Мы имели дело с промежутком времени на 30 лет отдаленном от нас, – вспоминал Эмис в 1984 году. – Чтобы попробовать взглянуть на этот период, я изучил предыдущие 30 лет, чтобы понять, что произошло в мире моды. Я к своему удивлению понял, что изменений было меньше, чем можно себе представить. Я не стал предсказывать, что в 2001 одежда будет слишком футуристичной. Мистер Кубрик с этим согласился».

Художник-декоратор Боб Картрайт, который присоединился к Кубрику и Мастерсу в Нью-Йорке и теперь работал в Борхэмвуде, принимал участие во встрече с режиссером, на которой обсуждались тренды будущего в одежде и другие потенциальные социальные изменения. «Я был настроен скептически относительно больших изменений, которые они вводили, я считал, что они не произойдут с обычными людьми в их обычных жизнях. Я сказал, что моя дочь очень любит животных. И я уверен, что в 2001, когда ей будет 46, у нее будет своя дочь, у которой тоже будут домашние животные, ибо такие вещи вряд ли изменятся». Картрайт считает, что сцена, в которой Хейвуд Флойд звонит своей маленькой дочери с орбиты Земли и узнает, что она хочет питомца на свой день рождения, возможно, вышла из этого наблюдения.

* * *

10 сентября Кларк посетил Борхэмвуд и, как следует из его письма Уилсону, который был в финальной стадии работы над своей пародией на Джеймса Бонда в Коломбо, «был ошеломлен». Павильон 3, самый большой в студии, был заполнен немного изогнутой структурой 150 футов длиной и 30 футов шириной, которая была подвешена на цепях под потолочными балками на пять уровней выше. На потолке были осветительные леса и невообразимое число рядов 1000-ваттных прожекторов, все они были опущены вниз сквозь рассеянные светофильтры на обшивку космической станции. Эта похожая на гнездо обслуживающая структура соответствовала небольшой кривизне расположенной ниже съемочной площадки.

Кларк построил схему этого и сравнил с лыжным трамплином: «Актерам на противоположном конце придется учиться ходить с наклоном». Эта сцена даже не была важной, отметил он: «Это больше не фильм на 5 миллионов. Я думаю, что бухгалтерский отдел в растерянности. Я слышал, что кто-то предположил, что это стоит 10 миллионов долларов». Эти слова и цифры определенно отложились где-то в памяти его партнера, чтобы сыграть свою роль в его следующем шаге, так как Уилсон вот-вот собирался решиться найти свой собственный путь в большом кино.

Если зажечь все огни, визуальное воздействие экстерьера действительно мощным. Счастливым посетителям разрешалось входить со стороны, и они заходили в ярко залитую светом секцию якобы колесообразной формы 750 футов в диаметре. Странный феномен начинал проявляться, когда они достигали конца. Хотя мебель и стены отображали, что гравитация должна была работать одним образом, особенно из-за того, что все видимые зацепки говорили об этом, в реальности она работала другим образом – тянула к невидимому полу студии. Хотя эта оптическая/гравитационная иллюзия была каким-то образом сносна, когда вы перемещались по возрастающему к концу наклону, любой посетитель неизменно чувствовал обескураживающее головокружение во время поворота обратно. Смена перспективы была слишком большой, и накатывало чувство вращения. Так как земля теперь тошнотворно уходила из-под ног, многим приходилось быстро присаживаться, чтобы не упасть на обманный пол.

«Примерно через шесть недель начнется что-то очень великолепное, – продолжал Кларк. – Съемки теперь запланированы на 1 декабря. Релиз откладывается на март 67, однако Стэн по-прежнему говорит о 66… К сожалению, у него не остается времени закончить сценарий (!!!), а я не могу завершить и продать роман, так что Скотт рискует сгрызть свои ногти под корень. Неважно».

Съемки отложат на еще более поздний срок, а ногти Мередита будут страдать намного дольше, чем кто-либо из них мог себе представить.

* * *

В ключевых моментах футуризм Кларка сформировался под влиянием комментария российского пророка космических полетов Константина Циолковского – эту фразу Кларк процитировал в своем рассказе «Колыбель на орбите»: «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели». Эта мысль содержалась в эссе, которое ученый опубликовал в 1912 году, за пять лет до Революции и спустя не более чем десятилетие после того, как братья Райт запустили самолет над долиной Китти-Хоук. В этой фразе Циолковский изложил идеологическое основание космических полетов. Это утверждение повлияло на мировоззрение Кларка даже больше, чем работы британского научного фантаста Олафа Стэплдона, в мировоззрении которого Земля был лишь ступенью в космос.

Его самый влиятельный роман «Конец детства» был назван с косвенной отсылкой на концепцию Циолковского. В книге последнее поколение людей теряет связь со своими детьми, которые начинают показывать знаки группового ясновидения и телекинетические силы. Под присмотром сильной сверхрасы пришельцев, сверхправителей, земные дети сливаются в единую группу, сознательно включающую в себя сотни миллионов индивидуумов[11]. «С виду она по-прежнему была ребенком, – писал Кларк об одной из детей, – но вокруг нее сейчас чувствовалась скрытая сила, настолько пугающая, что Джин больше не могла заставить себя зайти в детскую».

Из-за неясности со сроками появлялось давление в силу необходимости завершить важные аспекты сюжета, включая, конечно, концовку. Идеи продолжали появляться непрекращающимся потоком и от писателя, и от режиссера. «Стэнли позвонил, чтобы рассказать другую концовку, – записал Кларк 1 октября. – Я понял, что оставил его изложение в его же доме – бессознательное отторжение?» Он удалился в свои апартаменты на последнем этаже дома своего брата недалеко от Борхэмвуда и начал набрасывать альтернативные концовки для их фильма.

Текущая концовка всецело опиралась на уже написанный текст. Согласно их всеведущему повествователю, инопланетяне сами подверглись эволюционным изменениям со времени их определенного влияния на доисторическое человечество четыре миллиона лет назад, они прошли сквозь «век… механических сущностей» и научились «сохранять свои мысли для вечности в структурах света». Освобожденные от «тирании материальности», они стали теперь «Повелителями галактики… Но, несмотря на их богоподобные силы, они по-прежнему продолжают следить за экспериментом, который начали их предки много поколений назад». На последней странице предполагалось, что будет видно, как Боумен летит навстречу «великой машине» на орбите Сатурна (или возможно Юпитера, если они поменяют назад). Потом происходит нечто безнадежно неясное, и последнее слово повествователя не сильно помогает прояснить ситуацию: «В момент времени, слишком короткий, чтобы можно было его измерить, космос развернулся и перекрутился через себя».

В течение нескольких дней он создал несколько концовок на выбор, и 3 октября ему позвонил Кубрик, чтобы выразить свое беспокойство относительно существующей. Не было понятно, что имелось в виду. Это было просто слишком неубедительно. Кларк перечитывал альтернативные концовки, над которыми он работал, и одна из них «внезапно щелкнула: Боумен будет регрессировать до младенчества, и мы увидим его в конце в виде ребенка на орбите. Стэнли позвонил еще раз чуть позже, он по-прежнему полон энтузиазма. Надеюсь, это не ложный оптимизм: сам я чувствую себя пугающе ободренным».

Вероятно, одобрение Кубриком этой идеи было вызвано его собственной высокой оценкой выражения Циолковского, которое он процитировал спустя всего несколько недель в коротком ответе на вопрос, посланный нью-йоркской газетой Herald Tribune. Новая концовка Кларка могла быть также продиктована двумя другими факторами. Одним была иллюстрация, воспроизведенная в «Африканском генезисе» Роберта Ардри, в книге, которая уже повлияла на начало фильма. Небольшой нарисованный тушью рисунок изображал плод, плавающий в амниотическом мешке, похожем на пузырь, окруженный другими безликими пузырями в какой-то пуантилической пустоте, собранной из черных точек. Это выглядело именно как еще нерожденный ребенок в космосе.

Вторым фактором, определенно относящимся к кубриковской восприимчивости к этой идее, были потрясающие цветные фотографии человеческих эмбрионов шведского фотографа Леннарта Нильссона, которые появились всего лишь несколько месяцев назад в Life. Как и иллюстрация, обложка выпуска от 30 апреля 1965 года изображала плод в амниотическом мешке, который, казалось, плывет в космической тьме – это якобы было внутренне пространство матки, хотя, на самом деле, все, кроме одной, фотографии Нильссона запечатлели эмбрионов, которые «были хирургически извлечены по ряду медицинских причин», как объяснял текст. Работа Нильссона вызвала шумиху по всему миру и очевидно привлекла внимание режиссера.

Некоторое время была идея, что Звездный ребенок «Одиссеи» должен был взорвать все ядерное оружие на орбите Земли после своего возвращения – сцена, которая осталась в романе, но не в фильме, где они посудили, она будет смотреться слишком похожей на концовку «Доктора Стрейнджлава». В любом случае, после такого количество неудачных попыток начало казаться что Кларк не очень-то уверен в своей новой идее. Но спустя несколько дней он написал: «Возвращаюсь к размышлениям над романом. Внезапно (Я думаю) я нашел логичную причину, почему Боумен должен в конце появиться в виде ребенка. Это его представление о себе на этом этапе его развития. И, может быть, Космическое сознание имеет чувство юмора. Позвонил Стэну, чтобы поделиться своими мыслями, он был не очень впечатлен, но я сейчас счастлив». Неважно, что подумал Кубрик о запоздалых причинах Кларка, его изначальный энтузиазм не пропал. У них была концовка.

* * *

Управленческая методология Кубрика была одновременно и эгалитарной, и иерархической. Он был боссом, конечно, но его дверь всегда была открыта для его ближайших компаньонов, независимо от их чина. Обычно, когда он чувствовал себя с кем-то комфортно, он использовал этого человека в качестве слушателя в любой час дня и ночи, он искал его мнения по задачам, находящимся вне его официальной компетенции. У него было хорошее чувство юмора, в общем и целом, и особенно он любил подшучивать над своими более молодыми ассистентами мужского пола относительно их внебрачных связей, иногда с похотливым любопытством, так как сексуальная революция установилась в Свингующем Лондоне.

Тем не менее, ему не всегда нравилось, когда один из его людей без спросу начинал высказывать свое мнение, или когда он понимал, что его более юные сотрудники подрабатывали вне закрепленных за ними сфер. Особенно, когда это совершалось не по его собственной инициативе.

В свою очередь, Дуг Трамбулл чувствовал себя все более уверенным в себе. Позднее он начал экспериментировать с созданием больших кусков лунной топографии и придумал эффективный способ обливать водой огромную модель поверхности Луны, он забирался на высокую стремянку и бросал на нее камни разных размеров, так он делал кратеры на непросохшей глине. Хотя Кубрик в конечном счете решил использовать более шероховатый пейзаж, Трамбулл получал безмерную поддержку во всех своих начинаниях и даже был приглашен в дом режиссера на ужин. (Поверхность Трамбулла с мягкими холмами в конечном счете не использовалась, но она была близка к тому, что на самом деле увидели астронавты «Аполло», когда они полетели на Луну в 1968.)

Короче говоря, Трамбулл ощущал свою значимость. Другая задача, которую перед ним поставили, заключалась в создании анимационного контента для экранов с состоянием здоровья, подвешенных над головой каждого из находящихся в анабиозе членов экипажа: шесть расположенных друг над другом линий, обозначающих сердечно-сосудистые и легочные функции. Как и все остальные члены команды, он получал регулярные обновления постоянно развивающегося сценария, каждое из которых содержало новые даты и было напечатано на бумаге разных цветов. Он читал все это с большой внимательностью и заметил, что сюжет развивается от Боумена и Пула, проходящих через Звездные врата, пока оставшаяся часть команды управляет Дискавери, к Пулу, которого убивают, и только Боумен совершает последнее путешествие фильма. В последнем наброске сценария оставшаяся часть команды, кажется, остается погребенной в своих гибернакулах, они живы, но продолжают находиться в анабиозе, так что они все равно никакой роли в сюжете не играют. Ему пришло в голову, что они по сути дела недоработаны.

Придя к определенным заключениям, в начале недели 11 октября Трамбулл выбрал нужный момент, прошел по коридору из своего кабинета в западном крыле здания 53 и появился в кубриковской святая святых. Он увидел, что режиссер расстроен не более обычного, и, после небрежного отчета о своих попытках, Трамбулл решил высказаться. «Стэнли, у нас есть такие изменяющиеся обстоятельства, в которых сначала предполагалось, что Пул и Боумен пройдут сквозь Звездные врата, – отметил он. – Теперь это только Боумен, он один, только с ним произойдет вся эта штука с трипом. Тебе не кажется, что это немного халатно, оставить всех этих парней на корабле? Нет ли какого-нибудь способа как-то от них избавиться? Я не думаю, что такой сюжет сработает, если вы их просто оставите позади, без решения».

Пока он говорил, величина его ошибки отразилась на лице Кубрика. В конце концов он встал из-за своего стола и указал на дверь. «Трамбулл, вали из моего кабинета к чертовой матери и следи за своим гребаным делом!» – сказал он с ледяным спокойствием – тон, который он иногда использовал, когда был глубоко раздражен: «Я режиссер этого фильма».

«Окей, я уже ухожу», – сказал Трамбулл, поспешно отступая.

Несмотря на то что это была самая большая стычка между ними, Трамбулл не принял это близко к сердцу. Ну и что, что он был немного самоуверенным? Все это было сказано из лучших побуждений и на пользу проекту. И на самом деле, 15 октября Тони Фревин раздал новый обновленный сценарий внутреннему кругу создателей фильма. Как отметил в своем дневнике Кларк: «Стэн решил убить всех членов команды «Дискавери» и оставить только Боумена. Решительно, но так, кажется, правильно. В конце концов, Одиссей был единственным выжившим».

* * *

Несмотря на то, что космические костюмы уже были готовы к середине ноября 1966 года, а подготовка к съемкам шла полным ходом в огромной шеппертонской съемочной площадке с Лунной магнитной аномалией в Тихо, расположенной крайне неудобно и очень далеко от Борхэмвуда, на другой стороне Лондона, Кубрик продолжал откладывать начало съемок. К тому моменту кинодекоратор Боб Картрайт, который был сильно вовлечен в этап подготовки производства, каким-то образом стал личным ассистентом режиссера по вопросам дизайна. В действительности, это означало, что он постоянно бегал и передавал сообщения и схемы туда обратно между зданием 53 и Тони Мастерсом с Гарри Лангом, чьи студии находились в отдалении комплекса Борхэмвуда. Он это не выбирал, и он чувствовал, что его настоящая работа – организация и создание декораций для съемочных площадок – сильно страдала в результате всего этого. Он также все больше раздражался из-за откладываний Кубрика.

«По моему глубокому убеждению, если дата начала съемок назначена на пятницу 15-е, в этот день ты должен быть готов, – вспоминает Картрайт. – Но со Стэнли было не так. Потому что Стэнли понимал ситуацию следующим образом – он говорил: “Не волнуйся”. И мог отложить дату на три недели. Это меня раздражало». Как и Уолли Джентльман, который почувствовал, что его мнение относительно того, как нужно правильно делать дела, игнорировалось, Картрайт начинал закипать. Он также все больше и больше уставал от звонков Кубрика, которые будили его рано утром – то же самое раздражало и Джентльмана, и, в конце концов, в начале ноября он был сыт по горло.

«Стэнли, ты не обращаешь на меня внимания, – сказал он, – Как мне добиться твоего внимания?» К удивлению Кубрика, он запрыгнул со стула прямо на режиссерский стол и встал на голову. «Обрати внимание, Стэнли», – сказал Картрайт, стоя вверх тормашками, его лицо теперь было всего лишь в нескольких футах от лица Кубрика: «Если ты не примешь решение сегодня же, им придется вообще отменить начало съемок».

Кубрик вскоре передал суть этого странного происшествия Мастерсу, который почувствовал, что должен вмешаться. Картрайт объяснил, что не мог привлечь внимание Кубрика, что значило, что они не могут изготовить ключевые компоненты площадки, все было уже и так слишком сложно, так как им пришлось все сломать и перевести в Шеппертон, а это, в свою очередь, означало, что они не могут начать съемки согласно расписанию. Размышления Мастерса не помогли улучшить ситуацию, и на следующем заседании с Кубриком Картрайт придерживался той же позиции и был не менее раздраженным. «Я понимаю, что я терплю неудачу, – отметил он. – И в дальнейшем мне придется уйти, а не продолжать».

«Ты не можешь так поступить», – протестовал режиссер.

«Ну я могу предупредить вас об этом за пять или шесть недель», – сказал Картрайт.

«Нет, так не пойдет, – ответил Кубрик. – Мы можем все уладить». Картрайт, который по-настоящему устал, отказался. «После этого он был очень сердит, – вспоминает он. – Он сказал, что я больше никогда не буду работать в кино. Я могу понять его расстройство. С моей стороны было нечестно сдаваться и мне действительно следовало выстоять. Но я чувствовал все большее и большее нервное напряжение. Вы знаете, я дошел до состояния, когда не мог ничего закончить, не мог ничего делать».

Несмотря на угрозу, десять лет спустя Кубрик предложит Картрайту место художника-постановщика «Барри Линдона» – показательный знак уважения. «Мне пришлось сказать нет, – вспоминает Картрайт. – Он сказал: “Ну а что ты сейчас делаешь?” “Я не работаю над фильмом, я занимаюсь реконструкцией большого дома”. Если бы я не был занят, я, возможно, взялся бы за это. Кен Адам работал над этим фильмом, и у него случился нервный срыв. Я не уверен…» – он сомневался.

«Так-то он хороший парень. Совершенно не противный, нет. Я привык работать в дедлайнах. Кубрику было наплевать на дедлайны».

В конце ноября Кубрик снова отложил начало съемок, в этот раз на начало или конец декабря – настоящее балансирование на грани, так как павильон Н должен был быть разобран и передан в другое производство в течение недели. С типичной точностью он распорядился привести разные породы песка с разных побережий Британских островов в Борхэмвуд, но ни одна из них не имела нужного цвета, так что 110 кубических ярдов крайне мелкого песка окрасили в темный пепельно-серый, а потом перевезли в Шеппертон, выгрузили в павильоне Н и аккуратно создали лунные раскопки 120 футов в длину и 60 в ширину. Основа этих раскопок была сценой с поверхностью Луны, представленной прямоугольной платформой, надстроенной на 30 футов выше – к ней можно было добраться по двум металлическим наклонным панелям, удерживающим упрочненные стены.

Монолит из черной твердой древесины 11 футов высотой был приготовлен по предложению Мастерса. После долгих обсуждений, соотношение его сторон было установлено как квадраты первых трех простых чисел 1:4:9 – определенно логическая формула, которая хорошо сработала после посещения Мастерсом ярмарки оргстекла. Впоследствии у древесной фабрики прямо за электростанцией MGM появился ряд монолитов. Пробовались разные виды дерева. Графит смешивали с матовой черной краской и распыляли на монолит, что, после множества окрасок давало темный металлический отблеск. В конце было сделано около 14 образцов, от которых должен был избавляться Мастерс, как только они появлялись, так как у них были маленькие недостатки, которые отдаляли их от желаемой ауры могущественного и таинственного идеала.

Даже тот монолит, который выдержал все испытания, не имел иммунитета к режиссерской критике. Даже если его форма и отделка были безупречными, иногда на его поверхности можно было с невероятной четкостью увидеть пыльные отпечатки пальцев. «Он стоял вот так, – объяснил Мастерс, вставая, чтобы показать. – А потом он говорил: “Я вижу на нем отпечатки пальцев”. “Я знаю, что ты видишь, Стэнли, я не знаю, что мы можем с этим сделать”. А он говорил: “Ну, на вещах из космоса не должно быть никаких следов пальцев. Все, кто его трогает, должны носить перчатки, и никто не должен слоняться рядом с ним – тогда там не будет отпечатков”».

Еще больше усложнило вещи то, что при транспортировке в Шеппертон монолит получил статический заряд, и когда он был установлен посреди порошкообразного лунного реголита, «он покрылся пылью», – вспоминает Мастерс. «Нам приходилось использовать струи воздуха, чтобы на эту чертову штуковину не налипала пыль. Потом мы навели на него свет, и спустя три или четыре часа я кусал локти, потому что становилось все жарче и жарче, и на поверхности начали появляться маленькие пупырышки. «О господи. Интересно, Стэнли это заметит?» И если осветитель двигался вокруг него и клал на него руку: “Останавливаем съемки! Бежим в магазин за новой краской!” Просто невероятно, что приходилось делать, чтобы защитить эту штуковину».

Монолит был на месте в Шеппертоне, съемочная площадка была приготовлена, костюмы Ланга были доставлены и дополнены, подписи всех актеров стояли на их контрактах, и ему уже все наступали на пятки, но Кубрик, тем не менее, ждал до последней возможной минуты. Потом он сказал: «Мы должны это сделать».

Съемочный процесс начался.

Глава 6

Съемочный процесс

Декабрь 1965 – июль 1966

Никогда не позволяйте своему эго вставать на пути у хорошей идеи.

– СТЭНЛИ КУБРИК

Съемки «Космической одиссеи 2001 года» начались 30 декабря 1965 года, на раскопках 30 футов глубиной на поверхности Луны, на рельефном южном кратере Тихо, в месте, где Земля всегда имеет наименьшее отклонение от лунного горизонта, что является преимуществом для съемок. На самом деле четырехугольник 120 на 60 футов, сделанный из сцепленных потертых металлических пластин, поднимался из бетонированного пола павильона Н в Шеппертоне: Лунная магнитная аномалия на Тихо (ЛМА-1 для Кубрика, Кларка и команды) была местом нахождения инопланетного артефакта, впервые обнаруженного человеком. Это было настолько крупное предприятие, насколько возможно. Оно было спрятано под крышей студии в границах Великобритании. С тех пор, как Кубрик предложил Кларку снять легендарный «действительно хороший» научно-фантастический фильм[12] прошел 21 месяц.

Трудно переоценить масштабность перехода от подготовительного этапа к этапу непосредственной съемки. Подготовка зыбкая и умозрительная. На этом этапе создатели фильма проектируют и идеализируют видение того, что они хотят сделать, и потом прилагают усилия к тому, чтобы создать максимально пригодные условия, чтобы достичь это с финансовой, логистический и концептуальной точек зрения. Правильные соратники, правильное оборудование, точный график. Это похоже на планирование битвы.

Съемочный процесс – это когда узнаешь, какой процент того, к чему вы стремились, на самом деле осуществится. Это то место, где намерения встречаются с реальностью. Любой военный историк скажет вам, что даже самые дотошно организованные наступления отклоняются от плана, стоит им только начаться. Или, если процитировать боксера Майка Тайсона, – у каждого есть план, пока он не получит по голове. И тем не менее, достижение даже разумного процента этих изначальный стремлений часто приносит хорошие плоды.

Амбиции Кубрика были намного большими, чем то, что описано выше, хотя он и не признавался в этом. Несмотря на хаос – внезапные переключения сюжета и концепций, изменения дизайна в последнюю минуту, постоянное отсеивание драматургической ерунды – процесс подготовки предоставил ему все богатство главного студийного комплекса. За всем этим стоял значительный бюджет, который давал возможность сделать еще что-то большее, если бы он захотел что-то пересмотреть, бухгалтерский отдел уже предупреждал о том, что он может так сделать.

Его наемные рабочие были безупречными. Кубрик построил вокруг себя команду исключительных талантов и возможностей. Он мог рассчитывать на безграничную поддержку студийного босса Роберта О’Брайана. Его оператор Джеффри Ансуорт был одним из лучших в своем деле. Практически то же самое можно было сказать о всех остальных его коллегах. И он также имел собеседника с интеллектом мирового уровня в лице Артура Ч. Кларка, который принимал реальность постоянно длящегося развития сюжета, который до сих не был закончен, несмотря на все их усилия, несмотря на завершенные съемочные площадки, несмотря на 65-миллиметровую кинопленку, которая уже сейчас была вставлена в камеры Panaflex.

Даже несмотря на его тенденцию всегда идти дальше того, что вчера составляло его видение (этот процесс создавал постоянное увеличение усилий и стремлений, иногда за счет душевного равновесия его коллег), Кубрик наконец достиг условий, более чем адекватных для того, что достичь его оригинальных целей. Сейчас у него был фильм, охватывающий «ни много ни мало происхождение и судьбу человека», – эту фразу он запретил Кларку оставлять в таком виде в его наброске статьи для Life, статьи, которую так и не опубликовали.

Все, кто присутствовал на первом дне съемок, говорят об одном и том же моменте, который передает волнительность происходящего. Кубрик закинул 24-фунтовую камеру Panaflex на свое собственное плечо и снял своих одетых в космические костюмы космонавтов со спины, когда они спускались по склону к монолиту. Ассистент режиссера Дерек Крэкнелл прикрывал его с одной стороны, неся аккумуляторный отсек. Оператор-постановщик Кельвин Пайк шел с другой стороны, он проверял фокус и апертуру. Это была одновременно и самая живая демонстрация практического подхода Кубрика и при этом что-то похожее на первый ход в шахматной партии.

Молодой помощник Роджера Караса Айвор Пауэлл очень ярко помнит этот момент: «Это была Panavision, это были огромные штуковины, и видеть, как он просто несет это камеру и просто делает это, было невероятно великолепно». Особенно его поразили космические шлемы Гарри Ланга: «Господи, они были хороши. У меня мурашки по спине бежали. Они были так красивы, непревзойденные и по сей день».

На самом деле съемка Кубрика была сделана на второй день – в пятницу 31 декабря, в канун Нового года. Кадры вошли в финальный фильм, они дали субъективное ощущение от первого лица, как будто зритель сам находится среди астронавтов, когда они спускаются к загадочному прямоугольному объекту. 30 декабря потратили на несколько статичных широких кадров с верхнего ракурса: с высокой платформы с большим количеством черного пустого пространства вокруг хорошо освещенных раскопок Тихо в центре кадра.

Первый съемочный день «Космической одиссеи 2001 года» был посвящен простым, поразительно выразительным общим планам декораций. В этих кадрах шесть астронавтов в серебряных космических костюмах шли к краю раскопок и останавливались, чтобы посмотреть на монолит из их середины. В этот первый день съемок снимали так, что эта пауза позволила небольшой обмен репликами между командиром базы Хальворсеном и сотрудником космического агентства Флойдом:

«Ну, вот и он».

«Мы можем подойти поближе?»

«Конечно!»

Возможно, осознав банальность диалога, Кубрик переснимет этот кадр 2 января без слов. В этих кадрах, один из которых мы видим в финальной версии фильма, астронавты останавливаются просто, чтобы посмотреть на монолит сверху в тишине. Пленку не отнесли в лабораторию, все пленки отвозились на холодильный склад в MGM, там они становились «отложенными дублями». Команда по визуальным эффектам в конце заполнит черные участки вокруг ярко освещенной центральной части съемочной площадки шероховатой лунной поверхностью, довершенной бело-голубой Землей, подвешенной на звездном небе.

Это было мерой уверенности Кубрика в процессе, над которым он работал со своими двумя Уолли по визуальным эффектам – Уолли Джентльманом и Уолли Виверсом, так как в каждый кадр лунный пейзаж добавляли позднее, для этой цели снималось всего лишь два дубля. Этот метод оставлял небольшой простор для ошибки. Эти кадры определенно нельзя было переделать позднее в случае допущенной оплошности: съемочные площадки давно были уничтожены. И так как эти съемки в Шеппертоне были самыми первыми в процессе Съемок, и они требовали дополнительной работы, они почти два года томились непроявленными на холодильном складе, прежде чем их прогнали через анимационный станок, чтобы добавить лунную поверхность и Землю. Это была рискованная процедура, и она не была похожа на обычную практику с драгоценными негативами, которые обычно проявлялись тут же. Это был первый пример сложности подобного рода авантюры, которую они начали, и это требовало и нервов, и удачи.

Перед репетициями на Лунной магнитной аномалии в Тихо 29 декабря было снято некоторое количество сцен второго плана. (В процессе съемок вторые планы обычно обозначают съемки сцен, при которых физическое присутствие режиссера необязательно, тогда как съемки «основной» группы проходят под его непосредственным руководством.) Бо́льшая часть фильма была снята на 65-миллиметровую пленку, но весь материал, отснятый до Рождества, был снят на стандартную 35-миллиметровую пленку, потом этот материал был виден на разных экранах, вставленных в сидения. Это было сделано, чтобы изобразить телевизионные программы и другой контент. Сцены, созданные до Шеппертона, включают в себя девушку, запрашивающую данные при входе, сцену с дзюдо и молодую парочку, общающуюся в футуристичном концепткаре General Motors. Все три появляются в финальной версии фильма, последняя картинка коротко мелькает на плоском экране, встроенном в сидение, напротив спящего Хейвуда Флойда, когда он летит на космическую станцию в шаттле Pan Am.

Поэтому точнее всего сказать, что съемки «Космической одиссеи» реально начались 17 декабря 1965 со съемок вторых планов на 36-миллиметровую пленку. Тогда уже существовали строки, написанные Кубриком, которые мягко отличают его точку зрения от оптимистического взгляда Кларка на космическую эру. Молодая девушка в кирпично-красной униформе приветствует посетителя космической станции при прохождении «идентификации голоса». Проинструктировав его относительно всех процедур, необходимых, чтобы пройти через ее автоматическую дверь, она продолжает:

«Несмотря на превосходные и продолжающие улучшаться показатели безопасности, существует определенный риск, присущий космическим путешествиям, а также стоит учитывать невероятно дорогостоящую полетную аппаратуру. В связи с этим, Space Carrier необходимо сказать вам, что мне не несем ответственности за возвращение вашего тела на Землю, в случае если вы умрете на Луне или по пути на Луну. Однако мы хотим вас сообщить, что страховка, покрывающая все расходы при непредвиденных обстоятельствах, доступна в главном холле. Спасибо. Вы прошли идентификацию голоса».

Как и многие прописанные в сценарии диалоги, эта речь не войдет в финальную версию.

* * *

Технически Шеппертон не был звуковым павильоном, так как там не хватало звукоизоляции, хотя она была настолько большой, что могла поддерживать свою собственную экосистему. Мухи летали туда-сюда на репетиции камер. 1 января Кубрик заметил, что одна из них села на шлем во время одного из дублей, он позвал своего секретаря Памелу Карлтон, и событие было записано в непрерывном ежедневном отчете – документе, который должен помочь убедиться в том, что съемки идут без помех. В другой раз летучая мышь начала носиться между астронавтами и за монолитом. Было понятно, что она ищет лунных мух, ее же поймал сетью заведующий реквизитом. Из-за нее на все утро прекратили съемки, она билась в руках у своих мучителей и нанесла им некоторые травмы, прежде чем ее отнесли на улицу и выпустили на холодный воздух. Хваленая «магнитно-индукционная» система связи, установленная там за большие деньги, должна была обеспечивать двустороннюю связь между Кубриком и его одетыми в космические костюмы актерами. Достойная своего собственного пресс-релиза, она сломалась, как и афишировали.

Несмотря на эти проблемы, съемки этой сцены завершились с опережением графика 2 января. Частично это случилось из-за того, что было вырезано очень много диалогов, это время было передано другой сцене: лунный автобус скользит между лунной базой и раскопками в Тихо. Сценарий с конца ноября содержал беседы между астронавтами у монолита, в них они обсуждали его назначение и также проясняли, что скоро его впервые за четыре миллиона лет коснется солнечный свет. Их спросили о цвете объекта, и один из них ответил: «На первый взгляд, черный может подразумевать что-то связанное с солнечной энергией. Но зачем кому-то намеренно зарывать солнечную батарею?» Это проясняло, почему монолит издал «пронзительно острую серию из пяти радиоэлектронных звуков» в конце сцены, это заставило его посетителей биться в конвульсиях, так как они пытались защитить уши, до которых нельзя было дотянуться в шлемах. Но Кубрик, который уже, очевидно, решил ввести в фильм преднамеренную двойственность, избрал путь изображения своей истории непосредственно через изображение и звук.

Сцены драматического фильма обычно снимают не по порядку, и серия сцен, изображающая полет Флойда на луну, снималась в течение нескольких следующих дней. Оставив позади шеппертонских мух и летучих мышей, труппы актеров, техников, гримеров, помощников костюмера, механиков, электриков, костюмеров, специалистов по визуальным эффектам и стенографистов поехали обратно в более стерильную обстановку павильона 2 Борхэмвуда, где была построена съемочная площадка, представляющая круглую, специально дополненную пассажирскую кабину сферического транспортного средства для доставки по Луне Овна. Там стюардессы в накрахмаленных униформах Pan Am, созданных Харди Эмисом, пытались принести еду спящему Хейвуду Флойду. 4 января в серии дублей капитан Овна, сыгранный Эдом Бишопом, пытался вытянуть информацию из своего VIP пассажира. «Слухи о какой-то проблеме на Клавиусе ходят», – сказал он, имея в виду их место назначения. Тем временем, прямоугольный поднос Флойда с жидкой пищей вылетел из его рук в состоянии невесомости – эффект, который был достигнут при помощи простого устройства с рыболовной леской, которое придумал Уолли Виверс.

Если бы этот диалог попал в фильм, то за ним бы последовал элемент сюжета, специально созданный для съемок на космической станции и снятый позже в январе, но он предполагался для более ранней нити повествования. На следующий день, 5 января, случился один из нескольких откровенно юмористических моментов: невероятно серьезный Хейвуд Флойд внимательно читает инструкцию по использованию туалета в невесомости («Советуем пассажирам прочитать перед использованием»), все 10 пунктов которой расположены снаружи туалета.

* * *

Было утро 6 января, Вивиан волновалась и ерзала. Она хотела сделать то, о чем просил ее папа, и надела для этого свою новую красную блузу с рукавами с рюшами, но освещение было слишком ярким – почему все должно быть таааким ярким? – там был и он, за камерой, но не рядом с ней. А какой-то человек держал большую штуку над ее головой, он сказал, это чтобы записывать все те слова, которые она так силилась запомнить. Сестра предупредила ее, что все будет странно. Аня уже прошла через это вчера, и хотя ее мать находилась позади, иногда произнося слова поддержки, а все люди вокруг были очень милыми и дружелюбными, это все же были странные люди, которые делали странные вещи странным оборудованием.

Они сделали уже три «дубля», хотя никто ничего не дублировал, насколько она понимала, и было сказано, что сейчас приступают к четвертому. В середине первого дубля тихо прозвучал папин голос: «Стоп», – но никто почему-то не остановился. Потом он попросил ее не смотреть по сторонам, но смотреть прямо на него: вот же он, сидит прямо здесь, перед камерой! Да только вокруг столько света, что она с трудом могла его рассмотреть. Теперь он спросил, готова ли она, и она сказала «да», и все началось сначала. Аня услышала, как кто-то сказал: «Перематываем», другой сказал «перематываю». Потом первый человек сказал: «Всем, тихо!», а потом «Камера», а кто-то еще сказал: «Мотор». А потом к ней подошел четвертый человек с небольшой прямоугольной табличкой с какой-то палочкой на его верхушке, которую можно поднимать и опускать, и он ее поднял и опустил, она издала небольшой звук, щелчок, и потом он очень быстро ушел, а папа сказал: «Привет, милая, как дела?»

Она немного подождала, пытаясь вспомнить ответ. Наконец она сказала: «Хорошо», но он уже начал говорить что-то еще. И он сказал: «Извините, давайте повторим еще раз», и они повторили, в этот раз без всяких снятий и дублирований. «Динь-динь-динь», – сказал папа как телефон. «Да», – сказала она. «Привет», – сказал он. И они начали отсюда.

Она помнила все слова, пока они не добрались до Рейчел, которая ушла в ванную, это было имя ее реальной экономки: «Рейчел…» – а потом она забыла, что нужно сказать дальше. И папа сказал: «Нет, милая, ты меня должна что-то спросить, не приду ли я на твою вечеринку в день рождения», и она это сказала, но очень тихо, а он сказал: «Скажи это еще раз. Помни, что вечеринка завтра, и говори это прямо мне, очень громко». И она его спросила, придет ли он. И он сказал, что ему жаль, но он не сможет прийти, он далеко, и он еще год не придет домой – год! – но он все равно ей подарит подарок. И он спросил ее, есть ли что-то, что она очень сильно хочет, и она подумала об этом, но не смогла вспомнить, и она сказала: «Телефон». И папа ответил очень терпеливо: «Скажи “лемурчика”, и она тут же это сказала, чтобы не забыть еще раз – “лемурчика”», очень быстро. А он сказал: «Подожди, пока я задам тебе этот вопрос еще раз». Она подождала, и он сказал это снова, но потом уточнил: «Скажи это еще раз, но подожди, пока я закончу говорить». И она так и сделал, и все было в порядке.

И наконец, после того как она встала и сказала «пока», и папа тоже сказал «пока», он сказал «Стоп, снято». После всего этого все начали хлопать, и папа подошел и обнял ее, и сказал ей, что это было очень хорошо, и он ей гордится, и мама тоже ее обняла и забрала ее домой.

* * *

В понедельник 10 января Айвору Пауэллу было поручено забрать Кира Дулли в Саунтгемптоне, куда причалил его океанский лайнер SS United States. Как Кубрик и коллега Дулли по фильму Гэри Локвуд, актер боялся летать. Самый убедительный фильм о полетах в космос сделали люди, предпочитающие ходить по земле.

Мать Пауэлла умерла в субботу, поэтому он был в потрясенном состоянии, но все равно решил исполнять свои обязанности. После знакомства с Дулли, симпатичным парнем с невероятно голубыми глазами и квадратной челюстью, они вместе смотрели, как его Mercedes 250 SL выгружают с гигантского корабля и размещают на пирсе. Дулли был в Англии менее года тому назад, он работал над психологическим триллером Отто Премингера «Исчезнувшая Банни Лейк» – кошмарный опыт под крики немецкого деспота. Актер очень надеялся, что этот опыт будет другим. Ему было 29, он подавал большие надежды, а для Пауэлла, который был на семь лет младше, он был олицетворением гламура, настоящей звездой, и его прибытие с двухместной спортивной машиной добавляло ему шарма Джеймса Дина. Пауэлл вскоре понял, что высокомерие – это не про Дулли, напротив, он был харизматичным и открытым, он проявил большое сочувствие, когда узнал о его утрате, и на подъезде к городу они уже подружились.

Локвуд приехал в Лондон несколькими неделями ранее, потом он поехал в Рим и Париж, там он провел время с Джейн Фондой – его подругой с тех пор, как он играл второстепенную роль рядом с ней в спектакле «Жила-была маленькая девочка» на Бродвее в 1960. Он вернулся в Лондон 6-го и снял квартиру в Бэйсуотер у жены Шона Коннери Дай-ан Силенто. Они начали во второй неделе января, и оба актера регулярно появлялись в Борхэмвуде, они мерили костюмы и проходили пробы грима, который должен был сделать их похожими на людей из 30-х. Первый день съемок был назначен на 31.

В качестве ассистента главного специалиста по связям с общественностью Пауэлл проводил много времени с Дулли и Локвудом. Они сложили хорошую неприхотливую компанию, всегда готовую к шутке или вечеринке, что помогло им скоротать огромное количество долгих часов, пока шла настройка камер, и даже дней, когда Кубрик и Ансуорт работали над освещением непростых съемочных площадок. Несмотря на то, что оба они были женаты, Кир на актрисе Марго Бенетт, а Гари на Стефани Пауэрс, Свингующий Лондон достиг своего апогея, и город сбросил свою унылую послевоенную апатию и стал развиваться как цветастый центр стиля, сексуальной свободы и рок-н-ролла. Так как они были симпатичными актерами, снимающимися в фильме с большим бюджетом, над которым работал получивший международное признание режиссер, они были крайне сексуально привлекательными, и им обоим это было известно.

Оба были профессионалами и знали, как заучивать свои реплики, даже если им их выдавали только утром накануне съемок. В павильоне 2, недалеко от штаб-квартиры Hawk Films, позади центрального административного здания MGM, Кубрик понял, что это же утверждение не всегда было правдой для его североамериканских экспатов среднего возраста.

Изнутри лунный автобус меньше был похож на модель лунного транспортного средства, к которой добавил детали Дуг Трамбулл, он больше был похож на палатку с хот-догами странной формы в парке развлечений: продолговатая деревянная коробка с множеством окон и вытянутым носом, окруженная светом. Из-за мягких стен, самолетных сидений, наваленного оборудования и ламп под потолком интерьер, однако, выглядел вполне правдоподобным, и Виктор Линдон выделил всего лишь два съемочных дня на это место, которые начинались 12 января и подразумевались как простые для съемок сцены. Диалоги были наполнены репликами из сцены в Лунной магнитной аномалии и должны были соединить разговор Хейвуда Флойда в конференц-зале базы Клавиус и прибытие астронавтов к монолиту. Большая часть сцены действительно была снята 13 и 14 числа и включала в себя трех главных актеров: Уильяма Сильвестра в роли Хейвуда Флойда, Роберта Битти в роли Хальворсена и Шона Салливана в роли доктора Билла Майклса.

С самого начала начались проблемы с диалогом. Первые два дубля – более пяти минут фильма, были совершенно не пригодны. Как обычно мягкому и внимательному Кубрику было нечего сказать, кроме: «Давайте попробуем еще раз», пока Дерек Крэкнелл озвучивал индикатор камеры и звука своим отличительным истендским акцентом. Как и обычно, Кубрик сначала оценил кадр, подрегулировал свет и только потом дал сигнал оператору Кельвину Пайку. Ансуорт стоял прямо за кадром и внимательно следил за развитием событий.

После стандартного перечисления киношных фраз «Камера, мотор, начали!» они попробовали снова в третьем дубле не с самого начала, но со средней части сцены – общий план с сидящими по разным сторонам кадра Сильвестром и Битти. Салливан приблизился к середине кадра, предлагая сэндвичи своим коллегам. «Выглядит отлично», – сказал Сильвестр. «Они выглядят все лучше с каждым разом. Упс», – сказал Салливан, уронивший сэндвичи на пол. Не услышав ожидаемого «Стоп» от Кубрика, он присел и поднял их.

«Ты знаешь, ты ээ… прекрасно выступил сегодня, Хейвуд», – сказал Битти, испортив реплику. И снова Кубрик воздержался от слова «Стоп», и они пошли дальше. Сильвестр сделал комплимент своим коллегам по поводу того, как они справились «с этим», он имел в виду открытие монолита и последовавшую этому событию легенду об эпидемии на базе Клавиус, вслед за этим Салливан, положив обратно надоевший сэндвич, удалился в дальний конец автобуса и вернулся с фотографиями раскопок.

После еще нескольких реплик снова заговорил Битти: «Когда мы только обнаружили его, мы думали, что это магнитная горная порода, но все геологические данные говорили против этого. И даже… ммм… большой железоникелевый метеорит не смог бы создать такое мощное поле. И мы решили проверить».

Еще раз Кубрик не стал останавливать съемку.

Битти: «Кажется, его намеренно закопали».

Сильвестр, немного скептично: «Намеренно закопали? И ваши тесты ничего не показали?»

Битти: «Мы смогли сделать лишь несколько предварительных проверок. Мы по-прежнему ждем подтверждения, чтобы добраться… или чтобы все проверила специальная экспертная комиссия, прежде чем мы приступим. Мы узнали, что его поверхность абсолютно стерильна, он абсолютно инертен, и мы не обнаружили никаких вибраций, радиоактивных волн или любых других источников энергии, кроме магнитного поля».

Несмотря на новый ляп, которых уже было четыре, включая упавший сэндвич и «Упс», Кубрик дошел до спланированного конца кадра. В общем кадр занял четыре минуты, ошибка была в одну минуту. Он ободряюще поговорил с Битти – опытным типажным актером, которому сейчас было ближе к 50, но раньше он был сердцеедом в малобюджетных фильмах – и они начали все сначала. Он еще раз запорол несколько реплик в дублях 4, 5 и 6. Они ушли на обед и снова собрались вечером, чтобы попробовать еще раз.

После обеда неудачи Битти стали еще больше. Новая стратегия Кубрика заключалась в том, чтобы сокращать проблемные части более короткими дублями. Заметки, сделанные на съемках, рассказывают, как все было. Хлопушка 99, дубль 1, почти 3 минуты: не годится, диалог. Дубль 2: стоп кадра меньше чем через минуту из-за ошибки Битти. Дубль 3 и 4, чуть больше минуты съемок: не годится, снова диалог. Дубль 5: к облегчению Битти Кубрик сказал: «Снято». Но передышка была короткой; следующие два дубля были плохими, и снова из-за диалога. Потом Битти начал постоянно натыкаться на одни и те же камни. Последовало 14 дублей, в общем их было уже 27, 16 из которых были плохими из-за диалогов – это 20 минут испорченного негатива. Те дубли, которые режиссер посчитал успешными, были испорченными повторами, его «подготовительными репетициями», репликами. В общем и целом, Битти пытался произнести три свои реплики примерно 30 раз: 15 раз в 11 дублях, которые были отобраны, и неизвестное количество раз в 16 дублях, которые выбросили.

Все время Кубрик был таким же холодным и собранным, как мелкий январский дождь, который колотил по крыше студии весь день. Он не любил конфликты, они были контрпродуктивными и не соотносились с его рабочим процессом, но он очень много работал без перерывов в течение многих месяцев, пытаясь организовать этот чрезвычайно сложный съемочный процесс, и он ожидал, что и другие могут справиться со своими ролями. Внезапно он сказал об актерской игре: «Реалистично – хорошо, интересно – лучше». Игра же была ни такой, ни такой, и сняв 45 минут пленки, половина из которых отправилась на помойку, он начал тихо раздражаться.

Однако он хорошо спрятал свое раздражение и спокойно сказал Крэкнеллу сворачиваться. Они попробуют снова завтра.

* * *

Конференц-зал на лунной базе Клавиус в «Космической одиссее 2001 года» не запомнился как что-то особенно выдающееся, учитывая, что были более причудливые и сложные съемочные площадки. На первый взгляд, это была просто прямоугольная комната, которую едва можно было отличить от сегодняшних залов для корпоративных встреч. И хотя она была обычной и безликой, как это обычно и бывает с такими пространствами, она представляла собой чудесный пример перфекционизма Кубрика, а также его утонченного понимания фотографической техники.

Режиссер настаивал не только на том, чтобы эти три большие белые стены, видимые зрителю, были единственными источниками света в комнате, но также и на том, чтобы это трио удлиненных прямоугольников не имело никаких световых переливов. Они должны были быть абсолютно идентичными: сплошные листы чистого белого света. Достичь этого было не так просто, как может казаться. Здесь не подходил прямой подход, который предполагал просто залить стены таким количеством света, чтобы они выделялись. Это бы просто испортило сцену, ее невозможно было бы снять. И как только стены были освещены нужным количеством света, было слишком тяжело убедиться в том, что во время съемок не появится перенасыщенных мест или других легких тональный вариаций.

Обсудив проблему с Кубриком, Ансуорт начал работать с Мастерсом над созданием простой, но необычайно эффективной рассеивающей свет структурой. Сам конференц-зал в основе своей был просто потолком, построенным на основе из дерева, подвешенным стальными тросами к потолочным балкам студии 5, и полом, покрытым натянутым от стены до стены нейлоновым волокном. Что касается стен, несмотря на их кажущуюся солидность (в фильме они выглядят как безликие плиты мрамора), они были сделаны из прозрачного полиэфирного рассеивающего свет геля, который обтягивал щель между полом и потолком. Углы комнаты были спрятаны под шторами.

Сам этот полиэфир не обеспечил бы единообразного освещения, и Мастерс построил еще одну внешнюю структуру, которая окружила весь конференц-зал, единственным назначением которой было рассеивание света. Гигантские прожекторы, каждый из которых питался от лампы накаливания промышленного типа размером с дыню, были прикручены к потолочной раме внешней структуры – получался прямоугольный ободок света, направленный вопреки здравому смыслу от съемочной площадки, находящейся внизу, и на окружающую ее структуру. Эта структура была сделана из отражателей света, она служила чем-то вроде рассеивающего рва. К тому моменту, как свет всех прожекторов рикошетил внутри этой структуры и добирался до полиэфира, свет становился таким рассеянным, что они на этом закончили свою работу, а свет внутри стал абсолютно плоским. Это было маленьким чудом решения фотографических проблем – они нашил действенный путь достижения цели Кубрика относительно абсолютно неизменного освещения.

До сих пор Уильям Сильвестр был полностью подготовленным и невозмутимым. Его реплики в лунном автобусе были расслабленными и выученными назубок. Но неудачи Битти четыре дня назад, должно быть, беспокоили его. Теперь три актера из той сцены плюс девять актеров, играющих чиновников Клавиуса, переместились в прекрасно сделанный Мастерсом конференц-зал, где Сильвестр должен был произнести самый длинный монолог за весь фильм. Все усложняло то, что Кубрик был чрезвычайно доволен геометрической точностью своего общего плана, который он оформил симметричной композицией с подиумом для спикера по центру и остальными двумя частями комнаты, зеркально отражающими друг друга (что станет в дальнейшем его особым режиссерским почерком). Он хотел снять все одним дублем.

Диалог Сильвестра состоял примерно из 280 слов, разбитых на 19 непрерывных фраз, после которых ему задавал вопрос Шон Салливан, после чего он говорил еще около 100 слов, всего получалось около 380. В общем-то, столько реплик в одном дубле, длящемся 4,5 минуты, не должны были бы быть большой проблемой для опытного актера. В конце концов, в Стратфорде в Онтарио в 1959 году Сильвестер играл Орландо в комедии «Как вам это понравится» – персонажа, который очень много говорил с того момента, как поднимался занавес, а ведь это был шекспировский английский. Но там не было других персонажей. Это был не диалог, это была речь. Он был предоставлен сам себе.

В первой своей фразе Сильвестр говорил: «Никому из вас не трудно будет понять, что ситуация чрезвычайно чревата культурным шоком и социальной дезориентацией, если факты преждевременно и внезапно станут достоянием общественности без должной подготовки и обработки». Спору нет, труднопроизносимая фраза, но, в любом случае, он понял, что не может ее произнести. Актер произносил эту фразу снова и снова во все новых дублях, общее число которых достигло 21, только пять из которых годились для дальнейшей обработки. Последние девять содержали непрерывные унизительные тщетные попытки, прерываемые «Давайте еще раз» или «Перематываю», пока Сильвестр, который начал видимо дрожать и обливался потом, наконец не сказал: «Я больше не могу, с меня хватит». С подиума ему помогла сойти одна из медсестер, которую вызвали. Она же увела его со съемочной площадки.

Еще более унизительным было то, что за его провалом наблюдала куда большая толпа народа, чем при провальной сцене в лунном автобусе: там были ассистенты оператора, механики, звуковики, костюмеры и гримеры. Ассистент по визуальным эффектам Брайан Джонсон вспоминает сцену, при которой он присутствовал: «У Сильвестра не получалось, он весь день пытался. Он просто сорвался. У него фактически был нервный срыв. Он трясся. Он трясся, и его пришлось уводить с площадки, потому что он трясся». Во время этого испытания Кубрик сидел в своем кресле рядом с гигантской камерой Panavision прямо за отсутствующей четвертой стеной комнаты. Он был достаточно разъярен после неудачи Битти несколько дней назад, и теперь он был чрезвычайно непреклонным. Он хотел свой общий план, и он намеревался получить его.

Несмотря на то что Джонсон заявляет о большом уважении к Кубрику, которого он вспоминает с теплотой, он характеризует этот инцидент как пример «того, каким жестоким может быть Стэнли со своими актерами». Когда его спросили о поведении режиссера, он ответил: «Он не был мерзким. Но он просто не отступал от своих позиций».

* * *

Роджер Карас сыграл множество ролей в киноиндустрии, прежде чем стать рекламным агентом и вице-президентом компаний Кубрика. Он был ассистентом режиссера в одном фильме и ценным кадром одной студии, а также режиссером по подбору актеров в другой. Он ни много ни мало был пресс-секретарем Джоан Кроуфорд, и он имел дело со многими проблемными актерами в свое время, это Кубрик очень хорошо знал. Однажды в середине января режиссер вызвал его после долгих неудачных съемок. Неясно, был ли он расстроен из-за неудач Битти в сцене с лунным автобусом или провалом Сильвестра в конференц-зале базы Клавиус.

В любом случае, он был «вне себя», как вспоминает Карас. Он рассказал о том, сколько он дублей только что выбросил, и сказал, что никогда не снимал сцен, которые было бы «достаточно просто» снять.

«Он употребляет наркотики?» – спросил он об актере.

«Да», – сказал Карас.

«Ты уверен?» – спросил Кубрик.

«Да, так и есть».

«Хорошо, сделай так, как тебе нужно. Я не хочу еще одного такого дня. И не говори мне, что ты собираешься делать», – сказал Кубрик.

Карас был не полностью уверен, как ему решить эту проблему, но он не сомневался, что эта проблема была теперь на нем. Он пошел искать актера, который нашелся в своей артистической. После первоначального обмена любезностями, он рассказал о причине своего визита. «У нас завтра пресс-конференция в 10 часов, – сказал он ободряюще. – Стэнли не будет снимать. Пожалуйста, приходи на пресс-конференцию».

Актер выглядел удивленным. «Что это значит? Необычно, что пресс-конференцию проводят на этом этапе съемок».

«Ну да, – согласился Карас внезапно серьезно. – Мы хотим сообщить прессе, что хотим заменить тебя, потому что ты наркоман, и ты не можешь выучить свою роль и непригоден как актер».

Актер на мгновение вопросительно и с недоверием уставился на своего посетителя, а потом начал плакать. После безмолвной паузы, перемежающейся со всхлипываниями, Карас вытянул из него обещание, касающееся оставшейся части съемок. «И он его сдержал, – рассказал он. – Я никому ничего не говорил. Не было никакой пресс-конференции. Но я напугал его до смерти». С тех пор актер знал все свои реплики на зубок.

Спустя несколько дней Кубрик отвел Караса в сторону. Как произошла такая чудесная трансформация? «Я рассказал Стэнли о том, что я сделал», – вспоминает Карас. «И Стэнли начал повторять “господи, господи”, он сильно переживал из-за того, что я это сказал. “Стэнли, ты сказал: «Делай то, что нужно». У тебя есть проблемы со съемками твоего фильма сейчас?” Все так и было. Все что угодно, Стэнли».

* * *

В декабре и январе в павильоне 4 начал появляться странный предшественник колеса обозрения «Лондонский глаз». Центрифуга «Одиссеи» представляла собой механический способ создания искусственной гравитации для длительных космических экспедиций. Дизайн ее интерьера создали Мастерс и Ланг в Нью-Йорке, собрали они его по секциям в MGM, а массивную экстерьерную раму разработали и построили в Vickers-Armstrongs. Она была 38 футов в диаметре, 10 футов в ширину, весила 30 тонн и стала самой большой подвижной съемочной площадкой, когда-либо построенной. Ее бы, без сомнений, сделали еще больше, но ее конструкция была настолько высокой, что едва помещалась в самую высокую студию Борхэмвуда.

Строительство центрифуги стоило больше 750 тысяч долларов, и она должна была стать главным жилым помещением астронавтов в экспедиции на Юпитер. Она поглотила примерно одну восьмую бюджета фильма, который MGM уже подняла до 6,5 миллионов, хотя после того, как все утряслось и бухгалтерам удалось сделать свою работу, в конце концов ее стоимость равнялась примерно 1/14 финальной стоимости фильма, которая, в свою очередь, составила от 10,5 до 12 миллионов долларов. Центральную часть пола студии должны были сломать бурильными молотками так, чтобы новое бетонное основание с двумя пирамидальными опорными конструкциями, приделанными прямо к нему, можно было утопить в земле, чтобы оно выдержало конструкцию. Две части съемочной площадки были идеально выпуклыми конструкциями, их внешние части были сделаны из дублирующих друг друга стальных резных балок, выложенных по кругу, с изгибающимися деревянными полами и кольцом кинопрожекторов, которые были повернуты от центра или «вниз», к наиболее удаленным от середины краям, имеется в виду к полу этого колеса, которого не было видно снаружи. Цепь рассеивающих светоотражателей в форме диска обеспечивала ровный свет внутри интерьера.

Батареи 16-миллиметровых проекторов Bell & Howell были установлены в разных местах внешнего кольца по обеим его сторонам, все они скреплялись с плоскими экранами внутри центрифуги. 12 из них были вмонтированы в прямоугольную рамку, поддерживающую только консоль ХЭЛа. Там также были дополнительные медицинские дисплеи для трех спящих астронавтов. В общем, одновременно должны были работать 15 дисплеев. Сделать так, чтобы все они работали одновременно и синхронно, было нетривиальной задачей. Эта задача была показательным примером методов управления, к которым иногда прибегал Кубрик: он заставлял своих талантливых сотрудников играть один против другого. Репетиции должны были начаться 31 января, но к середине месяца удовлетворительного способа встраивания проекторов во вращающуюся структуру по-прежнему не было. Управлял этим процессом, как и всеми механическими эффектами, Уолли Виверс.

Виверс был интересным персонажем. Он справился со съемками бомбардировщика B퉔52 в «Доктор Стренджлаве» и среди прочего имел заслуги по визуальным эффектам, уходящие к далекому 1936 году, речь идет об эпохальном британском научно-фантастическом фильме «Облик грядущего» – фильме, после просмотра которого Кубрик сказал Кларку в Нью-Йорке: «Я больше никогда не буду смотреть то, что ты рекомендуешь!» Он был лысым человеком с широким лицом, чем-то походил на Альфреда Хичкока, только с курносым носом, его очень любили коллеги, хотя он и был крайне вспыльчивым, из-за чего лицо его иногда приобретало ярко-красный оттенок. Виверс соорудил громоздкое оборудование стальных балок для проекторов так, что сами проекторы располагались на разных расстояниях от туго укомплектованной панели с экранами ХЭЛа – эта конструкция, в свою очередь, потребовала линз с разными фокусными расстояниями, чтобы компенсировать несоответствие расстояния от проектора до экрана. К несчастью, это вызвало новую проблему: экраны, прикрепленные к более удаленным проекторам, были менее яркими, чем остальные.

Кубрик знал обо всех этих проблемах и, не уведомив Виверса, вызвал Брайана Джонсона и сказал ему, что у них не хватает времени. «Я хочу, чтобы ты это переделал, потому что так, как придумал Виверс, это работать не будет», – сказал он. Когда Джонсона наняли, ему было 26, он только что закончил работать над успешным телесериалом «Громолеты» продюсера Джерри Андерсона, в котором он отвечал за создание и съемки самолетов с ракетными двигателями и космических кораблей. Он работал над моделями «Одиссеи», которые к тому моменту уже были полностью доделаны. После разговора с Кубриком он поехал в павильон 4, чтобы оценить ситуацию.

Джонсон быстро понял, что проекторы нужно установить по-другому. Их можно расположить друг под другом и скрепить болтом. Изначально они будут вверх головой, и нижние из них сразу решат проблему, которая появилась в дизайне Виверса, а именно – некоторые экраны были менее яркими из-за разной удаленности проекторов, и, так как вся съемочная площадка все равно будет вращаться, все проекторы сделают оборот на 360 градусов: там не будет ни нижних, ни верхних. Конечно, некоторые проекторы находились в перевернутом состоянии относительно съемочной площадки. Но можно было просто начать снимать вниз головой и в обратную сторону, это незамедлительно повернуло их съемку «вверх» по отношению к лицевой панели ХЭЛа внутри кольца. Это было элегантным решением.

Он присоединил четыре проектора таким образом они расположились всего в нескольких футах от сложной установки Виверса, он позвал Кубрика и начал параллельное тестирование. Массивное колесо вращалось так, что мультиэкранная консоль ХЭЛа, центром которой был циклопический красный глаз[13] компьютера, оказалась внизу, ее легко можно было увидеть из одного из прямоугольных люков в полу. Кубрик пришел с Виверсом и сказал: «Хорошо, покажи мне, что у тебя получилось». Анимация Трамбулла и Логана, изображающая поток данных ХЭЛа, была проявлена на восьми катушках кинопленки и вставлена ассистентом монтажера Дэвидом де Вильде в проекторы. Виверс, Кубрик и Джонсон залезли внутрь съемочной площадки через откидную дверцу в полу. Проекторы Виверса располагались под четырьмя экранами справа от глаза ХЭЛа, а проекторы Джонсона под четырьмя экранами слева.

Когда де Вильде запустил пленку, сразу стало понятно, чья система была лучше: Джонсона. Они молча вылезли из центрифуги. «Уолли, убирай свое оборудование, мы будем использовать систему Брайана», – сказал Кубрик, уходя. Взбешенный Виверс схватил двумя руками штатив, бросил его о пол и гордо ушел, его голова, как навигационный маяк, исчезла во мраке. Он не разговаривал с Джонсоном несколько недель.

Когда они сделали первый прогон со всеми 15 проекторами и центрифугой, которые двигались одновременно, всего было задействовано 30 катушек пленки, которые вращались в гигантском кольце съемочной площадки, они каким-то образом забыли учесть гравитационные силы, и все катушки вывалились, брякая одна за одной по круглому деревянному полу во внешней раме центрифуги.

* * *

Если бы кто-то сделал карту перемещений Кубрика по съемочным площадкам по время создания «Космической одиссеи 2001 года», орбиты его путей всегда имели бы центром камеры. Он мог делать большие кометные перемещения во внешние области, в основном, чтобы проконсультироваться с Джеффри Ансуортом по поводу освещения или с Тони Мастерсом по поводу декораций. Но он всегда машинально возвращался к громадной Panavision, которая неизменно была оснащена объективами Zeiss, вопреки соглашению с фирмой Panavision. Он зачастую носил одну или две фотокамеры на шее.

Если кадр был хотя бы немного сложным, режиссер обычно снимал его сам, и речь здесь не идет о способностях оператора Кельвина Пайка, просто так работал Кубрик. Это было одной, если не единственной, причиной, по которой он не смог и не стал задерживаться в Лос-Анджелесе в конце 50-х. Правила профсоюзов запрещали кому-либо, кроме оператора и его ассистентов, приближаться к камере в Голливуде, и Кубрик, который не мог снимать своей собственной камерой, чувствовал себя хромым. Даже если не он стоял за камерой, он выстраивал композицию, которая неизбежно была прекрасной.

Рядом с Кубриком был Ансуорт – оператор-постановщик, также известный как главный оператор. Как и с Пайком, в действительности этой ролью он делился с Кубриком. Этот добродушный, лысеющий, мягкий профессионал адаптировался к этому с уверенностью мастера, который твердо верит в то, что операторская работа всегда должна служить интенциям режиссера. Разносторонний, обладающий интуицией мастер своего дела, он снял 35 художественных фильмов до «Одиссеи». Ветераны съемок помнят его и Кубрика, ведущих тихий диалог в течение долгих съемочных недель, к которому иногда привыкают Пайк и его ассистент Джон Алькотт, хотя зачастую разговор велся исключительно между ними двумя, например когда речь шла о фотографических подходах к самым сложным съемочным площадкам и настройкам в истории кинематографа.

Если Кубрик не присутствовал при осветительном процессе, он всегда спрашивал о результатах по возвращению. Как и с конференц-залом Клавиуса, большая часть сцен характеризовалась холодным, почти противоестественно идентичным светом. Достичь такого эффекта было непросто, и Ансуорт с Алькоттом придумали эффективный способ определять, достигли ли они нужного уровня света. Их решение было основано не на измерителях света, но на создании невероятного количества черно-белых палароидных фотографий.

В конце подготовительного периода Алькотт провел множество тестов на выявление зависимости установки диафрагмы на Polaroid и тем же самым параметром на их объективах Nikon. После того, как эта зависимость была точно установлена, эти маленькие прямоугольные мгновенные фотографии (которые в то время приходилось вручную вынимать и покрывать влажным фиксатором) стали самым важным на съемках показателем того, как снятые кадры на самом деле будут проявляться. Эти подчиненные отношения между дешевой массово выпускаемой камерой и дорогой 70-миллиметровой Panavision были невероятно эффективными, их можно было сравнить с использованием наушников для автомобильного радиоприемника, которыми проверяют запись на студии.

Частично из-за этой инновации Алькотта Кубрик часто носил на шее квадратную камеру Polaroid на съемочной площадке. Но их замена традиционных измерителей света на Polaroids также переросла в практику проверки композиции с фотоснимками. «Я думаю, так он видел все по-другому, чем когда он смотрел через камеру», – прокомментировал Алькотт.

«Когда вы смотрите через объектив кинокамеры, вы видите трехмерное изображение, вы получаете ощущение глубины. Но когда Кубрик смотрел на этот снимок Polaroid – он видел двухмерную картинку, все было одной поверхностью, и это изображение больше походило на то, что вы увидите на экране. Много раз, прямо перед тем, как мы собирались снимать, он менял настройки, потому что ему не нравилось то, что он видел на Polaroid».

В результате в течение съемок режиссер отснял 10 тысяч снимков Polaroid, когда настраивалось, а затем перенастраивалось освещение, или менялись позиции камеры. Все кончилось тем, что они были разбросаны повсюду, что-то вроде конфетти из мгновенных снимков, собранных по углам – каждый вечер их выбрасывали студийные уборщики. Только снимки, которые режиссер посчитал полезными для построения целостности композиции, или которые повлияли на ключевые настройки экспозиции, сохранялись Алькоттом, который вкладывал их в альбом рядом с камерой.

Внимание Кубрика к операторской работе было наследием его любви к фотографии, длившейся всю жизнь, чему предшествовала его пятилетняя работа фотожурналистом для Look magazine в конце 40-х. Его понимание диафрагмы, фокусного расстояния, глубины поля резкости, неэкспонированной пленки, частоты кадров и выдержки было невероятным. Когда Алькотта спросили об этом в 1980 году, он, снявший отрывок «На заре человечества» и позже участвовавший в качестве оператора в кубриковских «Заводном апельсине» (1971), «Барри Линдоне» (1976) и «Сиянии» (1980), сказал: «Если бы он не был режиссером, он бы, вероятно, стал самым выдающимся оператором-постановщиком в мире». Мастерство Кубрика в этом вопросе иногда выражалось во взаимоотношениях на съемочных площадках, когда после долгих часов работы со светом все были готовы приступить к съемкам, и Ансуорт говорит Алькотту: «Сделай 5.6» – что означает число диафрагмы 5.6, а Кубрик отдавал контрприказ: «Нет, 6.3», после чего Ансуорт незаметно добродушно кивал Алькотту, и они брали среднюю величину.

Или нет. Когда они работали вместе, Ансуорту было 52, а Кубрику – 38. Однажды в конце съемок Карас пригласил Ансуорта на ужин в ресторан MGM. Они шли от звуковых павильонов студии к главному зданию, когда Карас заметил, что оператор задумчиво смотрит вниз на асфальт с нахмуренными бровями, было ясно, что он о чем-то думает. «Джеффри, о чем ты так глубоко задумался?» – спросил Карас.

Ансуорт минуту подумал над ответом. «Ты знаешь, Роджер. Если бы кто-то шесть месяцев назад сказал мне, что я хоть что-то новое в любом виде узнаю о моей профессии на этом этапе, я бы им ответил, что они свихнулись. Я был лучшим британским оператором, лучшим из лучших, в течение 25 лет. На самом деле, я узнал больше о моей профессии от этого мальчика за эти шесть месяцев, чем за все предыдущие 25 лет. Он абсолютный гений. Он знает больше о механике оптики и химии фотографии, чем кто-либо, кто жил когда-либо».

Он остановился и посмотрел Карасу в глаза: «Ты знал об этом?»

* * *

Когда гигантское колесо было почти закончено, основоположник исследований искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте Марвин Минский посетил Борхэмвуд, и Кубрик с гордостью взял его с собой показать возможности этого колеса. Сотрудники Hawk Films во время сооружения этой конструкции столкнулись с особенностью, которая заключалась в том, что рабочие MGM, устанавливающие проекторы, панели и пристройки просто-напросто забывали о том, чем они только что занимались, бросали свои орудия и шли на обед. Минский стоял прямо внизу этой конструкции, чтобы лучше оценить ее невероятную кинетику, а Кубрик попросил пустить центрифугу в ход. С небольшим стоном силы и зловещим жужжанием 30 тонн стали начали двигаться. Повернувшись наполовину, разводной ключ сместился с жутким дребезжащим звуком на позицию 12 часов и рухнул на 40 футов вниз, ударился о землю с отвратительным звуком прямо под ноги ученому.

«Я бы мог погибнуть! – вспоминает Минский – Кубрик стал мертвенно-бледным, он дрожал и тут же уволил работников». Когда пыль улеглась, близкий к смертельному опыт ученого создал интересный и парадоксальный инь и янь действительности и вымысла – колесо в колесе. Именно Минский рекомендовал термины, спрятанные в аббревиатуре ХЭЛ, он также предположил, что компьютеры через 35 лет могут быть достаточно прогрессивными, чтобы претерпеть аварию при встрече с кажущимися неразрешимыми задачами. И Кубрик назвал одного из астронавтов в анабиозе в честь создателя первой самообучающейся нейронной сети SNARC[14].

После сцены в конференц-зале на Клавиусе, которую Кубрику пришлось разбить на более короткие дубли в ответ на проблему Сильвестра, весь материал на космической «Станции-5» был отснят относительно без осложнений в конце января. 19 января было снято первое фактические произнесенное в фильме слово, спустя 25 минут после начала фильма: «Приехали, сэр, главный уровень» – его произнесла оператор лифта, сыгранная моделью и актрисой Мэгги Линдон, когда в поле зрения появился круглый вращающийся лифт. 25 числа Кристиана Кубрик снова привела маленькую Вивиан в студию, в этот раз чтобы посмотреть, как ее киноотец Хейвуд Флойд звонит ей по видеофону на станции.

К концу января 1966 года все внимание было фокусировано на гигантском колесе. Первые две недели февраля были потрачены на камеру, камерный штатив, проверку света, а также на репетиции с актерами. Это были самые сложные условия съемок, с которыми когда-либо встречался любой из опытной команды Кубрика. Планировалось две категории съемок: одна с вращающейся съемочной площадкой, другая с неподвижной. Центрифуга могла вращаться в обоих направлениях на скорости, достаточной, чтобы актер шел обычным шагом по ее дну. Когда она крутилась с максимальной скоростью – три мили в час, актер мог перейти к бегу. Кадры, когда колесо не вращалось, были относительно простыми и снимались обычно со вспомогательными кинопрожекторами, иногда включаемыми, чтобы усилить рассеянный свет, падающий с потолка.

Съемки во вращающимся колесе были другим делом. Съемки в движении также подразделялись на две категории: та, в которой камера оставалась ближе к низу колеса, и та, в которой камера (и два человека с ней) вращалась вместе с центрифугой. В обоих случаях актеры обычно оставались внизу. Однако в одном впечатляющем кадре Гэри Локвуд был привязан к сидению рядом с обеденным столом, и, когда он повернулся к вершине, где он сидел вверх тормашками и ел, Кир Дулли вошел и спустился по лестнице центра на 38 футов вниз и на 180 градусов в отдалении от Локвуда; затем он прошел вокруг и присоединился к нему вместе с вращающимся колесом, которое доставило его до места назначения. Оба актера оказались головой вверх в конце кадра. Это было отличное исполнение.

Эти два вида позиции камеры, если такой термин можно использовать для двигающейся площадки, потребовали создания двух уникальных съемочных платформ. Для кадров, в которых камера оставалась рядом с низом, она была прикреплена к долли, которая двигалась на четырех больших резиновых колесах, закрепленных относительно внешней поверхности студии, но двигавшихся относительно вращающейся площадки. На другой стороне пола центрифуги долли была встроена в платформу, во внешней плоскости площадки, она была прикреплена тонкой стальной лопастью, которая позволяла камере вращаться на 40 градусов вверх и вниз, примерно в 20 футах выше по наклонному полу от актера. Это было необходимо, потому что, если Дулли и Локвуд шли или бежали, они все равно оставались в низу их выскотехнологичного колеса. Когда выбирался определенный угол и долли фиксировалась, гигантская съемочная площадка начинала крутиться вокруг нее, и лопасть скользила между резиновыми матами пола.

Второй вид позиции камеры в центрифуге требовал еще более изобретательной установки: камера была зафиксирована относительно центрифуги, но двигалась по отношению к внешней студии. Согласно указаниям по съемкам, записанным в январе, запрашивалось приспособление, позволяющее Panavision «крутиться, как часы, а также вертеться в разные стороны». Инженер MGM Джордж Мерритт вскоре придумал причудливую гироскопическую раму, позволяющую камере, так же как и оператору Кельвину Пайку и настройщику фокуса Джону Алькотту, вращаться снова и снова вместе с площадкой, все они были крепко прикручены к стенам. Устройство состояло из вложенных в друг друга пары круговых рам, растяжимые крепления давали его пассажирам полную свободу перемещать и вращать камеру, неважно, где они находились.

В 1984 году Алькотт рассказал о поездке на устройстве Мерритта:

«Мы поднимались вверх вместе с колесом. Было немного страшно быть там, на высоте 35 футов. Это было похоже на посещение ярмарки. С нами была 65-миллиметровая камера, а также синхронная камера, на ней был большой звукозаглушающий бокс. Камера была прикреплена к основанию, и мы могли на ней сидеть. Когда мы поднимались, наше движение нейтрализовалось движением колеса. Было немного страшно. Под нами был страховочный трос, на который мы могли прыгнуть в любой момент. Гироскопический трос – на него просто нужно было ступить, и ты уже внизу».

Так как объектив камеры всегда обращен на актера, который был внизу колеса, даже если операторы делали полный круг, Пайку и Алькотту пришлось совершенствовать свое умение держать ноги вне кадра. Как только они этому научились, остроумная технология, придуманная, чтобы снимать в их перевернутой вверх дном обстановке, породила одни из самых оригинальных кадров в истории кинематографа.

* * *

Все 30 катушек пленки были теперь вставлены с учетом гравитации и при помощи пружинной защелки в проекторы, и каждый проектор был помещен в толстостенный звукоизолирующий бокс, и первые кадры были по-настоящему сняты 16 февраля. Это была так называемая сцена с тренировкой, в которой Гарри Локвуд бежал, боксируя, пока колесо крутилось вокруг него. В финальной версии фильма эти четыре кадра с астронавтом Фрэнком Пулом смогут создать экстраординарно инновационное изображение в кино. Первый расширенный дубль служит для того, чтобы катапультировать зрителей в удивительно странный мир, где понятия верх и низ больше не имеют своих привычных значений.

В первом кадре в интерьере гигантского направленного на Юпитер космического корабля «Дискавери» удлиненная прямоугольная форма 65-миллиметровой пленки используется в полной мере, и мы видим Пула, который приближается к камере в горизонтальной позиции: его лицо слева, а ноги – справа. Он бежит по тому, что оказывается бесконечным зацикленным полом, и пока он бежит, его горизонтальная позиция быстро меняется на вертикальную, мы смотрим на него как будто бы снизу, но этот кадр переключается так быстро, он становится как бы поворотом относительно его первой позиции: теперь Пул убегает от нас, его кроссовки слева, а голова – справа. При этом без склеек и изменений позиций камеры наша точка зрения начинает плавно трансформировать из кадра, который изначально казался снятым по середине стены, а потом все начинает вращаться, и мы уже начинаем смотреть вниз, с потолка – неужели он бежит по потолку? Это как лента Мебиуса, дезориентирующий высший пилотаж, в котором Локвуд бегает кругами вокруг зрителя и внутри кинематографической достоверности. Ничего подобного никто раньше не делал. Все тщательно продуманные вопросы дали свой результат. Кубрик сделал все по-новому.

Внутри съемочный площадки во время съемок могли быть только Пайк и Локвуд, а иногда, когда камеру помещали на долли, Локвуд был один, поэтому позади объектива Panavision была вмонтирована небольшая видеокамера. Это позволяло Кубрику следить за событиями на телевизионном мониторе, который находился рядом с его креслом, это было одно из первых подобных наблюдений в киноиндустрии. Режиссер сидел рядом с центрифугой и общался с Пайком и Локвудом через два микрофона, один из которых был подключен к системе громкой связи внутри колеса, а второй к их наушникам.

Округлый телемонитор Кубрика был покрыт лентой для того, чтобы определить границы прямоугольного кадра. Это было далеко от ненастоящих высокотехнологичных плоских экранов внутри колеса, но это работало. Кроме микрофонов и монитора у него был проигрыватель, он стоял на столе рядом с ним, и для занятий спортом Пула он включал пластинку с вальсами Шопена. В первый раз эти круги вращения – крутящаяся пластинка для вальсирующих пар и мерцающая машина, плавно крутящаяся в пространстве, – были соединены во вращающемся, невесомом, ритмичном и подвижном контексте «Космической одиссеи 2001 года».

В первый день съемок им удалось сделать 7 дублей, представляющих более 20 минут фильма, колесо они обернули 22 раза. Впечатляюще для первой попытки, особенно учитывая то, что им удались оба типа съемок: и те, в которых Алькотт и Пайк крутятся вокруг вместе с колесом, и те, в которых Локвуд один был внутри центрифуги с камерой, зафиксированной на долли, пока съемочная площадка крутилась вокруг нее. В позднем варианте сценария после ливня лающих указаний ассистента режиссера Крэкнелла, Кубрик попросил Локвуда наклониться и самому запустить камеру, прежде чем все остальное начнет вращаться. В действительности, знакомая всем последовательность команд: «Камера, мотор» заменилась на «Камера, поворачивай площадку» с «Включай Шопена» где-то посередине. Чудесная поливалентная площадка с вращающимися энергиями.

Но не все шло безупречно. 21 февраля они снимали ультрашироким объективом, и Panavision и видеокамера выпали из долли и упали на пол, сломав видеосистему и отложив съемки на несколько часов. Видеокамера Grundig была примитивной, ее присоединили к Panavision при помощи регулируемого кронштейна, и она быстро отскочила. Система связи между «глубоким космосом» и «наземным комплексом управления» не была дистанционной, ей требовались провода, которые проходили по контактным кольцам и постепенно закручивались в центрифуге, все эти провода приходилось распутывать и раскручивать после длинных дублей. Во-вторых, видеокамера перестала показывать Кубрику, что происходит внутри, и он, ужасно хотевший узнать, что происходит внутри, заваливал Пайка быстрыми вопросами: «Кельвин! Что ты там делаешь? Что ты делаешь! Ты все портишь!» Голос Пайка отвечал, такой далекий, как будто он действительно был астронавтом в космосе: «Все в порядке, Стэнли, все хорошо, все хорошо!» Хьюстон, у нас все в порядке. Кроме всего прочего, однообъективный зеркальный фотоаппарат Nikon F – одна из самых любимых фотокамер Кубрика был тоже встроенна в Panaflex, и Пайк периодически делал снимки.

После нескольких дней пробежки Локвуд пробежал так много миль в своих новых кроссовках, что он вышел из центрифуги, хромая от мозолей. Выйдя в город, он начал замечать, что неважно, в каком направлении он шел, ему казалось, что улицы Лондона изгибаются перед ним, заставляя его нагибаться в качестве компенсации. Кольцевая логика съемочной площадки исказила его визуальное восприятие. Из-за жары от множества прожекторов и накапливающегося выдыхаемого углекислого газа туда было трудно заходить. Снаружи колесо поворачивалось со стоном приложенной силы, сопровождаемым зловещим звоном падающих гвоздей и разбитых лампочек. «Там было страшно работать, – вспоминает Трамбулл – Кинопрожекторам не нравилось поворачиваться вниз головой, когда они были нагреты. Там был постоянный обстрел взрывающимся стеклом. Каждый раз, когда центрифуга поворачивалась, был этот звук, когда все огни взрывались».

На самом деле Центр управления космическими полетами Кубрика, заваленный записывающими устройствами, микрофонами и проводами, загораживался большой прямоугольной рамой из проволочной сетки, которая защищала команду от непрерывного дождя из битого стекла и другого мусора. Любой, кто выходил из защищенной зоны, должен был надевать каску.

Что касается актеров и команды операторов, запертых внутри колеса, для них существовала значительная опасность возгорания. Выход через пол был небыстрым и непростым. Команда пожарных всегда была начеку неподалеку. Учитывая количество электричества, подаваемого по толстым проводам, а также разбитых ламп накаливания и падающих объектов; извивающихся, наложенных друг на друга труб с подачей воздуха и проводов к проекторам; и легковоспламеняющихся материалов, из которых были сделаны многие элементы декораций, риск внезапного возгорания был более чем реален.

Но им повезло.

* * *

Во время съемок «Одиссеи» Гари Локвуд стал хрестоматийным примером хорошо известного феномена кино, согласно которому то, что происходит за кадром, иногда более интересно, чем то, что находится в кадре. Несмотря на его мускулистое тело квотербэка, поддерживаемое тренировками несколько раз в день и строгой диетой из овощей и рыбы, его присутствие на съемочной площадке никак не отвлекало от процесса. Это было намерено. Кубрик и Кларк представляли себе космонавтов, отвечающих за «Дискавери», как пару хорошо образованных, невероятно сдержанных двойников с докторскими диссертациями, которые своим хладнокровием должны были походить на андроидов. Как в фильме «Новые времена», где герой Чарли Чаплина – фабричный рабочий, который крутится вместе с шестеренками, которые он обслуживает, так и эти двое (только с меньшим юмором и большим пафосом) были призраками в машине, составными частями их холодного космического корабля.

В реальной же жизни Локвуд был харизматичным, обаятельным аферистом, плутом, азартным игроком, любителем бильярда и девушек: он не был самым блестящим умом на съемочной площадке, но это ни в коем случае не значит, что он был глупым. Он очень хорошо чувствовал неопределенность и вранье, почти так же, как и Кубрик. И хотя в колледже он был смутьяном, а некоторые помнят его как человека, который никогда не видел легких наркотиков, которые ему бы не понравились, на съемках актер всегда был собран и дисциплинирован.

К своему собственному удивлению, режиссер был заинтригован. У него также были черты афериста, хотя скорее в умственном плане, и, как и Локвуд, он порой поддерживал свою жизнь увлечением азартными играми. Хорошо известно, что он зарабатывал достаточно денег, чтобы выжить, игрой в шахматы на деньги в Вашингтон-Сквер-парк в конце 40-х, менее известно, что спустя 10 лет Кубрик зарабатывал себе на еду, играя в покер на большие деньги с важными птицами Голливуда. Доработав «Тропы славы» в 1957, он вернулся в Лос-Анджелес из Германии в сопровождении его новой гламурной жены Кристианы, ее дочери Катарины и с огромным долгом. Долг был результатом кредитов, которые он взял в предыдущие несколько лет у некоторых доброжелателей, например его партнера Джима Харриса, который был продюсером его трех ранних фильмов, эти деньги Кубрик использовал, чтобы доделать свои первые художественные фильмы – «Поцелуй убийцы» (1955) и «Убийство» (1956).

В результате, несмотря на успех «Троп славы», пара оказалась в стесненных обстоятельствах. У Кристианы сохранились живые воспоминания дискомфорта, который она испытывала в связи с увлечением нового мужа игрой в азартные игры. «Мне казалось это таким несолидным, чем-то из Дикого Запада. Мне казалось: “Это закончится плохо”. Он сидел в кругу людей, за нашим домом были припаркованы огромные машины, и я так нервничала». Скоро она поняла, его подход к азартным играм как две капли похож на его дисциплину на съемках: он получал именно то, что предсказывал. «Он играл, но никогда много не выигрывал и никогда не проигрывал, он всегда делал небольшие и нерегулярные ставки», – рассказала она. Он сказал ей: «Я не хочу, чтобы они подумали, что у меня есть какая-то особенная техника или я как-то определенным образом играю… Поэтому они и должны быть нерегулярными. Я просто пытаюсь получить 200 долларов на супермаркет на следующей неделе. Не больше».

«И он это сделал, – говорит она. – Мы на это жили».

Во время работы над ролью второго члена экипажа «Дискавери» Фрэнка Пула Локвуд успешно попробовал разные формы азартных игр и в лондонских казино, которые легализовали в 1960, что предоставило прекрасную возможность для организованной преступности, например для братьев Крэй, и в играх на относительно небольшие ставки с сотрудниками Борхэмвуда. Однажды один из его дублеров так много задолжал ему в кункен, что не пришел на работу на следующий день. Очевидно, он просто не хотел платить, и поэтому ушел в самоволку. Услышав это, Кубрик почувствовал, что должен вмешаться. Он попросил Локвуда перестать играть в карты с членами команды. «Это было очень просто, – сказал Локвуд. – Мне это не было необходимо. И я просто сказал: “Конечно”. Мы не стали раздувать эту историю».

«Все так боялись Кубрика, что постоянно вели себя как подхалимы, – вспоминает Локвуд. – А я не такой. Я квотербэк. Я альфа-самец, агрессивный. Я дерусь в барах. Я был умным в школе. Я кусок дерьма, понимаете». Успех актера у женщин восхищал Кубрика точно так же, как и его знания в спорте, особенно в футболе. Кубрику доставляли по воздушной почте записи игр НХЛ из Нью-Йорка с тех пор, как он переехал. И он начал смотреть их с Локвудом по пятничным вечерам в его резиденции в Эббот Мид, которая располагалась рядом – это был особняк X века к югу от Борхэмвуда, Кубрик приобрел его в 1965. Периодически он просил Эдди Фревина, отца Тони, нажать на стоп, чтобы они могли обсудить игру.

Когда они уставали от этого, они много играли в снукер. «У него был самый красивый стол для снукера из всех, что я когда-либо видел», – вспоминает Локвуд. В отличие от побед в шахматы, в которые Кубрик играл со своими неосторожными актерами на съемках, особенно известным его противником стал Джордж К. Скотт, которому он много раз ставил шах и мат во время съемок «Доктора Стрейнджлава», Локвуд никогда не позволял себя разгромить. Когда Кубрик заметил, что актер одинаково свободно владел обеими руками и свободно бил без подставки, это стало последней каплей. «Как ты этому научился?» – спросил он. Локвуд переключил свое внимание от стола к режиссеру. «Жизнь, – ответил он. – А ты как до этого дошел?»

Когда годы спустя его спросили, выказывал ли Кубрик какие-либо знаки раздражения, когда он не мог побить его на собственном столе для снукера, актер категорично отрицал это. Напротив, сказал он, казалось, что Кубрику всегда нравилась их игра. «Он был образцом крутости, – заметил Локвуд с признательностью. – Я имею в виду, что Стива Маккуина называли “Мистер крутой”, но на самом деле им был мистер Кубрик».

* * *

Вопрос о том, как передать зрителям суть внутренней дилеммы ХЭЛа, занимал умы Кубрика и Кларка многие месяцы, и они не нашли решения, даже когда начались съемки. В конце января Кубрик потратил почти неделю на съемку наземных операторов космического агентства, включая канадско-британского актера Нейла Мак-Каллума, который смотрел прямо в камеру и давал длинные подробные объяснения о типе неисправности, в которой «мог быть виновен» ХЭЛ. Мак-Каллум посоветовал Бо-умену и Пулу провести трехдневную «оценку целесообразности», чтобы продумать возможность передачи контроля над космическим кораблем от ХЭЛа к установленному на Земле компьютеру. Материал должен был сыграть роль видео Земля-борт, полученного ХЭЛом и проигранного для астронавтов в центрифуге, вероятно, это должно было увеличить паранойю компьютера.

Проблема с этим подходом заключалась в том, что астронавты становились лишь пассивными получателями решения, которое сделал кто-то другой. Плюс, это было рассказано, а не показано – элементарная драматургическая ошибка. Это совсем не нравилось Локвуду, и к середине февраля, когда два актера готовились к сцене в консоли ХЭЛа в центрифуге, он был убежден, что допущена ошибка. «Сцена была немного лишней, и, откровенно говоря, совсем банальной, – вспоминает он. – Мне она совсем не нравилась, и я просто чувствовал, что она не подходит тому, что мы делаем. И два парня, настолько гениальные, как Кларк и Кубрик, они пытались решить эту проблему вербально! А мы делали очень невербальный фильм».

В свою очередь, Кубрик чувствовал, что Локвуд не расположен к этой сцене. «Ты не показываешь своего обычного энтузиазма сегодня», – отметил он. Актер не смог сдержаться и начал рассказывать странную неприличную историю. «Ты знаешь, Стэнли, я вырос в городе реднеков, там было много грубиянов и собственно реднеков, и им подобных личностей. И я всегда себя плохо вел в классе. Я сидел на задней парте, а одна девчонка ходила между рядами – а у нее была шикарная задница! – и раздавала листочки для теста. И каждый раз, когда она проходила мимо меня, я поднимал глаза и говорил: “Привет, Пегги, как насчет того, чтобы потыкаться?” И тут я поднимал свой правый локоть и начинал делать так», – он ткнул локтем в Дулли, который слушал все это со скрытым удовольствием, – “Фу! Фу! Фу!” – вот что я думаю об этой гребаной сцене».

Кубрик спокойно выслушал информацию. Он не привык к тому, чтобы с ним так разговаривали. «Дерек?» – сказал он. «Да, шеф?» – ответил Крэкнелл. «Конец рабочего дня». Было только 11 часов утра.

Локвуд ушел в свою артистическую, не уверенный в том, что не напортачил. Он чувствовал себя плохо из-за того, что надерзил Кубрику, но его убежденность в том, что сцена была неправильной, осталась. «Я думаю, что часть меня хотела защитить этот великий фильм», – сказал он позже. Несмотря на то что он переживал из-за возможных последствий этого инцидента, он начал свои ежедневные упражнения, когда раздался стук в дверь, это был Крэкнелл. «Шеф хочет тебя видеть», – сказал он.

«Хорошо, – сказал Локвуд. – Эй, Дерек, прежде чем ты ушел, я уволен?»

«Не знаю, приятель».

Локвуд быстро принял душ, вытерся полотенцем, надел какую-то одежду и пошел в приватное логово Кубрика – артистическую павильона 6 и 7, где он переписывал сценарий и устраивал уединенные мозговые штурмы.

«Ты поляк, так ведь?» – спросил режиссер, приглашая его войти.

«Я поляк и немец», – ответил Локвуд.

«Хочешь шнапса или водки?» – спросил Кубрик.

«Честно говоря, я люблю текилу», – сказал Локвуд.

«Как ты ее пьешь?»

«В бокале, как бренди».

Кубрик налил ему шот из «не самой лучшей текилы, а так себе текилы», как вспоминает об этом Локвуд, и подошел к стене с пластинками, прекрасной стене.

«Что ты хочешь, Шопена?»

«Да, Шопен пойдет. Стэнли, прежде чем мы начнем говорить о том, что случилось, я уволен?»

Нет, ответил Кубрик. Локвуд прекрасно вписывался в команду, и он понимал, что нужно обращать вниманиена то, что кто-то, кто добросовестно работает, имеет проблемы. Он вспомнил инцидент, в котором Джон Кеннеди во время посещения Главного управления НАСА в первый раз увидел уборщика, который работал в стороне от собравшихся вместе высших военных чинов. Он обошел стороной военных, представился и спросил, чем занимается этот человек. «Мистер Президент, я помогаю доставить человека на Луну», – ответил уборщик. Ты никогда не знаешь, кто будет полезен, отметил Кубрик. Он попросил актера объяснить, в чем заключалась проблема. Локвуд сказал, что серия небольших сцен, которые Кубрик с Кларком написали, чтобы «закрутить гайки в отношении компьютера» не «проникает в суть вещей». По его мнению, они были слишком размытыми. Он сказал, что так как считает Кубрика самым выдающимся режиссером в мире, есть способ лучше вызвать паранойю ХЭЛа.

Кубрик внимательно слушал, и когда они закончили с алкоголем, он сказал, что знает, что Локвуд любит еду из гастрономов. Он дал Эдди Фревину денег и попросил отвезти его в самый лучший гастроном в Голдерс-Грин за копченой лососиной, белой рыбой и бейглами. «Потом я хочу, чтобы ты поехал домой, и когда я в следующий раз тебя увижу, я хочу знать, как ты решил эту проблему».

Вернувшись домой, Локвуд съел свой бейгл и взял в руки спиральный блокнот. Он написал все, что ему нравится и не нравится, в том, что они снимали, он написал свои мысли по поводу того, чего Кларк и Кубрик пытались достичь, как они пытались этого достичь, и где все пошло не так. В какой-то момент этим же вечером он вспомнил, что примерно неделю назад он посетил новую съемочную площадку, построенную в павильоне 1, которая называлась отсеком для космических катеров. С присущем ему вниманием к деталям Кубрик попросил его съездить туда, надеть космический костюм и посмотреть, сложно ли залезать в катер и вылезать из него – этот космический аппарат авиационная фирма Hawker Siddeley щедро оснастила кнопками, экранами и рычагами управления.

Делая это, Локвуд заметил небольшую проблему и попросил, чтобы ручку установили непосредственно внутри двери катера. Если бы Кубрик не попросил его разведывать ситуацию, актер бы вообще не знал о космических катерах, в том числе и о том, что в них помещаются два человека. Сцены в катерах планировались спустя месяцы.

К девяти вечера у Локвуда появилась идея. Он позвонил Кубрику и сказал, что думает, что астронавты должны найти предлог для того, чтобы забраться в один из катеров, чтобы они смогли поговорить наедине. В их обсуждение не будет включен компьютер, и ХЭЛ должен будет придумать способ их подслушать. Тогда, сказал он, зрители узнают обо всем, о чем они должны знать, а ХЭЛ сможет испытать очень человечную, очень понятную манию преследования.

Услышав это, Кубрик был в восторге. Он послал машину, чтобы забрать Локвуда. На улице стояла минусовой февральский вечер, но к тому моменту, как Локвуд добрался до Эббот Мид, в камине уже горел огонь. Они сидели напротив него до самого утра, пили, обсуждали и, наконец, импровизировали сцену.

* * *

Кубрик редко повышал голос на съемках. Это была работа Крэкнелла. Иногда он вообще никак не общался со своими актерами, особенно если они были молодыми, привлекательными женщинами, например как стюардессы «Одиссеи», некоторые из которых были известными лондонскими моделями.

Хизер Даунэм, играющая стюардессу Pan Am, которая ловит летающую ручку спящего Хейвуда Флойда и кладет ее обратно в его карман, описывала, как она появлялась на съемочной площадке утром и задавала все вопросы относительно своей роли Крэкнеллу, который потом спрашивал Кубрика относительно его мыслей на этот счет, а потом эти мысли Крэкнелл передавал ей, даже если они все находились в одном довольно тесном пространстве. Хотя это может звучать странным, и это определенно что-то говорит о застенчивости Кубрика в отношении женской красоты, на самом деле это не так уж необычно. Режиссера постоянно со всех сторон закидывают вопросами и запросами. И если он не хочет истощить все свои энергетические запасы, он должен использовать своих помощников как фильтры. Делать фильм, иногда отмечал режиссер, «это как писать “Войну и мир” на автодроме парка развлечений».

Отношения Кира Дулли с Кубриком отличались от отношений с Локвудом, они определенно были более отдаленными. Актер приехал еще не отошедшим от тиранического поведения Отто Премингера и ежедневного ора на съемках «Исчезнувшей Банни Лейк», так что спокойное общение Кубрика было для него большим облегчением. С другой стороны, Дулли практически боготворил Кубрика, работы которого он обожал. Он смотрел на режиссера как на гения, поэтому изначально был немного ошеломлен его звездностью. Это препятствовало его первой рабочей неделе.

Несмотря на опыт Сильвестра с несгибаемой волей режиссера на съемках сцены в конференц-зале Клавиуса, большинство тех, кто тесно работал с ним, описывали его как заботливого и эмпатичного человека, разговаривающего мягко, но со злобным чувством юмора. Дулли не был исключением, но как бы то ни было, это сделало ситуацию еще хуже: эти качества сделали режиссера в его глазах практически богоподобным, особенно на контрасте с Премингером. «Я проецировал на него свое благоговение, а ощущение благоговения не дает свободы», – говорил Дулли.

Кубрик чувствовал, что происходит, и после нескольких дней чрезвычайно мучительных дублей он отпустил команду и отвел актера в сторону. Несколько часов они спокойно обсуждали проблему. Кубрик сказал Дулли, что считает его одним из самых лучших актеров в фильме. Он его выбрал не случайно, сказал он, а потому что он идеально подходил на эту роль. Он чувствовал себя не очень хорошо, потому что все было по его вине – он, Кубрик, делал что-то не так, и именно он отвечал за то, что актер не может почувствовать себя более расслабленным. Дул-ли пришел в некоторое смятение, но, почувствовав облегчение от того, что можно так честно это обсуждать, Дулли уверил его, что это целиком и полностью его проблема, а Кубрик великолепен. Однако он тут же почувствовал себя лучше и перешел из состояния трепета в состояние доверия. Вскоре оно ему понадобится.

Из двух актеров именно Локвуд с самого начала понимал, что они вовлечены в «величайший фильм из когда-либо созданных». Съемочная площадка была так ярко освещена, что актерам приходилось надевать солнечные очки в перерывах между дублями. Иногда Локвуд проводил глазами по обстановке, окружающей их, поворачивался к Дулли, поднимал свои очки и говорил: «Ты можешь в это поверить?» Он был сильно впечатлен способностью Кубрика импровизировать во всем этом грандиозно сконструированном футуризме.

«Стэнли просто был на порядок умнее остальных режиссеров, и не в одном только смысле этого слова, – отмечал Дулли. – Мы понимали, что может случиться что угодно практически когда угодно. Несмотря на всю тщательную подготовку, он создал “Одиссею” в атмосфере гибкости, и это сделало картину великолепной. Режиссерство – это управление человеческими отношениями, логистикой, деталями и так далее. И при этом Стэнли всегда находил место для чего-то опасного – для какого-то мужества и безумия. Он всегда брался за вещи, в которых был заложен высокий риск провала. Он не был упрямым одиноким гением, как его популярно представлять. Ему нужны были люди, чтобы советоваться с ними, и он часто поворачивался и спрашивал, правильно ли он все делает».

Как и другие актеры, которые работали с ним, Локвуд и Дулли, однако, иногда сталкивались с неспособностью Кубрика высказать то, чего он хотел. В конце дубля они часто слышали краткое: «Окей, давайте сделаем еще один». Когда они спрашивали у него, что он хочет сделать по-другому, он отвечал: «Давайте просто посмотрим, что получится».

Как открыл для себя Тони Мастерс, ему просто нужны были варианты, и только потом он мог принимать решение.

* * *

Вернувшийся на Цейлон в начале 1966 года Кларк незамедлительно оказался в нелепом положении. Несмотря на то, что он отдалил себя более чем на пять тысяч миль от ежедневных проблем на съемках «Одиссеи», он открыл для себя совершенно новые важные вопросы киноиндустрии, которые на него обрушились. Он вложил значительное количество денег в пародию на Джеймса Бонда своего партнера Майка Уилсона, который вел себя все более неустойчиво, уделяя прерывистое внимание проекту. После съемок примерно половины фильма он просто-напросто бросил все и уехал из страны в Англию.

Кларк был вынужден защищать свои инвестиции, которые вскоре превысят сумму, которую он получил за все свое участие в «Одиссее» к тому времени, и он не мог сделать ничего иного, кроме как присвоить себе роль кинопродюсера. Если бы он мог доделать оставшиеся сцены фильма, то при должном везении мог бы окупить хотя бы часть своих вложений с продажи билетов.

Безумие Уилсона было вызвано не только употреблением наркотиков, но и чувством конкуренции из-за вовлеченности Кларка в создание выдающегося фильма, обещающего неизбежно быть первым научно-фантастическим блокбастером. Прибыв в Лондон, он быстро воспользовался положением Кларка, чтобы затесаться в Hawk Films в Борхэмвуде. Тем временем, его партнер вкладывал свои последние сбережения в фильм, который он бросил, при этом Кларк одновременно обрабатывал постоянный поток важных телеграмм от Кубрика. Он пытался убедить правительство Цейлона одолжить ему отряд армейских войск для большого финала Джамиса Банду, в чем ему отказали из-за недавней попытки военного переворота, и при этом пытался помочь Кубрику найти правдоподобный способ того, как ХЭЛ может подслушать разговор Боумена и Пула, когда они обсуждают ошибку компьютера в катере. Одной ногой он стоял в развлекательном, второсортном художественном поп-корн фильме Третьего мира, а другой – в самом утонченном воплощении вопроса о происхождении человека и его судьбе, который когда-либо пытался сделать Голливуд. Причем последний финансировал первый.

* * *

В феврале и марте в основном снимали сцены в центрифуге. Так как павильон 4 превратился в пещероподобное, шумное, промозглое место, Кубрик пригнал большой трейлер прямо в помещение. После открытия Локвуда в катере он пригласил актеров в этот прогретый, звукоизолированный трейлер, и они начали импровизировать относительно того, что они должны говорить друг другу, якобы пока их не слышит ХЭЛ. Кубрик записал их разговор, а потом затранскрибировал его. Потом он правил эту запись каждое утро, постепенно оттачивая их диалог до самой сути.

Но он так и не придумал способа заставить ХЭЛа правдоподобно подслушивать их разговор в герметичном катере. У них еще оставалось шесть недель до начала съемок в отсеке с катерами, но режиссер не хотел откладывать решение этой проблемы. Предложение Кларка, что ХЭЛ имеет доступ к «сейсмостетоскопу в пробоотборнике космических летательных аппаратов для мягкой посадки», могло быть непонятым. Как объяснить, что такое «сейсмостетоскоп», не говоря уже о «пробоотборниках космических летательных аппаратов для мягкой посадки». Фильм делался не только для любителей космической техники.

Однажды днем в трейлер с документами приехал Виктор Линдон. Ассоциированный продюсер Кубрика выглядел все более бледным и напряженным в эти дни. Большая часть его работы заключалась в неблагодарном заполнении кажущейся бесконечной последовательности страховых претензий на качество пленки Kodak, а также качество лабораторных разработок Technicolor, которые с переменным успехом вырывали друг у друга лидирующие позиции по позору в глазах режиссера. Он чувствовал облегчение из-за небольшой передышки и смотрел, как актеры пробегают по своим репликам. Услышав, что они до сих пор не придумали, как ХЭЛ может их подслушивать, Линдон посмотрел на Дулли и Локвуда, как будто это была самая очевидная мысль в мире: «Он просто может читать по губам». Наступило гробовое молчание. «Господи, это чудесная идея!» – воскликнул Кубрик. Они нашли ответ.

В конце апреля они наконец перебрались на съемочную площадку с катерами на пару недель. Парковочный гараж «Дискавери», вероятно, был чистейшим воплощением коллективного художественного гения. Там было три катера, расположенных за крутящимися дверями, и эта сцена стояла в ряду самых невероятно красиво сделанных вещей коллаборацией Мастерса с Ордуэем и Лангом. Все на этой съемочной площадке имело свое предназначение – это был баухаузный брак формы и функциональности. И при этом общий эффект был таким же чистым, как сама физика, и даже яркие цвета их стоящих космических костюмов были оправданы, так как они служили самым простым способом идентификации астронавтов, находящихся в открытом космосе, на расстоянии.

6 мая 35 дублями было снято конспираторское обсуждение Локвуда и Боумана в катере. Оно длится почти три минуты и составляет самый длинный диалог в «Космической одиссее 2001 года». Локвуд по-прежнему считает, что это его самый большой вклад в фильм.

* * *

Другой аспект сюжета, который не был адекватно разрешен к моменту начал съемок, касался того, как вернуть Боумена на «Дискавери», после того как он отправился в катере забрать тело мертвого Пула. После запроса: «Открой люк, ХЭЛ» и знаменитого ответа компьютера: «Извини, Дэйв, к сожалению, я не могу этого сделать», единственному выжившему члену экипажа «Дискавери» приходится искать другой способ проникнуть на корабль. Еще более усложнило дело то, что он оставил свой шлем, поспешив подобрать тело Пула.

Другой пример их стремления обеспечить максимальную техническую точность состоит в том, что и Кларк, и Ордуэй связывались с исследователями ВВС, чтобы подтвердить, что человек может выстоять в условиях космического вакуума промежуток времени, нужный для перемещения от катера к кораблю. Несмотря на то, что они подтвердили, что это действительно возможно, способ входа Боумена на корабль по-прежнему не был разработан.

Гарри Ланг разработал сферические антропоморфные космические катера, но их умело созданные руки были напрямую заимствованы из опубликованной работы Марвина Минского – еще один пример влияния ученого МТИ на фильм. Но даже если эти руки, которые позволили ХЭЛу убить Пула благодаря дистанционному управлению, могли также открыть аварийный люк под командованием Боумена, как это поможет ему покинуть свой катер и попасть на корабль достаточно быстро, чтобы выжить? 10 февраля Кубрик написал Кларку, что у него есть абсолютно правдоподобное решение:

«После того, как руки катера откроют люк… Боумен выровняет катер так, чтобы задняя дверь катера, которая меньше, чем двери люка, полностью совместились с ним и почти соприкоснулись с люком. У этих дверей будут пироболты, которые Боумен взорвет, не выпустив воздуха из катера. В результате, если Боумен согнется и нажмет на эту дверь, он должен будет вылететь как пушечное ядро прямо в открытые двери люка. Если затем ему удастся нажать на нужную кнопку, он в течение нескольких секунд выйдет из двери катера и войдет в дверь люка, а затем закроет эту дверь. Я думаю, это должно устроить даже самых скептически настроенных людей. Как думаешь?»

Кларк ответил, что уже думал об этом маневре и «это вполне нормально. Это переплетается с фрейдистскими символами, о чем ты без сомнения знаешь». Взрывное проникновение Боумана в «Дискавери» стало одним из самых запоминающихся живых образов «Одиссеи». Оно нарушает медленное течение фильма взрывом дыма, в котором Дулли прыгает как картонная фигура в картине Роя Лихтенштейна «Бум!» Не было и речи об использовании дублера. Актер должен был быть узнаваемым, ведь он покинул свой корабль без шлема – ошибка, которая служит оправданием сцены.

Съемочная площадка с аварийным выходом была мягкой, похожей на вагинальную трубу, подсвеченную розовым светом. Ее соорудили недалеко от центрифуги в павильоне 4, она была расположена в конце павильона на высоте 24 фута (это почти три этажа), космический катер был подвешен на цепях к потолку, задом к съемочной площадке. Катер был устойчивым, и к нему можно было подобраться на поднимающейся платформе. В сцене требовалось использование некоторых ольдскульных театральных эффектов. К своему страху, Дулли пришлось карабкаться на вершину этой платформы, затем его привязали тонкой проволокой, прикрепленной его спине кожаным ремнем, обтянутым вокруг его груди и спрятанным под космическим костюмом. В 20 футах от него проволока прикреплялась к толстой веревке, узел которой располагался на месте максимального приближения Дулли к камере – это значит максимально близко к тому месту, где они хотели установить камеру внизу этой конструкции, после этой точки он рикошетил назад к люку.

Проволока и веревка прятали от камеры тело Дулли, они были привязаны к другому человеку – эксперту по театральным прыжкам из Eugene’s Flying Ballet, компании известной за свою технику. Универсальный рабочий компании уравновешивал конструкцию на платформе снаружи, он был готов прыгнуть в тот момент, как удар об узел отзывался в его руке в перчатке. Он предоставлял противовес, плавно переворачивая падение Дулли и возвращая его обратно к выходу, где, если все проходило, как запланировано, он уверенно перемещался к рычагу «закрытие аварийного люка» – механизму его спасения.

Когда они снимали сцену 16 июня, Ансуорт вместе с Кельвином Пайком сделали 30-секундный неподвижный кадр с закрытыми дверями катера – этот материал нужен был Кубрику, чтобы добавить к нему то, что за ним следовало, а потом они сняли открывающуюся дверь катера. У Дулли колотилось сердце, он опустился и двумя руками навалился на открытую дверь. По команде Кубрика он ослабил свою хватку, вытянул руки вперед, и Пайк снова включил камеру. На «начали» команда на платформе выпустила густую порцию дыма в люк, и актер вылетел из катера, провод над ним быстро прокручивался во время прыжка головой вперед навстречу камере. Через долю секунды рабочий спас Дулли от столкновения, в его движениях отсутствовала тряска благодаря системе зубчатых алюминиевых барабанов и шарикоподшипников. Вернувшись к люку, Дулли быстро нашел нужный рычаг, закрыл дверь и облегченно улыбнулся, так как кислород якобы начал наполнять комнату.

В понедельник 20 числа они продолжили снимать сцену. Теперь Ансуорт попросил Пайка замедлить съемку, установить частоту кадров на отметку 18, а не 24 в секунду, это увеличивало скорость съемки, и они сняли это снова. Дулли сильно боялся высоты и даже отказывался летать на самолете, но по доброй воле повторил свой прыжок в аварийный выход пять раз за два съемочных дня.

Размышляя об этом опыте десятилетие спустя, он говорил: «Люди меня спрашивали: “Почему ты согласился на это?” А я отвечал: «Я полностью доверял Стэнли».

* * *

В марте Кубрик снял две легко исполнимые сцены в центрифуге с Локвудом, которые на первый взгляд могут показаться неважными, но с некоторых пор эти сцены стали практически легендарными, по крайней мере, для некоторых. Одна из них содержала в себе поздравление Фрэнка Пула с днем рождения от его родителей. Вторая была игрой в шахматы.

Вопрос о том, кто будет играть ХЭЛа, оставался неразрешенным и во время съемок. Сначала Кубрик пригласил британского актера Найджела Дэвенпорта, который читал реплики ХЭЛа первую неделю. Затем, однако, его произношение было признано слишком британским. Следующим планом Кубрика была запись американского актера Мартина Болсама, но это все равно должно было произойти только на монтажно-тонировочном этапе. Тем временем, ХЭЛа играл Дерек Крэкнелл, чей акцент кокни заставлял компьютер звучать немного как Майкл Кейн, как заметил Дулли, а иногда даже сам Кубрик.

Кубрик обычно играл ХЭЛа при съемках с Локвудом. Они сняли сцену с Пулом, загорающим на столе, маленькой командой 7 марта. Поздравление с днем рождения от родителей астронавта было снято за несколько недель до этого, оно было выведено на проектор сзади экрана. Обычно Кубрик не давал актерам слишком много указаний, полагая, что они сами почувствуют свой путь в сцене, и снимал много дублей. В этот раз абсолютно бесстрастное лицо, с которым Пул играл, немедленно нашло у него отклик, и они с удовольствием снимали ее целых 11 минут. Режиссер ввел элемент импровизации, вбросив не прописанную в сценарии уловку, чтобы посмотреть, как Локвуд отреагирует на это.

В финальном дубле Кубрик внезапно сказал «С днем рождения, Фрэнк» после того, как его родители спели ему, и после заключительной реплики его отца: «Увидимся в следующую среду»[15]. Локвуд ответил впечатляющей фразой: «Спасибо, ХЭЛ, чуть ниже, пожалуйста», – приказав компьютеру опустить ниже его автоматическую кровать. Непроницаемая реакция актера и на поздравления родителей, и на реплику Кубрика от лица ХЭЛа были неразличимы: какая-то одеревенелая скука. Больше, чем любая другая сцена в фильме, день рождение Пула передает достаточно суровое сообщение об огрубляющих эффектах технологически опосредованных коммуникаций. Те, кто критикуют фильм за его безэмоциональную актерскую игру, полностью упускают посыл Кубрика, в этом случае переданный через недооцененного актера, который совершенно точно знал, что он делает.

Сцена с шахматами, снятая в конце марта, следует сразу за днем рождения Пула в фильме. Этой сцены не было в сценарии и, видимо, это чистая импровизация, хотя их диалог основан на игре, которую Кубрик выбрал заранее, он попросил Трамбулла анимировать ее. Значение этой сцены настолько преуменьшено, что она становится практически незаметной для всех, кроме знатоков шахмат. Она, тем не менее, крайне важна, так как является первым знаком того, что с ХЭЛом что-то не так.

Кубрик взял за основу реально задокументированную партию, сыгранную в Гамбурге в 1913 году. В игре, которую мы наблюдаем, Пул решает сдать партию, когда ХЭЛ, опять во время съемок озвученный Кубриком, говорит: «Мне жаль, Дэйв, я думаю, ты проиграл. Ферзь на В3. Слон берет ферзя. Конь берет слона. Мат». Это происходит на ранних стадиях пути «Дискавери» на Юпитер, Пул не рассматривает вариант, что компьютер может врать или ошибаться. Но именно так Кубрик им играет, потому что должно быть «Ферзь на В6» – этого Пул не замечает, несмотря на то, что игра на экране прямо у него под носом. Кубрик тонко передает, что первая жертва ХЭЛа не защищается.

В их игре есть еще одни тонкий намек. Из творивших в то время режиссеров больше всех Кубрик ценил Бергмана, он ценил его так сильно, что написал ему письмо от почитателя в 1960 году, восхваляя его «сверхъестественный и гениальный вклад» и утверждая: «Ваше видение жизни сильно подействовало на меня, так сильно, как на меня не действовал ни один фильм». В наблюдении за судьбой Пула, находящейся в руках, которыми удаленно управляет ХЭЛ, так удаленно, что его катер, который его убил, можно сравнить с пешкой, берущей другую пешку, есть параллель с короткой, кажущейся неважной сценой, где Пул на самом деле играет в шахматы со Смертью – Макс фон Сюдов делает то же самое в своем воплощении в качестве средневекового рыцаря, который играет против Смерти в «Седьмой печати» Бергмана.

* * *

Власть Кубрика над всем происходящим в Борхэмвуде и его практически сверхъестественное внимание к деталям были легендарными, как и некоторые его личные слабости, над которыми иногда иронизировали его молодые ассистенты, всегда за его спиной.

Его способность видеть обман обычно была немедленной и беспощадной. Однажды он задержался после обеда из-за мнимой проблемы с частью звукозаписывающего оборудования, Дерек Крэкнелл нес ему какую-то ахинею по поводу технических причин, он переварил все это, подождал еще несколько минут, а потом сказал: «Когда в следующий раз звукорежиссер поздно вернется с обеда, просто скажи мне об этом».

Он регулярно останавливал ассистентов, таких как Ивор Пауэлл, в коридоре и доставал кучу карточек для записей, во время чего просил ассистентов дать ему обновленные сведения о том или ином вопросе, пока быстро перебирал эти карточки и останавливался на самых важных вопросах, покрывающих разные аспекты съемок. Пауэлл быстро понял, что, если он чего-то не знал, то ему лучше так и сказать, чем рисковать блефом.

Когда Кубрик просил технических объяснений, он безжалостно ругал туманные мысли и частичное незнание людей, которые должны разбираться в своем деле. «Если ты не можешь объяснить что-то мне, ты этого не понимаешь, – сказал он специалисту по спецэффектам Брайану Лофтусу, которому пришлось признать, что он прав. Все, чего он хотел – это правды, отметил Лофтус, и если кто-то чего-то не знал, это было для него приемлемо, потому что это тоже было правдой, и этот кто-то мог решить свою проблему.

Быстро выявляя технические проблемы, Кубрик затем направлял на них свой интуитивный ум. После того, как оптический принтер насколько дней выдавал плохие изображения, которые выражались в излишней зернистости цветов, он потерял терпение от провальных попыток решить эту проблему и сам пришел, чтобы посмотреть на машину. Оценивая устройство вместе со смотрящим за ним Лофтусом, он спросил, хорошо ли он закреплен. «Насколько я знаю, да», – ответил Лофтус, указывая на то, что он был хорошо прикручен к бетонному основанию. На это Кубрик, который в тот момент держал в руках пластиковый стаканчик с водой, поставил его на машину. Они оба наклонились, чтобы с увлечением увидеть, что на поверхности воды появляется рябь. «Посмотри на это, Брайан, – сказал режиссер. – Она рябит. Его надо передвинуть». Установив проблему, они могли с ней справиться. Таких историй было много.

Что касается его слабостей, те, кто были близки к нему, могли отмахиваться от них как от слишком раздутых или даже надуманно созданных, но они существовали. Он был придирчивым в отношении гигиены, и он ненавидел находиться рядом с больным человеком. Если этого нельзя было избежать, он настаивал на том, чтобы все вокруг носили хирургические маски, чтобы уменьшить опасность распространения микробов. Вид крови заставлял Кубрика убегать в противоположном направлении. Мухи и другие насекомые были анафемой, и, несмотря на множество его обязанностей, он находил время на пристальное внимание к сеткам на окнах студии, которые не пускали насекомых в его рабочую обстановку. Как генерал Джек Д. Риппер в «Докторе Стренйджлаве», он настаивал на том, чтобы пить только бутилированную воду, из-за этого один ассистент получил негромкий смех из публики, так как он обманывал Кубрика, втихомолку заполняя пустые бутылки из-под Malvern водой из-под крана, которую он давал режиссеру под видом «новых» бутылок, когда тот просил. «Стэнли пил воду из-под крана 2,5 года», – сказал Брайан Джонсон.

Кубрик был заядлым курильщиком с 12 лет, под давлением Кристианы он убедил себя в том, что бросает, и поэтому не покупал сигарет. В результате он объективно был самым бессовестным стрелком сигарет в киноиндустрии Англии, и членам команды с маленькой зарплатой даже приходилось держать в карманах пустые пачки, чтобы они могли показать, что сигарет у них нет. Узнав, что происходит, смущенная Кристиана привезла в студию вагон коробок с сигаретами и тщательно следила за тем, чтобы их распределили по рабочим в качестве частичной компенсации.

Хотя истории о том, что он водит только на маленьких скоростях, отрицались некоторыми людьми, есть достоверные сведения, согласно которым в течение съемок «Одиссеи» Кубрик управлял автомобилем только на скорости, не превышающей им самим установленного лимита в 29 миль в час: методом дедукции он вычислил, что это максимально безопасная для жизни скорость, если он попадет в аварию на своем Mercedes или Rolls. Пытаясь скрыть то, что он знал, будет звучать странно, он объяснял таксистам, что восстанавливается после операции на спине, и им просто нужно ехать на небольшой скорости по якобы медицинским предписаниям.

Забота о собственной безопасности также лежала в корне его страха летать, который зародился из-за близкого к смерти опыта во время пилотирования самолета в конце 50-х. Однажды он сказал Роджеру Карасу, что быть храбрым – глупо; зачем тебе рисковать единственным шансом, который дает тебе жизнь, просто чтобы что-то доказать? Комментируя телосложение Гари Локвуда, Джереми Бернштейн сказал, что вдвоем они, должно быть, смогут повалить его. «Никогда не вступай в честную борьбу», – был ответ.

* * *

За три месяца съемок «Одиссеи» финансовое и материально-техническое давление так сильно навалилось на Кларка, что он наконец обрушился на Уилсона, который был по-прежнему в Лондоне. «Я теперь борюсь за то, чтобы закончить фильм, – написал он из Коломбо 12 марта, и имел он в виду не «Одиссею», а пародию на Джеймса Бонда. – Мне так надоела вся эта ситуация, мне она отвратительна, ведь теперь я знаю, что случилось. Я не доверяю себе написать это».

«На прошлой неделе я занял еще 10 тысяч, общая сумма теперь составляет 35 тысяч, чтобы мы могли продолжить. И теперь я слышу, что Rocket Publishing Co. (британская компания Кларка) потратила почти три тысячи фунтов, половину своего дохода, на фильм, и теперь у нее нет ничего в банке. Я даже не могу помочь своей собственной семье, и мне нечем покрыть следующий налоговый запрос. И хотя я очень не хотел этого делать, мне теперь придется занимать у Стэнли. Потому что из-за всех этих волнений я не могу ни спать, ни работать над романом. Буду ли я еще помогать тебе в каком-либо проекте, зависит от удовлетворительных ответов на мои предыдущие письма и от договоренностей, которых мы достигнем, чтобы уладить твои денежные обязательства».

Расточительность Уилсона заставила Кларка пересечь черту, которую он поклялся не пересекать. Теперь он занимал у Кубрика, и он был буквально у него в долгу – это сократило его прибыль, когда речь зашла о публикации романа. Несмотря на это, Кларк писал: «Я по-прежнему стремлюсь тебе помочь, даже несмотря на то, что я практически разрушил свою жизнь, чтобы это сделать». С поразительной откровенностью он продолжил: «Все, что я заработал за последние 10 лет, было вложено в твои проекты». Но как многострадальный родитель он закончил: «Между тем, чтобы ты смог там продержаться, пока я не приеду в Лондон 5 числа… Я попросил Кубрика предложить тебе несколько сотен, если они тебе нужны». Кубрик стал банкиром, так что Кларк смог продолжить финансирование своего партнера.

Финансовое давление на Кларка сделало необходимой продажу его книги. В марте они с Мередитом действовали согласно предположению, что Кубрик вскоре разрешит им продажу прав на книгу в жестком переплете, таким образом дав им время на монетизацию издания в мягком переплете со всей рекламной кампанией, подведенной под выход фильма. Они начали вести переговоры, в которых Кларк обманул Кубрика по поводу романа, а Мередит надавил на адвоката Кубрика Луиса Блау по поводу этого же самого, те двое сильно сопротивлялись, и коммуникация велась в обе стороны. Маскируя свои отказы разными причинами, режиссер просто не хотел давать разрешение. Его кредиты Кларку сняли некоторое напряжение. Те, кто были близки к Кубрику, понимали, что он просто не хочет, чтобы книга выходила до выхода фильма. Ему нужна была какая-то отговорка, и он сказал, что ему нужно время, чтобы предложить изменения, но это времени у него в тот момент не было.

Карас был близким другом Кларка, он ему доверял, и Карас знал о его финансовых проблемах и о вызванным им желанием поскорее отдать роман в печать после двух лет работы. Что было нехарактерно для плодовитого автора, за эти два года, кроме небольшого числа журнальных статей, он не написал ни одной значительной работы помимо «Одиссеи». У Караса не было иллюзий относительно источника финансовых проблем Кларка. «Его отношения, одни за другими, самые важные отношения в его жизни, были основаны исключительно на его гомосексуальности», – сказал он биографу Кларка Нилу МакАлеру в 1989. «Это стоило ему миллионов долларов… Он потратил миллионы долларов на эти отношения». Кларк, сказал Карас, «стал жертвой Майка Уилсона. Жестко». К этому давлению добавлялось то, что он поддерживал не только Уилсона, который очевидно был бисексуалом, но и его семью: его жену Лиз, их детей и даже мать Уилсона в Англии.

Кроме всего прочего, его совместная работа с Кубриком уже давно перешагнула через ее счастливую пору мозговых штурмов и прогулок. Карас мог оценить настроение Кларка во время съемок «Одиссеи», и то, что он видел, было не очень хорошо. «Я думаю, он очень расстраивался из-за всего этого, потому что он не контролировал ситуацию. У него раньше не было такого, чтобы он не контролировал свой собственный проект». Когда его попросили уточнить, он продолжил: «Артур не был счастлив… У меня были все поводы утверждать это… я видел лицо Артура, слышал, что он говорил, что Стэнли был неблагоразумным. Те выражения, которыми он бросался, и я знал, что вообще он редко высказывался негативно… Артур на все смотрел позитивно, он очень позитивный парень. У меня есть причина полагать, что он был отчаянно несчастлив из-за всего, что происходило». Что касается борьбы Кларка за завершение и продажи романа, Карас отметил:

«Он не мог закончить книгу… пока не будет закончен фильм, потому что он не знал, что Кубрик собирается делать дальше на съемках. В любой момент Стэнли мог повести себя как угодно, и книга могла смотреться нелепо по отношению к фильму. Его задерживали на этой точке. И его очень беспокоило, что Стэнли задерживает дату публикации книги. Это его волновало. Он слишком много об этом говорил, больше, чем о любом другом негативном элементе за все годы, что я его знал».

Несмотря на все это, Кларк показывал огромную лояльность по отношению к Кубрику. В ответ на повторяющиеся телеграммы и письма от режиссера, который справлялся с колоссальным напряжением текущего графика ежедневных съемок и одновременно со стрессом, который появлялся из-за попыток составить некую джазовую импровизацию из важнейших сюжетных точек, Кларк отгонял от себя нервные расстройства, он признался в этом Мередиту и продолжал ужимать и улучшать сюжет.

Как интуитивно заметил Локвуд в своем спонтанном пошлом рассказе Кубрику в прошлом месяце, реакции Боумена и Пула, когда они узнают о зарождающейся поломке ХЭЛа, сохраняют, как написал Кларк в письме из Коломбо 11 марта, «множество бесполезных вещей и устаревших фраз из предыдущих версий». Его детальное общение с режиссером в тот день представляет собой убедительное вмешательство, которое впоследствии сократит и сожмет историю, последовавшую за идеей Локвуда в катере, к девяти действиям, которые Кларк предложил Кубрику либо снять, либо использовать существующий материал для иллюстрации. К этому ключевому моменту на середине съемочного процесса план Кларка из девяти пунктов станет сценарием, которому следовал режиссер, хотя он эти пункты вырезал несколько позднее, частично инкорпорировав их в диалог астронавтов в катере, который к тому моменту еще не был снят.

Точно так же, как импровизации с диалогом Локвуда и Дулли были методично сведены к их сути, предложения Кларка были урезаны, но они прояснили историю: ХЭЛ спрогнозировал поломку антенны блока наведения «Дискавери», что потребовало выхода Боумена в открытый космос, чтобы проверить аппарат. Он тестирует его в отсеке с катерами, аппаратура работает исправно, и Центр управления полетами «намекает на то, что поломка может быть в ХЭЛе». Боумен и Пул обсуждают это с ХЭЛом, который «остается верным своим диагнозам и заявляет, что он прав. (Ваш отсек с катерами прослушивается в этом месте?)». Кубрик действительно разместил эту сцену в этом месте. Пул затем отправляется в свой судьбоносный выход в космос. «Если только я не страдаю шахматной слепотой и не могу увидеть очевидных шагов, это кажется намного лучшим ходом, – написал Кларк. – Также это более логично».

Вклад Кларка в фильм из Коломбо в марте 1966 года во время беспорядка в его личной и профессиональной жизни переосмысляет отрывки в середине фильма, производя именно тот фильм, который мы видим сегодня. Это служит убедительным доказательством ключевой роли, которую он играл даже во время этапа съемок.

* * *

Хотя такой же крутой, как были актеры на съемках, круче, чем Стив МакКуин, Кубрик часто выказывал последствия колоссального давления, когда он приходил домой в конце долгого перегруженного съемочного дня. Постоянные модификации сюжета и концепции давали свои плоды. Все смотрели на него в студии, и он не мог позволить себе ни малейшего признака слабости или неуверенности в себе. Находясь на безопасном расстоянии, однако, иногда он давал слабину. «Я не знаю, что я делаю, я понятия не имею!» – восклицал он с бледным от напряжения лицом. Временами он боролся «с ощущением, что он самое глупое животное, ходящее по Земле», вспоминает Кристиана. Пытаясь найти подход к сцене, он спрашивал: «Это звучит хорошо? Нет. Это звучит на самом деле напыщенно! Тупо!»

Обсуждая с ней проект, он отмечал, что работает над «одним из тех фильмов, где ты каждую минуту думаешь: “У меня есть решение”, когда на самом деле: “Я знаю, что у меня его нет”. Он перечислял людей, которых он раньше считал глупыми или достойными презрения, и говорил: «Я такой же как они. Почему я их критикую? Потому что думаю, что я лучше! Это действительно жалко». Утомленный Кубрик, который, казалось, заканчивает свою декламацию, зацикливался на актере, на диалоге, на неудаче на съемках или на технической проблеме. «Это непосильно, – говорил он. – И почему я решил, что смогу это сделать?

Я не представляю! Я даже не знаю, как… Я просто вырежу всю эту сцену!» Кристиана, состоявшаяся актриса, которая читала его сценарные изменения, усердно следила за изменениями в муже и понимала, что он был истощен, и что это лишь часть его работы, поэтому иногда она не соглашалась с ним и говорила: «Нет, это не правда! Это очень хорошо». После этого он либо пересматривал все, либо тут же приходил к решению, либо выкладывал свои мысли, иногда все это завершая фразой: «Я хочу гамбургер».

«А потом, в пять часов утра, он внезапно говорил: “Может быть, если он сначала придет и скажет это, это может сработать”, – вспоминает Кристиана. – Он находил, что в интеллектуальную игру стоит играть. Я думаю, он часто так делал с собой».

Иногда, после возвращения домой, он думал, что все, что он делал, не имеет никакого смысла, и переписывал все до самого утра, а потом возвращался на студию на следующий день, чтобы объявить об изменениях. Кубрик боролся с глубоким чувством стыда, что он все так неправильно начал и нанял дюжины людей и кучи денег, чтобы реализовать сценарий, который шел одним путем, а теперь он вдруг понял, что он должен полностью идти другим путем.

У Кристианы спрашивали, правда ли все это, правда ли, что великий Стэнли Кубрик на самом деле испытывал чувство стыда из-за его исправлений и модификаций, и она это подтвердила.

«Он чувствовал стыд?»

«Сильно».

«Но он уверенно вел себе в студии».

«Он пытался».

«У него это получалось. Я никогда не слышал, чтобы он…»

«Он это прятал. Он выглядел так, как будто он в себе не сомневается, да. Но он сомневался. У него постоянно были эти вспышки: “Я просто кретин”».

* * *

Снаружи Мозговая комната ХЭЛа, расположенная в павильоне 6, походила на странную инсталляцию: прямоугольник на четыре этажа, покрытый квадратным гнездом из соединенных трубок и планок, его настоящую форму было трудно различить. Поддерживающая установка из сетки была окружена 20-ю равномерно расположенными 10-киловатт-ными прожекторами, которые производили слепящий свет на 20000 киловатт, он был настолько яркий, что на возвышающуюся структуру практически невозможно было смотреть со стороны.

Температура внутри поднималась выше 32 градусов. Комната была построена из темно-серых металлических листов с сотней отверстий, расположенных равномерно и подсвеченных красно-оранжевым светом. Когда зажигали прожекторы снаружи, мозг ХЭЛа подсвечивался со всех сторон так, что он выглядел, по словам оператора Кельвина Пайка, как тостер изнутри. Дулли должен был «убить» ХЭЛа, влетев в люк и методично отсоединив высшие мозговые функции, пока компьютер просил его сохранить ему жизнь. Как и в сцене с аварийным выходом, он должен был быть подвешенным к одной нити проволоки во многих кадрах, но в этом случае не нужно было никакой особой акробатики.

«Я хочу, чтобы это было убийством», – сказал Кубрик Кристиане. Она очень хорошо помнит истоки и этимологию сцены. «Это была идея Артура. Стэнли ее написал. Но именно он, Артур, внедрил концепцию разума, как чего-то живого, – сказала она. – Разум – это жизнь. Если вы сделаете разуму больно, он этого не вынесет. Он знает, что вы его убиваете». Вспоминая о подходе своего мужа, Кристиана сказала: «Для него было очень важно, что компьютер страдает, когда у него вынимают кусочки мозга. Поэтому он подсветил все красным, чтобы все выглядело телесно».

Что касается ХЭЛа, поющего Daisy Bell (Bicycle Built for Two), это тоже было вкладом Кларка, включая постепенную деградацию песни во что-то едва различимое. Идея возникла во время его визита в Лаборатории Белла в 1962 году, где он услышал эксперименты с голосовым синтезом Джона Келли с компьютером IBM 7094. Ученому удалось заставить компьютер спеть предложение руки и сердца Харри Дакра 1892 года – это стало первой песней, спетой компьютером. Даже когда ХЭЛ умирал, он все-таки отсылал к значительному моменту в компьютерной истории.

Как и многие съемочные площадки «Одиссеи», Мозговая комната была опасным местом. Утром 15 июня электрик залез на самый верх конструкции и начал двигать один из массивных прожекторов, когда он потерял точку опоры и упал с высоты почти 35 футов на пол студии и сломал спину. Скорая помощь доставила его в ближайшую больницу, где ему спасли жизнь. Так как команда работала над простой киновставкой – телевизионным посланием с Хейвудом Флойдом, которое, вероятно, появилось вместе с предсмертными судорогами ХЭЛа, Кубрик выровнял кадр и оставил его Пайку и Крэкнеллу, а сам пошел работать в свой кабинет. Молодой ассистент Эндрю Биркин был там, когда начали говорить, что кто-то тяжело пострадал. «Господи, это ужасно, – сказал Кубрик озабоченно. – Это испортило кадр?»

Дулли знал, что стресс от потери товарища и дуэли с ХЭЛом дает свои плоды, и хладнокровие его персонажа должно было пошатнуться, и он готовился к сцене в Мозговой комнате, прокручивая в памяти мощное исполнение Бёрджесса Мередита в роли Джорджа в оригинальной киноверсии романа Джона Стейнбека «О мышах и людях» 1937 года. В конце фильма Джордж, осознавший, что его психически нездорового друга Ленни (Лон Чейни) вот-вот убьет желающая мщения толпа, решил застрелить его сам – совершить убийство из сострадания. Но сначала они начинают вспоминать о своей совместной мечте иметь свою собственную ферму с коровами, курами и кроликами. Затем с мрачной решимостью и очевидной печалью Джордж стреляет Ленни в затылок.

Если такая подача может показаться немного чрезмерной в игре Дулли, это только потому, что Кубрик значительно сократил сцену во время монтажа. В финальной версии актер говорит только два коротких предложения, когда делает лоботомию единственному разумному существу на двести миллионов миль: «Да, я хочу услышать, ХЭЛ. Спой мне». На самом деле сцена была снята со значительно большим количеством диалогов. У компьютера все еще оставалось большинство реплик, в то время как у актера было восемь последующих реплик на общую сумму более пятидесяти слов.

Сцена в мозговой комнате снималась на протяжении пяти долгих дней между 31 мая и 29 июня. К последнему дню сложная проводка была готова и Кубрик снял средний крупный план – вид сбоку на лицо Дулли сквозь его шлем. Съемочная группа соорудила специальный стул для актера, чтобы он мог слегка покачиваться вперед-назад, имитируя невесомость, пока с помощью маленькой отвертки откручивал прямоугольные блоки из оргстекла, в которых были заключены схемы логики и памяти ХЭЛа.

Лучшая игра Дулли пришлась на последний дубль последнего дня. «Послушай, Дэйв, мне правда жаль, я действительно сожалею обо всем», – сказал ХЭЛ, которого озвучивал Крэкнелл. Дулли продолжал работу не отвечая, методично, неумолимо. «Дэйв, даже осужденного преступника не казнят вот так», – умолял Крэкнелл. Плавно покачиваясь, со шлемом, напоминающим капюшон кобры, с возбужденным выражением лица решительного убийцы, как у Бёрджесса Мередита, Дулли был неумолим. «Пожалуйста… Пожалуйста, Дэйв, остановись… Дэйв, ты уничтожишь мой разум, как ты не понимаешь… Я стану ничем», – говорил Крэкнелл.

«Заткнись, ХЭЛ. Ты ничего не почувствуешь, как мы с Пулом, когда идем спать», – сказал, наконец, Дулли. Его взгляд скользнул по немигающему глазу ХЭЛа.

«Ну, я никогда не спал… Я… Я не знаю, на что это похоже», – сказал Крэкнелл.

«Это очень приятно, ХЭЛ. Это очень умиротворенно, очень умиротворенно».

«Что случится после этого?» – спросил ХЭЛ жалобно.

«Все будет хорошо», – сказал Боумен. Его внимание распределялось между его занятием и разоблачающим стеклянным глазом.

«Я буду знать что-то? Я буду мной?»

«Все будет хорошо», – повторил Боумен.

«Знаешь, Дэйв, я кое о чем подумал только что, – сказал ХЭЛ, – быстрая коричневая лиса перепрыгнула через ленивую собаку».

«Да, это так, ХЭЛ», – сказал Боумен, не прекращая вращать свою отвертку.

«Я подумал о кое чем еще, – сказал ХЭЛ, – квадратный корень из числа пи равен одной целой, семи, семи, двум, четырем, пять, трем, восьми, девяти, нулю». Если бы эта реплика вошла в фильм, она бы свидетельствовала о неполадке вычислительной системы компьютера.

«Да, это так, ХЭЛ», – повторил Боумен, двигаясь к завершению своей работы.

В этом кадре Кубрик снял, но не использовал глаз ХЭЛа, до этого светившийся своим обычным красным светом с желтоватым ободком – и ставший холодным и черным к концу сцены.

* * *

В начале подготовительного этапа Кубрик задумал документальный пролог, созданный, чтобы защитить «Одиссею» от некоторых недопониманий, введенных тогда широко-распространенными школой научной фантастики с Баком Роджерсом и маленькими зелеными человечками. Он включал в себя выдающихся ученых, таких как Фри-мен Дайсон, Маргарет Мид и Беррес Ф. Скинер, а также 18 других ученых, обсуждающих такие вопросы, как внеземная жизнь, космические путешествия и коммуникация между инопланетными цивилизациями. Пролог он доверил Карасу, и он действительно был снят на черно-белую 35-миллиметровую пленку в 1965 году. Карас даже слетал в Москву, чтобы снять выдающегося русского биохимика Александра Опарина, автора влиятельной теории эволюции под названием «первичный бульон».

Кубрик имел веские основания полагать, что он имел дело с убежденностью, что такие вещи не могут восприниматься серьезно серьезными людьми и поэтому «вряд ли могут быть основой того, что широко известно в киноиндустрии благодаря пустомелям как великие кинофильмы», как описал это Тони Фревин в его собрании интервью этих ученых на целую книгу в 2015 году (транскрипции этих интервью доступны широкому читателю, но реальная пленка, может быть, до сих пор есть где-то в хранилище Warner Bros.). Документальный отрывок, отметил Фревин, служил таким же целям, что и страницы с цитатами о китах и китобойном промысле, которые Мелвилл вставил в начало «Моби Дика» и которые предваряют бессмертную строчку «Зовите меня Измаил», которую все помнят как первую фразу книги. Они помнят ее именно в таком ключе, потому что цитаты не важны для истории Мелвилла – то же в конечном итоге понял Кубрик об интервью Караса. Это была «одна из немногих действительно плохих идей Стэнли Кубрика», – отмечает один из интервьюеров Джереми Бернштейн.

Несмотря на отвращение Кубрика, вызванное покровительственной манерой Карла Сагана во время их встречи в Нью-Йорке за год до этого, он с готовностью согласился включить его в пролог. Однако реакция Сагана на письмо Караса с приглашением к участию не смогла изменить отвращения Кубрика к молодому астроному. В своем первом ответе в феврале Саган спросил, сколько ему заплатят, как будто это единственная причина, по которой он соглашается. Карас ответил, что они не собирались платить. Во втором, 10 марта, Саган просил право на редактирование из-за «высокой частотности цитирования вне контекста и неправильных интерпретаций посредством монтажных склеек и наложений» в его «предыдущих работах с новостными медиа» – сказать по-другому, чтобы еще больше разозлить режиссера, просто было нельзя.

Отметив достаточно четко, что фильм не был документальным, «но коммерческим предприятием определенного уровня», Саган написал, что «научное введение очевидно сделано, среди прочего, чтобы заработать респектабельность для фильма, что является очевидно пунктом для переговоров». Он запросил 0,002 процента чистой прибыли фильма за каждую минуту его появления в нем.

Подталкиваемый разъяренным Кубриком, Карас ответил, что права на редактирование не будет, и также не будет денег. И Саган не попал в фильм.

* * *

Предпоследняя сцена «Одиссеи», воссозданная в гиперреальном номере отеля, следует за эпическим путешествием Боумена через Звездные врата. В ее основе лежит идея Кубрика и Кларка, что их выжившему астронавту-Одиссею потребуется место, в котором он сможет набраться сил после знакомства с местами, которые до него не видел ни одни человек. Предполагалось, что их комната будет похожа на сборный резервуар или клетку зоопарка. «Если бы в пробирке у тебя в лаборатории сидел инопланетянин, и ты бы хотел сделать так, чтобы ему было комфортно, чтобы наблюдать за ним, – сказал Кубрик Кристиане однажды, – ты попытаешься выяснить, что ему нравится. И если ты пороешься в голове человека, это место может выглядеть как роскошный номер отеля из иллюстрированной книги».

Изначально концепция вышла из кубриковских «роботов, которые создают викторианскую обстановку, чтобы успокоить героев», как написал Кларк в октябре 1964 года, а также из черновика текста самого автора, в котором он представлял, что Боумен ищет убежища в здании, которое может дать «ментальную безопасность, так как закрывает обзор на это невозможное небо». Элементы викторианской эпохи сдвинулись с июля 1965 года, когда Виктор Линдон уточнил Карасу, что мебель для комнаты должна быть из 2001 года. Только неделю спустя, однако, Тони Мастерс, который как художник-постановщик имел лучший доступ к мысля Кубрика, написал Карасу, что они на самом деле до сих пор не знают, из чего будет состоять комната.

Восприняв это довольно размытое руководство, Карас написал по своим контактам в Armstrong Cork Company – лидирующую американскую фирму по изготовлению настилов и потолочных материалов – предлагая им взять на себя роль изготовителей пространства. «Ситуация примерно такая написал он 29 июля, – когда главный астронавт прибывает… он попадает в то, что на самом деле является последовательностью комнат, которая является точной копией того… что он видит по телепрограмме с Земли. Вот что происходит: суперразум… воссоздает этот гостеприимный интерьер так, как он видит это по телевизору и как они предполагают выглядит все на Земле».

В ответе Armstrong Cork смоделировали индустриальную футурологию. Дизайнеры компании предложили комнаты, содержащие выдуманную высокотехнологичную мебель, которая могла исчезать в полу, когда она была не нужна. Потолки, писали они, могут быть сделаны «из ряда ламп», которые «двигаются взад и вперед… давая спокойный, волнообразный тип движения». Если нужны были лестницы, они должны быть невидимыми, пока на них не наступишь, и потом они должны снова исчезать после использования. «Они предлагают, чтобы пол был очень мягким, и, на самом деле, обитым, – подытожил Карас в своем письме Мастерсу. – Они говорят, что этот пол будет светиться, давать свет, давать очень теплый эффект непрямого света».

Однако к тому времени, когда реальная конструкция уже маячила на горизонте весной 1966 года, было очевидно, что предложение Armstrong, которое состояло в обстановке еще более футуристичной, чем интерьеры космических кораблей фильма, может не достичь желаемого эффекта. Такие декорации на самом деле создают ощущение, что эта обстановка «за бесконечностью» служит в качестве жилья для невидимых инопланетян, а не является искусственно созданной, чтобы успокоить Боумена. И от идеи, что выживший астронавт переключает каналы и находит программу, в которой показана эта комната, в которой он сидит, уже давно отказались.

К тому времени вера Кубрика в суждения Мастерса была такой же сильной, как его допускающее «доверяй, но проверяй». Дизайнер спас ситуацию после фиаско с монолитом из оргстекла, быстро придумав то, что вскоре назовут возможно самым мощным двойственным объектом в истории фильма. Все его интерьеры были изящны. Теперь все обсуждения были сфокусированы вокруг съемок последнего появления черного монолита и трансформации Боумана, и Мастерс предложил другое элегантно простое решение. «Почему бы нам не сделать спальню во французском стиле? – сказал он. – Я имею в виду, если вам нужна спальня, она может быть какой угодно. Но мы может достаточно хорошо сделать французскую спальню. Мы сделаем ее в приятных мягких серо-зеленых тонах».

Кубрик оценил эту идею. «Окей, – сказал он, кивая. – Давайте сделаем французскую спальню».

«Что-то вроде того», – сказал Мастерс об этом разговоре в 1977 году. Решение было принято за считанные секунды.

Когда он продумал свою комнату в стиле рококо Людовика XIV, он, однако, сохранил важный элемент от Armstrong Cork – мягкую подсветку пола. Декорации Мастерса были сооружены в павильоне 4, используя вездесущую подложку Борхэмвуда – стальные трубки, которые подвешивались примерно на 12 футов над полом студии, чтобы вместить прожекторы. Пол съемочной площадки был сделан из другого знакомого материала – оргстекла, в этом случае из квадратной плитки. Освещение достигалось благодаря 370 тысячам ватт, светящим снизу, что создавало что-то наподобие Сахары для команды внутри, эту ситуацию один из монтировщиков MGM попытался исправить при помощи гигантской гнущейся трубки кондиционера, которую периодически засовывали в ванную, но она не охлаждала съемочную площадку достаточно. Прожекторы периодически деформировали плитки, которые приходилось менять.

Хотя для зрителя эффект был практически подсознательным, соединенная спальня и ванная Мастерса не имела дверей и окон. Так как стеновые панели можно было убирать во время съемок, с точки зрения зрителя из инопланетной клетки Боумена не было выхода.

Сцену снимали во второй половине июня, и в первый раз потребовалась работа Стюарта Фриборна, который тогда уже считался одним из лучших гримеров мира. Фриборн сделал слепки лица Дулли в январе, и с тех пор создал несколько резиновых масок, которые при прикреплении и дополнении в течение 10-часовых гримерных сессий трансформировали лицо героя несколько раз от изначальной версии его 30-летнего лица и сквозь время к смертному ложу Боумена. Эта сцена включала в себя последний ужин 80-летнего старика и последний вздох человека за 90.

Спустя несколько недель после символического конца съемок основной части фильма, который к тому моменту уже был отложен на два месяца по отношению к изначально намеченному графику съемок, люди начали выбывать из проекта. После сцены в Мозговой комнате Крэкнелл ушел в другой фильм и через несколько дней был заменен неопытным Ивором Пауэллом, который в середине съемочного процесса перешел из должности помощника Караса в Лондоне в должность одного из ассистентов Кубрика. Джеффри Ансуорт снял номер отеля, но его хотели тут же на съемки британского мюзикла, и он не был доступен на съемках «На заре человечества».

Эпизод изображает четыре трансформации единственного выжившего члена «Дискавери». Впервые Дулли появляется в своем космическом катере, кажется, он пережил нервный срыв после его прохождения сквозь Звездные врата. Мы видим его опять через окно катера, он стоит в красном космическом костюме с широко раскрытыми глазами, очевидно с точки зрения дрожащей, только что прибывшей версии его самого. Более близкие кадры показывают, что это более взрослый Боумен с морщинами, ему примерно между 60 и 70, он безучастно смотрит в то место, где больше нет катера. Он идет в ванную, исследуя окружающую обстановку, кажется, в первый раз. Он видит себя в большом зеркале, он онемело воспринимает вид своего собственного морщинистого лица. Он слышит звук столовых приборов и выходит из дверей ванной, чтобы увидеть 80-летнего Боумена со спины, который сидит за столом под картиной маслом. Наконец, 80-лет-ний Боумен видит финальную версию себя в кровати.

Съемки в номере отеля длились восемь дней, включая ряд действий, неиспользованных в финальной версии. 23 июня 70-летний Дулли шел к месту, где только что стоял его космический катер, потом он вставал на колени, чтобы пощупать пол, где он только что стоял. Поднимаясь, он внезапно почувствовал головокружение и упал в кресло, все еще в космическом костюме. Постепенно он начал замечать, что на кровати появилась аккуратно сложенная одежда – скрытое приглашение снять костюм. Медленно поднявшись, Дулли осматривает одежду. Потом он идет в ванную, после чего он слышит, как его более старая версия ест за обеденным столом, как в финальной версии. В сцене также присутствует разный реквизит, который никак не использовался. Например, телефонная книга, которую Боумен должен был открыть, чтобы увидеть лишь белые страницы внутри.

Сцена дала Дулли возможность показать свои актерские таланты, чего на самом деле не было в предыдущих сценах. Его дрожь и ступор в катере по прибытии выглядят чрезвычайно убедительными. Его 80-летнее воплощение становится своего рода минималистичной симфонией негибких артритных движений. В одном особенно долгом дубле в пятницу 24 июня съемка из долли, в которой 70-летний Боуман видит более старого себя из ванной, когда последний сидит и ест, 80-летний Боуман что-то чувствует, поворачивается на своем месте, встает и приближается к камере, чтобы заглянуть в теперь уже пустую ванную. Он видит, что там никого нет, и возвращается на свое место. Кубрик оставил заметку синими чернилами в непрерывном ежедневном отчете: «Прекрасная актерская игра!»

В этот день Дулли посетила идея. Предыдущие два перехода между инкарнациями его персонажа были сняты так, чтобы их можно было смонтировать в конце, чтобы каждая склейка обозначала прыжок от точки зрения его более молодого персонажа к более старому, что Кубрик мягко дополнил звуковым дизайном картины. Теперь Дулли сидел за столом, а камера Panavision с высокой платформы смотрела вниз на него, пока он сам осмотрел на небольшой столик, на котором стояло два хрустальных бокала, и внезапно придумал, как обозначить последний переход между его возрастными инкарнациями. «Стэнли, ты не возражаешь, если я уроню этот стакан? – спросил он. – Позволь мне найти другой способ быть в моменте или слышать что-то, или чувствовать что-то. Позволь мне разбить бокал и во время движения наклона к нему дай мне почувствовать это ощущение, прямо посередине этого движения, что это не повторение того же самого, что я делал раньше в таких ситуациях».

Заинтригованный, Кубрик рассмотрел предложение. «Окей, это неплохо», – подумал он, отправив реквизитора принести дополнительный бокал. Они сняли идею Дулли дважды с общего и среднего плана с платформы. Затем после множества дублей они опустили камеру на пол и сняли в третий раз, теперь с высоты стола и со стороны – лучший угол для запечатления момента, когда Дулли смотрит на бокал, но его внимание постепенно смещается от разбитого бокала под ним к кровати, где еще более старая версия его спокойно дышит на своем – их – последнем издыхании: взгляд сквозь прищуренные глаза с едва скрываемым недоверием. И снова Кубрик синими чернилами написал высокую оценку в отчете: «Очень хорошо».

Хотя может показаться, что это менее значительный вклад в фильм, чем придумка Локвуда в космическом катере, в нем нет поясняющего эффекта для структуры фильма, но бокал Дулли разбивается в момент самой идеологически нагруженной финальной сцены многоуровневой структуры «Одиссеи». Каждое действие в пугающе гулкой французской спальне Мастерса отражает потенциально аллегорическое значение. Это пробивающий момент, этот бокал, падающий в закрытом пространстве, и он дал основание для множества интерпретаций десятилетия спустя. В конце концов, это вероятно настолько же важная сцена, как и сцена Локвуда в космическом катере. Отзываясь в метафизическом смысле где-то за бесконечностью, это одновременно становится манифестацией склонности человека к ошибке, к каждому бокалу, который когда-либо разбивался на еврейской свадьбе, удару литавров, символизирующему смерть Бога, это становится метафорическим символом, похожим на вспышку просветления коана в Дзен-буддизме, и так далее и тому подобное[16].

Это также, конечно, еще один пример того, как когда-то стремившийся стать джазовым барабанщиком человек имеет врожденную способность слушать и адаптироваться к участникам его команды – теперь Кубрик был лидером кинематографического искусства, и он по-прежнему имел способность слушать, оценивать и подталкивать таланты своих актеров к максимальному уровню.

Он был дальше больше, чем это. Спустя шесть месяцев после того, как его актер на главную роль покинул Борхэмвуд, Кубрик написал письмо продюсеру Дэвиду Волперу. «Понимаю, что вы рассматриваете Дулли на роль в своем фильме», – написал он невыразительным тоном интернациональных телеграмм: «Он отыгрывает расслабленные сцены так же хорошо, как и нервные. Вы не найдете лучшего актера или более контактного, или более умного. Я думаю, что он – один из лучших актеров в мире».

Он не получил роль.

Глава 7

Пурпурные сердца и никакой страховки

Лето – зима 1966

Любая технология, превосходящая по уровню известные нам, неотличима от магии.

– ТРЕТИЙ ЗАКОН КЛАРКА

Закончив работу над основным объемом съемок, Кубрик сфокусировался на двух проблемных вопросах. Во-первых, необходимо было создать спецэффекты, которые превратили бы фильм в убедительное подобие будущего, в котором космос освоен – выполнить наружную съемку полетов космических кораблей и шаттлов, «Дискавери», Лунного автобуса, а также выхода в открытый космос – и, помимо этого, разнообразить неопсиходелические кадры для Звездных врат, которые Кубрик отснял на той заброшенной нью-йоркской фабрике по производству нижнего белья в 1965 году.

Второй проблемой стал эпизод «Заря человечества». По изначальному плану к работе над прологом о человекообразных обезьянах следовало приступить сразу после окончания съемок сцены в отеле, но в процессе то и дело стали возникать различные трудности, решение которых занимало целые месяцы. Это был ряд важных вопросов: от грима (который Стюарт Фриборн пытался сделать максимально правдоподобным, чтобы его племя доисторических дикарей не выглядело как сборище молодежи в костюмах обезьян) и места съемок (работа на юго-западе Африки или в пустынях Испании была отсрочена самим режиссером, который не желал так далеко выезжать и предложил искать локации в других краях) до драматического содержания – конкретного порядка действий наших волосатых предков, вынужденных бороться за выживание четыре миллиона лет назад.

Когда в апреле Кубрик написал Кларку с предложением внести изменения в «Зарю человечества», тот, закончив работу над фильмом Уилсона, находился в отеле Челси в рамках лекционного турне по США. Кубрик настаивал на том, чтобы отказаться от идеи, будто монолит (пока что называемый «Кубом» в письме) должен быть показан открыто передающим аудио- и видеоинформацию австралопитекам. Режиссер считал правильным, что содержание посланий будет оставаться неизвестным для предводителя племени, Смотрящего на Луну. «Следующей загадкой должно быть содержание послания, – писал он. – Даже не принимая в расчет то, что это будет лучшей формой повествования, я считаю, что если мы не будем показывать изображения в Кубе, то сможем избегнуть бесхитростной простоты, на пороге которой находимся сейчас».

Раскрытие посланий в буквальной манере, которой предполагалось следовать ранее, «в конце концов приведет к разочарованию от того, что их смысл остался тайным для Боумена. В то же время, если мы покажем именно результаты уроков монолитов в действиях Смотрящего на Луну, а затем именно результаты станут видны Боумену (в облике Звездного ребенка), то мы придержимся принятым нами правилам», – подчеркивал режиссер. Затем он поднял еще один вопрос: задуманная ими схватка двух враждующих племен, под предводительством Смотрящего на Луну и Одноухого, не должна быть показана до того, как проявится эффект послания – угрожающих воплей и рыков каждому будет достаточно для обозначения своей территории. «Я представляю момент появления оружия более значительным, когда ему предшествует безвыходное положение и отсутствие борьбы», – писал Кубрик. И затем: «Они не просто создают оружие, а нарушают давнее перемирие у водопоя и вторгаются на чужую территорию». Эти поправки, «затрагивают как сценарий, так и роман», – уточнил режиссер, добавив, что еще не перечитал черновик текста Кларка.

Последнее замечание было немаловажно, ведь оно приподняло тонкую завесу над тем фактом, что Кубрик все еще был против публикации романа. Это упорство, по словам режиссера, было вызвано отсутствием времени для изучения текста – и все же роман не мог быть опубликован без его правок. Не существует никаких свидетельств о том, как Кларк отреагировал на предложение Кубрика, но, очевидно, писатель не был настолько согласен с режиссером, чтобы изменить свой текст – даже из-за беспокойства того о «бесхитростной простоте» сюжета. Напротив, вскоре Кларк телеграфировал о том, что вылетает в Лондон для завершения работы над публикацией книги.

Ответ Кубрика от 19 апреля последовал мгновенно, прямо и, на случай, если одного раза будет недостаточно, был отправлен дважды. «Пожалуйста, не приезжай только для того, чтобы убедить меня отказаться от известной тебе позиции насчет романа», – писал он. «Никакие возможные убеждения не смогут на нее повлиять. Прошу прощения за упрямство, но я чувствую, что должен поступить именно так. Не трать зря время на поездку сюда», – следовало далее.

Кларк сообщил, что приедет в любом случае – что и произошло. В сообщении от его агента подчеркивалось, почему он был так встревожен. Помимо неукоснительных доводов о стоимости дальнейшей отсрочки, в письме Мередита приводился прогноз вырученных средств в случае, если контракт будет подписан к 1 мая – всего через несколько недель. Сумма доходов за журнальную сериализацию и продажу прав в Великобритании потенциально составила 250 тысяч долларов. Такая сделка могла бы решить все финансовые проблемы Кларка и оставить множество денег в придачу. За это стоило побороться.

Когда через несколько дней Кларк появился в студии, где шли съемки в центрифуге («зловещее зрелище с душераздирающими звуками и неистово палящими лампами»), Кубрик сам затронул этот вопрос. Убеждая, что не хотел бы выпускать роман до выхода фильма, он отметил, что его широкий прокат не состоится до конца 1967 или даже 1968 года. (Широкий прокат «2001» в его более доступной 35-милли-метровой версии действительно не случился до осени 1968 года.) По словам Кубрика, даже если назначить премьеру на апрель 1967, «она пройдет всего в нескольких «синерамах», что даст нам немного воздуха». (Премьера 70-миллиметровой версии фильма состоялась через год, 2 апреля 1968 года.)

Хотя это означало, что Кларк останется в тени, Кубрик настаивал на том, чтобы публикация книги состоялась одновременно с премьерой второй, 35-миллиметровой версии фильма, которая последует за 70-миллиметровой – так называемой «road show». Слова, которыми Кубрик пытался приуменьшить последствия премьеры в «синераме», были неискренни – ведь фильм был показан в ведущих мировых кинотеатрах весной и летом 1968 года. Кубрик нарушал их устное соглашение, о чем прекрасно знал, но не отступал от своей позиции. Более того, он требовал, чтобы Кларк и Мередит никому не показывали рукопись, пока он не поставит на ней свою подпись. У Кларка, вновь столкнувшегося с «истинным лицом кубриковской решимости» – в определении писателя Майкла Герра. – не оставалось другого выбора, как уступить. И все же он поручил Мередиту продолжить попытки заключения сделки, не упуская мысль, что готовый контракт может изменить мнение Кубрика.

Артур Кларк, как и полагается послушному исполнителю, в компании Роджера Караса и Майка Уилсона вскоре отправился в частный зоопарк в английском городе Нанитон, где Уилсон заснял громогласных шимпанзе и мрачных необщительных горилл. Работа над эпизодом «Заря человечества» продолжалась.

* * *

Незаметно прокладывая свой путь на фоне всех этих событий, до сих пор отмеченный лишь звездочкой в сноске к послесловию руководства по кино, один «мальчик на побегушках» был в то время ответственным за горячие напитки и списки холодных звонков. 21-летний Эндрю Биркин был удивительно красив – возможно, все же не в такой мере, как его тогда еще неизвестная сестра Джейн. Молодой человек из хорошей семьи, потомок «этого урода Георга II», как он выражался относительно короля XVIII века, был сложным студентом и вкусил немало розг, прежде чем окончательно бросить свою элитную частную школу.

Как и большинство молодых ассистентов, которые занимались коммуникациями между отделами в Борхэмвуде, Биркин получил свою невысокую позицию с помощью родительских связей. Его мать, Джуди Кэмпбелл, известная актриса театра, была в числе любимиц у драматурга Ноэла Кауарда. Его отец был офицером Королевского военно-морского флота, заслуженным героем Второй мировой войны, который в безлунные ночи управлял высокоскоростными артиллерийскими катерами по Ла-Маншу, чтобы высадить разведчиков на французском берегу.

Британская классовая система в Борхэмвуде была такой же жесткой и непререкаемой, как и по всей стране. Предполагалось, что отпрыски рабочего класса должны мечтать о профсоюзном билете, выданном торговцами; они могут стать электриками, плотниками, штукатурщиками, механиками, водителями и так далее. Напротив, дети высшего класса должны соперничать на пути к управленческим и творческим позициям, ассистировать режиссеру, оператору, продюсеру.

Хотя и вынужденный держаться в рамках этой системы, Кубрик был представителем совсем другого общества, где уровень социальной мобильности был гораздо выше, и на вершину взбирались наиболее одаренные. Вот почему Тони Фревин, сын одного из водителей съемочной группы, смог стать ассистентом режиссера, престижная должность которого обязывала иметь профсоюзный билет только от «Ассоциации кинематографа, телевидения и объединенных техник». Прыгнув выше головы, он стал одним из «парней Стэнли» – небольшой группы трудолюбивых молодых людей, которые самостоятельно распоряжались студией, своим временем, ежедневно распивали превосходные бутылки вина из погреба ресторана кинокомпании и были «нерушимы» – как, смеясь, отозвался один из них, продюсер Айвор Пауэлл.

Первые шесть месяцев в Борхэмвуде Биркин был скорее наблюдателем, очарованным съемочным процессом, хотя официально бывать на площадке вне перерывов на чай ему не разрешалось. Этот необычный запрет был озвучен после того, как руководство увидело, что Эндрю вне всяких сомнений отъявленный киноманьяк, дорвавшийся до рая. Будучи отправленным на срочное задание, он частенько часами задерживался на площадке, поглощенный процессом.

Периодически проявлялись и более рискованные склонности. Однажды Биркин отправился на разведку в один из звуковых павильонов, который не был забит устройствами для «2001» – тот, где Роман Полански в тот момент запечатлевал Шэрон Тейт, покрытую пеной для сцены в ванной из фильма «Бал вампиров». С самым деловым видом неся пустую коробку для кинопленки под мышкой, Биркин со скучающим выражением лица забрался на подвесные леса для установки света, незаметно пробрался к месту прямо над ярко освещенной ванной и устроился там, жадно поглощая сцену глазами.

Работа в студии требовала от Эндрю безукоризненного знания расположения съемочных локаций, имен и должностей всех людей на площадке, а также количество сахара, с которым они пьют чай или кофе. Кроме того, он впитывал всю возможную информацию, на которую натыкался, и даже предпринял нечто наподобие самостоятельной разведывательной операции. Воспользовавшись поручением отксерокопировать сценарий на раннем примитивном аппарате, он прочитал весь текст, хотя для работников, занимающих младшие должности, это было строго запрещено мнительным Кубриком. Обшаривая отсек в космической капсуле во время ланча, Биркин умудрился запереть себя внутри и полчаса неистово колотил по стеклу, пока проходивший мимо заведующим реквизитом не освободил его. Так Эндрю был спасен от позорной судьбы – быть обнаруженным кем-то из основного состава создателей фильма, что повлекло бы за собой куда более серьезные последствия.

Однажды, когда Биркин совершал свой обыкновенный утренний обход офиса, заводя часы, в отделе продюсера Виктора Линдона он наткнулся на конфиденциальные финансовые документы, что, в случае обнаружения, было бы основанием для незамедлительного увольнения. Когда он все-таки был застигнут врасплох, Биркин искренне ответил возмущенному Линдону: «Просто мне все это крайне интересно». Смягчившись, продюсер сообщил, что эти данные еще более секретны, чем сценарий. «Мы не можем допускать, чтобы все знали, кому сколько платят», – продолжил Линдон. Когда Биркин поклялся никому ничего не говорить, Линдон отправил его восвояси. На этот раз все обошлось лишь предупреждением.

На протяжении всех этих злоключений Биркину все же выпал счастливый случай. В начале марта Эндрю услышал о том, что с подноса Гари Локвуда продолжает падать еда, когда он прикреплен к обеденному столу в центрифуге. Упав с тридцатифутовой высоты, клейкая смесь разлетелась по белому полу, и требовалось несколько часов, чтобы ее удалить; съемки отложили на следующий день. Дома Биркин вместе с матерью попытались создать новый состав смеси, укрепив ее двойным количеством желатина. На следующий день его съедобная антигравитационная еда была благодарно принята отделом реквизита – если не самим Локвудом, который должен был ее съесть – и использована в дальнейшем. Хотя тот самый «мальчик на побегушках» решил их проблему, Кубрик этого так и не узнал.

Однажды майским вечером Биркин был вызван на ночную смену. У Эндрю были смешанные чувства – обычно он шел ужинать со своей девушкой, актрисой Хэйли Миллс – но оплата была хорошей. Небольшая группа, включая дизайнеров, декораторов и арт-директора, собралась перед детально выполненной сценой, работой дизайнера Тони Мастерса, которая заполнила три четверти самой большой площадки Борхэмвуда. Почти 19 квадратных футов, где ранее располагалась космическая «Станция-5», теперь были заполнены огромной холмистой поверхностью, испещренной валунами. Нарисованный задник продолжал африканский пейзаж до темно-синего неба над горизонтом. 3D-панорама была весьма убедительной, и все же нарисованный задник придавал ей явно искусственный вид, будто диораме дикой природы из Музея естествознания. Это было колоритно, жизнеподобно, но совершенно нереально.

Стояла теплая весна, огромные грузовые двери студии были распахнуты настежь, и около шести часов мерседес Кубрика въехал прямо внутрь. Растянувшееся было в улыбке лицо режиссера постепенно приобретало задумчивый вид, пока он разглядывал муляж пустыни юго-западной Африки. Биркин был неподалеку, заваривая чай, пока настраивались различные световые приборы. Менеджер съемочного процесса Клифтон Брэндон стоял рядом. Оба были на достаточном расстоянии, чтобы услышать слова Кубрика: «Ребята, да это же никуда не годится».

«Что он сказал?» – спросил Брэндон Биркина.

«Это никуда не годится», – повторил Эндрю.

«Что значит, никуда не годится? – настаивал Брэндон, – на это потрачено 55 тысяч долларов!»

«Откуда мне знать, он просто так сказал», – ответил Эндрю. В конце концов, он был всего лишь одним из ассистентов младшего звена, и это был его последний рабочий день.

Подкатив тележку с напитками ближе, он услышал восклицания Кубрика: «Не могу поверить, что во всей Англии нет ни единой пустыни. Я ведь не прошу Сахару, я прошу немного песчаных насыпей!»

На это последовал ответ арт-директора Джона Хосли: «Стэнли, ты же знаешь, что мы все обыскали, нигде нет ни единой пустыни».

В этот момент в памяти наполненного адреналином Эндрю вспыхнуло шероховатое изображение в старом учебнике по географии. Настал его момент.

«Я знаю, где найти пустыню!» – объявил он. Взгляды всего руководства второй по величине студии Англии обратились к этому неизвестному парню.

«Ты кто?» – спросил Кубрик.

«Ассистент по напиткам», – ответил Эндрю и в знак подтверждения указал на тележку.

«Знаешь, где найти пустыню?» – потребовал Кубрик.

«Сейчас не вспомню, но посмотрю в книге, что у меня дома».

«Точно? Ты в этом уверен?»

«Да, я принесу ее завтра».

Джон Алькотт, ближайший помощник Джеффри Ансуорта, представлявший на собрании операторскую команду, наблюдал эту сцену с тайным удовольствием. У Эндрю, разбившего свою машину несколько месяцев назад, и у Алькотта, чья пассия жила неподалеку от Биркина, было своеобразное соглашение. У Алькотта была машина, но не было прав. У Бирки-на были права, но не было машины. Так что они каждый день ездили вместе. И конечно, ассистенту оператора было хорошо известно о карьерных неудачах Эндрю. «Возможно, это твой шанс», – сказал он на пути домой.

Эндрю молниеносно отыскал дряхлый школьный учебник с двумя черно-белыми фотографиями дюн Формби – участком прибрежных песков, обращенных к острову Мэн и расположенных севернее Ливерпуля. Вырезав и прикрепив их к картону, он принес их в студию на следующий день. В сопровождении Алькотта, который поручился за него предыдущим вечером перед Кубриком, он направился в офис режиссера.

«Ладно, тогда поезжай туда и сфотографируй все», – сказал Кубрик, изучив снимки: «Знаешь, как пользоваться фотоаппаратом?»

«Да, наверное», – неуверенно отозвался Эндрю.

«О, этому я тебя научу», – заверил его Алькотт. Забрав Биркина в операторский отдел, он снарядил его оборудованием, включавшим в себя компас – чтобы тот смог отметить расположение севера и юга на снимках. Посоветовав Эндрю захватить портативную пишущую машинку, чтобы и письменно все задокументировать, Алькотт объяснил, что Кубрик хотел бы увидеть. «Не подведи меня», – сказал он напоследок.

Биркин поспешно направился домой за вещами, а затем на вокзал. Люди, которых он обеспечивал горячим чаем предыдущие месяцы, уже забронировали полулюкс в отеле Swank Adelphi и выдали ему конверт с деньгами. Увидев по прибытии, что у него всего час до наступления темноты, Эндрю прыгнул в такси и помчался к побережью. Там он с досадой обнаружил, что, хотя дюны в Формби действительно существуют, на участке появились низкие строения и сосновые деревья. Делая все возможное, он выбирал низкие ракурсы, чтобы замаскировать дома и успешно отснял серию фотографий, не забыв отметить на них север. В отеле он проработал до двух утра, чтобы составить из фотографий несколько панорамных мозаик. Затем он приложил несколько листов с детальным описанием увиденного, обернул все это крафтовой бумагой и подписал: «Стэнли Кубрику».

Сев на поезд в половине пятого утра, Эндрю прибыл обратно в Борхэмвуд примерно за час до назначенного звонка в отель. Он убедил охранника пропустить его в офис Кубрика и оставил результат своей экспедиции на столе великого режиссера. Покинув здание прежде, чем кто-либо мог его заметить, Биркин опять поехал на вокзал и сел в поезд до Ливерпуля. На вопрос, почему он решил вернуться в Ливерпуль в тот день, Биркин ответил: «Я хотел, чтобы это было похоже на чудо, что-то невероятное. Потому что знал, что это мой единственный шанс».

В отеле около десяти часов утра его встретили со словами: «Мистер Биркин, они пытались до Вас дозвониться». Когда он дошел до номера, телефон уже звонил. Это был Виктор Линдон. «Не знаю, что ты сделал, – говорил он, – но Стэнли хочет втрое увеличить твою зарплату и достать тебе профсоюзный билет. Возвращайся как можно скорее».

На Ливерпульском вокзале Биркин сел на второй за тот день поезд до Лондона. В этот раз он прислонился к оконному стеклу и проспал всю дорогу. За прошедшие сутки он провел в ней десять часов.

В Борхэмвуде он был тут же отправлен на дневное совещание руководства художественного отдела. Кубрик, Линдон, Мастерс, Хоесли и Эрни Арчер были в сборе, и Биркин успел лишь бросить взгляд на панораму из своих снимков, расположенных в центре стола, как Кубрик произнес: «О, привет, Эндрю!», будто они были знакомы тысячу лет. «Ты всех знаешь?»

«Да, конечно, всем привет!» – отозвался Биркин, приветствуя тех, кому приносил чай большую часть года.

«Итак, господа, – начал Кубрик. – Я хочу, чтобы вы объяснили мне одну вещь: как так вышло, что вы потратили тысячи фунтов и шесть месяцев на поиски пустыни в Великобритании и не нашли ни одного варианта, но стоит нам поручить это ассистенту по напиткам, как, потратив всего двадцать фунтов, он находит пустыню в течение 24 часов?»

* * *

Помимо неопределенной ситуации с местом съемок, целые месяцы оставался нерешенным и вопрос о том, как изобразить наших доисторических предков. Ни Кубрик, ни гример Стюарт Фриборн ни в коей мере не были расистами, но, отталкиваясь от африканских корней человечества и того, что наши древние предки имели темную кожу, их поиски изначально были чреваты недоразумениями.

Ранее, в 1966 году, Фриборн запланировал первую версию костюма австралопитека с маской на целую голову, а позже нашел пожилого низкорослого сотрудника MGM афро-британского происхождения. С помощью Тони Мастерса, который проникся проблемой – и с одобрением заметил «более мудрый» вид подопечного («здорово продумано, это хорошее начало», – сказал он). – Фриборн одел мужчину в коридоре корпуса № 53, и вдвоем они представили его Кубрику.

«Боже правый, ребята, о господи!», – отреагировал режиссер не слишком ободряюще. «Это просто провал. Ужасный костюм. Господи, мы ведь толком даже еще ничего не начали! Это просто ужас. Окей, скажите бедному парню, чтобы снял маску». После некоторых усилий человек успешно освободил лицо от тесной резины. Заинтригованный Кубрик приблизился, изучая черты мужчины. «Бесподобно!», – воскликнул он. Так Кубрик и его помощники решили, что «Заря человечества» может быть снята в другую из ранних доисторических эпох, что позволит им представить на экране больше протолюдей неандертальского типа. Это потребует меньше усилий от Фриборна и будет выглядеть более реалистично. Фриборн объявил кастинг для молодых темнокожих подростков обоих полов, изучил неандертальское строение и приступил к работе, дополняя актерам брови, щеки, губы и подбородки. В результате его модели выглядели как нечто среднее между современным человеком и неандертальцем.

Хотя проблема костюма была устранена, появились новые препятствия, из которых, правда, Кубрик воспринял всерьез лишь одно. Какой точной бы ни была палеонтологическая достоверность, новый подход грозил потенциальной пиар-катастрофой, о чем вскоре сообщил Роджер Карас.

В самый разгар борьбы за гражданские права в США, когда вся Африка к югу от Сахары сбрасывает оковы колониального гнета, они собираются сравнить темнокожих с человекообразными обезьянами? Вторая сложность заключалась в том, что неандертальцы были гораздо менее волосатыми, чем австралопитеки, что в свою очередь неизбежно означало видимость гениталий и женской груди. Это было просто недопустимо для фильма, рассчитанного на широкую аудиторию. Изучив подопытных Фриборна, Кубрик и сам убедился в наличии проблемы. Он не мог выкрутиться из положения, кроме как снимая их по пояс и издалека. Вскоре режиссер понял, что это бессмысленно, и попросил Фриборна прикрыть им пах еле заметным, но надежным способом.

Фриборн, обладавший отличным чувством юмора и любовью к проказам, принял вызов. В 1940-х, пробиваясь в закрытый мир кино, он успешно превратил себя в абсолютно правдоподобного Хайле Селассие, а затем сговорился с другом, который возил его по Англии в сверкающем кабриолете. Это, разумеется, попало в многочисленные новостные сводки, где сообщалось, что умолчавший о своем визите император Эфиопии был замечен разъезжавшим по Англии. Теперь же он собрал всех подростков в своей мастерской, расположенной на самом верху – чтобы токсичные испарения от экспериментов с резиной не распространялись по всему зданию. Там они подверглись максимально нарушающему личные границы кастингу гениталий, и ассистенты гримера намазывали кожу вазелином, чтобы не выдирать лобковые волосы при отрывании пластыря, с самым извиняющимся видом.

Затем он смастерил «эти маленькие пластиковые штуки… со специальными затяжками, которые мы используем для париков». Они были достаточно широкими, объяснил он: «потому как что-либо узкое не будет все скрывать, и будет врезаться в кожу». Финальным результатом были плоские, «почти невидимые» накладки на гениталии. «Мы сделали их достаточно хорошо, их почти не было видно», – отзывался Фриборн.

«Проблема заключалась в том, что актеры выглядели совершенно кастрированными. Суть картины составляло появление инопланетных существ на Земле, которые хотели удостовериться, что это самые создания не погибают от голода или чего-то другого. Инопланетяне должны были знать, что это единственные существа на планете, которые могут постепенно стать подобными им. Само собой, что земляне должны были размножаться, чтобы продолжать род, но было очевидно, что с получившимися людьми такого не могло бы произойти. Единственным выходом было вернуться примерно на миллион лет назад, к человекообразным обезьянам. Так они могли быть полностью покрыты шерстью».

В результате, все еще надеясь провести съемки летом, весной 1966 года Фриборн трудился над созданием правдоподобных питекантропов. В то время Кубрик полусерьезно рассматривал идею съемок в юго-западной Африке, где пустыни точнее всего соответствовали периоду и ситуации, которые они надеялись изобразить. А именно времени четыре миллиона лет назад, когда наши еще не прямоходящие предки только спустились с деревьев и пытались выжить в условиях надвигающейся засухи.

Нехотя распустив своих неандертальцев, Кубрик заметил, что ассистент его фотографа Джонни Джея, 18 летний Кит Хэмшир, обладал телосложением, которое точно подходило для роли предводителя голодающего племени – Смотрящего на Луну. Кубрик попросил Джея одолжить ему Кита и отправил молодого человека во владения Фриборна.

Там Хэмшира попросили раздеться, чтобы с помощью специального раствора сделать слепок со всего тела. Затем в ноздри последовали трубочки, и то же проделали с его лицом. «А затем Фриборн поворачивается ко мне и говорит: «Что же, теперь нам нужны зубы!»», – вспоминал Хэмшир. «И дальше мы делаем зубную пластину. К этому моменту все уже знают все о моих внутренностях».

«Но хуже всего было, когда дело дошло до глаз. Меня отправили к лондонскому окулисту, и он должен был сделать слепок с глаза. Выглядит это примерно так: они приставляют к твоему глазу воронку и наливают в нее что-то вроде крема. Ты лежишь, и видишь, как это направляется к твоему глазу, и ничего не можешь с этим поделать. И внезапно оно достигает твоего глаза, и теперь ты чувствуешь, очень хорошо чувствуешь, что ты уже на пределе. А потом надо двадцать минут ждать, пока это все застынет. Потом они пытаются это отлепить. А это, знаете ли, не так-то просто, отлепить все это. Думаешь: “Отлично, ну теперь-то я пойду?” – “Нет-нет-нет. Теперь другой глаз”».

Вскоре после этих мучений, для которых потребовались проволочные зажимы для век, которые позже Кубрик прославил в фильме «Заводной апельсин», настал день, когда Хэмширу выдали новые зубы, карие линзы, латексную маску и мохнатый костюм. Ушло около пяти часов болезненной работы, которая закончилась гораздо позже обеда (которого у Кита не было), и Кубрик, отобедав, прибыл посмотреть, как Фриборн (тоже пообедавший) делает финальные штрихи над обликом Хэмшира.

«Это действительно начинает выглядеть очень, очень хорошо», – сказал Кубрик одобрительно. Стоя позади Фриборна, режиссер рассматривал новоиспеченного австралопитека. Внезапная мысль пришла ему в голову.

«Кит, как же ты выживешь при 50 градусах жары?»

«Понятия не имею, Стэнли», – ответил ошеломленный Хэмшир. «У меня есть одна отличная идея», – сказал Кубрик после некоторых раздумий: «Мы попросим электрика поставить обогревательные лампы в каком-нибудь отдельном пространстве, нагреем воздух до 50 градусов и посмотрим, как ты сможешь двигаться, ладно?»

«Конечно, Стэнли», – ответил Хэмшир. Он так и не пообедал.

«Итак, на мне был весь костюм целиком, я бегал и прыгал наверно около полутора часов, а потом просто рухнул на землю. Грим стал растворяться, это было ужасно. В конце концов он сказал: “Да, это абсолютно нереально. Мы это никак не сделаем. Количество времени, грим, делать все это там – это слишком”. И я не думаю, что Стэнли хотел туда отправиться в любом случае, потому что он ненавидел путешествия».

* * *

Кубрик просил Кларка никому не показывать текст романа, пока у него не найдется времени его перечитать, и Кларк с неохотой согласился. Но, учитывая продолжающиеся увиливания режиссера, Кларк не принимал это соглашение настолько серьезно. Скотт Мередит предлагал роман разным издателям на протяжении всей весны. В начале июня Мередиту поступило значительное предложение насчет книги от Дональда Файна из Dell Publishing. Файн обозначил 160 тысяч долларов авансом и предполагаемо высокий процент от продаж. В письме Кларку Мередит подчеркивал беспрецедентность этой сделки. Он закончил телеграмму словами: «Поздравляю! Вау!»

Цифры были значительно выше, чем предыдущие расценки Мередита (250 тысяч долларов, в которые входили все второстепенные права и зарубежные редакции). Dell Publishing обещали увеличить эту цифру по мере дополнения других прав. Если бы сделка состоялась, безденежный Кларк получил бы почти 100 тысяч долларов по его договору 60/40 с Кубриком – практически 720 тысяч долларов в сегодняшней валюте.

Разумеется, обещанное разрешение финансовых затруднений Кларка привело к полному раздору между соавторами «Космической одиссеи 2001 года». Крайне озабоченный вопросом конфиденциальности – разумеется, именно это было причиной того, что режиссер не хотел выпускать книгу раньше фильма – Кубрик был раздосадован. 13 июня Мередит написал Кларку: «Если говорить прямо, пришлось выбрать между тем, чтобы показать текст всем возможным покупателям именно сейчас, или забыть о публикации книги». Он подчеркнул, что правки вовсе необязательны, издатели «считают это шедевром в чистом виде». Если бы Кубрик настаивал и дальше, то пришлось бы редактировать роман до середины июля или вовсе оставить надежды на его выход.

Содержание вежливых (вежливо-разъяренных) сообщений, которыми Кубрик и Кларк обменялись тем летом, всего лишь намечено в книге Кларка 1972 года под названием «“Затерянные миры” 2001». Другие намеки обнаруживаются в его незавершенном фрагменте для журнала Life, где он рассказал, что Кубрик был «абсолютно не убедим, когда что-то задумывал. Слезы, истерики, обиды, угрозы не могли сдвинуть его с места ни на один миллиметр. Я пробовал все». Хотя вероятно, что фраза было задумана лишь как удачный оборот, свидетельства указывают, что Кларк был искренен насчет каждого пункта.

Кларку было хорошо известно, как щепетильно Кубрик относился к авторскому праву, и даже публично уменьшил заслуги Терри Саузерна в создании сценария фильма «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» в 1964 году. Как бы то ни было, любой намек на то, что роман может выйти без имени Кубрика на обложке был равнозначен пушечному выстрелу в его сторону. И все же Кларк решился сделать именно это, что сообщается в письме от 15 июня. Направив режиссеру предложение издательства, Кларк якобы передал слова сожаления Мередита о том, что тот показал текст (на деле их не было). Затем он продолжил в письме: «Издатели в таком восторге от книги, что, по-видимому, предложили бы те же условия, если бы я числился единственным автором. Вероятно, я должен делать это с большой неохотой, но я действительно хочу увеличить Вашу долю – 40 процентов, которой Вы располагаете сейчас».

В ответ Кубрик наконец нашел время для внушительного списка предлагаемых правок, в целом на девять страниц. Они были датированы 18 июня 1966 года и содержали «несколько сложных и порой нелицеприятных предложений», как заметил Кларк. В романе монолит был кристально прозрачным, что было невозможно исполнить в фильме. Кубрик писал: «Раз уж книга выйдет раньше фильма, почему бы не вставить в текст то, что будет выгоднее для картины. Я бы хотел, чтобы монолит был прозрачным, но это невозможно. Предлагаю сделать его черным». Прочитав описание Кларка, где блок заставляет Смотрящего на Луну «дергаться как марионетку в руках кукловода», Кубрик заметил, что «такие буквальные описания происходящего убивают всю магию».

Несколько комментариев сообщали то, как он собирался снять «Зарю человечества». Прочитав описание того, как монолит проектирует многообещающие видения в головы австралопитеков, в которых они сыты после убийства, Кубрик заметил:

«Эта сцена мне всегда казалась неубедительной. Они могут быть спасены от голода, но они никогда не будут сытыми, шелковистыми и довольными. Такого не происходит и в 1966. Я думаю, однажды Куб должен исчезнуть. И тогда Смотрящий на Луну и его племя, проходя мимо огромного слоновьего скелета, который они многократно видели на пути к корму, внезапно заинтересуются этими костями. Они начнут их двигать и швыряться, и вся эта сцена будет освещена какой-то магией в романе, и в итоге в, самом фильме. И уже отсюда они приближаются к пасущимся животным, с которыми обычно делили корм, и совершается убийство».

Кроме того, он отверг короткую главу, где Кларк попытался провести прямую между событиями, случившимися четыре миллиона лет назад, и двадцать первым веком. «Я считаю, это очень плохая глава, которой не должно быть в книге. Слишком педантично, лишено драматургии и разрушает чарующий переход от австралопитеков к 2001 году». Замечания Кубрика действительно были нелицеприятны, хотя они также объясняли его подход к съемкам этого эпизода. Как бы то ни было, наличие сотрудничества между писателем и режиссером дало Мередиту разрешение на заключение сделки с Dell Publishing. К середине июня Кларк окончательно уверился, что достиг цели. 22Космической одиссеи 2001 года июня он написал редактору журнала Look: «Я наконец выбил уступку со стороны Стэнли. Надеюсь, книга выйдет к концу месяца».

Он был настроен слишком оптимистично. Правки Кубрика были выполнены только до конца главы «Заря человечества», и вскоре Кларку снова пришлось просить режиссера потрудиться. Как заметил сам Кларк не без сочувствия: «Он работает по 20 часов в день, почти засыпает в студии. Мои издатели вовсю вырывают книгу, и если они не получат ее в течение нескольких недель, я рискую потерять как минимум сотню тысяч долларов. Тем не менее, Стэнли не дает мне ее выпустить, и у него нет времени на редактуру. Он делает все, что может, но работает до изнеможения».

Наконец, 4 июля Кубрик прямо отказался от контракта с издательством, пока осенью у него не появилось бы время на дальнейшие правки. Теперь, совсем распрощавшись со своей легковерностью, Кларк писал другу: «Настолько осточертела ситуация, что в любой момент думаю бросить все и отправиться в Коломбо, зализывать раны». Существуют свидетельства, что он угрожал Кубрику судом и действительно изучил возможность такого исхода. Мередит, обеспокоенный срывом сделки, убедил Файна, что, хотя задержка неизбежна, публикация действительно состоится. Результатом этого стала двухстраничная реклама, размещенная в Publishers Weekly. Кларк, все еще ожидая подписи Кубрика, запланировал печать книги на август.

Чтобы умиротворить своего партнера, Кубрик, вероятно, искренне веривший, что закончит съемки вовремя, написал Кларку 12 июля с новым предложением. Он отказывался от «всей или частичной» доли своего аванса «за международную публикацию романа, чтобы увеличить Вашу долю до цифры, максимально близкой к той, на которую Вы рассчитывали изначально. Я восстановлю свою долю позже за счет доходов с продаж», – писал режиссер. В случае согласия Кларк должен был подписать и вернуть письмо назад – что он и сделал.

Очевидно, вероятность судебного разбирательства была у Кубрика в мыслях даже после этого. Весь август и сентябрь его письма Роджеру Карасу, который к тому моменту вернулся в Нью-Йорк, содержали предупреждения: «Держись подальше от Dell Publishing, ничего не обсуждай с Артуром или кем-то еще, делай вид, что ты не в курсе происходящего. Есть вероятность судебного иска, и все, что ты скажешь, они смогут использовать против нас».

Той осенью Dell Publishing отозвали свое предложение – «сдерживая предпринимательские слезы», как заметил Кларк. Все же Файн, который, очевидно, верил в сделку, оставил шанс для нового контракта в случае согласия режиссера. К середине сентября Кларк уединился на Шри-Ланке и продолжил одалживать деньги у Кубрика[17].

* * *

Разыскав первую местную пустыню, Биркин был отправлен на поиски других. Вскоре он обнаружил заброшенный медный рудник XVIII века в Уэльсе – впечатляюще опустошенный золотисто-оранжевый пейзаж с рельефными скалами и каменными обвалами под названием «Гора Парис». Кроме того, он нашел еще одну дюнную пустыню – Ньюборо Уоррен. При юго-восточном ракурсе она казалась окруженной отдаленными холмами. Последнее было особенно оценено Кубриком, который даже отправил Тони Мастерса взглянуть на это. Однако к этому времени наступила осень, и идея съемок на локации отпала в связи с погодой.

Дни становились короче, Биркин вернулся домой и был направлен в быстро разрастающийся отдел спецэффектов, где должен был вести учет вещей и расширять мастерскую по изготовлению миниатюрных моделей. Помимо отточенного интерьера центрифуги теперь требовалось выполнить и соответствующие наружные виды. Спрос на инженеров, способных создать космический корабль для «Одиссеи», был высок. Теперь, когда приостановилась работа в студии и съемки «Зари человечества» были в неопределенном состоянии, оказалось, что Тони Мастерс выполнил свои контрактные обязательства и требовался для работы над другим фильмом. Однажды в офисе Кубрика Биркин и специалист по визуальным эффектам Брайан Джонсон наблюдали сцену его ухода.

«Ты не можешь уйти!» – воскликнул Кубрик, узнав о причине визита. «Мне ужасно жаль, Стэнли, но, боюсь, время пришло», – вежливо отозвался Мастерс.

«Но ты не можешь», – настаивал режиссер.

«Почему?»

«У нас еще не разработан дизайн посадочной площадки на Клавиус». «А, – понимающе сказал Мастерс, доставая из кармана ручку. – Есть бумага?»

Сев за стол, он молниеносно нарисовал чертеж купола лунной посадочной площадки – некое подобие семиугольника. «Вот, держи», – решительно сказал Мастерс, вручая листок Кубрику. Хотя рисунок и был выполнен за считанные секунды, многочисленные выдвижные сегменты включали в себя именно столько деталей, сколько было необходимо Джонсону и остальным создателям модели для начала строительства. Это был последний вклад Тони Мастерса в «Космическую одиссею 2001 года».

Несколько десятилетий спустя, когда в одном из разговоров всплыло его имя, Дуглас Трамбулл сказал: «Тони Мастерс однозначно был одной из ключевых фигур в истории успеха “Одиссеи”, он был блестящим и удивительно одаренным дизайнером, всецело ответственным за крайне сложную иллюзионистскую работу». И далее: «Не только оформление съемочного пространства, но хитрые приемы расположения камер и съемки вверх ногами – все это было результатом его невероятного мышления… Которое никогда не было оценено в достаточной степени».

Вступив в новую должность, Биркин ближе познакомился с тем, чем занимался Брайан Лофтус, специалист по визуальным эффектам. Кубрику нравилось находить молодых людей с багажом знаний в какой-то области, вкладываться в их развитие и давать им поле ответственности. Лофтус был в числе самых молодых специалистов страны, которые знали, как работать с «цветоотделенным позитивом» – техникой фотографии, при которой каждый из трех цветов проявленной негативной пленки воспроизводится на мелкозернистой черно-белой пленке. В то время эта техника была единственным способом обработки отснятого материала без значительной потери качества изображения.

После того, когда все три цвета – желтый, голубой и пурпурный – отделялись друг от друга, появлялось больше возможностей использовать каждый из них. Кубрик заказал из Лос-Анджелеса единственный оптический принтер в мире, который мог бы так работать с 65-милли-метровой пленкой, и поручил его Лофтусу. Работая с новым аппаратом, Брайан обнаружил, что при случайных удачных ошибках – например, воспроизводстве разделенных цветов на негативе в неправильном порядке или «неверных» настройках диафрагмы – можно было получить нереальные, психоделические сочетания цветов.

Открытие произошло во время того, как Кон Педерсон создавал инопланетные пейзажи для сцены прибытия на Юпитер в эпизоде «Звездные врата», часть которого была отснята в Нью-Йорке в 1965 году. Кон уже взял на себя контроль за всей цепочкой создания спецэффектов и, разумеется, был невероятно занят. Его рисование продвигалось не так быстро, как того требовалось, и не было достаточно правдоподобно.

Увидев эксперименты Лофтуса, Биркин задумался о том, что иноземные пространства можно было создать гораздо быстрее, и предложил показать пленки Кубрику. Однако Лофтус не был на такой короткой ноге с режиссером и не решился на это. Видя его нежелание, Биркин предложил сделать все самому. С разрешения Брайана он взял несколько примеров полученного эффекта, вскоре названного «пурпурные сердца» в честь треугольных таблеток амфетамина, популярных тогда в некоторых субкультурах.

«Что ты предлагаешь?» – спросил Кубрик, с интересом разглядывая распечатки.

«Что если мы прикрепим камеру к полу вертолета и снимем пейзажи в Шотландии или у моря? А Брайан сделает свое волшебство».

«Окей, так и сделаем»[18].

* * *

Одним из немногих занятий, которые интересовали Биркина в школе, была картография. Много лет спустя он достал карты Шотландии для предварительного исследования местности, и вскоре к ним присоединились топографические схемы и обозначения возвышенностей, что позволило бы установить количество света на различных участках. Тогда же он стал изучать вертолеты. Ему было 21, а он уже был назначен режиссером-постановщиком воздушной части съемок одного из самых значительных проектов в мире.

Их выбор пал на «Алуэтт», маленький и маневренный французский вертолет с большим лобовым стеклом, которым управлял отчаянный французский пилот Бернард Майер. Они задействовали оператора Джека Атчелера, который работал с Джоном Фордом и Отто Премингером и снимал оба фильма «The Beatles. Вечер трудного дня» и «На помощь!». Для съемок был разработан особый способ фиксации камеры к нескольким слоям амортизатора, расположенного над люком. Места должно было хватить только на трех человек, камеру и кипу кассет кинопленки.

Съемки были назначены на вторую половину ноября. Биркин запланировал несколько низковысотных полетов над различными локациями: островом Скай; Внешними Гебридскими островами; Бен-Невисом, самой высокой точкой Великобритании; и вытянутыми фьордами соленого озера Лох-Роаг. Эндрю представил Кубрику 20 страниц заметок. Его исходных метод был прост: «Я просто подумал о всех местах, куда хотел бы попасть». Конечно, по пути предполагалось открыть и другие места. На плоскогорьях их должна была встречать машина с топливом, следовавшая следом.

Первые несколько дней погода была сомнительной, но Эндрю нетерпеливо настаивал лететь в любом случае. «Задумав что-то, я был одержим результатом», – сказал он. На первой площадке на северо-западе им удалось получить кадры низковысотной съемки Галлоуэйского региона Шотландии, но вертолет часто трясло сильными порывами ветра. Зная, что для панорамного объектива их 65-миллиметровой камеры требовались самые низкие из возможных ракурсов, Биркин настаивал на предельно допустимой высоте. «Когда вы в вертолете при таком ветре, вы – игрушка в руках высших сил», – вспоминает он. На третий день, когда они оказались в городе Тарберт, главном поселении на Хэррисе, острове Внешних Гебридов, Атчелер дал понять, что с него хватит.

Тем вечером он предложил Эндрю выпить в баре отеля. Во время разговора он спросил Биркина, сколько у того детей. Узнав цифру, которую ожидал услышать – ноль – Атчелер сказал: «А у меня трое, и дай-ка я тебе скажу: ни один фильм не стоит человеческой жизни».

«Бернард бы не делал ничего, что не было бы безопасно», – попытался возразить Эндрю.

«Ты шутишь? Он такой же чокнутый, как и ты!» – парировал Джек («Тут он был прав, – вспоминает Биркин. – Бернард погиб во время съемок фильма “Битва за Англию”»): «Ты рискуешь моей жизнью наравне со своей, – продолжал Джек. – Так что удачи тебе, но я отчаливаю».

В британской киноиндустрии те, кто не имел подходящего профсоюзного билета, не могли распоряжаться камерой, а новый билет Биркина был в области режиссуры. Увидев испуганное лицо Эндрю, Джек попытался его успокоить: «Не волнуйся, никто ничего не узнает. Знаешь, как пользоваться пленкой?» Эндрю получил соответствующие инструкции касательно диафрагмы и экспозиции, после чего Джек сел на ближайший паром и оставил Биркина и Майера снимать оставшиеся кадры.

Камера Panaflex не могла быть повернута или сдвинута – это было целиком во власти Бернарда Майера. Фактически им не был нужен оператор. «Поначалу упав духом, вскоре я однозначно воспрянул», – вспоминает Биркин. Пилотируя на небольшой высоте, им удалось отснять кадры волн, песка, грязи, озер, заливов, островков, долин, скал, пастбищ, естественных арок и 4400-футовый вид на Бен-Невис. Последнее включало в себя мимолетный взгляд на заброшенную метеорологическую обсерваторию, все еще узнаваемую, хотя и преобразованную «пурпурными сердцами» в пылающие оттенки оранжевого и голубого; пейзаж, видимый «За гранью бесконечности» Дэвида Боумена.

* * *

Майк Уилсон отлично проводил время в Лондоне. Благодаря средствам его спонсора, он смог перевезти туда свою очаровательную жену Лиз – сингало-шотландку такой красоты, что в разговоре с Кларком Кубрик назвал ее самой красивой женщиной из всех, что он видел. Еще Уилсон вполсилы руководил изданием своей пародии на Джеймса Бонда. Когда он не был занят вечеринками с гитаристом Rolling Stones Брайаном Джонсом и его приятелями, Уилсон отправлялся с Кларком в Борхэмвуд, где пытался быть полезным.

Одним из тех, с кем он подружился за это время, был новозеландский поэт Джон Эсам. Отправившись в путешествие в Лондон через Морокко, Грецию, Францию, Джон провел год в «Отеле битников» в Париже, где повстречал писателя Уильяма Берроуза и поэта Лоуренса Ферлингетти. В 1965 Эсам сотрудничал с американским мимом Дэном Рихтером, редактором подпольного литературного журнала Residu, чтобы провести знаменательный вечер поэзии в Royal Albert Hall – невероятное межкультурное событие, которое включало выступление Аллена Гинзберга и Лоуренса Ферлингетти. В 1966 Эсам стал первым человеком в США, арестованным за распространение ЛСД, однако годом позже он был оправдан.

Съемки таинственного фильма Кубрика вызывали немало слухов в Лондоне, и причастность к внутренним делам Борхэмвуда придавала Уилсону дополнительный вес в глазах окружающих. Однажды, деля косяк с Эсамом, он упомянул, что был в курсе тех сложностей, с которыми боролся режиссер, и не сомневался, что профессиональный мим сможет ему помочь. «Я знаю отличного мима, Дэна Рихтера, он мой хороший друг», – мгновенно отозвался Эсам. Вскоре он отправил Уилсона по адресу Рихтера, которому объявили, что его хотел бы видеть Стэнли Кубрик.

Низкорослый косматый обладатель больших усов, ярких глаз и экспрессивной манеры движения, Рихтер следовал своим хиппи-путем в Лондон из США. Всего несколькими годами ранее он был солистом Американского театра мимов в Нью-Йорке, но, оказавшись под влиянием писателей Олдоса Хаксли и Джека Керуака, решил уволиться, путешествовать по миру и экспериментировать с разными формами расширения сознания. Во время пребывания в Японии он изучил драматические приемы двух видов японского театра: «но» и «кабуки». Там же началась его дружба с концептуальной художницей Йоко Оно, продлившаяся всю его жизнь. После зимы в Индии и практических учений в Афинах, во время которых он и его жена Джилл запустили свой литературный журнал и приобрели героиновую зависимость, он добрался до Лондона. Там, как он слышал, наркоманы имели право получить регистрацию и не иметь проблем с законом.

В отличие от европейской пантомимы, Американский театр мимов ценил актерские качества, которые затем оттачивались до чисто физических телодвижений. Театр был основан Полом Кертисом, учеником Ли Страсберга, который в свое время создал совершенно новый метод актерской игры. Кертис заметил Рихтера, когда тот был еще студентом, и обучил его уникальным техникам. Позднее Рихтер стал участвовать в его постановках, где мог удерживать внимание зрителя на протяжении примерно 25 минут, что для обычного мима было большой редкостью. Кубрик еще не подозревал, что вскоре встретится с единственным человеком в Великобритании, который был способен решить его проблемы.

Что касается Рихтера, он не пытался найти работу. Он получил достаточно внимания СМИ после чтений в Royal Albert Hall и стал давать частные уроки пантомимы в Лондоне. Но он восхищался тем, что создавал Кубрик, и был счастлив с ним познакомиться. В конце октября он прибыл в офис кинокомпании, рассчитывая лишь на консультацию, но не на собеседование. Будучи впечатленным «великолепным» убранством студии, Рихтер поразился видом сборной конструкции, «которая выглядела как место, где оставляют мусор для уборщиков». Там его встретил Виктор Линдон и проводил в «очень маленький офис, до потолка заваленный книгами, рисунками, планами и различными объектами… все это было похоже на лавку старьевщика». Несколькими минутами позже послышался бронкский акцент, раздававшиеся инструкции, и затем появился «этот взъерошенный парень с приятной улыбкой», который с самого начала был «таким простым, открытым и дружелюбным», что Рихтер наконец почувствовал спокойствие.

Кубрик обозначил проблему, закончив свою речь словами: «Дэн, они не могут выглядеть как актеры в костюмах обезьян». Удивляясь своей смелости, Рихтер тут же ответил, что знает решение. Это не была та задача, которую можно было решить одним единственным способом, но, скорее, их комбинацией, в которую входило «обхитрить» зрителя приемом под названием «условность». Классическим примером условности, по мнению Рихтера, был «пловец» французского мастера пантомимы, Жана-Луи Барро. Все тело пловца было расположено горизонтально за исключением одной ноги, которая, словно у аиста, стояла на земле. Казалось, что туловище плывет по воде, и, как ни странно, благодаря этой нескладной ноге он был еще более убедителен. Хотя условность словно говорила «вы не должны этому верить», движения Борро были настолько искусны, что создавали особое напряжение, подталкивая зрителя к доверию.

«Проблема в том, что как здорово бы вы ни слепили костюмы, внутри них все равно будут актеры, – заметил Рихтер. – Так что вам нужно это преодолеть, и способ – вовлечь зрителя в причины происходящего, в чувства тех, кто присутствует на экране, и так он поверит тому, что увидит. Если австралопитеки будут реальными персонажами, с настоящими надеждами и стремлениями, у вас будет шанс убедить в этом аудиторию». Качественная актерская игра сможет сделать то, с чем не справится костюм.

Уверенный тон, которым говорил Рихтер, мог принадлежать скорее кому-то, кто занимал высшую должность в этой сфере. Несмотря на сценический успех, ему не приходило в голову, что его могут рассматривать как артиста или хореографа. Он полагал, что в итоге Кубрик «наймет какую-нибудь знаменитость» и просто наслаждался разговором. При беглом взгляде, какой мог быть брошен при таких обстоятельствах, он был под впечатлением от чистосердечия режиссера, а еще более от его выбора рабочего места. Хотя Кубрик распоряжался одной из самых крупных студий в Англии и мог бы обосноваться лучше, он работал в «маленьком непритязательном кабинете в этом странном сооружении». В отличие от многих других, на кого Кубрик производил пугающее впечатление, Рихтер находил его обворожительно умиротворяющим. «Он был коренастым, но не большим. Этаким забавным персонажем, вроде эльфа».

Спустя полчаса Кубрик сказал: «Все это звучит отлично, но я вас не знаю. Мне ужасно нравится все, что вы говорите, это правда похоже на решение проблемы, но как мне положиться на то, что это сработает?» Он намекал на то, что у Дэна практически не было резюме. Рихтер воспринял это не как скептицизм, а как начало «годового пути совместного решения задач». Актер поднялся в места. «Я могу продемонстрировать, если у вас есть двадцать минут», – сказал он. Улыбаясь, Кубрик ответил, что у него в распоряжении может быть и больше. «Нет, – сказал Рихтер, – мне нужно двадцать минут, два полотенца, гимнастический костюм и сцена».

Вскоре Виктор Линдон пригласил Рихтера в гримерную. Дэн знал, что сможет изобразить и примата, но он хотел показать Кубрику пару других персонажей. Много лет он жил с одним по имени Джо – полоумным напористым параноиком без какой-либо материальной формы, если ему не придавал ее Рихтер. Теперь он призвал Джо на помощь, объяснив ему, что вместе они притворятся обезьянами. Джо решил, что «это как-то тупо», на что Рихтер ответил, что их ждет знаменитый режиссер. «Джо все это было не слишком по душе, но все же он согласился», – вспоминает Рихтер спустя десятки лет.

Забравшись в черный гимнастический костюм с помощью участливого ассистента, Рихтер запихнул под плечи полотенца, чтобы они казались больше. Только когда он встал перед зеркалом, его вдруг озарило, что приятная беседа каким-то образом перетекла в прослушивание перед одним из величайших режиссеров мира. Сделав несколько глубоких вдохов, он прогнал все мысли, вызвал Джо и отдался в его власть. Подбородок выдвинулся вперед, брови сдвинулись, руки удлинились, а грудь выпятилась. Пружинистой походкой полоумный приятель Дэна вышел на обозрение Кубрика и Линдона. Щурясь и отворачиваясь от яркого света, Джо всем своим видом говорил: «Какого черта тут творится?», и затем, заметив две сидящие фигуры: «Вот дерьмо, а это еще что такое?» Рихтер, часто обращавшийся к Джо, дал своему новому обезьяно-человеку полную свободу передвижения в «его хулиганской, задиристой манере». После чего подошел к самому краю сцены и нагло уставился на Кубрика бессмысленным обезьяньим взглядом.

«О, это превосходно!» – воскликнул режиссер. Джо испуганно отпрыгнул и молча возвратился в гримерную. Спустя несколько мгновений на сцену вышел не Джо, а совершенно иной персонаж: робкий, беспокойный примат, напуганный окружающим пространством и ослепленный светом софитов. Наконец, Рихтер достиг центра сцены, вновь посмотрел на Кубрика и вышел из образа. «Что ж, достаточно, – сказал Кубрик, улыбаясь. – Думаю, Вы показали все, что нужно. Это было прекрасно».

Много лет спустя Рихтер прокомментировал эти перевоплощения так: «Персонаж делает то, что хочет. И ты ему позволяешь. Ты как будто забрался внутрь него. И с точки зрения креативности, персонаж – это еще и дверь, ведущая к волшебству. Происходят вещи, о которых ты никогда не подозревал. Ты сам себя удивляешь».

Во время приезда Рихтера в Борхэмвуд в предварительных планах Кубрика были съемки в юго-восточной Испании всего через 10 недель. Пережив свой человеко-обезьяний опыт, Кит Хэмшир вернулся к занятию фотографией и теперь был ответственным за хлопотливые фотопроцессы студии – и все это в возрасте 19 лет. Несколько месяцев назад он был отправлен на фоторазведку в испанскую пустыню Табернас, и теперь Кубрик заваливал Рихтера вопросами. Где они могли достать целое племя австралопитеков? Если не было достаточно мимов, мог ли Рихтер обучить актеров подобной манере движения? А в костюмах? Возможно ли приступить к съемкам в Испании через 10 недель?

Рихтер отвечал, как мог. На последнее он твердо сказал: «Я не смогу сделать все именно так, как вы хотите». Смягчившись, Кубрик попросил его написать краткий план того, как он бы взялся за эпизод «Заря человечества».

Когда Рихтер вернулся на следующий день, он был немедленно принят на должность.

* * *

Вероятно, самое захватывающее зрелище за время создания фильма можно было наблюдать высоко над сценой № 4 в определенные дни июля, августа и до осени 1966 года: там каскадер Билл Уэстон висел на проволоке во время съемок его выхода в открытый космос. Тридцать футов над цементным полом и отсутствие права на ошибку. Тросами управлял Эрик Даннинг, которого тренировал Артур Кирби – человек, впервые продемонстрировавший эту технику в сенсационной постановке «Питера Пэна» в Лондоне в 1904 году. Бесстрашные трюки Уэстона, которые совершались без страховки, стали одними из самых физически и технически сложных сцен «Одиссеи». Сделанные за многие годы до появления компьютерных эффектов, они представляют собой крайне выдающийся и чрезвычайно недооцененный момент в истории кино. В своей убедительной передаче отсутствия гравитации они задействовали и расширили техники, открытые советским режиссером Павлом Клушанцевым в его документальной драме «Дорога к звездам» 1958 года, которую Кубрик, скорее всего, изучил. Однако у них были свои методы. Камера всегда располагалась точно под Уэстоном, и он мог вращаться и маневрировать только на оси икс. Это был единственный способ изобразить невесомость в студии, находящейся во власти гравитации. Реалистичность того, что они изобразили, позже была оценена в отзывах тех, кто действительно находился в открытом космосе. («Теперь мне кажется, что я был в космосе дважды», – сказал советский космонавт Алексей Леонов – первый человек, вышедший в космос, – когда посмотрел фильм в 1968 году. Присоединенный только тонким кабелем, Леонов отлетал от капсулы «Восход 2» на земной орбите всего тремя годами ранее, в марте 1965 года.)

Дэн Рихтер, которому посчастливилось стать свидетелем сцены, предоставил подробное описание в своих мемуарах о создании фильма: «Проходишь через дверь и словно оказываешься в соборе. Вокруг громадные занавесы из черного бархата. Высоко над головой висит на невидимых струнах пианино каскадер Билл Уэстон в костюме космонавта. И медленно вращается в черной бездне, будто современный ангел… На какой-то момент я перестаю дышать. Это потрясающе. Стэнли, Брайан Лофтус, Питер Ханнан и остальные члены команды сгрудились вокруг большой 65-миллиметровой камеры».

Ошеломительный молодой человек, который был похож на молодого Клинта Иствуда – с «красивым, интеллигентным голосом, немного из высшего света, но не из богатых хрустальных “да пошли вы» мальчиков”, – как выразился Тони Фревин. Уэстон вырос в колониальной Индии, а в 25 он стал каскадером после «некоторой солдатской службы в Африке». До «Одиссеи» он снимался в нескольких фильмах, но не такого масштаба. А до космических прогулок над сценой № 4 в парике с проседью, дублировал Кира Дулли в сцене, где Дэйв прыгает в шлюз из капсулы – а именно в обратно отмотанном кадре сзади, где Боумен пролетает к внутренней стенке, а затем отлетает назад к проему. Он также провел часы, будучи подвешенным под странными углами в перегретой комнате модулей ЭАЛа для кадров, где лицо Дулли не было видно за шлемом.

В непрерывной погоне за реализмом Кубрик отклонил предложение проделать в его шлеме дыры для дыхания. Он волновался, что свет может проникнуть внутрь и быть видимым через лицевое стекло. Отказ последовал даже после участия Дулли в сценах, где нажатием кнопки он полностью закрывал лицо, будто для защиты от солнечного света. Это позволяло Уэстону, чей шлем также был оснащен фильтром, сняться в более опасных кадрах на проволоке и быть не узнанным. (В открытом космосе он играл и Боумана, и Пула.) Когда Уэстон возразил, что отверстия для воздуха могут быть закрыты черной тканью, которая предотвратит попадание какого-либо света, Кубрик все равно был против. Режиссер также настаивал на том, чтобы Уэстон надел парик Боумена в жарком, перегретом пространстве костюма. От этого указания каскадер вскоре уклонился, тайком закинув головной убор в угол своей пусковой платформы, расположенной высоко наверху.

Упрямство Кубрика обернулось тем, что костюм Уэстона был плотно герметичен. Хотя у него был небольшой запас сжатого воздуха, его хватало только на 10 минут дыхания. Поток воздуха не регулировался, только поступал в шлем через трубку. Учитывая сложность съемок и количество времени, которое потребовалось для того, чтобы убрать платформу, которую использовали для подготовки проводов и подвешивания дублера, 10 минут было недостаточно. Была еще одна проблема: даже когда воздух поступал внутрь скафандра, он не выпускал углекислый газ, который выдыхал Уэстон. Он накапливался внутри, постепенно вызывая повышение пульса, учащенное дыхание, усталость, нарушение координации и, в конечном счете, потерю сознания.

Во время одной из первых съемок, 8 июля, каскадеру необходимо было открыть заднюю дверь капсулы и выбраться из нее, держа в одной руке запасной компонент для одного из отделов «Дискавери». Капсула была расположена у потолка студии, надежно прикреплена к трубчатой раме под ней, а ее задняя сторона была повернута к полу сцены и камере. Рама предоставляла ровно столько пространства, сколько Уэстону требовалось, чтобы забраться на капсулу и пролезть внутрь через открытое переднее окно. Хотя Эрик Даннинг советовал использовать два каната для безопасности, Кубрик настоял на одном. (Каждый канат состоял из плотно скрученных вместе проводов.) Уже всерьез обеспокоенный взглядами Кубрика, Билл Уэстон указал, что камера расположена прямо под ним, и его тело все равно закроет канаты. Но Кубрик, волнуясь, что тени на капсуле выдадут мнимость невесомости Уэстона, не отступил от своих доводов.

Огромные дуговые лампы были установлены на тяжелых штативах и сгруппированы вместе, чтобы создать иллюзию единого источника солнечного света и снизу отбросить мощные лучи на капсулу. На фоне задника из незаметно соединенных полотен дорогого французского вельвета сферический аппарат уже казался погруженным в межпланетное пространство.

Прикрепленный командой Даннинга на один канат, Уэстон сжался внутри, готовый к съемке. Как только шаткую платформу оттянули в сторону, Кельвин Пайк включил камеру, Дерек Крэкнелл произнес «Мотор!», и открылся узкий проем капсулы, показывая красный шлем Уэстона. Билл стал осторожно спускаться вниз головой по направлению к камере.

Практически в то же мгновение в студии раздался пронзительный звук одной из лопнувший проволок каната. Провисая на 180 градусов вперед от спрятанного ремня Уэстона, обрубок проволоки разрезал застежку, с помощью которой запасной блок управления присоединялся к передней части скафандра. Инстинктивно подавшись вправо, Уэстон подтянулся вверх, схватил дверь капсулы и забрался в безопасное место. Блок управления – подлинная деталь истребителя королевских военно-воздушных сил Великобритании – вращаясь, полетел вниз, у земли мимолетом задев голову ассистента оператора Питера Хэнно-на. Кубрик, находившийся рядом, отскочил назад. Остальная часть команды бросилась врассыпную.

Из открытой раны Хэннона сочилась кровь, и его срочно отправили в ближайшую больницу, где пришлось наложить несколько швов. Тем же вечером он вернулся на работу, потрясенный, но живой. «Если бы блок попал ему точно в голову, он бы его убил», – вспоминал Уэстон. И если бы каскадеру не помогли забраться в капсулу, и он бы упал, то однозначно бы погиб сам и убил остальных.

Потрясенный, Кубрик отказался от своих слов о запрете двух канатов. Он также распорядился построить конструкцию вокруг операторов, которые с этих пор должны были носить шлемы. Сам Кубрик никогда больше не находился прямо под каскадером. «Одной из отличительных особенностей Стэнли была его огромная, необыкновенная художественная самобытность. Думаю, с нравственной точки зрения он был немного слабее», – сказал Уэстон. Его замечание было вызвано и другим инцидентом.

В одной из сцен было необходимо, чтобы Уэстон висел спиной к камере, а его тело медленно вращалось. Это был эпизод, где Боумен отправляется на замену одного из блоков «Дискавери». Кронштейн, прикрепленный на оси к потолку, обеспечивал вращение. После часов парения в горизонтальном положении, когда руки и ноги были вытянуты против силы гравитации, поясница Уэстона начала сильно болеть от постоянной нагрузки. Он попросил кусок гладильной доски и рукоять метлы, которые были молниеносно доставлены на платформу, порезаны и вставлены внутрь его костюма. «Это меня повеселило, – вспоминал каскадер. – Примитивные запчасти внутри высокотехнологичного скафандра».

Хотя Кубрик и Крэкнелл могли использовать рупор и подавать команды снизу, никакой коммуникации между каскадером и землей не было. У Уэстона были лишь те 10 минут дыхания и постоянно прибавляющийся углекислый газ. В этих обстоятельствах ему пришлось найти свой способ уменьшения рисков. Когда зрение каскадера затуманивалось, «я вспоминал алфавит в обратном порядке, и пока я мог это сделать, считал, что все в порядке». С командой Даннинга у них была своя сигнальная связь: если он крестообразно протягивал вперед руки, значит, он был на исходе, и его нужно было быстро отцепить. Если он делал так дважды, это была экстренная ситуация, и его срочно нужно было спасать.

Потребовалось почти пять минут, чтобы убрать стартовую площадку из кадра, и столько же, чтобы подвести ее к каскадеру. Вдобавок, после травмы Хэннона Кубрик просматривал кадры только в стороне, «потому что все еще боялся, что на него что-то упадет», – говорил Уэстон. Это, в свою очередь, значило, что после освобождения каскадера и после неминуемых дискуссий внизу, камеру все еще нужно было вернуть на место. Все это занимало еще больше времени и выходило за пределы дыхательных ресурсов Уэстона.

«Когда я впервые отключился, Кубрик был в курсе того, что у меня очень ограничено время», – вспоминает Уэстон. Запас был почти на исходе, воздух становился все более вредным, он стал путаться в алфавитном порядке. Он дал себе еще несколько минут, а затем, мысленно погружаясь в дымку, вытянул руки крестом. Подсвеченный мощным потоком света, медленно вращаясь в черной бездне, современный ангел Рихтера превратился в парящего распятого астронавта. Через шлем Уэстон слышал, как «кто-то обращается к Стэнли: “Мы должны его опустить”». Ответ Кубрика он тоже услышал: «Черт, мы только начали. Оставьте его там! Пусть остается наверху!»

К этому времени он напрягал последние силы, чтобы подать сигналы руками. Затем Уэстон потерял сознание. «Они стащили меня, и я, придя в себя, отправился на поиски Стэнли. Хотел засунуть камеру ему в… Оказалось, что Стэнли уже покинул студию и отправил ко мне Виктора, чтобы тот со мной поговорил». Кубрик не возвращался в студию «два или три дня», – сказал Уэстон. «Я точно помню, что его не было два или три дня… На следующий день и через день я проверял. Очень уж хотелось его увидеть».

Линдон распорядился, чтобы Уэстону предоставили лучшую гримерную, в которой был «холодильник с пивом и всякой всячиной». Ему также выписали несколько дней оплаченного отпуска – по гораздо более высокой ставке. К тому времени как Кубрик мог вернуться в студию и не волноваться за свою жизнь, все было забыто. Все же, десятки лет спустя, Уэстон заметил: «Если Стэнли за что-то брался, все подвергалось власти разрушения».

* * *

Самый сложным эпизодом для Билла Уэстона был тот, где тело Фрэнка Пула уносится в открытый космос после обрыва соединительного провода. Боумен поспешно садится в капсулу и отправляется на спасение напарника. Кадр, в котором он перехватывает вращающееся безжизненное тело Пула, – одно из чудес «Космической одиссеи 2001 года», и, возможно, самая правдивая передача невесомости во всем мировом кинематографе. Мы видим, как Уэстон в желтом скафандре с оторванным шлангом подачи воздуха вращается в космосе, и пара металлических шарнирных рук приближается к нему слева. Он делает два полных оборота, а затем врезается в эти щупальца своим шлемом, его тело сотрясается от удара. Пока капсула продолжает двигаться слева направо, его тело покоится в железных руках-протезах, словно на руках скорбящей Богоматери.

Из-за того, что капсула был статично установлена под потолком, единственным способом съемки было приблизить к ней Уэстона, а не наоборот. А для того, чтобы казалось, будто капсула появляется в кадре слева, камера должна была двигаться вместе с ним. Чтобы осуществить это, команде Даннинга и рабочим MGM нужно было установить дорожку, по которой двигались канаты Уэстона, на потолке студии. Внизу под тем же углом были выложены рельсы для камеры. И Уэстон, сойдя со своей платформы, и камера, равняясь на него, должны были двигаться горизонтально в сторону.

Как порой случается в киноиндустрии, сам процесс съемки был сопоставимым или даже более впечатляющим, чем результат. Высоко наверху на своей платформе Уэстон был подвешен горизонтально на канатах, невидимых зрителю. На самом низком режиме мотор, соединенный с его креплениями, начал вращать каскадера. Прямо под ним Кельвин Пайк включил камеру, которая была в режиме замедленной съемки. На безопасном расстоянии, рядом с Кубриком, Крэкнелл крикнул: «Мотор!» Команда, отвечающая за канаты, начала двигать вращающееся тело Уэстона через студию к капсуле, которая встречала его с протянутыми рукоятями. Одновременно началось движение камеры, которая двигалась точно под Уэстоном.

За считанные секунды до удара Уэстона группа Уолтера Виверса, управляющая капсулой, опустила его рукояти, захватывая вращающееся тело. Шлем Уэстона ударился о правую рукоять аппарата с громким звуком, раздавшимся в студии. Куски краски разлетелись по полу. Услышав «Снято!» Крэкнелла, съемочная группа выдохнула: они справились. Платформу поспешно приблизили, и Уэстон, освободившись от шлема, глубоко вдыхал воздух. У него не было никаких иллюзий: Кубрик захочет больше дублей.

Много лет спустя, снявшись в восьми частях Бондианы, на полной скорости влетев в озеро на мотоцикле в фильме «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега», исполнив чрезвычайно опасные трюки для «Чужих» Джеймса Кэмерона (после которых он сказал, что «точно кого-нибудь угробит, не сегодня, так завтра»), пройдя через ледяную воду и взрывную пиротехнику на съемках «Спасти рядового Райана», Уэстон был более всего доволен работой с Кубриком. «Я был частью команды, которая создавала историю, и это чистая правда», – сказал он. Раздумывая об «интересном соседстве его безукоризненной режиссуры и низком уровне нравственности», Уэстон заключил, что, в конце концов, «был просто переполнен гордостью».

Обыкновенно не привыкший пользоваться метафорами, он выразился о своей работе над «Одиссеей», вспомнив слова Нитирэна, буддистского пророка XIII века: «Это всего лишь история синей мухи на хвосте лошади, – объяснил Уэстон. – Эта муха может летать со скоростью трех миль в час. Она висит на хвосте галопирующей лошади, которая бежит с такой же скоростью. Думаю, что каждый, кто работал над фильмом, знал, что это нечто невероятное. И каким бы требовательным и несносным ни был Стэнли, все же он был гением».

* * *

Не совсем муха на хвосте лошади, скорее рыба на велосипеде – писатель на съемочной площадке, конечно, фигура нелепая и неуместная, и именно таким был Артур Кларк во времена своих визитов в Борхэмвуд. Он был очарован процессом съемок, где многие его заветные мечты с грандиозным размахом становились реальностью. Кубрик также желал, чтобы он был поблизости – хотя режиссер все время был занят, а у Кларка была уйма свободного времени. Кон Педерсон вспоминал его «бегущим рядом с поездом», а Эндрю Биркин назвал его «незваным гостем на свадьбе».

Однако у Эндрю есть и более приятные воспоминания о писателе. Порой Кларк любил поделиться своими мыслями о будущем у кофемашины в главном производственном отделе. Рядом стоял единственный принтер студии, и Биркин часто бывал там, пока работал на должности ассистента. Не смущаясь своей молодой необразованности, он вспоминает следующий диалог:

Кларк: «Ты что-нибудь понимаешь в методах калькуляций?»

Биркин: «Он был до или после Нерона?»

Кларк: «Нет, это был Клавдий».

В свою очередь, Дэн Рихтер отчетливо помнит свой первый полный день в студии в начале ноября 1966 года после подготовительных встреч с гримером Стюартом Фриборном в октябре. Ему вручили ключи от просторного кабинета с табличкой: «Дэн Рихтер, “Заря человечества”» на двери. Войдя, он испытал странное чувство растерянности от отсутствия сценария, инструкций и правил игры. Он позвонил жене. «Я сижу в этом кабинете и понятия не имею, какого черта происходит», – сказал он тоскливо.

Вскоре раздался стук в дверь, и Рихтеру представился лысеющий мужчина в возрасте около 50 лет. «Держи, Смотрящий на Луну. Тебе это понадобится», – сказал Кларк, протягивая ему сценарий эпизода на 18 страниц. С присущей ему скрытностью, остальную часть истории он хранил в тайне, хотя бы временно.

Рихтер был рад встрече с писателем, чьи книги читал с большим интересом, но сразу же оговорился, что не уверен, будет ли он играть Смотрящего на Луну. В его соглашение с Кубриком входила постановка хореографии, но не съемки в качестве актера. Они говорили около 40 минут, в течение которых Кларк упомянул Раймонда Дарта, антрополога, который обнаружил останки австралопитека в 1924 году. Исследовав черепную коробку, которая слишком большой для бабуина или шимпанзе, Дарт заключил, что, вероятно, наткнулся на скелет древнего прямоходящего человека, который уже начал пользоваться инструментами. Как и Смотрящий на Луну, тот должен был в одиночку в полной мере представить собой всех своих сородичей.

Они также обсудили книгу Роберта Ардри «Африканский Генезис», которая принесла ему широкую известность во всем мире и была фундаментальной в системе координат Кларка и Кубрика. Затем писатель поднялся, пожал Рихтеру руку и пожелал ему удачи. На следующий день он отправился на Цейлон.

Глава 8

На заре человечества

Зима 1966 – осень 1967

Человек не вечен, почему же вечным должно быть человечество? Человек, сказал Ницше, это «канат, натянутый между животным и сверхчеловеком – канат над пропастью».

Благородно служить такой цели.

– АРТУР Ч. КЛАРК

Стюарт Фриборн столкнулся с проблемами, подобных которым не встречал на протяжении всей своей тридцатилетней карьеры. За это время он поработал над многими новаторскими и даже экстраординарными проектами. Незадолго до «Одиссеи» он участвовал в разделении Питера Селлерса на троих отчетливых персонажей для «Доктора Стрейнджлава», в числе которых был убедительно лысеющий Президент Маффли, а также сумасбродный физик-ядерщик, прикованный к инвалидному креслу. Двумя десятилетиями ранее, с помощью своего рода операции наоборот, он прибавил правдоподобное пузо стройному Роджеру Ливси, а затем его же превратил в пожилого мужчину для фильма «Жизнь и смерть полковника Блимпа» режиссеров Майкла Пауэлла и Эмерика Прессбургера. Это могло быть проделано довольно просто, если бы в одной продолжительной сцене на Ливси было бы надето что-то кроме полотенца.

Тщательнее всего он создавал накладной нос, который превратил Алека Гиннеса в Феджина для фильма «Оливер Твист» Дэвида Лина в 1948 году. Крючковатый «клюв» выглядел настолько антисемитски, что не казался бы лишним на обложке нацистской газеты Der Sturmer, хотя для его создания за основу были взяты иллюстрации Джорджа Крукшанка из первого издания книги Диккенса. (Наполовину еврей, Фриборн предлагал режиссеру избежать возможных недоразумений, но Лин его переубедил.)

К тому времени как вихрастый парень по имени Дэн Рихтер появился в студии в конце октября 1966 года, Фриборн уже опробовал костюм австралопитека (который Кубрик счел искусственным) и собрал небольшую банду убедительных, но слишком бесполых афро-британских неандертальцев (которым нужно было размножаться и осваивать Землю, а значит, и это не было выходом). Когда Дэн постучал в дверь одним утром, Фриборн уже неделями работал над новым, отлично продуманным костюмом, которым даже немного гордился. Фриборн достал маску и показал ее Рихтеру: «Что думаешь?» – спросил он.

Рихтер был впечатлен студией гримера, в которой очаровывало все: прожекторы, стулья, столы, заставленные разнообразными пластырями, проволоками, изолентами. Это было место перевоплощений. Заходили одни люди, а выходили совершенно другие. Относительно Фриборна Дэн подумал: «Он выглядит как персонаж из сказки: лысый, в очках, суетливый, но не нервный; энергичный творец, похожий на леприкона».

Рихтер изучил маску и сразу же понял, что она не подходит для работы, хотя было видно, что она сделана на совесть. Он не хотел задеть чувства Фриборна и прекрасно понимал, что находится в мастерской профессионала. Но все же маска была слишком жесткой. «Она просто не пригодна для того, что я собираюсь делать», – подумал он. «Фриборн необыкновенный специалист. Но это не то, что нужно».

«Знаете, тут есть небольшая проблема, Стюарт, – сказал он. – Это очень красиво. Но с такой маской я буду как с мешком на голове. Я не смогу ничего выразить».

Рихтер поспешно попытался объяснить, что надеялся быть облаченным в минимальное количество покрытия. Ему нужно было передать актерские качества своей игрой. Маска и сам костюм представляли преграду. Принимая эти доводы с нервным смешком, Фриборн показал ему остальную часть костюма. Для Дэна он оказался слишком плотным и тяжелым. «Я так не могу, – сказал он. – Я просто не смогу в этом работать. Наши персонажи должны быть видимы. Что бы Вы ни создали, это не может быть просто покрытием, которое нас закрывает. Это должно усиливать впечатление от того, кто мы и что чувствуем».

Хотя Дэн видел, что Фриборн пытается скрыть досаду и разочарование, все же тот воспринял эти замечания как профессионал. По мере того, как они говорили, Фбриборн смог понять, что Рихтеру нужен был самый тонкий барьер между актером и камерой. Вместо того, чтобы сделать что-то обезьянообразное, а затем засунуть туда человека, следовало отталкиваться от тела самого человека. Фриборн предложил Рихтеру как можно скорее идти на снятие мерок.

Вспоминая эту встречу много лет спустя, Рихтер сказал: «Американский парнишка, еще и без мозгов, разумеется, заходит в студию одного из величайших гримеров британского кинематографа – например, работавшего для фильма “Мост через реку Квай”, одним словом, большой шишки – и говорит: “Все это никуда не годится”. Сначала тот думает: “Кто это вообще такой?” Он настоящий англичанин, вежливый и все такое. И я уверен, он наверняка подходил к Стэнли и спрашивал: “А что тут вообще происходит?” И Стэнли, скорее всего, сказал: “Нет, ребята, вы должны как-то сработаться. В Дэне что-то есть”».

* * *

Научная фантастика расширяет границы понимания мироустройства тем, что использует открытия науки и прогнозы о будущем технологий и доносит их до нас в форме вымысла. К шестидесятым годам XX века астрономия и астрофизика радикально расширили размеры Вселенной, а бурно развивающаяся палеоантропология – дисциплина, основанная на дарвинизме, палеонтологии и биоантропологии, – начала активно менять наше представление о происхождении человека. Но редко когда открытия этих предметов были задействованы в художественных произведениях. Чаще всего наука была где-то здесь, а искусство – где-то там.

Одним из самых значительных достижений Кубрика и Кларка, а также причиной продолжающегося влияния и актуальности «Одиссеи», стало то, что они использовали сложные, порой призрачные, а порой грандиозные данные, заботливо полировали их объективом камеры и с их помощью смотрели на человека в пугающем пространстве космоса. Заглядывая в прошлое, авторы «Космической одиссеи» исследовали корни человечества. Они не искали доскональной точности. Это все же фикшн, а не научная статья. Но они всегда обращались к исследованиям науки – и ее отпрыску, технологии, – чтобы улучшить свою историю, дополнить и расширить до пределов возможного. Так они смогли добраться до границы неизведанного – места, до которого наука всегда дотрагивается как до больного зуба. В этом направлении они и повели своего зрителя, потому что там случается что-то, похожее на волшебство.

Как было и с остальными участниками съемок, Кубрик обеспечил Рихтера предложениями, ответственностью и свободой. Он выразил эти намерения вполне серьезно, когда вручил ему доклады палеоантрополо-гоа, популярные научные книги Роберта Ардри и Жесмонда Морриса и пригласительные на лекции о происхождении человека в Лондонский университет.

Режиссер также указал ему дорогу в обезьяний питомник и сообщил Рихтеру, что теперь он отвечает за звериный уголок киностудии, который появился как раз к началу съемок первого эпизода. Зверинец, которым тогда руководил цирк Джимми Чипперфилда, насчитывал леопарда, двух гиен, двух стервятников, двух свинок пекари, двух больших змей, трех зебр и двенадцать тапиров. Один из тапиров – южноамериканских млекопитающих с цепкими хоботами – должен был стать первой жертвой Смотрящего на Луну. Неважно, что этот вид никогда не существовал в Африке.

Позже оказалось, что одним из самых важных решений Кубрика было дать Рихтеру 16-миллиметровую кинокамеру, объяснить, как ей пользоваться, и предоставить неограниченное количество пленки. Кубрик хотел, чтобы Дэн начал мыслить не только как актер, но как участник съемочного процесса. «Теперь иди и исследуй, сколько тебе хочется. Просто собирай информацию, а потом мы будем принимать решения».

Одной из остановок Рихтера был Музей естествознания в Лондоне, где он нашел иллюстратора Мориса Уилсона. Несколько лет Уилсон изучал фрагменты останков древних людей и создавал рисунки, с помощью которых пытался изобразить то, как могли выглядеть и существовать австралопитеки. К тому времени, как Дэн встретил Уилсона, он уже больше месяца занимался этим предметом и все больше разочаровывался в том, как мало мы на самом деле знаем о наших предках.

В Уилсоне он нашел художника, который уже прошел через этот процесс, однако тот был рад поделиться тем немногим, что ему удалось собрать. Образцы, которые нашел Раймонд Дарт, свидетельствовали о том, что создания были довольно небольшими – не больше четырех с половиной фута высотой и очень узкого склада. В то время ученые предполагали, что питекантропы еще не стали двуногими, но позже стали склоняться к этой точке зрения. В концепции Кларка и Кубрика таинственный инопланетный монолит должен был подтолкнуть их не только к использованию орудий труда, но и к прямохождению. Выбрав Australopithecus africanus и установив монолит четыре миллиона лет назад, внеземные существа попали точно в нужное время и место.

Уилсон также предоставил Рихтеру возможность превратить сухие научные данные докладов, в которые он был погружен, в нечто более осязаемое. Он провел его за двери залов с застекленными экспонатами в сокрытую сеть исследовательских лабораторий и хранилищ, и в какой-то момент они оказались в просторной комнате с многочисленными полками и ящиками.

«Он останавливается у большого деревянного шкафа. В момент, когда мистер Уилсон тянет на себя дверцу, я вижу, что он забит кусками костей и черепов, и запах чего-то древнего разносится по пыльным коридорам. Он разрешает мне дотронуться до моделей и нескольких настоящих костей Australopithecus. У меня тяжелеет язык и громко стучит сердце. Я дотрагиваюсь. Держать в руках череп, который профессор Дарт отделил от настоящих останков молодого мальчика, – нечто невероятное. Я чувствую шероховатости и отверстия на его поверхности. Виднеются две дыры от огромных зубов леопарда, которые, вероятно, стали причиной его смерти».

Вернувшись в Борхэмвуд, Рихтер узнал, что Кубрик отдался изучению вопроса с таким же упоением. «Он порой говорил: “Дэн, у тебя найдется сигарета?”, – Кристиана не разрешала ему курить. Я давал ему сигарету. Он продолжал: “Слушай, я тут посмотрел на эти штуковины, о которых писали Десмонд и Эдвард Уилсон”. Или говорил: “Эй, ты видел фильм о Джейн Гудолл, приматологе? Виктор позвонил некоторым людям, National Geographic говорят, что дадут нам неиспользованные кадры. Отпад!”»[19]

Помимо музея, Рихтер часто бывал у угрюмого, задумчивого обитателя лондонского зоопарка, гориллы по имени Гай. Зимой 1966–1967 он проводил возле него столько времени, что Гай стал замечать его присутствие. «Он смотрел на всех посетителей безучастно, но когда я был у его клетки, его глаза следили за мной». Дэн стал замечать, что, хотя у гориллы было ограничено пространство для передвижения из-за маленького размера клетки («Я не могу не чувствовать себя так, будто Гай – заключенный, невиновный в том, за что осужден, и не имеющий никакого понятия о роде преступления»), когда он двигался, то переносил свой вес точно из центра своего огромного тела. Рихтер стал экспериментировать со своим балансом.

«Какой уровень контроля над движением! Я тянусь к чему-то, и движение начинается в центре моего тела. Встаю, поворачиваюсь, бегу – все от центра. Такой маневр помогает с несколькими вопросами: моментально убирает человеческое из моих телодвижений, а еще увеличивает объем – я вдруг больше, тяжелее. Животные двигаются всем телом. Возникает энергия, мощь. Гай придал Смотрящему на Луну объем и силу… Спасибо, приятель».

* * *

У Кубрика был запасной план съемок «Зари человечества»: использовать тогда совершенно новую и практически неизвестную технику под названием фронт-проекция. Во время того, как Биркин искал подходящую пустыню в Великобритании, фронтпроекция была скорее основным, а не запасным планом. Кубрик не хотел отправляться куда-то далеко от привычных условий Борхэмвуда, не говоря о домашнем комфорте, но он не был до конца уверен, что фронтпроекция сработает. Так что он попросил помощи у Тома Ховарда – главного по спецэффектам в MGM, да еще и обладателя «Оскара» – и спокойно приступил к проведению операторных проб с Джоном Алькоттом.

До «Одиссеи» многие режиссеры обращались к рирпроекции как к средству передачи визуальных эффектов. Классический пример – влюбленная пара в машине движется вперед к горизонту. Рирпроекция также часто применялась в процессе создания «2001» – для убедительной демонстрации высокотехнологичных электронных экранов в космическом корабле. Однако возникала проблема с рирпроекцией при использовании более крупных экранов – таких размеров, чтобы можно было поставить машину или целый пустынный пейзаж перед ним. Проецируемое изображение должно было пробиваться через материал экрана, а не отражаться от него – это уменьшало и яркость, и резкость. Хотя Кубрик широко применял технику в «Лолите» и «Докторе Стренджлаве» – что особенно заметно, когда актер и звезда родео Слим Пикенс в роли майора Т. Дж. «Кинг» Конга, верхом на бомбе направляется в Россию – он хорошо понимал, что это принесет фальшивость в «Одиссею».

В 1964 Кубрик методично смотрел все фильмы, выпускаемые японской кинокомпанией Toho – родным домом «Годзиллы», самого знаменитого монстра того времени – наряду со всей научной фантастикой 1950-х и 1960-х годов. Очень вероятно, что он видел их фильм «Матанго», в котором группа молодых людей отправляется на морскую прогулку, попадает в шторм и спасается на таинственном острове, где подвергается мутации, отведав местных грибов. Хотя «ужастик» не был ладно скроен, режиссер Иширо Хонда открыл использование фронт-проекции для сцен на яхте. Получилось несколько рядов разных параметров, что выглядело более реалистично, чем что-либо, достигаемое рирпроекцией. Кубрик бы взял это на заметку.

Фронтпроекция требовала использования высоко отражающего материала – скотчлайн ленты, которую изобрела компания «3M» в 1949 году, с тех пор продавая ее для создания дорожных знаков. Материал состоял из миллионов микроскопический частиц стекла, которые отражали свет на его источник с невероятной мощностью. Фронтпроекция на экран с такой пленкой была в сотни раз эффективнее в отражении света проектора на зеркало камеры, чем рир-проекция. А поскольку он отражался спереди, мягкий фокус не превращался в еще одну проблему. Так как частицы стекла отражали свет узким потоком только обратно на его источник, камера должна была располагаться точно в пределах линзы проектора. Задача невыполнимая, учитывая, что и проектор, и камера были громоздким оборудованием и не могли быть в одном месте одновременно.

Процесс фронтпроекции, который придумал разработчик «3М» Филип Палмкист, решил эту проблему. Под углом в 45 градусов перед линзой камеры ставилось двустороннее зеркало. Перпендикулярно камере располагался проектор, свет которого падал на зеркало, оттуда отражался на скотчлайн ленту фронтпроекционного экрана так, что свет попадал прямо в камеру за зеркалом. Хотя проецируемое изображение также попадало на актеров, которые находились на переднем плане, оно было слишком слабым, чтобы его можно было увидеть на чем-то, не покрытом лентой. И точно так же, как тело Билла Уэстона закрывало собой канаты, которые поддерживали его на высоте, тем самым создавая идеальную имитацию невесомости – тени, отбрасываемые актерами на экране от луча проектора, были скрыты от объектива их собственными телами.

Однако были и другие сложности. Камера должна была либо оставаться зафиксированной, либо всю проекционную систему нужно было передвигать вместе с ней, куда бы она ни следовала. Кроме того, освещение и цветовая температура должны были соответствовать проецируемому изображению на заднем фоне; иначе вся иллюзорность того, что актеры находятся в Африке, рушилась. Но рядом с Ховардом и Алькоттом, которые занялись этим вопросом, Кубрик знал, что скоро и эта проблема будет позади.

* * *

Среди локаций, на которые Кубрик отправил своих фоторазведчиков, была Южная Африка – сегодняшняя Намибия – а также соседняя Ботсвана, что в целом составляло огромное пустынное пространство, с пустыней Калахари на востоке Берегом Скелетов на западе. (Название связано с полным отсутствием на нем пресной воды, что подвергало выживших в кораблекрушениях медленной мучительной смерти.)

Из всех мест, фотографии которых увидел Кубрик, Калахари и Южная Африка представлялись ему наиболее подходящими. Отбросив идею снимать австралопитеков на месте действий, – решение, в котором отозвалось и нежелание покидать привычные помещения студии, – Кубрик скомпоновал небольшую команду, которая отправилась в Африку снимать реалистичные пейзажи для фона. Из-за разрешения 65-миллиметровой камеры их нужно было запечатлеть в большом формате, восемь на десять дюймов, и мелкозернисто.

В связи с окончание работы на съемках Тони Мастерс предложил отправить в Африку своего ассистента Эрни Арчера, который в последующем должен был занять должность старшего дизайнера. Так Мастерс мог убедиться в том, что задний фон будет сочетаться с его конструкциями пещеры и водопоя. Эта идея пришла к нему во время совещания, и хотя Кубрик было согласился, он внезапно нахмурился. «Но как я пойму, что ты видишь, Эрни? – спросил он. – Я имею в виду, как я смогу понять, что ты снимаешь подходящий кадр?»

Это раньше не занимало мысли Арчера, который ответил: «Не знаю, Стэнли. Наверно, никак. Просто положись на меня».

Кубрик не был тем, кто легко уступает, и такой ответ не пришелся ему по нраву. «Нет-нет, я не готов сидеть и ждать в полном неведении того, что ты сделаешь». Задумчивость вдруг сменилась энтузиазмом.

«Точно! Сделаем вот что: как далеко ты бы ни находился, везде найдется деревня с тамбуринами. И ты сможешь отправить сообщение в город, где есть телефон. У тебя на обороте камеры есть графа “A-B-C” по горизонтали и “1–2–32” по вертикали. Нарисуй пейзаж, перед которым стоишь, и передай мне шифр: А-3, В-9 и так далее. Я буду в своем кабинете здесь, со своей шкалой, и тоже буду рисовать по твоим указаниям. Тогда я смогу сказать: “Так, отлично. Но, Эрни… три шага влево, пожалуйста”».

Услышав это, Арчер и Мастерс весело переглянулись. «Стэнли, такое никогда не получится провернуть, ты же сам понимаешь», – произнес Арчер. Все рассмеялись. Вспоминая этот разговор позже, Мастерс сказал: «Это было сумасшествие – но из этого сумасшествия родилось и очень много хороших идей». На самом деле, каким непрактичным ни казался бы этот прием, Кубрик ткнул пальцем в небо и предложил тот же метод, которым много лет спустя научились передавать цифровые изображения на большие расстояния – или просто копировать их. Только без тамбуринов.

В январе Кубрик сообщил Эндрю Биркину, что ему пора собираться в очередную экспедицию и в этот раз добраться до места назначения на поезде не получится.

Он уже связался с Пьером Булем, французским фотографом, работавшим на журнал Life. Буль и его ассистент должны были вылететь в Южную Африку на второй неделе февраля. Кубрик попросил Биркина забронировать билет в Виндхук через Йоханнесбург, найти водителей сафари, встретить Буля и Эрни Арчера и отправиться в Шпицкоппе – к древним гранитным образованиям, возвышающимся на плоской равнине Намибии. Все кадры Буля должны были быть сняты на рассвете, что позволяло Биркину исследовать другие локации на машине большую часть дня. «Разберитесь с деталями вместе с Виктором, – сказал Кубрик. – Не трать лишнего, захвати побольше пленки, будь осторожен и держись на связи».

Роман с Хэйли Миллс был закончен незадолго до этого, и Эндрю был рад возможности выбраться в лето. Его путешествие началось нелегко. По прибытии в аэропорт Йоханнесбурга 1 февраля 1967 года ему следовало указать свою расовую принадлежность. Он написал «человек» – в качестве аллюзии на «Зарю человечества», что, однако, не показалось забавным представителям властей Йоханнесбурга. Помимо этого, при обыске его вещей они нашли контрабандный экземпляр Playboy. Конфисковав журнал («для своих нужд», предположил Эндрю), они провели его во «что-то вроде раздевалки», где приказали спустить штаны и провели, выражаясь официально, процедуру «досмотра полостей тела» – хотя Эндрю описывает инцидент в более прямых выражениях.

Придя в себя, он открыл счет в банке на свое имя – MGM просто не разрешалось это делать из-за ограничений британского законодательства – получил толстую пачку денег, засунул ее в чемодан и улетел в Виндхук, где через несколько дней его встретил Арчер. Вдвоем они арендовали пару джипов, наняли организатора сафари Бэзи Мартенса и нашли небольшой самолет, с борта которого можно было искать подходящие локации. Предполагалось, что из пустыни он доставит отснятую пленку прямиком в Виндхук, где ее отправят в Лондон. 7 февраля он отправился встречать Пьера Буля. «Я был уверен, что у меня разбитое сердце, и даже немного расстроился, когда оказалось, что это не так. Но его ассистент была в мини-юбке. Ей было около двадцати, как и мне. Сиюминутно блеснула искра. Ее звали Кэтрин Гир».

Взбираясь на Шпитцкоппе в составе внедорожной экспедиции на 14 палаток, они увидели будто позолоченный холмистый пейзаж из беспорядочных валунов. Они прибыли на место, которое позже стало одним из основных фонов в «Заре человечества». Неделю спустя, вернувшись в Виндхук за припасами на вертолете, Эндрю написал отцу:

«Мы живем в палатках уже неделю и, даже не смотря на мух, комаров и жуков всех разновидностей, которые каждую ночь оказываются в спальном мешке, я в полном восторге. Этот край настолько же дик и изолирован от мира, насколько ты можешь представить. Горы, в которых мы находимся, состоят из огромных кусков гранита, которые высятся посреди всего остального. Каждое утро в пять часов мы уже ждем, когда наступит рассвет. То же самое на закате. После дождей здесь самые красивые закаты, которые я когда-либо видел – очень странные оттенки розового и синего, которые расплываются по всей пустыне… Я отправил первую партию фотографий в Англию сегодня утром. Фотограф трясется от страха, боясь, что позвонит Стэнли и отправит его домой».

Булю, который не мог сразу увидеть результаты своей работы, не следовало беспокоиться. Его первые снимки на высококачественной пленке содержали выразительные восходы и заходы солнца, которые Кубрик использовал для фильма. Однако между съемками его тревога только возрастала, теперь уже из-за более очевидных сигналов того, что его ассистентка, которую, конечно, пригласили не только благодаря ее профессиональным навыкам, была увлечена Биркином. Что касается Эндрю, в свободное от бесед с Кэтрин время он искал новые места на джипе или сидел в тени с печатной машинкой и работал над черновиком пьесы, которую писал на основе романа Томаса Харди «Джуд Незаметный».

Вечерами они собирались в большой столовой палатке, где их обслуживали шесть местных мужчин, которых взяли выполнять грязную работу, и которые жили вместе в одной палатке. Работники в основном питались зернами меша – чем-то вроде еды для скота – пока европейцы ужинали стейками и пили прекрасное южноафриканское каберне. «Мы все спорим об этом разделении, – писал Эндрю отцу. – Когда я составлял список еды для сафари, Мартинс, наш гид, сказал: “Просто возьми 10 фунтов кирпичей для черных, им хватит на два месяца”».

После ужина группа собиралась у костра, и скопища разноцветных бабочек и мотыльков прилетали из пустыни и исчезали в пламени. Потому что они никогда не видели огня, подумал Эндрю. Пара гудящих газовых генераторов обеспечивали электричеством холодильник с пленками и музыкальный проигрыватель, на котором Биркин слушал пластинки Шостаковича и Rolling Stones под звездным небом.

Хотя обычно в этой части пустыни не водились хищники, которые могли бы представлять угрозу для людей, однажды ночью несколько крайне ядовитых скорпионов появились из-под валунов. Кэтрин Гир оказалась «той несчастной, которая обнаружила первого скорпиона – в сортире!», – писал Эндрю отцу. «Крики беспомощной посреди ночи переполошили всех». Вскоре настала очередь Биркина. Приняв душ в помывочной палатке, он бездумно прижал полотенце к лицу – и получил укус в нос, подобный разряду электричества. Крича и колотя по лицу, Биркин подал сигнал о новом инциденте. Понадобилось сила двух рабочих, чтобы удержать его, пока Мартинс кричал, что это для его блага – иначе он мог причинить себе еще большую травму. «Боль настолько адская, что хочется оторвать себе лицо», – вспоминает Биркин.

По утрам и вечерам работники Мартинса помогали им переносить оборудование на места, которые Кубрик назначил, взглянув на полароиды Арчера и Биркина. Затем темнокожие мужчины по цепочке передавали неиспользованную пленку из лагерного холодильника на место съемок, где Буль фотографировал, накрывшись старомодной черной тканью, проверив, нет ли там скорпионов. Свежая отснятая пленка возвращалась тем же путем. После отбоя Кэтрин пробиралась в палатку Эндрю, или наоборот. «Мне она сказала, что он взял ее с собой в качестве ассистента, и они обговорили, что на этом ее обязанности заканчиваются, – говорит Биркин. – Поэтому она не видела ничего плохого в том, чтобы мы проводили время вместе». Молодые люди пытались держать их связь в тайне столько, сколько это было возможно в таких обстоятельствах, пока однажды Пьер «не появился в нашей палатке часов в пять утра, с гневными криками, больше адресованными ей, нежели мне. Посреди светлеющей пустыни Калахари мы, ругаясь, бегали в чем мать родила».

Среди одних из первых снимков Буля и Биркина были те, что делались в глуши неподалеку от Свакопмунда, прибрежного городка, который они использовали в качестве базы, потому что он был ближе, чем Виндхук. На некоторых фотографиях было видно огромное ветвистое растение – алоэ раздвоенное, или «кокербум» по-африкански. Увидев эти странные растения с толстой морщинистой корой и звездчатыми листьями, Кубрик заинтересовался. Они передавали именно ту доисторическую экзотику, которая была ему нужна.

Когда Биркин позвонил из Свакопмунда через несколько недель после начала экспедиции, Кубрик упомянул, что ему понравились растения. Но ему не нравилась действующая локация. Могли бы они отправиться на северо-запад, к месту под названием Лунные горы, и расположиться там? Биркин ответил, что рассмотрит этот вариант, и обсудил переезд с Мартинсоном, южноафриканцем в пятом поколении, который поднял охоту в крае до совершенно иного уровня. Как африканцу старой закалки Мартинсону было явно некомфортно, когда Эндрю братался с чернокожими, но в остальном они ладили. Он рассказал, что «кокербум» находился на грани вымирания и защищался законом, поэтому самые крупные скопления алоэ были обнесены проволокой. Некоторым было больше трехсот лет. Кроме того, в них было огромное количество воды, они были крайне тяжелыми и не поддавались транспортировке. Лучше придумать другой план.

Когда Биркин передал это Кубрику, режиссер ответил: «Что ж, мне очень нравятся эти растения. Я не сомневаюсь, что ты найдешь выход из положения. Можешь просто пробраться туда и взять парочку». Удивленный, Эндрю представил эту картину. «Что если меня поймают?», – спросил он наконец.

«Не поймают, – ответил Кубрик. – Попробуй это сделать, это очень важно для меня».

Мартинс объявил, что лицензия на сафари ему дороже, но рассказал Биркину, что дело могло быть сделано, но за большие деньги. Ему нужно было арендовать два больших джипа и группу рабочих. Четыреста фунтов за поездку и растения – десять тысяч долларов по сегодняшним деньгам. «Хорошо, давайте сделаем это, – сказал Кубрик. – Не упоминай MGM. Скажи, что ты из Fox».

Биркин нанял машины и рабочих. «Пришлось наговорить всякой чепухи», – вспоминает он. Они работали на 20th Century Fox и ехали на юг. На самом деле Мартинс, Буль, Гир и Арчер отправились на север, к Лунным горам. Биркин вооружился кусачками и повел своих чернокожих людей к огражденному участку пустыни. Эндрю разрезал проволоку, открыв проезд для машины. Начинало смеркаться. Рабочие приступили к спиливанию двух самых крупных деревьев. Однако когда те упали на землю, то разбились на множество частей. Вес воды разломал их стволы.

Стоя посреди истекающих водой растений, Биркин дал указание опускать следующие плавно на веревках. Внезапно из разбитых деревьев послышался угрожающий гул. Разъяренная стая шершней поднялась над стволами и накинулась на людей. Крича от боли, рабочие разбежались в разные стороны. Биркин мгновенно запрыгнул в машину и остался невредим. Когда насекомые исчезли, работа возобновилась. За каждым успешно поваленным деревом следовали четыре рассыпавшихся. Они загрузили шесть больших деревьев в машины и последовали на северо-восток, избегая дорог.

Ориентируясь на компас, Биркин вел первую машину. Поскольку Намиб почти не имеет возвышенностей, они ехали достаточно быстро. Вдруг впереди открылся вид на реку, очевидно, результат редкого ливня выше по течению. Двигаясь вдоль берега, чтобы найти узкое место, рабочий во втором грузовике не подумав, выкинул горящую спичку назад, прямо в середину листвы. За считанные секунды желтый столп пламени возник в зеркале заднего вида Эндрю. Колонна машин, одна из которых почти наполовину горела, остановилась.

Понимая, что действовать нужно быстро, Эндрю приказал бросить деревья в воду. Заведя машины, они последовали за деревьями, плывущими по течению. Через некоторое время кокербумы сгрудились в пересыхающем месте, где рабочие смогли их вытащить. К счастью, они практически не пострадали.

На следующий день они наконец добрались до локаций, неподалеку от которых находился лагерь Мартинса, и рабочие помогли поставить их в нескольких местах. А затем уехали, исчезнув в дрожащей дымке на горизонте. На закате Буль приступил к работе, запечатлевая пейзаж с внезапно возникшими деревьями.

Большинство фотографий, сделанных в Африке, рассчитывались из того, что акцент должен был быть на задних и средних элементах фона. Предметы переднего плана следовало сконструировать в Борхэмвуде. В связи с этим в фильме можно увидеть лишь пару деревьев, которые Биркин с таким трудом доставил в противоположную часть пустыни.

Все еще заинтересованный кокербумами, Кубрик попросил дизайнеров MGM сделать ему несколько новых, и некоторые из них все же присутствуют на переднем плане картины. Они были сделаны в Англии.

* * *

В Лондоне Дэн Рихтер нашел помощников: Рейя Стейнера, тоже из Американского театра мимов, Роя Симпсона, низкорослого танцора, и Адриана Хаггарда, мима-любителя со «сверхъестественной свободой движения, которая позволяет ему отскакивать от стен, как обезьяне», – объяснил Рихтер. Их работа предполагала, что они будут ядром группы исполнителей. Пока Стюарт Фриборн был по уши занят новыми методами создания легкого, подвижного костюма, они тренировались под руководством Рихтера. Это было освоение навыков поведения и движений, с помощью которых можно было перевоплощаться в убедительных представителей древних человекообразных обезьян.

Рихтер очень скоро установил нечто вроде вокабуляра из движений шимпанзе и отчасти гориллы Гайя. «Их торс длиннее, чем нижняя часть тела, и поднятие плеч с прямой спиной создает как раз такое движение», – замечал Рихтер. В результате он, Рэй, Рой и Адриан уже могли трансформироваться в «шимпанзе с оттенком гориллы» – хотя бы верхней частью тела. Но нижняя часть была совершенно иной историей. «Огромные человеческие ноги были действительно большой проблемой… это не годилось, они выглядели неправильно», – сказал он.

Рихтер уже привык брать свою небольшую камеру, чтобы снимать приматов в зоопарке. Однажды во время одного посещения со своими коллегами, он почувствовал, что напрасно сфокусировал все внимание на Гайе и шимпанзе. Он решил присмотреться к гиббонам – азиатским приматам, для которых характерны быстрые, резкие движения, когда они прыгают с ветки на ветку. Дэн заметил, что периодически они опускались на пол и быстро ходили по нему с поднятыми для баланса передними лапами.

«Эта походка очень интересна, потому что гиббоны не ходят на четырех конечностях с опорой на костяшки пальцев; у них слишком длинные задние ноги. Они ходят так же, как прыгают с ветки на ветку. Я навожу на них камеру и начинаю снимать. Все равно что-то не так. Они двигаются слишком быстро, чтобы за ними можно было наблюдать. Я чувствую, что это то движение, которое я искал, но скорость портит всю динамику. Внезапно я озарен идеей: замедляю скорость съемки на половину, сорок восемь кадров в минуту, и снимаю еще. Потратив приличное количество пленки, я отложил камеру и прошелся вдоль клетки, имитируя их походку. Один гиббон смотрит на меня недоумевающе, потихоньку скапливается толпа людей и разглядывает меня».

На следующий день команда собралась в кабинете Рихтера, чтобы посмотреть кадры. «На стене в черно-белом цвете находится решение», – писал Рихтер позже. – «Это поразительно. Гиббон, двигающийся в замедленной съемке – ответ к загадке. Я могу проделать, описать это. И я могу этому научить. Начало хореографии положено». Теперь у него были образцы для движений верхних и нижних конечностей. Интуиция не подвела Кубрика, когда он решил снарядить Дэна кинокамерой.

Длинными трудовыми днями в MGM Рихтер принимал сильнодействующий «спидбол» – смесь героина и кокаина. Как наркозависимый с официальным разрешением, он находился под присмотром доктора Изабеллы Фракау, «аристократичной леди в твидовых костюмах, у которой был золотой лорнет. Каждый раз, когда нужно было прочитать медицинские указания, она с величественным видом подносила его к глазам». Смесь, которую ему вводили семь раз в день, была рассчитана не на получение кайфа, а на поддержание устойчивого состояния. Кокаин, вступая в реакцию с героином, помогал воссоздавать норму. «Леди Франкау считает, что наркоманов нужно стабилизировать постоянным дозами этих двух веществ, чтобы они не проходили через череду “полетов” и “падений”, – писал он. Когда обычный микс Дэна не справлялся с поддержанием его боевого духа, он принимал метамфетамин, который поступал из Штатов.

Хотя инструкции доктора Франкау позволяли ему работать более менее стабильно, у Дэна была очень сильная зависимость: его дозы в 30–40 раз превышали дозы обычного наркомана с улицы. Пока ему удавалось держать все в тайне, и на это он рассчитывал в дальнейшем. Но однажды он забыл закрыть дверь своего кабинета и Рой Симпсон вошел без стука. Дэн уверил пораженного коллегу, что у него есть разрешение и он находится под наблюдением врача, и попросил Симпсона никому ничего не говорить об этом.

Пока Биркин исследовал локации и присылал фотографии из пустыни, Рихтер озвучил свои условия съемок «Зари человечества». Во-первых, он воспротивился идее Кубрика, по которой ему предстояло играть Смотрящего на Луну – у него было более чем достаточно своей работы с поиском и тренировкой актеров. «Полагаю, это часть моего характера; мне необходимо чувствовать, что во мне нуждаются», – вспоминает Рихтер. – «Возможно, это было пассивно-агрессивное поведение. Я хотел, чтобы он сказал: “Ты нам необходим”. Он засмеялся. “Думаю, я прекрасно знал, что никто больше с этим не справится”».

Тем временем Фриборн вовсю работал над созданием легкого костюма на манекене, созданном по меркам Дэна. Он также пытался разработать тонкую маску, которая позволяла Рихтеру передавать разнообразные выражения лица.

В марте Кубрик объявил: «Играть будешь ты. Мы сошьем костюм по тебе, ты ведь знаешь, как с этим справиться. Смотрящий – ты, и остальные будут меньше тебя». Это означало, что Стейнер и Хаггард должны были уйти, оставив только Симпсона, который был ниже Рихтера. Он мог играть самку, а еще Кубрик планировал показать младенцев – хотя, как с этим бы справился Фриборн, было непонятно.

Новое ограничение затруднило и без того сложный процесс кастинга. Они уже подали объявления среди жоккеев, бегунов, атлетов, но даже так на кастингах той зимы удалось отобрать всего шесть кандидатов из сотен участников. Нехотя, Кубрик уменьшил количество австралопитеков с шестидесяти до двадцати – все еще большого числа.

Ситуация, в которой они оказались, казалась тупиком, а время неумолимо шло. Наконец, одним весенним утром режиссер появился в студии с сияющим видом. Поскольку Кубрику приходилось занимать трех дочерей, семейный телевизор часто был включен во время различных шоу.

Предыдущим вечером Кубрик увидел группу танцовщиков «Молодое поколение» – танцоры были молодыми и невысокими, чтобы казаться еще моложе. Это могло быть решением, радостно провозгласил он Дэну.

Рихтер немедленно договорился о прослушивании группы. «Когда я вошел… Я едва мог сдержать восторг, – писал он. – Там было достаточно артистов для целого племени. Они были небольшими, тонкими и, хотя выглядели как дети из телевизора, были профессиональными танцорами – они могли двигаться!»

* * *

После того, как были сделаны снимки Лунных гор с гигантскими, слегка обгоревшими деревьями алоэ, работники Мартенса помогли Биркину попилить и свалить их в обрыв. С кокербумами было покончено. Неделю спустя Эндрю отправился на очередную аэровылазку, чтобы найти потенциальное место съемок, а остальная часть команды на машине отправилась на новую локацию. Когда он приземлился в Виндхуке, ему передали срочное сообщение: случилось нечто страшное. Внедорожник, на котором ехали Пьер Буль и Кэтрин Гир, потерял управление и врезался в скалу; у Буля сломаны обе ноги, Кэтрин в потрясении, но невредима.

В гипсе, на двух костылях и с конвертом денег от Биркина Пьер Буль через несколько часов улетел в Париж. Кэтрин решила остаться хотя бы на несколько недель. «Стэнли прекратил выплату его жалованья в ту минуту, когда произошла авария», – вспоминает Эндрю. «Так же было с членами команды “Титаника”, когда последняя капля воды накрыла корабль, – сказал он с легким смешком. – После разбиралась уже страховая компания».

Кубрик арендовал новое оборудование и нанял известного модного фотографа Джона Коуэна на место Буля. Коуэн был знаменит своими динамичными снимками супермоделей, парящих в воздухе благодаря батуту, расположенному в различных достопримечательностях Лондона. Джон стал прообразом фотографа в фильме Микеланджело Антониони 1966 года «Фотоувеличение». Его настоящая студия и фотолаборатория были ключевыми местами съемок картины, в которой также мельком засветилась Джейн Биркин, сестра Эндрю. Коуэн появился в конце марта в только что купленном костюме для сафари, правда без шлема. Он никогда не снимал ничего в подобном формате, но захватил с собой ассистента, имеющего такой опыт.

Вскоре оказалось, что эта работа не для Коуэна. В Лондоне Кубрик объяснил ему узкие рамки его положения: ему нужно было снимать точно те виды, которые уже были отобраны, в указанное время указанного дня, чтобы поймать требуемый свет. Таким образом, в другой части света передний план мог быть построен правильно. Вместо этого Джон говорил: «Думаю, так будет интереснее», выбирал свои ракурсы, как бы это ни раздражало Эрни Арчера. Он также настаивал на том, чтобы отправить в Лондон кадры, где имелись предметы первого плана, хотя ему объяснили, что они будут совершенно бесполезны для проекта.

После нескончаемых споров Биркин и Коуэн сошлись на том, что фотограф будет снимать то, что хочет, но также и то, что нужно Кубрику. Все же режиссера вскоре стали «бесить все эти лишние кадры, от которых не было никакого прока», – вспоминает Биркин. Когда недовольство Кубрика передали Джону, тот, в свою очередь, был раздражен тем, что его художественный вкус не оценен по достоинству. По прошествии нескольких недель в таком ключе Кубрик решил заменить Коуэна на Кита Хэмшира. 27 апреля Биркин написал своему отцу: «У нас здесь теперь другой фотограф – парень из “Оливера”, которого быстренько отправили на место фотографа № 2. Его, конечно, расстроила критика Кубрика, но какой же занозой он был! Постоянно говорил о своих моделях… Другое дело, если бы он взял их с собой!»

Вернувшись в Лондон, Коуэн обнаружил, что Кубрик решил отсудить у него затраты на неделю сафари и прочие расходы.

* * *

Стюарт Фриборн был принят в команду в 1965 году после звонка и письма от Кубрика, который обещал «интересный опыт создания грима. Срок: пять месяцев, возможно шесть». Фриборн был занят на съемках более двух лет. В основном благодаря эпизоду «Заря человечества». На тот момент это была его самая сложная работа.

Когда весной 1967 года наконец появилась надежда выполнить задачу, которую поставил Дэн Рихтер, – сделать костюм достаточной тонкости для выражения актерской игры – это было смешение двух подходов. Первым был огромный мохнатый костюм, надетый на сотрудника MGM, вторым – чернокожие неандертальцы. К его облегчению, финальный костюм не требовал десятков часов работы, чтобы выглядеть подходяще – Фриборн просто не мог себе столько позволить, даже если в племени «всего лишь» 20 приматов.

Снимающаяся маска, которую разработал Стюарт, состояла из многочисленных гибких кусков резины, или полиуретана, которые прикреплялись к более жесткому материалу, плотно сидящему на человеке. Он не покрывал всю голову, а представлял собой пластины, закрепленные ремешками, которые можно было убирать и заменять за считанные секунды. Пластины были очень разнообразны, с разным уровнем гибкости, в зависимости от их функций. При должном расположении они давали убедительный эффект движущихся мускул и жил. Даже в самых простых масках, предназначенных для актеров второго плана, Фриборн разработал скрытую систему нитей, благодаря которым в момент, когда актер открывал рот внутри костюма, челюсти австралопитека тоже приходили в движение. В зависимости от настроения этот жест был или угрожающим, или приветственным. Конечно, демонстрация зубов – единственной защиты, по крайней мере, до появления оружия – была угрожающей.

Но это было лишь начало. Теперь он разрабатывал метод, с помощью которого артисты могли хмуриться и использовать языки. Кубрик хотел, чтобы его обезьяны могли слабо облизывать губы в знак чувства голода. В результате Фриборн представил внутренний механизм, который позволял так делать. Потребовалось сконструировать правдоподобные рты с резиновыми языками, которые могли высовываться и поворачиваться вверх и вниз, чтобы облизывать губы. Каждому актеру вручили такую маску и попросили высунуть язык – не самый удобный процесс. «Я сделал маленький акриловый кап, который насаживался на дальний конец языка. Они могли пропихнуть свои языки наружу, прикусив кап и освободив свои челюсти. Язык был снаружи, им можно было двигать, сработано идеально», – вспоминал Фриборн. Сами челюсти имели небольшие резинки внутри, чтобы большую часть времени они были закрыты. Чтобы открыть их, однако, требовалось много усилий.

Очень малая часть лица была видна у всех артистов: пространство у самых глаз. Это было необходимо для мягкого перехода к темному цвету маски. Также все артисты надевали карие линзы, которые вбирали в себя пыль со съемочной площадки, удачно вызывая эффект красных глаз, который был нужен Кубрику. Слой полиуретана у глаз становился тоньше и был закреплен видом клея, который долго не застывал, чтобы артист мог легко снять и поменять маску между дублями.

Подход Фриборна к телу включал в себя создание нечто вроде нательного парика, плотно сидящего на каждом артисте. Костюм был тонкий, тянущийся, связанный из шерсти со вставленными в него волосами, увеличенный в плечах и пояснице полиуретановыми подкладками. «Они были легчайшими, воздушными, удобными и идеально сидящими», – гордо говорил он. Он обнаружил, что, включая в парик волосы разного цвета и текстуры, можно было добиться более правдоподобной шерсти, и после многих экспериментов и придумал второй слой кожи, который позволял воздуху циркулировать, был более гибким, чем гимнастический костюм, который Рихтер надел на свое импровизированное прослушивание. Каждый состоял из человеческого, бычьего и конского волоса, последний «на спине, где шерсть длиннее, шелковистей». Верх и низ костюма соединялись липучками, а шов закрывался шерстью.

Если искусство – форма фанатизма, то это рассуждение, которым Фриборн поделился с журналом спецэффектов Cinefex спустя 10 лет после премьеры фильма, дает полное представление о целеустремленности, которая привела этого художника к уникальному сближению с реальностью. Он говорит о хитросплетениях челюстей его австралопитеков, конкретнее, о том, как в этом достичь полного реализма.

«Чтобы артист смог открыть рот, ему нужно было растянуть резину по обеим сторонам лица, что было довольно сложно. Вдобавок, ему нужно было потянуть за шнурки и переключатели, чтобы открыть верхнюю и нижнюю губу. Так что мускулы актера должны быть очень напряжены, чтобы австралопитек открыл рот. Затем его нужно было закрыть – что тоже было непросто. Оказалось, что он оставался полуприкрытым – и челюсть, и маска – это выглядело глупо. Когда резина растягивалась, чтобы бы мы ни пробовали, рот никогда не закрывался так же плотно, как было изначально. Так что пришлось разделить задачи: закрыть челюсти и закрыть маску. Пружины не подходили, так как издают громкий звук, и использовать их неудобно. Резинки не могли закрыть рот до конца. Наконец, я попробовал магниты: семь штук были спрятаны в зубах, так что, когда резинка не справлялась, на помощь приходили магниты и плотно соединяли челюсти. Сначала я обнаружил, что если магниты были расположены точно друг над другом, артисту было крайне сложно разъединить челюсти. Я решил эту проблему, слегка наклонив магниты. Они все же имели свою силу, но позволяли актерам довольно легко открывать рот. Это все изменило».

«Семь магнитов были спрятаны в зубах». Кто, кроме Стюарта Фриборна, мог такое сказать?

На протяжении этого чародейства Кубрик периодически появлялся, чтобы оценить ход работы и дать соответствующие указания. «Я видел, как он на это смотрел, – вспоминал Фриборн в беседе с Рихтером в 1999 году – Ходил вокруг, бурча: “Хмм, хмм…” Никогда не мог просто сказать “отлично” или “хорошо”. Никогда. “Хмм, хмм”. И вышел. Но я-то знаю, что у него в голове. Он, конечно, подумал: “Этот идиот справился, а если он может справиться с этим, то может состряпать что-то еще. Надо подумать, чем бы его нагрузить”».

«Раздался звонок, и, черт возьми, это был он. “Стюарт? У меня возникла идея. Я сейчас вписываю в сценарий момент, где хочу, чтобы их челюсти были закрыты, и они рычали со сжатыми зубами”». Фриборн засмеялся. «В этом не было никакой необходимости. Он знал, что это было практически невозможно выполнить, потому что все механизмы работали за счет открытия – закрытия челюстей. А теперь ему понадобилось, чтобы двигались только губы, без челюстей. Он просто хотел добраться до моего предела, я это знал».

Британская империя была построена на неоспоримом выполнении приказов от вышестоящих, целые континенты были порабощены благодаря этому принципу. Понадобилось огромное количество усилий, чтобы переделать губы маски, которую Фриборн сделал с таким трудом, но все же он приступил к новому заданию. Он разработал акриловый рычажок, управляемый языком. Когда на него давил язык, он тянул за спрятанные нити, ведущие к резиновым губам, и обнажал зубы, не раскрывая челюстей. Получился угрожающий оскал.

Каким бы экстраординарным ни было требование Кубрика, Фриборн никогда не отказывал. «Он никогда не кричал на Стэнли, ничего подобного, просто смиренно улыбался и уходил мучиться дальше, – вспоминает Рихтер. – У него было огромное количество стресса, и он был перфекционистом, как и Стэнли. Днями и ночами трудился над чем-то, приходил Стэнли и говорил: “Нет, это не подходит. Можешь поменять?” И, конечно, это значило, что нужно еще несколько суток работать, чтобы что-то изменить, и у него получалось. И Стэнли говорил: “Вот это похоже, но все еще не то, что нужно”. Думаю, кто-то другой уже сказал бы: “К черту это все. Я могу спокойно работать над другим фильмом”. Фриборн никогда даже не задумывался об этом. Он работал столько, что, совершенно убитый, засыпал в машине, пока его жена Кэтлин, которая с таким же усердием помогала ему, везла его домой, когда занималась заря, или через несколько часов возвращала в Борхэмвуд».

Улыбнулся ли Кубрик, увидев оскал, который, несмотря ни на что, все-таки сотворил Фриборн? На самом деле нет. Он не был доволен. Ему нужна была еще большая точность, не подобие жизни, а сама жизнь. «В порыве изобретательства Стюарт разделил рычаг на две части, каждая из которых отвечала за отдельную часть рта», – вспоминал Рихтер.

«Сработало! Нажимаю языком на оба рычага одновременно, и получается очень эффектный оскал. Если я делаю это и держу челюсти открытыми, получается страшный рык Смотрящего на Луну. Нажимаю на правый, и приподнимается правая сторона. То же самое с левым. Поворот языка дает потрясающий результат. Он сделал язык маски полым, так что я могу вставить в него свой. Могу облизать свои губы!»

Конечно, эти языковые движения внутри сложного устройства маски в жарких условиях освещенной студии давались артистам нелегко. «Поверьте, это было ужасно, – вспоминает Рихтер. – Единственным, что сдерживало тошноту, было понимание того, что я, вероятно, задохнусь, если это произойдет».

Помимо всех инноваций, Фриборн прекрасно осознавал, что питекантропы были разными персонажами. «У меня были размеры головы артиста, и плотная полиуретановая маска поверх, – вспоминал он о заготовках, которые примерил на настоящих людей. – Теперь нужно было на основе этого сотворить черты разных обезьян».

«Я думал о двух аспектах: возрасте и характере каждого отдельного австралопитека. Все они разные. Я пытался совместить характер, форму, выражение и возраст маски, которую делал для конкретного актера – я знал всех уже довольно хорошо к тому моменту. Я знал их характеры, манеру движения – те, кто помедленней, были стариками. И так далее».

В процессе они с Дэном ежедневно совещались. Не только Кубрик приходил к Фриборну с новыми приказами; Дэн был хореографом эпизода, и большая часть его работы зависела от Фриборна. «Мы со Стюартом сработались, – писал Рихтер. – Он не может сделать костюм только из полиуретановых пластин, а я не могу воссоздать питекантропа только из движений. Первые несколько месяцев мы медленно шли к тому, чтобы работать в симбиозе. В результате мы стали очень близки. С тем, как растут разочарование и досада Стюарта, растeт и наша дружба и взаимоуважение».

Почти полвека спустя Рихтер сказал: «Думаю, через неделю или две мы начали понимать, что в этом есть что-то невероятное. Я работал бок о бок с человеком, который уже изменил историю кино и собирался изменить ее еще больше».

Человек, которого имел в виду Рихтер, был Стюартом Фриборном, а не Стэнли Кубриком.

* * *

К концу июня Фриборн представил коллекцию костюмов питекантропов. В ее создании принимал участие Чарли Паркер, также мастер своего дела. Он занимался гримом для фильмов «Бен-Гур» и «Лоуренс Аравийский». Когда весна сменилась летом, Рихтер сильно заволновался о том, смог ли он привести в форму свою банду из 20 австралопитеков. Вместе с тем ему самому предстояло играть главную роль в эпизоде. Они выполняли специальные упражнения, чтобы повысить выносливость ног и избавиться от любого намека на танцевальное прошлое группы. На смену падеде пришли дикие, животные, примитивные движения, из которых состоял словарь новоиспеченного хореографа.

С самого начала его целью было создать две родственных группы – одну под предводительством Смотрящего на Луну, другую, враждебную, под присмотром Одноухого. Артисты смотрели фильмы о Джейн Гудалл и ее шимпанзе и учились перенимать разные типы поведения, которые могли увидеть у обезьян: кормление, умывание, агрессию и подчинение. Превращение в питекантропа требовало интенсивной физической подготовки, особенно это касалось нижней части тела. Единственным способом спрятать длинные человеческие ноги было покачиваться на полусогнутых ногах, с вывернутыми в сторону коленями, подобно гиббону. Дэн установил жесткий режим тренировок. Каждый день они встречались на поле за студией, бегали по кругу и выполняли упражнения.

На киносъемках, особенно длительных и создаваемых особенно креативными людьми, иногда образуется своя странная субкультурная атмосфера. Даже без очевидного обезьяньего поведения она может быть интересной с точки зрения антропологии. Одним из способов, с помощью которого Дуг Трамбулл и его мультипликаторы выпускали пар, был огромный батут, который он арендовал и спрятал на заднем дворе. В процессе они прекрасно могли видеть луга и поля. Иногда Дуг уходил один, и он отчетливо помнит, как видел Рихтера и его подопечных, скачущих «с обезьяньими воплями среди деревьев, как кучка полоумных». На вопрос, надевал ли он для таких вылазок свою ковбойскую шляпу, он ответил: «Очень часто. Я ведь все-таки дитя Калифорнии».

Представьте на минуту прыгающего на батуте ковбоя, который разглядывает свору косматых человекообразных обезьян, и при этом считает их странными. Примерно так выглядело закулисье «Космической одиссеи» в свой последний год – со всевозможными выходками, инцидентами и воспоминаниями на всю жизнь.

* * *

Несмотря на хиппи-прошлое и наркозависимость, Дэн Рихтер был сторонником строгой дисциплины. Он не братался со своими подопечными и носил деревянный штырь длиной в три фута – то, что его учитель Пол Кертис называл «палкой мима». Этим он указывал на ошибочные места артистов, которые двигались хуже других. «Ты был довольно строгим, даже страшным», – сказал ему один из австралопитеков, Дэвид Чаркхэм, в 1999 году. «Ты точно был боссом, лидером. Но иногда ты был словно не с нами… Не понимаю, что это было. Как будто ты витал в другом месте».

За исключением происшествия с Ройем, Рихтеру до сих пор удавалось держать свою зависимость в тайне. Когда Фриборну потребовалось снять с него мерки, Дэн спрятал следы уколов под пластырями. Если Стюарт и заподозрил что-то, он был слишком тактичен, чтобы задавать вопросы. Однако с приближением съемок нервы Рихтера были почти на пределе, и наркотики стали «ужасной обузой», вспоминает Дэн. Самым сложным было отмерить дозу так, чтобы ему не было плохо от использования слишком малого количества, и не было помутнения от слишком большого. «Единственным плюсом было то, что так я оставался очень худым», – писал он.

Напряжение от полного контроля за тем, что, как он уже понимал, будет одним из важнейших творческих проектов в его жизни, также влияло на его самоуверенность. Как и Кубрик, он стремился скрывать это от своих коллег. В полном отчуждении от остальных, он продолжал повышать и без того высокую дозу наркотиков. Его ежедневные совещания с режиссером и постоянное присутствие на съемках кадров, которые мастера спецэффектов превращали в уникальные свидетельства межпланетных полетов, только подтверждали, как высоки ставки. Эпизод «Заря человечества» должен был открывать этот знаменательный фильм, и успех в значительной мере зависел от него. «Давление было сверхъестественным. Куда ни плюнь – везде гении, лучшие умы поколения, и нужно им соответствовать. И свет софитов на тебе, не спрячешься».

Однажды, когда Рихтер тренировал свой отряд, он вдруг почувствовал в груди спазм и нехватку воздуха. Боясь, что это сердечный припадок, он попросил Симпсона отвезти его в город за медицинской помощью. Изучив его кардиограмму, доктор заключил, что это, вероятно, последствия стресса, с которым нужно научиться справляться. «Еще он посоветовал принимать меньше кокаина», – со смехом вспоминает Рихтер.

Будучи единственным, кто остался от первого состава, Рой Симпсон не поспевал за молодыми танцорами, которые выкладывались на полную перед последними приготовлениями. Предполагалось, что Симпсон будет играть самку, так как был невысокой и тонкой комплекции. Но в последний момент Кубрик решил, что все самки должны быть значительнее меньше самцов, и пока Фриборн был в процессе создания индивидуальных костюмов, было решено, что Симпсон, который был не намного меньше Дэна, должен их покинуть.

Сообщить ему об этом предстояло Рихтеру. Симпсон, который помогал Дэну с самого начала и тренировался целые месяцы, не слишком хорошо принял эту новость. В течение часа Дэну поступил звонок от секретаря Кубрика, который немедленно требовал его к себе. Дэн никогда его не видел режиссера таким хмурым. «Дэн, нам поступила очень серьезная жалоба от Роя Симпсона, – начал он. – Он сказал, что ты наркозависим, и что ты пытался силой заставить его принимать наркотики».

Рихтер опешил. «Это чушь собачья, Стэнли! – воскликнул он, – Рою обидно, что мы его отпустили, и он взбешен». Внезапно вся его работа была под угрозой. Понимая, что это неубедительная отговорка, он подумал: «Все кончено». В порыве беспокойства он не осознавал, что Кубрик нуждался в нем так же, как он сам хотел закончить начатое.

«Он не сказал бы такое, если бы для этого не было никаких оснований», – сказал режиссер. Это прозвучало скорее как вопрос, а не утверждение. Он мрачно изучал Рихтера своими темными глазами.

Дэн понял, что лучше рассказать все сейчас, не заботясь о последствиях. Проект был под угрозой, но он был обязан этому человеку. Кубрик поверил в него несколько месяцев назад, и сейчас это придало Дэну уверенности. «Ну да, я наркозависим, – признался Рихтер. – Но я не заставлял его ничего принимать, не делал это сам возле него. Он случайно увидел меня один раз. Я зарегистрированный наркозависимый. Все законно. Если хочешь, я покажу тебе свою регистрацию и сделаю все, что возможно, чтобы помочь. Я просто хочу быть уверен, что проект не пострадает».

Кубрик оценивал ситуацию. «Ты зарегистрирован?» – спросил он заинтересованно. «Да, я на учете внутренних дел Великобритании, – подтвердил Рихтер. – Я не нарушаю никаких законов». Он также рассказал о Леди Франкау и предложил позвонить ей.

«Ну, если ты не сделал ничего плохого или незаконного, оставайся, – сказал Кубрик. – Ты мне очень нужен». Он признался, что история Симпсона о том, как его заставляли принимать наркотики, была неправдоподобна. Когда стихло напряжение, проснулось любопытство, и вопросы посыпались один за другим: «Каково это? На что похоже? Как ты колешься?» Он уже видел в ситуации возможность узнать что-то ценное о мире и его странных обитателях.

У каждого артиста был свой гример к моменту, когда начались съемки, и Кубрик отдал указание отдать Рихтеру большую гримерную, в которой была отдельная ванная комната. Так он мог делать то, что было необходимо без участия других лиц. «Внезапно наша с дружба со Стэнли стала теснее, чем раньше», – заметил Дэн.

* * *

Непосвященному зрителю могло бы показаться, что суматоха, происходившая на площадке первого эпизода, выглядит как любая другая куча работающих кинематографистов. На самом деле они укладывали фундамент для одной из самых амбициозных и технически сложных съемок, которые когда-либо предпринимались в кино. Все, что было связано с фронтпроекцией, открытой в Борхэмвуде со 2 августа по 9 октября 1967 года, было неизвестно и не проверено практикой. Фронт-проекция никогда не использовалась в таком масштабе.

После многочисленных попыток и ошибок огромный экран шириной в 60 футов был покрыт бесчисленными кусками скотчлайта «3М». Заводской принцип, по которому он изготовлялся, предполагал, что он свободно висит на экране полосками. Но получаемое от проектора изображение было испорчено заметной разницей в яркости и цвете отдельных частей экрана – подобно плохому сигналу антенны. Том Ховард, знающий толк в сценографии, вызвал целую армию сотрудников MGM, вооруженную ножницами и скотчем. Их хаотичная лоскутная мозаика почти решила проблему, обманув зрение, которое принимало эти вариации за естественные части пейзажа. Но это было лишь частичное решение, так как в кадрах с минимальным количеством облаков был заметен эффект пунктира – особенно, если его искать.

Все кадры, снятые в Южной Африке, были сделаны на рассвете или на закате. Это позволило Кубрику и Алькотту расположить свет в точном направлении. Предполагалось, что передний план по большей части будет в тени, а задний на свету. Другими словами, в эпизоде была бессрочная заря. Но эти затемненные участки не были действительно в тени. На самом деле они были освещены сверху, этот свет должен быть абсолютно ровным, каким обычно бывает солнечный свет. Нужно было приложить все усилия, чтобы избежать многочисленных теней, производимых артистами – мгновенно видимого признака, что действие разворачивается в студии.

Задача избежать теней потребовала особенно высокотехнических инноваций. «Единственным способом было сделать весь потолок над сценой большим белым небом», – вспоминал Алькотт. Работа легла на плечи Билла Джеффри, талантливого осветителя, который освещал весь фильм и остался одним из неизвестных гениев проекта.

«Итак, я развесил светоотражающие шары на потолок – 500-ваттовые фотолампы – около двух или трех тысяч. И Кубрик говорит: “Это прекрасно, но мы тут построили горы, они могут поплавиться, и потом, с этими штуками тут станет невыносимо жарко”. Это было правдой. Он говорит: “Придется выключить шары над горами”. Я отвечаю: “Ну, это можно провернуть, только если к каждому шару подключить отдельный выключатель”. И он говорит: “Окей, подключи к каждому шару свой выключатель”. В обычных условиях никто бы на это не согласился. Если сказать это продюсеру сегодня, он скажет: “Ты рехнулся!” Это и правда было сумасшествие. Но Кубрик хотел, чтобы свет был настоящим; так что мы подключили все шары, и я мог контролировать каждый из них на площадке. Можно было полностью осветить уровень земли, а наверху оставить две или три лампочки для более высоких участков. Руководство отдела возненавидело эту идею, это было очень трудоемко. Но все же они подключили лампы отдельно, потребовался кабель длиной около восьми милей».

Ричард Вудс, который играл роль Одноухого, с восхищением наблюдал за процессом и делал заметки. На потолке он насчитал 37 прямоугольных контейнеров с шарами внутри, каждый контейнер размером со спинку кровати и в каждом 50 лампочек. Все лампочки имели выключатель внизу, итого 1850 выключателей. Это позволяло крайне точно выключать какие-либо перегревшиеся места, так как все конструкции на сцене были прочно закреплены.

Вся световая техника поглощала 25 000 ватт на один контейнер. Их было 37, значит, мощность всего потолка равнялась 925 000 ваттам. Сюда не входило число боковых ламп, которые давали эффект распределения света от горизонта. Только для грядущей сцены драки, было приготовлено 9 ламп, каждая по 25 000 ватт, то есть боковой свет равнялся 225 000 ваттам. В сумме с потолком Вудс насчитал 1,5 миллиона ватт на освещение «Зари человечества».

Неудивительно, что температура на площадке вскоре поднялась выше 38 градусов – столько же в пустыне Намиб летом. К этому времени костюмы Стюарта Фриборна были гораздо легче и тоньше, чем костюм, в котором в таких условиях задыхался Кит Хэмшир.

Тем не менее, Вудс помнит, что потерял три килограмма только за первую неделю съемок – и как и другие артисты, Вудс был принят именно потому, что уже был очень худым. Беспокоясь, что такие условия убьют всю энергию артистов, Кубрик заказал огромный холодильник содовой.

Он также попробовал другой прием, вскоре признанный неприемлемым. «Они нашли большой вентилятор, который работал очень слабо, чтобы не поднимать пыль», – вспоминает Вудс. «Забили его каким-то небывалым количеством сухого льда и направили на нас». Но вскоре из-за разницы температур лампочки стали взрываться, и, увидев поток стекла, падающего с африканского неба, Кубрик распорядился убрать аппарат. Питекантропам Рихтера было суждено испытать реальные условия африканской пустыни.

* * *

Помимо жары, одной из трудностей, с которыми столкнулись Рихтер и остальные танцоры, приступив к съемкам, была асфиксия. Реалистичные рты с цепкими языками, которые с таким усердием сделал Фриборн, предполагали, что артисты почти настолько же лишены доступа к кислороду, как Билл Уэстон в его скафандре. Вдобавок, в таких условиях необходимо выполнять динамичные прыжки с места на место. Углерод накапливался за считанные мгновения. «Ты начинаешь умирать, – вспоминает Рихтер, – Это как быть в мертвой зоне Эвереста; в мгновение, когда ты надеваешь маску и выключается свет, ты медленно умираешь. До момента, когда ты вообще не можешь функционировать, остаются секунды».

Отряд медсестер находился на площадке, готовый действовать в случае, если кто-то из актеров потеряет сознание. Каждый артист должен был принимать солевую таблетку дважды в день. Костюмы и маски продувались с помощью контейнеров со сжатым воздухом между дублями, правда, без особого эффекта. Артисты не могли носить маски дольше двух минут подряд, и хотя Фриборн предусмотрел возможность их быстрого надевания и снимания, на деле это оказалось крайне сложным. Множество трубок было порезано, чтобы через разжатые челюсти в перерывах между дублями проходил воздух. Наконец, Фриборн изобрел «специальный дыхательный аппарат… что-то вроде насадки на нос артиста, в которой были две трубочки, идущие в ноздри». Это позволяло выдыхаемому воздуху уходить наружу, частично решая проблему. Но это изобретение появилось довольно поздно, и большую часть съемок эпизода артисты провели практически в агонии от накопленного углекислого газа.

Один из артистов, Дэвид Чархам, отчетливо помнит съемки сцены, в которой племя Смотрящего на Луну, проснувшись, обнаруживает рядом таинственный монолит и принимается исследовать его. «Нужно было проснуться, бегать и прыгать вокруг, а потом приблизиться к нему, успокоиться, остановиться. Я очень тяжело дышал, у меня стучала кровь в голове. Чтобы дотянуться и притронуться к нему, потребовалось много усилий. Было трудно хотя бы не отключиться в этот момент. А надо было осуществить лишь небольшое аккуратное движение».

Чархам дотронулся до монолита позже Рихтера. Весь эпизод был снят без звука – и Кубрик мог обращаться к Дэну, который умудрялся отвечать ему, не двигая маской. Кубрик не сообщил Рихтеру заранее, что Уильям Сильвестр, облаченный в скафандр, уже дотрагивался до другого монолита в сцене его обнаружения в кратере Тихо девятью месяцами ранее.

«Нужно было все время находиться в полуприсяде, это очень утомляло, – вспоминал Рихтер. – И нужно было контролировать тело, не позволять ногам дрожать от напряжения… Я протягиваю руку, но не дотрагиваюсь. Все выглядит так, будто я его коснулся, но поскольку лапы костюма были в пыли, а я знал, что дублей будет много, то не хотел испачкать монолит».

Увидев это, Кубрик немедленно сказал: «Нет, нет, нужно касание».

Из-под маски раздался голос Рихтера: «Боюсь, я его совсем запачкаю».

«Ничего, почистят», – ответил режиссер. Затем он показал Дэну кадры съемки Уильяма Сильвестра, движение которого следовало повторить.

Художник-мультипликатор Колин Кантуэлл вспоминал процесс съемки этого момента. «Стэнли руководил Дэном, и это было невероятные минуты. “Теперь отшатнись от него… Да!”» Конечно, актерская игра Дэна была на высочайшем уровне… И все это абсолютно безмолвно, но до мурашек на теле». Он рассмеялся: «Ради таких моментов стоит жить».

* * *

Ни один съемочный день не был таким тревожным, как день съемки атаки леопарда 18 сентября. Поскольку работа над эпизодом постоянно затягивалась, дрессировщик Терри Дагган занимался с леопардом «борьбой» уже почти год, и у них образовалась крепкая дружба. Однако он снимал обручальное кольцо всякий раз, когда работал с ним. У зверя не были подстрижены когти, и он бы не хотел оказаться в опасности, если леопард заденет кольцо. Он также всегда надевал прочный армейский жилет, так что неосторожная царапина могла появиться только на ткани, но не на коже.

Хотя леопард хорошо знал Даггана, он никогда не видел его в костюме питекантропа. И он не знал Рихтера, который согласился участвовать в сцене, конечно, не без страха. И огромная кошка не была знакома с киностудией, яркими прожекторами, нервной съемочной группой и громкими командами. Животное было расположено на вершине скалистого утеса, над Дагганом – новоиспеченным приматом, кормящимся в пыли внизу. За ним нервно кормился Рихтер. В фильме в сцене присутствуют и другие австралопитеки. Но поскольку они отказались участвовать в настоящем нападении животного, их снимали отдельно и позже включили в изображение с помощью скрупулезной ротоскопной анимации.

Во время съемки вся съемочная группа находилась за барьером. Присутствовали Стюарт Фриборн и его жена Кэйтлин, однако, когда этот момент обсуждался с Дэном Рихтером в 1999, всплыли некоторые другие подробности.

«Мне интересно, у вас есть какие-то воспоминания о той съемке?» – спросил Рихтер.

«Да, – ответила Кейтлин. – Отлично помню того леопарда».

«Да уж, – сказал Рихтер. – У нас были какие-то меры предосторожности?»

«Нет, – сказала Кейтлин. – Только для Стэнли. У него была целая клетка».

«Да, вокруг него была клетка, – добавил Стюарт. – Забавно, не правда ли?»

«Он был единственным, кто был в клетке, – продолжила Кейтлин. – Ни у кого не было никакой защиты».

«А как выглядела эта клетка?»

«Как клетка для льва», – ответила Кейтлин.

«Она закруглялась к верху, – вспоминал Стюарт. – Из нее он режиссировал».

Что касается Рихтера, он отчетливо помнит, что «все были на нервах, глядя, что Стэнли в чертовой клетке; у него никаких проблем». Прежде чем началась съемка, Дагган немного поборолся с леопардом, чтобы тот знал, кто находится в костюме. И, конечно, уверил беспокойного Дэна, что если что-то пойдет не по плану, он все уладит. После несостоявшегося прыжка, когда леопард, озадаченный ярким светом, не двинулся с места, они начали снова. «Мотор!», зверь прыгает на Даггана, как и планировалось – но вдруг замечает интересный объект: вторую обезьяну. Забыв о Даггане, он направился к Рихтеру. «Не знаю, приближался ли к вам леопард, смотря прямо в глаза, но, поверьте, это приводит в некоторое замешательство, – вспоминал Рихтер. – Я знал: “Не бежать”, и я доверял Тэрри. Он сказал: “Не бойся, я все улажу”. Он прыгнул на леопарда, покатился с ним, и я дал деру». На вопрос, действительно ли он побежал оттуда, пока животное было занято, Рихтер ответил отрицательно: он просто очень быстро покинул сцену.

Этот кадр был бесполезен, но теперь леопард знал о присутствии Дэна. Они попытались снова, и Рихтер почти ничего не соображал из-за бурлящего адреналина. Ассистенты Даггана подняли зверя на обрыв, включилась камера. В этот раз леопард прыгнул на дрессировщика, покрутил его в пыли, припал к земле, пока его партнер пытался отползти, снова напрыгнул и перевернул его. Это было так близко к идеалу, как можно было рассчитывать в таких условиях. Кубрик крикнул: «Снято!» С этим было покончено.

Теперь, полностью вовлекшись в эту сцену, удивленный Дэн Рихтер покинул свое место и подошел к Кубрику. Он боялся, что реакция Даггана была недостаточно правдоподобной. «Я заволновался, потому что Тэрри не выглядел как примат», – вспоминает он. Может, нам стоило больше поработать над его движениями. Кубрик не согласился: «Дэн, я получил, что хотел. Все в порядке».

Рихтер задумался, когда вспоминал этот разговор с режиссером. «Думаю, Стэнли побоялся рисковать. Все были в напряжении, в том числе он. Думаю, он понимал, насколько опасна ситуация для людей, которые в этом участвовали. Могло произойти что-то, из-за чего закрылся бы весь проект – травма или еще хуже. У фильма и так было достаточно проблем. Он хотел получить кадр и разделаться со сценой».

На следующий день все были в нетерпении от просмотра кадра. Неожиданно для съемочной группы яркий свет прожектора Тома Ховарда попал в глаза леопарда и отразился в объективе камеры. Увидев это, Кубрик воскликнул: «Какого черта! Что это?!» – и вскочил на ноги. Они посмотрели пленку еще раз. Светящиеся глаза зверя эффектно удвоили угрозу, готовясь к убийству.

Кубрик не мог сдержать своего восторга. «Он поднял всю студию вверх тормашками, заражая всех радостью от этой удачной случайности», – вспоминал Ричард Вудс.

* * *

Еще одна попытка представить полную картину доисторической жизни легла на плечи Стюарта Фриборна. Кубрик пожелал, чтобы тот выполнил костюмы самок, кормящих детенышей. Реалистичные полиуретановые груди предполагалось надеть более низким танцорам Рихтера.

Разумеется, детеныши должны были выглядеть так же достоверно. Первой мыслью Фриборна было выполнить резиновых кукол, управляемых проволоками для изображения кормления. Но он подозревал, что Кубрик отвергнет это предложение, «потому что я мухлевал – а Стэнли этого не любил – так что я знал, что должен придумать что-то. Подумал использовать детенышей шимпанзе: закрыть их огромные уши более человеческими и немного загримировать их слишком розовые лица, – вспоминал он. – Это был запасной план на случай, если Стэнли забракует кукол, и я предполагал, что можно будет достать обезьянок где-нибудь поблизости».

Конечно, справившись со сценой касания монолита, Кубрик позвонил Фриборну. «Да, кстати. Надеюсь, ты не забыл, что через две или три недели мы будем снимать быт племени и маленьких детенышей. Как ты собираешься это сделать?» Фриборн изложил свой план с куклами. «Нет, этого недостаточно. Я хочу, чтобы они сосали грудь».

«У меня есть еще одна идея, – сказал Фриборн, ничуть не удивившись. – Может, это проблематично, но мы могли бы достать настоящих шимпанзе?»

«Хорошая мысль, мне нравится. Как они будут сосать грудь?»

«Намажу немного меда», – ответил Фриборн.

«Нет, это не сработает, займет слишком мало времени. Нужно показать, что они по-настоящему кормятся».

«А, понимаю. Ты хочешь практичную, настоящую грудь».

Это не было сюрпризом.

«Да», – ответил Кубрик, довольный тем, что снова бросил вызов способностям гримера.

«Так мы и погружались в процесс, все глубже и глубже», – вспоминал этот чародей. Но, как и со всем, о чем просил его Кубрик, он сумел справиться. «Я стал искать в своих записях и книгах, там не было никаких подсказок. Но я должен был как-то обмануть этих маленьких дьяволов».

«Грудь должна была быть правдоподобна не только на вид, но и на ощупь. Механическое действие и приток молока должны быть настоящими. Вкус, запах и консистенция молока – все должно быть реально. Кроме того, молоко не могло течь все время, а только когда его пили детеныши. Но что я мог знать об устройстве сосков настоящих самок шимпанзе? Как выполнить все это при помощи резины и пластика, да еще и приготовить молоко, и скормить его обезьянкам?»

Фриборн позвонил Мэри Чипперфильд из «Цирка Чипперфильд», того самого, который предоставил им Тэрри Даггана и его пятнистого зверя. Он поделился с ней своей проблемой и вскоре арендовал двух детенышей шимпанзе и двух дрессировщиков. Последних он нарядил в свои новые костюмы, дополненные «рабочими» грудями. Через несколько недель детеныши с аппетитом сосали молоко из сосков нянечек-австралопитеков. Сугубо мужской фильм Кубрика внезапно стал трогательно материнским. По крайней мере, за кадром.

Малыши еще были розовощекими, к тому же у них были очень большие уши. В перерывах между кормлениями Фриборн и его жена Кейтлин носили обезьянок по студии, и они стали доверять друг к другу. Поэтому, когда пришло время для нанесения черного грима на их младенческие лица, они сидели «очень спокойно» и переносили присоединение резиновых ушей без всяких жалоб, вспоминал Фриборн. Но, освободившись, «они подползли друг к другу и стали слизывать грим», – сказал он. «Им нравился его вкус. Так что приходилось давать им по попе, возвращать на место и все переделывать. Потом все повторялось. Опять по попе. Со временем они поняли».

Пока все шло по плану. На площадке были хорошо обученные, дружелюбные, голодные темнолицые детеныши шимпанзе с маленькими ушами, готовые к съемкам. Фриборн также придумал способ быстрой замены молока – использовать «большой шприц, с помощью которого прививают коров, с ультратонкой иглой». Настал день съемок. Стюарт ввел молоко в груди с помощью шприца, припудрил обезьянок и принес их на сцену в сопровождении матерей – теперь ими были артисты Рихтера. К его огорчению, тем утром Кубрик решил снимать что-то другое.

«Вместо того чтобы кормить шимпанзе, артистам пришлось скакать по всей сцене – вдобавок на площадке было очень жарко, и молоко разделилось на масло и водяную жидкость. Через какое-то время при каждом прыжке она брызгала из их сосков. Стэнли, разумеется, не увидел в этом ничего смешного. Он сказал: “Боже, это не порядок. Уведи их отсюда”. Так что я забрал их в мастерскую, почистил и заполнил груди новым молоком. Потом мы спустились, сцену сняли, все получилось прекрасно. Но, конечно, все было вырезано. Видно момент, когда один детеныш тянется к груди, но на этом все. В конце концов, не было необходимости во всей этой работе. Но нам везет, если хотя бы треть того, что мы делаем, попадает в итоговый фильм. Мы понимаем, что так все устроено – это наша работа. Хотя бы треть… Но такова правда».

Помимо мимолетного появления тянущегося к матери детеныша в глубине пещеры обезьянки все же получили собственный кадр в «Одиссее». Мы видим, как они с большим любопытством изучают маленькую косточку, пока их собратья пожирают сырое мясо, что вдруг стало доступно благодаря монолиту. Не потребовалось никакого молока.

* * *

Однажды, в конце сентября 1967 года, Дэн и его жена Джилл были приглашены в дом Кубрика на ужин и показ «Бала вампиров» – новой комедии Романа Полански, сцену из которой Эндрю Биркин лицезрел воочию годом ранее. Полански присутствовал, но его невеста Тейт осталась в Лос-Анджелесе. Рихтер заметил, что польский режиссер нервничал, ожидая реакцию Кубрика на его последнее создание. По-видимому, Полански был «в страхе» от своего коллеги. «И напрасно, картина просто великолепна, – писал тот. – Мы все смеемся над нескончаемыми шутками…»

Позже они отправились на кухню за кофе, и Кристиана поставила разноцветные кусочки сахара на стол. Полански и Рихтер стали шутить о том, как мог бы выглядеть сахар, если бы они были под кислотой, и о том, что каждый кубик выглядел как средство для ЛСД. Видя, что хозяин дома воздерживается от комментариев, Полански спросил его, пробовал ли он наркотики. Кубрик ответил отрицательно – и что никогда не стал бы пробовать. Не потому что он не хотел почувствовать кайф, а потому что не знал источник своей креативности, и боялся навсегда потерять с ним контакт. Полански возразил, что наркотики как раз повышают уровень креативности. Он посоветовал Кубрику попробовать их когда-нибудь. Во время этого разговора Рихтер наблюдал за Кубриком. Во время предыдущих мероприятий он заметил, что порой Кубрик был не в своей тарелке, будто ему не было комфортно, когда он не руководил ситуацией.

«Меня поражает одинокая судьба такого великого художника – иметь не только редкий дар, который можно потерять, но и огромную ответственность за него. Стэнли знает, как важна его работа, и я думаю, что он получает огромное наслаждение, когда она ему удается».

Готовясь к съемкам «Зари человечества», за восемь недель до начала работы, Кубрик раздумывал над основным посылом эпизода. В его заметках написано следующее: «Человек смог вырваться из обезьянообразного прошлого только по одной причине: он стал убийцей. Давным-давно, возможно, миллионы лет назад, ветвь приматов-убийц отделилась от неагрессивного примитивного окружения… Мы научились стоять прямо на двух ногах, это было необходимо для охоты. И при отсутствии зубов и когтей как у хищников, оружие стало нашей необходимостью».

Местом, где Смотрящий на Луну осознает, что тяжелая кость скелета может служить оружием, стал тот же пересыхающий водоем, где снималось нападение леопарда. Огромный экран был установлен двумя работника в хирургических масках и перчатках, чтобы избежать отпечатков пальцев и конденсата на отдаленных горах и намибском небе.

Рихтер знал, что Кубрик всегда требует так много дублей, потому что он изучает значение сцены и каждый раз открывает что-то новое. Он сравнил это с работой художника, который трудится над картиной: «Так, добавлю-ка я здесь немного красного». Он понимал, что причиной, по которой они иногда проводили целый день над одним кадром, было то, что Кубрик «учился, открывал, создавал там, где менее значительный режиссер уже сдался бы и остановился на чем-то меньшем».

Ранее в Лондонском Музее естествознания Морис Уилсон позволил Дэну подержать в руках модели и настоящие останки Australopithecus africanus. Теперь ему нужно было выразить иную форму озарения – так же с костью в руке. Близился самый трудный момент всего эпизода: передать процесс понимания, что части скелета, у которых Смотрящий привык кормиться, могут таить неожиданное значение. Посмотрев в камеру через наклоненное зеркало фронтпроекции, Дэн увидел, что Кубрик решил использовать 85-миллиметровый объектив. Это означало, что он будет сниматься средним планом. И, как и всегда, каждое его движение будет увеличено на огромном экране «синерамы».

Это был самый крупный актерский момент Рихтера, и он мог случиться в огромном количестве вариантов. Увидев объектив, Дэн понял, что это будет развивающаяся серия постепенно появляющихся осознаний. Они будут проявляться с помощью небольших изменений наклона головы во время изучения костей. Весь его актерский опыт должен был отразиться в этих небольших, но безошибочных движениях. «Я пытался делать самое малое из возможного, но так, чтобы все получилось, – вспоминает он. – Основной задачей было показать то, как у вождя появляется сама идея. Я не могу просто взять кость и колотить ей ни с того, ни с сего, потому что он даже не знает, что такое оружие. Как его держать? На что оно похоже? Как пахнет? Если у меня нет контекста, я не могу сразу взяться за дело».

Кир Дулли назвал игру Рихтера в этой сцене своим моментом во всем фильме. В предисловии к книге Дэна Артур Кларк написал: «Этот словно замедленный момент из самого начала истории – когда Смотрящий на Луну, предвосхищая Каина, поднимает кость и внимательно изучает ее, прежде чем начать махать ей из стороны в сторону в необъятном воодушевлении – он всегда вызывает у меня слезы».

Подняв кость, Рихтер ее обнюхал, а затем стал постукивать по фрагментам скелета. Камера и Кубрик были довольно близко, и Дэн мог с ним разговаривать. В одном из ранних дублей Дэн опустил кость, и в воздух взлетело ребро. «О, извините», – послышалось из-под маски. «Нет-нет, сделай так еще, это хорошо смотрится», – сказал Кубрик. И Дэн продолжил, кромсая мелкие кости вокруг себя в возрастающем буйстве освобожденной жестокости. Наконец, он поднялся на ноги и обрушил свою кость на огромный череп – все это в фиксированных рамках, которых требовала фронтпроекция, на фоне пересыхающих берегов мертвой реки за его спиной.

* * *

Каждый день группа Дэна Рихтера приходила в студийный кинотеатр для просмотра кадров предыдущего дня. Артисты были в костюмах, с темными кругами грима вокруг глаз, без масок. Кубрик всегда видел впереди, держа в руке пульт, который проектировщик вручил ему после недель постоянных вмешательств Кубрика, который просил что-то изменить. Пока проецировалось изображение, актеры оставались в ролях, встречая замечания Кубрика низким ворчанием или радостным гиканьем.

Однако показ кадров, на которых вождь племени колотит кости скелета, прошел в полном молчании. Дэн сыграл идеально, до самого раскалывания черепа, которое выглядело эйфорическим пиком. Хотя Дэн знал, что сцена удалась, Кубрик, внимательно изучивший кадры, остался недоволен. Он инстинктивно хотел улучшить то, что было достигнуто. Этот момент составлял суть всего эпизода. Он хотел более крупного плана с низкого ракурса. Он хотел увидеть руку Дэна, сжимающую оружие, снизу, в замедленной съемке на фоне неба. Эти две вещи были невыполнимы при фронтпроекции, которая требовала, чтобы камера оставалась точно на линии проектора.

В любом случае, даже если бы у них была роскошная возможность поменять ракурс на более низкий, замедленная съемка предполагала больше кадров в секунду, что в свою очередь предполагало больше света в кадре – а они не могли увеличить яркость. Их проект по исследованию возможностей кинематографа достиг пределов. Позднее тем днем Кубрик попросил дизайнера Эрни Арчера приготовить поднятую платформу, чтобы можно было снять Рихтера снизу. Она должна была быть достаточно большой, чтобы разбросать гравий и кости бородавочника по площадке. Они дождались, когда лондонские небеса стали похожими на облачный день, видимый на заднем фоне, и снимали на улице.

Теперь, когда вождь обнаружил, что кость можно использовать как оружие, сценарий предполагал, что племя будет есть сырое мясо. И вновь Кубрик обратился к чародею грима. «Хорошо, я сделаю муляж мяса, – сказал Фриборн не без опаски. – Настоящее мясо не подойдет, потому что жир испортит резиновую маску».

«Нет, я хочу настоящее мясо», – возразил режиссер довольно предсказуемо.

Теперь Фриборну пришлось изготавливать новое лицо, которое легко отделялось от маски. Когда артисты поглощали мясо, маски почти немедленно распухали из-за жира. (Иногда оно попадало в отверстия и брызгало внутрь, к отвращению актеров.) На каждую новую маску ушло около восьми часов работы, так что Фриборну пришлось трудиться по двадцать четыре часа три смены, только чтобы соответствовать запросам Кубрика – хотя муляж, который приготовил заранее, выглядел абсолютно правдоподобно.

Даже без мяса резина на масках впитывала пот сгорающих от жары артистов, и на следующий день они выглядели «довольно потрепанно», – вспоминал Фриборн. После нескольких проб он изобрел метод чистки озоном в отдельном месте, в котором аппарат с озоном дезодорировал и дезинфицировал маски. Можно было снять резину, вывернуть наизнанку, и так они висели на крючках в специальной комнате. Вентиляторы на окнах продували озон через маски, «который всю ночь убивал бактерии и приводил их в порядок, так что наутро они были свежими».

Единственными сценами, где требовалось присутствие всего контингента австралопитеков, были встречи двух враждующих племен у водопоя. Они снимались на самой большой сцене из всех, построенных для эпизода, на фоне гор Шпицкоп. Хотя это не слишком заметно тому, кто не вглядывается, во время второго конфликта, после открытия оружия, Рихтер и некоторые другие впервые встают на две ноги, пока их травоядные враги остаются на четверых конечностях.

К этому времени Вудс – чей персонаж, Одноухий, должен был пасть от руки Смотрящего на Луну – начал страдать от бруксизма. Его ноги болезненно опухли от нескончаемых прыжков и приседаний на съемках. Теперь ему предстояло демонстративно окончить свои страдания, получив удар в шею большой костью. Она должна была быть достаточно большой и прямой для того, чтобы выглядеть убедительно, но легкой, чтобы на самом деле не убить танцора.

Поэкспериментировав, Фриборн наконец представил кость, построенную на бамбуковой палке, легкую и прочную. «Но должен признать, было чертовски больно, – сказал Вудс Рихтеру три десятилетия спустя. – И я припоминаю тридцать два дубля. Мы пробовали спереди, сзади, сбоку…»

К концу того садистского съемочного дня, когда Вудс был воскрешен после смертельного удара в последний раз, и измотанное племя Рихтера вернулось в свои гримерки, Кубрик попросил Дэна остаться на еще один кадр – для триумфального броска кости в африканское небо из миллиона ватт.

* * *

Когда «Заря человечества» была закончена, Дерек Крэкнелл забрал артистов на природу, подальше от моторов и церковных колоколов, и записал их крики, вопли, рычание и ворчание. С раздражением он заметил, как другой животный звук пытается вмешаться – откуда-то доносилось мычание стада коров. Крэкнелл одолжил у местного фермера ружье и выстрелил в небо, чтобы напугать их. После нескольких оглушительных выстрелов коровы удалились, и артисты смогли завершить начатое. Все звуки Смотрящего, Одноухого и их вопящих соплеменников были записаны ими самими – как аудио подтверждение особенно тонкой генетической связи между человеком и его далекими предками.

Затем всех отпустили, за исключением Рихтера. Отчасти потому, что Кубрик ждал идеальные облака для съемки Рихтера, крушащего кости с низкого ракурса, и потому что ему просто нравилось его присутствие, и он подозревал, что найдет, чем его занять.

Хотя Кубрик в письме Кларку упоминал о «прекрасном переходе от австралопитеков к космической эре» годом ранее, неясно, была ли у Кубрика идея сопоставить кадр с летящей костью Смотрящего на Луну с запуском атомной бомбы – небывалое совпадение будто стерло разницу в четыре миллиона лет. Но Рихтер твердо уверен, что одно из самых экстраординарных перевоплощений, когда-либо представленных на экране, взяло начало в том случайном ударе, от которого взлетела реберная косточка бородавочника. «Вся суть случившегося – и то, что позволяет заглянуть внутрь гения Стэнли – заключается в том, что одна маленькая деталь, которую я посчитал ошибкой или неудачной случайностью, в его руках превратилась в один из величайших моментов в истории кино».

20 сентября 1967 года Дэн Рихтер, Стэнли Кубрик и небольшая часть съемочной группы вышли на задворки студии под появившиеся облака. «На поле… установили маленькую прямоугольную платформу, на пять-шесть футов высившуюся над землей, – писал Рихтер. – Она покрыта кусочком пустыни, расположенной посреди зеленых английских лугов, в нескольких километрах от дороги. На заднем фоне движутся автобусы, машины, велосипедисты… Чувствую себя странно обнаженным, когда впервые поднимаюсь по ступеням. Я один на этом пьедестале». Зная страсть Кубрика к многочисленным дублям, реквизиторы приготовили неисчисляемое количество костей и черепов с местной скотобойни.

В первые минуты Рихтер был слишком осторожен, волнуясь об узости платформы. «Раскидай кости, Дэн!» – закричал Кубрик. «Снято! Можешь поэнергичнее?» Рихтер ответил, что он только разогревался и боялся упасть. Он никогда не мог хорошо видеть в маске, и карие линзы не улучшали ситуацию. Он взял точки ориентации и постепенно втянулся в сцену. Вскоре кости разлетались по всему полю от его ударов. «Мы снимали беспрестанно. Дубль сразу за дублем, – вспоминал Рихтер. – Я разбил несметное количество черепов сегодня. Очевидно Стэнли пытается максимально раскрыть этот момент. Он хочет проникнуть в него, взять каждую частицу энергии, как-то найти ключ к замку, пройти внутрь, в другое пространство… Все, что было снято до этого, закончится здесь, на этой платформе, посреди этого поля».

Вернувшись из Цейлона с новыми идеями для фильма, Артур Кларк в тот день был в Борхэмвуде, как и в последующие несколько недель. Он с восхищением наблюдал, как видение, которое ранее было только в мыслях у него и у Кубрика, превращалось в живое действие. Это была единственная сцена «Зари человечества», съемки которой он увидел, и единственная, которую снимали вне студии. Периодически они делали паузы, чтобы пропустить самолет над головой, но в целом небо держалось в роли – соответствуя тому частично облачному утру в юго-западной Африке, которое Пьер Пуль сфотографировал за несколько месяцев до этого. Точно через неделю Кубрик снимал бесконечные дубли того, как мертвый тапир падает на пыльную поверхность платформы, которые позже перемежались с кадрами Рихтера, подчеркивая последствия животрепещущего открытия[20].

После того, как целая дюжина лошадиных черепов была размозжена на кусочки, Стэнли, наконец, был удовлетворен. «Когда мы возвращались в студию, он начал подкидывать кости в воздух, – писал Кларк. – Сначала я решил, что это просто радость жизни, но затем он стал снимать это, держа в руке камеру – а это непростая задача. Несколько раз некоторые из больших костей чуть не ударили Стэнли, пока он смотрел в видоискатель».

Очевидно, эти кадры не были удовлетворительными, и после съемок мертвого тапира 27 сентября Кубрик попросил Кельвина Пайка задрать камеру вверх и поймать больше моментов, когда кости летят в воздух. Старый приятель Боб Гэффни был в Борхэмвуде в тот день и наблюдал за процессом. Вместе с Питером Сэллерсом Гэффни познакомил Кубрика с Тэрри Саузерном, когда «Доктор Стрейнджлав» был еще на стадии сценария. До этого он ездил с режиссером по Новой Англии, снимая «дорожные» кадры для «Лолиты». В студии Гэффни наблюдал за сценой глазом кинематографиста.

«Мы стояли вместе с Артуром Кларком, разговаривая. Они пытались снять, как кость взлетает вверх, и оператору это не удавалось. Это очень трудный прием. Они снимали на очень большой скорости. Когда что-то подбрасываешь, не знаешь, насколько высоко оно взлетит. Парень кидал каждый раз по-разному. Раз за разом. Оператор не смог проследить за костью три или четыре раза. Стэнли встал за камеру и сделал это на первый раз, тот самый кадр, который попал в фильм».

Половина того знаменательного киноперехода, который связал доисторическую и футуристическую часть фильма, получилась благодаря самому Кубрику. Вспоминая путь к поднятой платформе, Рихтер сказал: «Он тогда жил только ради этого превращения. Это была трудная задача: ему нужно продвинуться на три или четыре миллиона лет вперед. Нельзя было сделать слишком резкий переход, чтобы все опешили: эй, что это было, что сейчас произошло?»

Вместо этого, где-то посередине между ребром, летящим по студии, и полевыми съемками под английскими облаками, Кубрик придумал план. «И я обнаруживаю себя на необыкновенном пути с этим удивительным человеком, – сказал Рихтер. – Мы проходим через этот неведомый творческий процесс, и он продолжает идти дальше, глубже, насыщеннее, больше – а затем мы внезапно освободились от трех миллионов лет и влетели в будущее».

* * *

Спустя десять лет, вспоминая работу с Кубриком над «Космической одиссеей», Стюарт Фриборн не сдерживал слов признательности этому режиссеру. Создавая костюмы для «Зари человечества», Фриборн работал семь дней в неделю, «от двенадцати до шестнадцати, а порой восемнадцати часов в день», с одним выходным воскресеньем каждые четыре недели. Кубрик работал не меньше, однако, как заметил Фриборн, по мере того, как росло двойное давление денег и времени, шутливая, добродушная сторона режиссера постепенно исчезала, оставляя его более угрюмым и суровым. Понимая, почему это происходило, Фриборн делал скидку на поведение режиссера.

«Мы все очень много работали, но я не возражал – у меня была возможность делать вещи, которые мне никогда не довелось бы сотворить когда-либо еще. Я бы никогда больше не смог сделать все это. И он был человеком, который выжимал из меня все соки, как никто другой бы не смог. А сам я не мог бы, мне нужен был такой человек, как он. И я знал, что, когда фильм будет снят, я буду знать столько, сколько даже не мог никогда представить. Одна эта мысль была такой обнадеживающей так что как бы Стэнли ни придирался, я шел за ним до конца».

Кубрик настоял на полной секретности, поэтому у Фриборна не было иллюзий, что Американская академия кинематографических наук и искусств оценит его работу. Разумеется, когда пришло время «Оскаров», картина даже не была номинирована. В качестве финального залпа соли на рану Фриборна-художника, в 1966 году награда за грим досталась Джону Чамберсу за работу над «Планетой обезьян» – фильмом производства кинокомпании 20th Century Fox, которая осуществляла шпионаж за обезьянами Фриборна в Борхэмвуде, а затем тихонько пыталась нанять его вместо Чамберса, чтобы сделать горилл в рост человека.

Найм не состоялся, так как затянувшиеся сроки съемок накладывались на расписание Чарлтона Хестона, звезды «Планеты обезьян» – а Фриборн не мог допустить и мысли, что покинет Кубрика до окончания съемок его картины. Вслед за «Оскаром» Чемберса, Кларк и другие озвучили подозрения, что Фриборн стал жертвой собственного успеха – его обезьяны были настолько правдоподобны, что их приняли за настоящих.

Несмотря на собственный опыт с романом, Кларк, возможно, не придал значения степени секретности Кубрика, которая тоже имела смысл. В любом случае, через какое-то время после премьеры фильма Фриборн получил письмо от режиссера – необычайно редкое явление. Открыв его, он прочитал: «Полагаю, обоюдное разочарование, которое мы испытали, вероятно, помешало мне в полной мере выразить мое восхищение тем, чего ты добился в “Одиссее”. Думаю, что ты совершил ряд вещей, подобных которым не было и, может, не будет. Я очень признателен. С благодарностью, Стэнли Кубрик».

Фриборн был слишком занят работой над другими картинами и посмотрел фильм только через несколько лет. Вспоминая, что все надежды на «Оскар» были «безнадежно убиты», он подумал: «Ладно, пусть никто не узнает, чего это стоило. Но я знаю – и это не сравнить ни с какой наградой».

«Но награда нашла меня после того, как я закончил другую картину. Я был в Нью-Йорке и еще не видел фильм, а его показывали на Таймс-сквер. Я подумал: “Пойду и посмотрю его сам”. В конце концов, я пытался вытащить его из головы, это могло помочь. Прихожу, сажусь, начинается “Заря человечества”, обезьянки. Я подумал: “О, это не слишком плохо”. За мной сидела семья американцев, и женщина спросила мужчину: “Это настоящие обезьяны?” Я, конечно, насторожил уши, и мужчина ответил: “Хмм. Да, дорогая” “Как они заставили их так играть?” “Видишь ли, дорогая, они специально обучены” Услышать это за своей спиной для меня было ни с чем несравнимо. Я подумал: “Вот оно! У меня получилось!”. Это было достаточной наградой. Мне этого хватит».

Глава 9

Конец игры

Осень 1966 – зима 1967–1968

В век технологий человек должен овладеть дисциплиной и самоконтролем и этим приобрести сходство с компьютером. В свою очередь компьютер, чтобы коммуницировать с человеком и расширять его горизонты, должен стать более человечным. Ничего не поделаешь.

– СТЭНЛИ КУБРИК

Постпроизводство фильма в общих чертах означает его укрепление. Успехи, достигнутые во время съемок, должны быть закреплены и увеличены, какими бы они ни были. Состав команды уменьшается. Профессии меняются: художник становится режиссером монтажа, оператор звукозаписи – звукорежиссером. Режиссер опускает рупор и падает в кресло в комнате монтажа. Все свежесделанные фрагменты фильма должны быть соединены в единое целое, в том числе звук, и да, обычно создается новая музыка. Начинается совершенно иной, менее энергозатратный творческий процесс.

Так происходит в обычном производстве. «Космическая одиссея 2001 года» – далеко не обычная картина. В фильме больше двухсот сцен со спецэффектами – беспрецедентный случай в доцифровую эпоху. Как-то раз Кубрик и Кон Педерсон, поразмыслив вместе, пришли к выводу, что каждая из них потребует выполнения десяти важных шагов. В их понимании «важный шаг» означал, что специалист или весь отдел должны сделать что-то значительное с кадром. Десять шагов, умноженных на двести сцен, составляли две тысячи действий. Что не безосновательно для такого большого фильма – если не считать, что в аналоговом производстве это все равно, что строить карточный домик. Любая ошибка в любом из двухсот кадров означала переделывание всего процесса. Этот сизифов труд породил особый борхэмвудский язык. Термин «перешибись», например, вошел в широкое употребление среди специалистов Кубрика. Он означал: переделай все, но не повтори ошибку.

Ошибка – всего лишь ошибка, конечно, если правильный путь уже проложен. В огромном исследовательском проекте, которым была «Космическая одиссея», Кубрик и его терпеливые солдаты изобретали все на ходу – в том числе совершенно новые визуальные методы. Неудивительно, что дата премьеры отодвигалась дальше и дальше. Благодаря непобедимому перфекционизму Кубрика, большинство из двухсот сцен должны были быть повторены восемь или девять раз. Итог насчитал сам Кубрик – почти шестнадцать тысяч действий.

На вершине всего этого стоял необычайно рискованный элемент. «Удержанный кадр» – бесценный оригинал пленки, припасенный до поры, когда могли быть добавлены разнообразные слои изображения. Даже имея первоклассных специалистов по цветоопределению, использовать их было опасно. «Это было так смело», – восхищался художник-мультипликатор Колин Кэнтвелл, который присоединился к команде всего за шесть месяцев до конца процесса, но внес значительный вклад в создание фильма. Что угодно могло пойти не так, и нельзя было вернуться что-то исправить, потому что пленка уже была испорчена.

В условиях непомерных проблем с логистикой, присущей такой многозадачности, Кон Педерсон передал ручной процесс создания изображения Дугласу Трамбаллу и остальным, перейдя на позицию управляющего.

Его командный пункт, центральный нерв корпуса № 53, где можно было наблюдать за всем процессом, был обит пробковыми досками, на которых фиксировалась полная история создания каждого эпизода. Увеличенные ксерокопии кадров фильма и неаккуратные наброски самого Кубрика служили ориентирами для быстрого узнавания сцены. Люди входили и выходили, беспрестанно звонил телефон, изображения неуклонно заполняли все вокруг. «Количество информации, которая поступала каждый день, было необъятным», – вспоминает Кэнтвелл.

Тем временем полдюжины камер работало на объектах Борхэмвуда в любое время дня и ночи, многие целыми сутками, вместе создавая многочисленные последовательности спецэффектов. Составляющие этих последовательностей назывались соответственно номерам в командном пункте, чтобы упорядочить их. Часто употреблялись футбольные термины. Вдохновленный Кубриком, Айвор Пауэлл мог спросить Кона Педерсона, в каком состоянии был «первый удар», и Педерсон точно знал, о чем идет речь.

Окончание съемок игровой части фильма на самом деле означало съемки под другим названием. Обычные составляющие постпроизводства – монтаж и звукорежиссура – должны были произойти в конце – когда он мог бы наступить. И, разумеется, даже без актеров большинство объектов для кадров со спецэффектами были размером около фута и более. Часто для них требовались такие же тщательно разработанные конструкции, как и для игровых съемок. Например, на сцене № 3 теперь располагалась самая гигантская «миниатюра», когда-либо созданная для кинофильма – корабль «Дискавери» размером 55 футов, который был так же амбициозен, как и остальные декорации «Одиссеи». Понадобились «рельсы длиной в четыреста футов, пересекающие студию из одного конца в другой, для проезда камеры», – писал Кларк. Слишком огромный, чтобы сдвинуться самому, полет «Дискавери» был достигнут только с помощью движения камеры.

Роджер Карас был свидетелем того, как сцену готовили к полету корабля.

«У них есть кадр, где «Дискавери», размером с Бронкс, движется в космосе – на самом деле это проезд камеры. Любое движение, любая вибрация были бы очевидны на экране. Так что нужно было обойтись без покачивания. Стэнли велел им снять пол в студии – непростая задачка. Это тяжелая штука, пол. По нему можно возить танки и военные корабли. Нужно было снять пол и установить огромные бетонные сваи. Они возвышались над полом и держали модель, которая была, прости господи, сотню футов в длину. Камера была на рельсах, которые также возвышались. Это было целое предприятие, съемка одного этого кадра».

Что касается самого «Дискавери», его дизайн прошел через тот же процесс эволюции, что и все производство фильма. Ранний вариант освоения Солнечной системы основывался на управляемой детонации серии ядерных бомб, с каждым взрывом ускоряющих корабль вперед. Недолговечный дизайн того, как «Дискавери» «пердит через всю Вселенную» – как выразился Кубрик, – вскоре был забракован Уолтером Джентльманом, который посчитал идею нелепой. Затем была выбрана менее смехотворная система продвижения, и преданность Кубрика и Кларка технической точности заставила Гарри Ланга изобразить тонкий объект, имеющий драконьи крылья – на самом деле радиаторы, рассчитанные на высвобождение горячего воздуха из ядерного реактора. Ранняя модель передавала это правдоподобно. Но вскоре между командой дизайнеров и специалистами по спецэффектам возник спор; с кораблем явно было что-то не так. Они ожидали неизбежный вопрос зрителей: зачем тому, что летит только в космосе, нужны крылья?

Говоря вкратце, никто не был доволен «Дискавери». Из этого, однако, произошло нечто интересное. Кон Педерсон пожаловался Кубрику, что дизайн «полное дерьмо». Кубрик не стал спорить и предложил Кону придумать что-то получше. Педерсон и Трамбулл сели за стол и вместе произвели ряд рисунков корабля с заметными модификациями. Мастерс вовлекся в процесс, а затем и Ланг. В результате долгой совместной импровизации корабль материализовался в своей финальной форме. Мы все участвовали в его создании, вспоминал Мастерс. Проводили месяцы над дизайном. Постепенно он стал строиться, меняться, улучшаться. Так что один Бог знает, чей это был дизайн в конечном счете. Он был общим.

К весне 1967 года свершилось финальное воплощение космического гиганта. Готовую, отточенную модель с сотнями пластиковых деталей на ее поверхности Ланг покрасил в белый цвет. А затем немного испачкал темно-серым, придав «Дискавери» слегка потрепанный вид настоящего аппарата. Это было невероятно впечатляющее зрелище: все 55 футов, окруженные занавесом из идеального черного бархата и установленные на прикрытых тканью цементных сваях.

Немного полюбовавшись им в одиночку, Ланг пошел за Кубриком. Режиссер оценивающе обошел огромную модель. Сферическая спереди, она протягивалась в длину отдельными сегментами, как спина динозавра. В центре находилась трехсоставная коммуникационная антенна, а за ней прямоугольное пространство, заканчивающееся шестью конусами мотора. Издалека он напоминал формой сперматозоид. Вблизи он казался способным отправиться на Юпитер прямо сейчас. Остановившись, Кубрик задумчиво погладил бороду.

«Гарри, мне не нравится», – наконец произнес он.

Ланге опешил. «Что значит “не нравится”?» Режиссер наблюдал за процессом создания уменьшенной копии, он уже видел ее, это не могло быть сюрпризом.

«Не знаю, в чем дело, – ответил Кубрик, нахмурившись. – Мне просто не нравится. Сделай что-нибудь». И ушел.

Ланг долго сидел на стуле, рассматривая «Дискавери». «Что с ним может быть не так, черт побери?» – спросил он себя. Конечно, он был разочарован. Наконец, он накрыл сияющий корабль пленкой и вернулся в свой кабинет. Он хотел, чтобы Кубрик был доволен, но не мог придумать, что следовало изменить. Так что он не поменял ровным счетом ничего.

Три дня спустя позвонил режиссер. «Я хочу видеть “Дискавери”», – сказал он. Ланг проводил его в студию и снял пленку. «Да! – воскликнул Кубрик. – Идеально!»

* * *

Более мелкие модели кораблей были завершены к концу осени 1966 года, в том числе выходящий на орбиту кортеж из боеголовок, которые в то время представлялись вероятным исходом Холодной войны. На них были изображены неприметные национальные обозначения: кружок французских военно-воздушных сил, немецкий железный крест и китайская красная звезда. Их можно увидеть в финальном эпизоде, если присмотреться. Они стали первыми технологиями XXI века, показанными после экстатического броска кости Смотрящим на Луну – переход от одного вида оружия к другому.

Сложные цилиндрические устройства под управлением самосинхронизирующихся моторов позволяли воспроизводить съемку с покадровой точностью. Это было необходимо для добавления крошечных людей, которые двигались внутри космической станции, например, или Боумена на входе в «Дискавери», где видны интерьеры открытого шлюза.

В таких случаях модель была подсвечена, а ее окна и отверстие шлюза затемнены для съемки Джоном Алькоттом. Затем камеру возвращали в цилиндрическое устройство, и дубль повторялся, но теперь затемнялась вся модель, а окна и дверь с помощью фронтпроекции наполнялись маленькими фигурами или фотографиями детализированного шлюза.

Создавать такие кадры было так же увлекательно, как наблюдать перемещение минутной стрелки по циферблату часов. Ведь для максимальной глубины полукадра каждый момент должен был быть отснят в течение секунды или дольше. Это была чрезвычайно болезненная процедура, и она не прощала ошибок.

Эндрю Биркин помнит один такой эпизод, в котором камера прошла прямо через космическую «Станцию-5», которая вращалась на орбите Земли. Модель космической станции шириной в девять футов была закреплена на оси, а камера могла проезжать параллельно вбок по шарнирной дорожке, и ее постепенное приближение к вращающейся студии было незаметно для невооруженного глаза. Одной из обязанностей Биркина до отъезда в Намибию было следить за планом спецэффектов для Кубрика. Окончание работы было запланировано на последние выходные июля. По его словам, он попросил отдел спецэффектов поработать сверхурочно, но получил твердый отказ: Англия играла против Западной Германии в финале Чемпионата мира 1966 года, и никто не пропустили бы игру.

Вскоре он придумал аргумент: телевизор можно было поставить в студии. Сопротивление было сломлено: внезапная сверхурочная плата никогда не повредит. В ту субботу 15 специалистов отдела смотрело футбольное противостояние, пока космическая станция медленно вращалась за их спинами. Решение Биркина было правильным: тот матч насчитывает самую многочисленную аудиторию за всю историю телевидения Великобритании – 32 миллиона человек.

Пока камера миллиметр за миллиметром продвигалась к станции, игра вышла в дополнительное время – во время которого Британия забила дважды. С каждым голом отдел вскакивал на ноги и порыве воодушевления. «Все были в таком восторге, что пол ходил ходуном», – вспоминает Биркин.

В понедельник прекрасный кадр со станцией появился на экране, и Кубрик впился глазами в экран, управляя пультом. Внезапно на экран будто налетел ветер, и станцию тряхнуло. Ударная волна легендарного гола, утвердившего победу Англии на Чемпионате мира 1966 года, достигла земной орбиты.

Кадр был перешиблен.

* * *

В уникальных обстоятельствах создания «Одиссеи» возникали новые специфические формы креативности. Погрузившись в создание психоделических планетарных пейзажей из приключений камикадзе-Биркина на вертолете, Брайан Лофтус обнаружил, что его врожденная склонность к определенным цветовым сочетаниям направляла его результаты в одну и ту же палитру. Кубрик же хотел именно случайных комбинаций. Посмотрев на итоги, которые были прекрасны, но предвзяты вкусами Лофтуса, режиссер сказал: «Брайан, я хочу, чтобы ты создал их, не зная, как. Если ты заранее знаешь, что получится, не будет никакого прока. Нам нужно, чтобы ты наткнулся на что-то, не зная пути туда». Это был верховный принцип всего процесса создания фильма.

В ответ Лофтус взял три коробки с пленкой и на каждой поставил рулетку с круговыми диаграммами. Затем установил на них волчок: для определения цвета, размера изображения и метода его разделения (негатив, позитив, высококонтрастный, высококонтрастный и так далее). Подобно дада-технике нарезки текста Уильяма Берроуза в его экспериментальном романе «Голый завтрак», система Лофтуса успешно воплотилась в случайных сочетаниях. «Мы убрали человеческий фактор!» – радостно воскликнул Кубрик.

Сам стиль управления Кубрика можно описать двумя историями.

Одна затрагивает Тони Фревина, который был еще ассистентом, когда Кубрик попросил его прочитать и изложить суть груды книг и сценариев. Фревин, не закончивший школу, думал, что «только крутые люди с радио» могут с этим справиться. «Я не могу», – сказал он.

«Ты ведь умеешь читать?» – спросил Кубрик.

«Конечно, умею».

«Если ты прочитаешь книгу, и я спрошу, о чем она, ты сможешь мне рассказать?» – продолжил режиссер.

«Да, думаю, смог бы», – ответил Тони.

«В-третьих, вероятно, у тебя сложилось бы свое мнение, – сказал Кубрик, который сам едва смог выпуститься из школы. – Ты бы посчитал, что она правдивая, глупая, странная?»

«Да».

«Тогда в чем проблема? Иди и сделай это».

Освободившись от мысли, что такие вещи были за пределами его возможностей, Тони в конце концов написал три рассказа, принятых весьма благосклонно, а также отредактировал целую груду записей. «Думаю, в то время он верил в меня гораздо больше, чем я сам – заметил он. В очень многих людей он верил больше, чем они сами верили в себя».

Другая история повествует о том, что Кубрик всегда держал самых талантливых начеку. «У него был список из десяти людей – он показывал его мне – десяти из команды», – вспоминает Биркин. «Неделю ты на вершине списка. Затем ты на втором месте, а кто-то поднялся и занял первое. На третьей неделе ты третий, затем четвертый; к пятой или шестой неделе ты в панике спрашиваешь: «Что я сделал не так?» И Стэнли говорит: «Ничего, о чем ты?» Биркин делает эффектную паузу и изображает горестного юношу: «Кажется, я потерял твое расположение!»

После этого Кубрик говорил, что случилось недоразумение, и возвращал несчастного на вершину списка, где его снова окутывали вниманием.

* * *

К лету 1966 года Роджер Карас вернулся в Нью-Йорк для возрождения Polaris Productions, планируя работать с MGM над PR-стратегиями «Одиссеи». Тем временем Артур Кларк вернулся на Цейлон «зализывать раны» после фиаско с публикацией книги в Dell Delacorte.

Переезд Карас неизбежно стал причиной разнообразных затрат на аренду помещения, зарплату личного помощника, дизайнеров рекламы и обеды с влиятельными лицами. Это, в свою очередь, положило начало нескончаемому ворчанию Кубрика, чей взгляд был или на камере, или на финансовых счетах. Среди прочего, режиссер недоумевал по поводу необходимости приглашать людей на обед или ужин и советовал встречаться с ними в промежутке, если это возможно. В письме, написанном в середине августа, он замечал, что многие из этих встреч были с теми, с кем он и Polaris Productions уже установили «фундаментально крепкие и взаимно интересные отношения». Поэтому, писал он: «Я не думаю, что подкупательство в любых его формах так необходимо». Но то, что он оставил возможность для этого, говорит о доверии к своему лейтенанту: «Если, по твоему усмотрению, это действительно необходимо, то ты можешь приглашать их, куда тебе хочется».

Чтобы избежать недоразумений, Кубрик похвалил достижения Караса и уточнил, что больше волновался о том, как все это выглядело для MGM, которым приходилось выписывать чеки. После еще четырех месяцев трат режиссер решил отправить еще одно послание своему помощнику. Написанное от руки на личной бумаге, с пометкой «конфиденциально» наверху, оно излагало позицию Стэнли Кубрика по этому вопросу.

«Тебе нужно научиться всегда поражаться сумме, которую просят люди, – писал он. – Когда они называют цену, нужно побледнеть и с удивлением спросить: “За что?” Те 250 долларов, что ты согласился выплачивать за рекламу, – полный абсурд».

«Нужно научиться торговаться уважительными способами. Варианты разные: Я не уполномочен тратить больше, чем _____. Мне нужно получить одобрение на эту сумму. Затем – одобрение не получено. Могу предложить _____. Лучшее урегулирование – когда у тебя нулевые альтернативы. Ты не уполномочен превышать ____. И далее, далее. Ты бы, разумеется одобрил, но “они” против. Так не испортишь дружбу. У тебя такой взгляд на деловые расходы, словно мы в “Монополию” играем».

В заключение он написал: «Я знаю, ты жаждешь этих нотаций и хранишь блокнот под названием “Священные слова С. К.” так что мне не жаль их озвучить. Теперь начнем сокращать издержки, правильно? Трать деньги, как будто они твои собственные. С бережливостью, Стэнли».

Вернувшись на Цейлон, Кларк вскоре обнаружил, что его здоровье неуклонно ухудшается. К середине декабря у него проявился тяжелый случай дизентерии, которая сменилась лихорадкой денге – особенно изнуряющей тропической болезнью. Он провел в постели остаток месяца, позже описав свое состояние Кубрику как «простуду, умноженную на 10». Перед этим, однако, он написал первые три статьи из рекламной серии, чтобы поднять ажиотаж вокруг «Одиссеи». Они оплачивались MGM и должны были быть опубликованы прямо перед премьерой фильма. Эти неподписанные заказные статьи для Кубрика были способом пообещать деньги Кларку и держать его на привязи.

В начале 1967 года сделка Скотта Мередита с Dell была еще в силе и могла быть пересмотрена в любой момент, так как издатель продолжал выражать интерес и сулить аванс. В попытке сохранить порядок вещей, Кубрик периодически подтверждал, что он работает над правками к рукописи в любой свободный момент. Вдобавок к установлению платы за статьи Кларка, он также позаботился о том, чтобы повысить гарантии автора и уделить ему всю сумму аванса, с учетом того, что позже режиссеру компенсируют средства за счет доходов от продаж.

В начале января Стэнли приступил к сочинению ответа на груду писем от Кларка, которая скопилась за несколько недель. Похвалив черновики статей и узнав о здоровье писателя, Кубрик сообщил, что был поглощен производственными вопросами и проблемами, и поделился результатами прогресса: «У нас получаются великолепные кадры, но все это словно игра в шахматы на 106 ходов, с двумя откладываниями партии». Он также поделился уверенностью, что дата премьеры, скорее всего, сдвинется к октябрю, и это «самое раннее». «Накладки, которые вызвали это, убили слишком много моего времени, чтобы вызвать дальнейшую отсрочку выхода романа».

«Знаю, ты уже очень обеспокоен происходящим, но это одна из тех ситуаций, где нет никакого выбора. Я уверен, что в конце концов все случится правильно. Сейчас у меня нет никаких вариантов. Не хочу, чтобы роман был опубликован в том виде, который я считаю незаконченным. Я продолжаю работать над ним, понемногу каждой ночью, хотя бывают такие ночи, когда я прихожу домой таким измотанным, что не могу соображать».

Он пустился в подробности о следующих займах Кларка, подтверждая, что он гарантирует их, даже если бы ему пришлось задействовать собственные вложения. Письмо завершалось замечанием, что, по его мнению, MGM были более понимающими в том, что касалось отсрочек, чем Кларк.

«Завершающая мысль: какой бы ни была туманность в дате завершения романа, она только прямо пропорциональна отсрочке в окончании фильма. Как можно представить, в фильм вложено значительное количество денег, и столько же людей хотят, чтобы он был окончен. Единственное отличие – вместо продолжающегося давления и упреков, здесь высказывают объективное понимание проблемы, что было бы очень ценно касательно романа».

Несмотря на косвенные удары за косвенные упреки, Кларк был непоколебимо предан Кубрику. Несколько недель назад он получил письмо от режиссера-документалиста Томаса Крейвена, которого MGM назначили для создания коротких промовидео о фильме. «Мне очень жаль, что у тебя такие финансовые трудности из-за того, что Стэнли не позволяет опубликовать роман», – писал Крейвен. Он упомянул о радиационных поясах вокруг Земли: «Боюсь, эта бесчувственность к нуждам других – причина того пояса недоверия, который окружает Кубрика в мире кино».

На это Кларк написал твердое «нет». Неделю спустя он ответил Крей-вену: «Я не согласен с тобой в том, что Стэнли бесчувственен к нуждам окружающих – он очень сочувственен, но его художественные принципы не позволяют ему уступать. Я восхищаюсь его характером, даже когда он причиняет мне большие неудобства!»

Через несколько дней он снова заправил свою печатную машинку бумагой, на этот раз для письма Кубрику. «Подумал, что тебе понравится реакция на фильм Уилсона, – писал он, имея в виду его пародию на «Джеймса Бонда». – Похоже, убойный успех – организовываются специальные ночные шоу, 18 кинокопий показывают в 19 кинотеатрах (отличный трюк)». Несмотря на все тревоги и финансовые трудности, вклад Кларка в спасение фильма Уилсона был оправдан.

* * *

В процессе создания «Одиссеи» тяга Кубрика к полной секретности и нежелание делиться отснятым материалом или даже стоп-кадрами стала противоречить публичности MGM и поднимала кровяное давление всему рекламному отделу. Как нью-йоркский представитель режиссера, Роджер Карас неизбежно получал порцию критики от управления студии, расположенного на Шестом авеню.

Когда-то, в декабре 1965 года, еще до начала съемок, Морт Сигал, ассистент директора отдела рекламы и пиара MGM, Дэна Террела, уже отчитывал Караса за то, что Кубрик не мог прислать им разные виды материала, чтобы уведомить СМИ о грядущем фильме. Это включало в себя сценарий – который режиссер хранил в строго ограниченном кругу лиц, даже когда ежедневно с ним сверялся. К февралю 1966 года в процессе съемок Терри сам сообщил Кубрику, что студия «встревожена его скрытностью» – теперь уже нежеланием режиссера распространять материалы за пределы Борхэмвуда.

Мотивы Кубрика были ясны. Он не знал, сколько времени займет работа над фильмом, и не хотел, чтобы другие режиссеры использовали его декорации и модели кораблей и фильмах или телешоу до выхода фильма. Он также не был до конца уверен в том, какой будет финальная линия повествования, и не хотел давать подсказки к тому, что еще не приняло конечную форму. В целом, его инстинктивной позицией было держать проект в тайне до самого выхода – как в этом пришлось убедиться Кларку.

MGM выделяли значительную часть производственного бюджета на проект, и хотя президент компании Роберт О’Брайан стремился потворствовать порывам режиссеров, в которых верил, студия не привыкла работать в таком режиме. 10 октября ситуация дошла до неизбежной точки кипения, когда Террал услышал, по-видимому, краем уха, что партнер агента Кира Дулли видел более чем часовую часть фильма – материал, скрываемый от высшего руководства студии – и нашел его «неплохим». Вызвав к себе Караса, Террал потребовал всю информацию и сообщил, что стоило бы позволить такую роскошь и Роберту О’Брайану.

В ответ Карас «прикинулся дураком» – как он сообщил в секретной телеграмме из 37 слов, кратко излагая требования Террела. Она начиналась словами: «Конфиденциально. В MGM забеспокоились». Ответ встревоженного Кубрика последовал незамедлительно. Явно раздраженный, он упомянул язвительного голливудского колумниста бульварного издания, который специализировался на махинациях в мире кино.

«Пожалуйста, не надо присылать мне важнейшие сообщения о чем-то вроде партнера агента Кира в духе сплетен Майка Кон-ноли. Письмо такого рода должно, очевидно, содержать детали. Кто тебе сказал об этом. Откуда они узнали. Как зовут агента Кира. Как зовут его партнера. Что значит, ты прикинулся дураком. Говорил ли с тобой об этом кто-либо из MGM. Кто заволновался. Для твоего сведения, никто не видел кусок фильма больший, чем О’Брайан. Когда этот человек якобы видел отрывок. Какие другие факты тебе известны. Если ты не знаешь ответы на все эти вопросы, найди способ как это сделать. Не хочу, чтобы у нас появилась проблема из-за чей-то лжи».

Вскоре Карас отправил более длинное письмо. «Я сказал ему, что ничего не знаю и очень сомневаюсь самой вероятности этого», – писал он, спрашивая, хочет ли Кубрик, чтобы он сделал несколько звонков в поисках концовок истории. Режиссер ответил: «Пожалуйста, сообщи мне сегодня все детали и продолжительность твоей встречи с Террелом.

Выбирай выражения… Мне не нравится, что они продолжают жаловаться. Передай мне все детали разговора, особенно твоих ответов. Думаю, тебе придется подумать, как унять эту драму, но сначала мне нужен доклад. Будь абсолютно фактичен. Если тебя застали врасплох этими обвинениями, и ты мог показаться виноватым, пожалуйста, скажи, если это так. Попробуй написать сценарий встречи».

Той ночью Кубрик позвонил О’Брайану и объяснил, что Террелл получил ошибочную информацию, и случай вскоре был забыт. Все же возникло скрытое напряжение, которое вновь вспыхнуло меньше чем через месяц.

3 ноября Караса попросили заехать в офис Террелла, где уже присутствовал Кларк Рамси, глава подразделения в Лос-Анджелесе. В то время «Заря человечества» не была снята, и дата премьеры была сдвинута на второе полугодие 1967 года – хотя Кубрик знал, что она, вероятно, состоится еще позже. После краткой преамбулы касательно сдвигающейся даты премьеры – темы, которую Карас предложил обсудить непосредственно с режиссером, – Террелл перешел к основному вопросу.

Loews Theatres – прародители MGM – были, по его словам, «настроены очень критично по отношению к MGM за то, что те не предпринимают простейших шагов для оправдания огромных вложений путем предоставления промоматериалов для фильма». Было «непостижимо», что им отказывают в рисунках, картинах, стоп-кадрах. Карас ответил, что Кубрик не хотел подвергать уникальные дизайны фильма риску быть эксплуатируемыми их соперниками.

Позже он написал режиссеру: «Очевидно, это и должна была быть встреча, где озвучивались затаенные обиды и выпускался пар». Он был спокоен все это время, шутил, что несмотря на численное превосходство противника, не был готов сдаваться. Террелл уточнил, что Карасу не следует чувствовать себя персонально ответственным, но эти вопросы нужно решить. «Во время разговора был хороший тон, юмор, никто не выказывал недовольства, – писал Карас. – Все же они, очевидно, раздражены некоторыми вещами».

По словам Террелла, причиной, по которой Караса подвергли их высказываниям, было то, что Кубрик был слишком занят фильмом, чтобы быть потревоженным или расстроенным – Карас мгновенно понял, что О’Брайан велел им оставить режиссера в покое. Однако здесь они могли пользоваться властью, тем более что их слова все равно доходили бы до Кубрика.

Террелл упомянул, что в 1965 году Дэвид Лин пригласил О’Брайана, Рамси и его самого на просмотр «Доктора Живаго», чтобы они воочию увидели то, что создается с помощью вложений MGM. В результате они были так воодушевлены, что запустили одну из самых успешных рекламных кампаний в истории кино. «И я, и другие достаточно профессиональны, чтобы увидеть незавершенный, неотредактированный фильм и оценить мастерство режиссера, – сказал Террелл. – Я уверен, Стэнли считает, что мой отдел – полный отстой, и я недостаточно умен, чтобы работать с его фильмом».

На этом все следы приятной беседы выветрились – хотя тон каждого оставался спокойным. «По-видимому, Стэнли не хочет оставлять мне мои прерогативы и желает, чтобы этим занимался кто-то другой», – продолжил Террелл.

«Я ценю тот факт, что он хочет быть рекламным директором своего фильма, но не понимаю, как он может найти время на это во время производства. Если он ждет окончания производства, чтобы приступить к промодействиям, то будет уже слишком поздно. Я полностью разочарован тем, что не могу принимать никаких решений о стоп-кадрах, изображениях, отрывках. Мой отдел так же хорош, как и любой в этой сфере, если не лучший, а нам отказывают в инструментах, которые нужны нам для функционирования… Невозможно поверить, что нет никаких изображений, которые нельзя нам доверить. Это еще один пример того, что MGM отказывают в возможности защитить семь миллионов долларов».

Здесь присоединился Рамси. К проекту относятся так, будто это фильм за 600 тысяч долларов, заметил он. «У Стэнли полная свобода действий, во всем. Это не страшно, когда он пользуется бюджетом, от которого никто не умрет, но когда у него такие средства, как сейчас, у MGM должна быть возможность самозащиты».

Террелл продолжил замечанием о том, что рекламная кампания Columbia Pictures для «Доктора Стрейнджлава» была «отвратительна» из-за стилевых решений Кубрика. «Не думаю, что он всегда реалистично воспринимает вопросы рекламы, – сказал он. – Он принимает решения, которые должен принимать я… Я разочарован так, как раньше не случалось в моей карьере. Но я не боюсь отвлекать Стэнли бесконечными спорами и несогласием, когда у него столько работы над фильмом. И все же, потенциалу картины наносится огромный урон».

Ближе к концу семистраничного доклада Кубрику – самого длинного за три года работы над «Одиссеей» – Карас заметил, что целью Террела, очевидно, было донести свои взгляды режиссеру, пусть и не лично. «Без сомнения, О’Брайан предостерег Дэна, чтобы тот не лез к тебе, пока ты в работе», – писал он. К несчастью, у них была не совсем беспричинная и надуманная позиция. Со многим из того, что они сказали, трудно поспорить, «так что по большей части я молчал».

«И последнее: они не были грубы со мной, я не могу пожаловаться на то, как со мной обращались. Не хочу, чтобы это звучало так, будто были какие-то оскорбления. Ничего такого, но они были очень решительны».

Несмотря на эту успокаивающую приписку, 17 ноября Кубрик обрушил громовой удар прямо на Террела. «Эти замечания настолько некорректны, недружественны и удивительны, что я с трудом понимаю, как на них ответить, – писал он. – Не могу вообразить, почему вам так не терпится занять традиционную стойку “отдел рекламы VS. продюсер”. Однозначно ничто из того, что я когда-либо говорил или делал, не могло вызвать такую враждебность».

Он ответил на каждую из претензий директора. Можно судить о серьезности, с которой он подошел к взглядам Террела – как и Карасу, ему понадобилось семь страниц, что для режиссера случай экстраординарный. Обычно Кубрик излагал свои мысли на одной странице, если не меньше того.

Всего за пять недель до долгожданной премьеры «Одиссеи» в апреле 1968 года Variety опубликовали статью о поздней рекламной кампании фильма, которая могла повредить его результатам. Реклама не представляла никаких кадров – только иллюстрации. Приведя объяснения студии о том, почему в MGM посчитали это хорошей стратегией, автор статьи высказал следующее предположение. «Хотя это опровергли в MGM, ходят слухи, что еще одной причиной, по которой в рекламе не использовались стоп-кадры (и сама кампания была отсрочена на более чем необычный срок для фильма такой величины), была необходимость на все получать одобрение Стэнли Кубрика, который был занят добавлением последних штрихов на своей картине».

Звучит похоже на замечания, которые Террелл сделал за год до того.

* * *

Во время изнурительного завершения фильма вклад Дугласа Трамбулл неуклонно возрастал. Только появившись в Борхэмвуде, он прекрасно владел аэрографом, но не слишком хорошо разбирался в фотографии. По окончании проекта он оказался одним из горстки истинно передовых специалистов оптических визуальных эффектов. Помимо взаимодействия, создание фильма требует решения проблем. Подобно Тони Мастерсу, Трамбулл обладал даром нахождения ответов на самые сложные вопросы производства. Он был скрупулезным и чувствительным, и когда его результаты не были хороши, то были отличны, и когда не были отличны, то были гениальны.

Как и с большинством его особенно талантливых ребят, Кубрик разработал технику поиска оригинальности с Трамбуллом, схожую с той, которую использовал с Фриборном. Когда он видел то, что ему нравилось, он оставлял при себе похвалы и поднимал планку. И хотя Трамбулл мог иногда ворчать себе по нос, он всегда придумывал что-то еще лучше. В ответ на суровые нравы производства девиз Дугласа звучал: «Сделать правильно, затем еще лучше, а потом заново». Во многих отношениях он стал главным специалистам по эффектам для Кубрика.

К началу 1967 года эпизод «Звездные врата» состоял из странных гипнотических смешений нефти и воды, которые Кубрик снял в 1965 в Манхэттене, и пурпурно-сердечных пейзажей Эндрю Биркина и Брайана Лофтуса. Но пространство между прибытием Дейва Боумана на Юпитер и попаданием в призрачный отель работы Тони Мастерса было словно паузой в джазовой импровизации. Каждый из инструменталистов «Одиссеи» мог вступить и попытаться создать то, что в спецэффекте было линией соло, идеи разрастались за идеями, словно аккорды, и бесчисленные клавиши нажимались в быстром темпе – выражаясь визуально, конечно. Словно Джон Колтрейн, придвинувшийся к микрофону после того, как с ним разделался Майлз Дэвис, Трамбалл решил, что настал его черед.

Еще в Graphic Films он познакомился с визуальной техникой, открытой аниматором Джоном Уитни. Его метод заключался в следующем: на вращающейся поверхности в несколько слоев лежали трафареты, а вращающиеся в разные стороны камеры снимали их под разными углами. Получались сложные разноцветные анимированные фильмы. Наибольшую известность Джону принесла работа над заставкой к «Головокружению» Альфреда Хичкока в коллаборации с графическим дизайнером Солом Бассом. Они экспериментировали с затвором камеры: оставляли его открытым и двигали трафареты под объективом, иногда со стробоскопом; в результате получались подвижные абстрактные изображения. Их система соединяла камеру и фотошаблоны с помощью выдержки.

Хотя Кубрик был доволен материалами из Манхэттена и из полетов на вертолете, он еще не чувствовал, что эпизод был достаточно красочный. Поэтому он организовал совещание и бросил вызов отделу спецэффектов: проиллюстрировать сумасшедший полет Боумена. Были опробованы многочисленные техники, по мнению Трамбулл, «просто ужасные». Сам режиссер попытался повторить свой метод с краской и амилоцетатом, но, согласно Кону Педерсону, новым кадрам отчего-то не хватало волшебных свойств материала, отснятого в 1965 году; он почти не был использован.

Затем на Дугласа «снизошло озарение». Он вспомнил Джона Уитни и «его расплывчатые фотографии». Если к этому прибавить контроль фокуса и движение камеры вперед, техника Уитни может создать впечатление динамичного движения через космос. Прорезав 10-дюймовую щель в черном картоне, он поместил графическое изображение за него. Используя опору для полароида на его анимационном столе, он оставил затвор открытым и медленно провел камеру вперед вдоль щели, одновременно держа изображение в высоком фокусе.

В результате «абстрактная грань преобразилась под странным углом; получился коридор света», – сказал он. Точнее, одна сторона этого коридора. Изображение подтвердило его чутье, что если повторить движение с небольшим смещением камеры, он может воспроизвести эффект в других частях кадра и создать псевдоархитектурные формы. Следующим шагом было заставить все это двигаться. Если получится это – и отражающиеся изображения будут отлетать в противоположные стороны от центра кадра – конечным эффектом будет сияющий, двусторонний проем, летящий прямо на зрителя. Если сделать все верно, может получиться космический полет, который они искали.

Дуглас схватил фотографию и поспешил к режиссеру; пока тот изучал снимок, тот постепенно высыхал. «Думаю, так можно сделать Звездные врата», – объяснил Трамбулл.

«Хорошо. Что тебе понадобится?» – спросил Кубрик. Обычно ему было трудно представить идею, если не видел фотографию – о которой позаботился Дуглас.

Он прекрасно понял, что это могут быть узоры, цвета, огни, все, что угодно – вспоминает Трамбулл. Я сказал: «Мне нужно построить этот путь, нужны огромные куски стекла, и все получится». Он ответил: «Все, что тебе необходимо. Одобрено».

Открытие Трамбулла позволило ему построить прочное здание – целый город, на самом деле – на фундаменте Уитни. Он разработал новые методы, позволяющие открывать беспрецедентные возможности фильма, а именно продвижение через кажущееся реальным и трехмерным, но полностью синтетическое и абстрактное пространство. Камеру расположили на треке, ее движение управлялось с помощью зубчато-винтовой передачи – по сути, 15-футовым болтом без гайки, – присоединенной к электродвигателю на сельсинном управлении. Он был соединен с другим сельсином, управляющим объективом камеры, чей фокус был неизменным во время движения камеры к объекту съемки по оси «y».

На этом моменте к Трамбуллу присоединился Рой Нейсбитт из отдела анимации, который скомпоновал разнообразные источники изображений в визуально цельные полупрозрачные композиции высотой 10 футов. Эти коллажи были в три раза больше в ширину, чем в высоту, располагались на дорожке, и их движение также контролировалось зубчато-винтовой передачей – другим длинным болтом, расположенным на оси «х», перпендикулярно дорожке кинокамеры. В результате получался высококонтролируемый постепенный способ съемки плоской полупрозрачной графики. Благодаря подсветке сзади и покадровой съемке – и каждый раз виден лишь просвет изображения через узкую щель – снимки представляли собой высоко динамичные, разноцветные абстрактные полосы света. В 1976 Трамбалл описал процесс Дону Шею и Джоди Дункана из журнала Cinefex.

«Думаю, все видели фотографии ночных огней города, сделанные с помощью длительной выдержки, где не видно ничего, кроме красных и белых полос света, из-за того, что машины движутся, пока открыт затвор фотоаппарата. Вы не можете различить отдельные машины, только поток света. Если бы во время этой же съемки все машины безостановочно мигали фарами, у вас получились бы точки и черточки. Если расширить этот принцип и взять не просто точку света, а полосу – флюоресцентную трубу, например – и приближать ее к камере, пока открыт затвор, получится плоскость света, а не линия. Моделируя этот свет – увеличивая, уменьшая, меняя форму – можно создать единообразную фотовыдержку, которая довольно сложна в ее деталях».

Главным открытием Трамбулла было представить движение камеры по оси «У» – эту технику Джон Уитни не исследовал. Этот «прорыв вперед» сквозь темную щель позволил зрителю почувствовать продвижение сквозь пространство и время космоса. Это было тем, что «подняло уровень c двухмерного «интересного» до трехмерного «убойного», – выразились Шэй и Дункан.

* * *

Дуглас Трамбулл все еще не может поверить всему, что ему и его коллегам удалось совершить в Борхэмвуде с конца 1966 до начала 1968 года. «Каждый день, работая над фильмом, я чувствовал, что создается что-то невероятное – необыкновенное событие, частью которого являюсь я, и который чрезвычайно важно, – сказал он. – Это все равно, что каждый день приходить в храм». Он отметил, что с его слит-сканом полет Боумена сквозь время и пространство стал сам по себе результатом прорыва в понимании отношений между этими двумя элементами в контексте фильма.

Одно замечание, которое он сделал касательно постоянно развивающегося мышления Кубрика, отражалось и в его работе следующие пять десятилетий. Пока он и Брайан Лофтус продолжали предоставлять режиссеру материал, эпизод полета Боумена постепенно перевел зрителя из наблюдателя в участника. Ведь изначальной стратегией было показать капсулу Боумена на пути через Звездные врата, с разных ракурсов, передавая реакцию астронавта по пути. «И это тоже стало результатом постоянно эволюционирующей режиссуры Кубрика, – заметил Трамбулл. – Кадр через плечо не имел бы достаточной силы, чтобы заставить зрителя стать этим персонажем… Это было от третьего лица. Он хотел создать первое лицо».

В конечном счете Кубрик сохранил реакции Боумена, введя ряд кратких стоп-кадров, где тот в ужасе наблюдает необыкновенные виды за лобовым стеклом, и полностью вырезал кадры с летательным аппаратом. Лицо Дулли появляется на экране так быстро, что почти не воспринимается сознанием, и оно не мешает субъективному присутствию зрителя в космической капсуле. Мы также видим макросъемку его моргающего глаза, чьи роговица и зрачок «отпурпурены» Лофтусом в оттенки зеленого, оранжевого и желтого, что делает его таким же абстрактным, как все, что он видит. Эти изменения в линии режиссерских решений, по мнению Трамбулла, превратили «Звездные врата» в «17 минут беспрерывного экспериментального материала».

Сложно переоценить роль этого эпизода в значимости всего фильма. Последовав за двумя часами абсолютной реалистичности, он перенес фильм в мир чисто субъективного аудиовизуального опыта, почти целиком абстрактного. Даже сегодня эпизод не выглядит устаревшим. Со всей их мощностью, современные цифровые изображения не смогли потеснить или заменить полосы слит-скана Трамбулла, нью-йоркские эксперименты Кубрика и пурпурные пейзажи Лофтуса. Даже со знаниями человечества о визуальных эффектах, открытых за прошедшие 50 лет, «Звездные врата» выглядят так же захватывающе, как и в 1968 году. Немало достижение.

Размышляя о психологичности полета Боумена в 2001 году, Артур Кларк – воздержанный трезвенник, довольный своей реальностью и врожденным воображением, – озвучил подозрения, что некоторые из участников этого эксперимента, вероятно, употребляли наркотические вещества в процессе работы. Возражение Трамбулла, которого спросили об этом, прозвучало однозначно.

«Вы ни разу не курили траву?»

«Ни разу».

«Были слишком заняты».

«Да, слишком, ни разу не курили».

«То есть, вы были чисты?»

«Чисты как стеклышко, и я, и Стэнли. Мы говорили с ним об этом». Отвечая на дальнейшие расспросы, Трамбулл вспомнил отрывок из его разговора с режиссером:

Дуглас: «Стэнли, я наблюдал, как мои друзья теряют собственное восприятие. Они пробуют ЛСД, улетают, возвращаются в реальность, и кажется, что все следы выветрились. Но их восприятие реальности уже изменилось. Я говорил с людьми, которые говорили: “Вау, вот это отлет”, – смотря на отражения в перечнице. Что-то искажается. Может я трезвенник, но я не хочу дойти до такого. Не хочу потерять свое восприятие. Это не какая-то бесполезная ерунда, это чертовски сложный механизм».

Стэнли: «Я с тобой полностью согласен. Я никогда не притронусь к этим штукам, потому что как режиссер я потеряю способность держать ориентир. Она может исчезнуть, и я боюсь этого».

Я боюсь этого.

Некоторые отмечали, что «Звездные врата» стали заумной кульминацией психоделики, которая тогда выходила на первый план в массовой культуре, и в этом, вероятно, есть смысл. Но можно сделать другое сравнение: с абстрактным искусством авангардных движений начала и середины ХХ века – а также с исключительно детальными красочными видениями космоса, которые стал передавать на Землю космический телескоп «Хаббл» в начале 1990-х годов, открыв новую эпоху.

Щелевое сканирование “слит-скан” Трамбулла взяло начало в статичном искусстве русского авангарда 1910-х годов (Казимира Малевича и Василия Кандинского), абстрактном экспрессионизме 40-х и 50-х (Марка Ротко и Джексона Поллока) и перенеслось в динамическое время и место движущейся картины. Результатом стала принципиально новая форма визуального опыта. А трансформирующиеся туманности и расширяющиеся скопления звезд Кубрика – его величественные вереницы рождающихся звезд и разрастающихся галактик в бесконечности космических глубин, достигнутые в течение недель труда над зловонными контейнерами с растворителем краски, – породили наглядные видения космоса, опередившие «Хаббл» на много лет.

Извечный вопрос, что было первым: курица или яйцо; наука или искусство. В данном случае, первым было искусство.

* * *

В то время как вокруг выхода фильма атмосфера накалялась, сама «Одиссея», перешедшая за границы планируемых сроков и бюджета, продолжала претерпевать изменения – Кубрик все больше очаровывался методами улучшения эффективности фильма. Попросив специалистов по спецэффектам отправиться в неизведанное и открыть там что-то новое, теперь он направился туда сам. Много лет спустя Трамбулл все еще находит это удивительным, потому что «Стэнли был, по моему мнению, гением. Он был в целом разочарован неумением, недостаточностью знаний простых смертных. И каждые выходные он проводил в мучительных попытках улучшить ситуацию или прийти к лучшему порядку вещей, систем, коммуникаций и прочего».

Установленные законом перерывы на выходные в профсоюзной Англии были частью его проблем – хотя они, вероятно, помешали ему убить себя или кого-то другого из-за нарастающего перенапряжения. Как бы то ни было, в понедельник у режиссера всегда был какой-то план. Одно из таких нововведений было анонсировано в особенно сложный период в 1967 году, когда Кубрик одновременно жонглировал мульти-камерным, мультимодальным, мультимедийным отделом спецэффектов и «Зарей человечества» – в один из самых плодотворных моментов создания фильма. Стоя в просмотровом зале перед внутренним собранием специалистов по спецэффектам и нарождающимися австралопитеками, Кубрик пожаловался, что к нему подходят люди, тратя минуты на объяснения того, что можно сказать в двух словах. С деланным акцентом английского интеллигента он провозгласил: «Стэнли, помнишь, мы снимали на мосту, и там была колонна такого лилового… нет, фиолетового, а скорее синего цвета, и ты сказал что-то наподобие: “Возможно, стоит рассмотреть другой тон?”»

Тут он переключился на брутального нью-йоркца: «Хочешь синюю краску?» Затем вновь к богемному англичанину: «Ну, да, Стэнли, это я и пытаюсь сказать. Я хочу синюю краску». Кубрик вернулся к обычному голосу: «Я не хочу слышать все это дерьмо. Мне нужно слышать только про синюю краску. И все на этой площадке начинают говорить таким образом. Даже не подходите ко мне, если не можете сказать все в трех-четырех словах».

И с тех пор – хотя бы неделю – все на съемочной площадке выполняли это указание.

«Мы говорили, что нам нужно, и не более того. Никто не был против, все любили Стэнли. Мы понимали, что он раздосадован, и старались делать, что могли». Конечно, вскоре метод перестал работать. «Он хотел ускорить человеческую коммуникацию и избавиться от ошибок, затруднений и недопониманий, – замечает Трамбалл. – Но люди не могут так».

Другая блестящая мысль посетила Кубрика после того, как у него появился микрокассетный диктофон, который он не выпускал из рук. «Он постоянно бубнил в него приказы, поправки, идеи, – вспоминает Трамбалл. – Ему очень полюбилось это устройство». Когда Дуглас подходил к нему и говорил: «Нужны новые трафареты (в трех словах)», – Кубрик доставал прибор и диктовал: «Новые трафареты для Дуга». Затем его секретарь расшифровывал дневную порцию указов и выполнял список поручений. Итог: продуктивность в лучшем виде.

Однако затем Кубрик настоял, чтобы этим стали пользоваться все – и заказал огромный контейнер с диктофонами. Правда, секретаря ни у кого больше не было. Каждый должен был зам заниматься расшифровкой в конце дня. Через несколько недель продуктивность сменилась постепенным отказом от неохотных расшифровок среди ночи – с предшествующим хулиганством в кабинете просмотров. «Это называлось “ежедневка” – ежедневные просмотры материала, по сути, длинный перечень замечаний от Стэнли, – вспоминает Трамбулл. – Как-то перед этим мы записали несколько реплик на диктофоны. Первая была: “Мне не нравится”. Затем: “Мне тоже не нравится”. Третий говорил: “Думаю, это стоит переснять сейчас же”». Он засмеялся. «Все любили его, и он знал это. Мы не плоховали, справлялись со своей работой, но благодаря его критике родилось настоящее товарищество».

Все же некоторые члены группы стали ждать ежедневки с тревогой. Худшим поступком было заметить ошибку, которую не заметил Кубрик, тем самым отправив коллегу на старт всего процесса. Однажды Трамбулл и оператор анимации Джим Диксон не вытерпели. «С одной стороны, была гордость за качество работы, за те некоторые вещи, которые проходили через цензуру Кубрика, – сказал Дуглас. – С другой была агония, пот, кровь и бесконечные переделывания».

Устав от «перешибок», они купили стартовый пистолет в местном спортивном магазине, с невероятно громким звуком выстрела, рассчитанным на стадионы. Когда на следующее утро включился проектор и результаты их работы вновь были подвергнуты критичному взгляду режиссера, они ждали неизбежного. Когда Кубрик дал указание переделать один из эффектов Трамбулла, Диксон поднялся со стула c грозным видом: «Кто завалил кадр на этот раз?» Трамбулл поднялся. «Ты меня позоришь», – произнес он ровным голосом. В ответ Диксон достал пистолет, прицелился Дугласу в грудь и выстрелил. Оглушительный звук эхом прокатился по площадке. Трамбулл рухнул на пол потемневшего зала. Все в ужасе вскочили на ноги. Дуглас схватился за грудь. Со стоном пошевелился. С кряхтением скрючился. Наконец, он сел.

Кубрик рассмеялся.

* * *

Было много сказано о величественном темпе «Одиссеи», где космические корабли вальяжно вальсируют по пространству, и «Дискавери» торжественно устремляется к Юпитеру с царственной неспешностью процессии монарха XVIII века, неизбежно приводя Боумена в тот королевский отель. Однако оказывается, что внутренний спидометр фильма был ограничен до странности прозаичным фактором: мерцанием звезд, снятых по 24 кадра в секунду.

Попытки представить звездные фоны фильма совершались в несколько этапов, и первоначальные пробы включали в себя сверление сотен дыр в черном металлическом покрытии, за которым располагалось освещение. Вскоре от этой техники пришлось отказаться, поскольку по мере движения камеры звезды становились продолговатыми, либо менялась их яркость.

Следующим вариантом было нанести точки краски на стекло, расположить его под углом и подсветить снизу. Но стекло, будучи двусторонним, отражало пару к каждой звезде. Наконец, было принято решение создать звезды с помощью мультстанка, и Дуг Трамбулл взялся за эту задачу: распылить белые точки краски по черному фону. Затем он был подсвечен сверху.

Хотя это предлагало прекрасные скопления звезд, это также выдавало пределы скорости движения в космосе. Большинство кадров выглядело лучше, когда звезды двигались в одну сторону, а корабль, расположенный на переднем плане, двигался в другую, обычно противоположную. Уловив это, Кон Педерсон решил оптимизировать разницу между скоростью и направлением движения двух планов – переднего и дальнего. Он выяснил, например, что если «Дискавери» двигался слева направо, а звезды сверху вниз кадра, то получалось ощущение парения. После нескольких попыток было утверждено восемь удачных комбинаций движений.

Только на этом этапе в отделе спецэффектов осознали, что с учетом стандартных 24 кадров в секунду – которые они не могли игнорировать, поскольку так работали все кинопроекторы, – быстрые движения камеры станут проблемой. В аналоговых проекторах кадр проецируется дважды, создавая 48 вспышек света на 24 кадра изображения. И, благодаря непрерывности человеческого зрения, яркие белые объекты, как, например, звезды, начинают двоиться. «Таким образом, уже на раннем этапе мы достигли предела скорости, – вспоминает Дуглас Трамбалл. – Таков был закон фильма: никогда не превышать эту скорость, чтобы не получить двоящиеся или троящиеся звезды».

На вопрос, не был ли ритм вальса – темп движения кораблей, движущихся примерно в три четверти такта, – скорее результатом их самоустановленного скоростного лимита, нежели соответствием таким мелодиям как «Голубой Дунай», Трамбулл ответил, что «ритм вальса последовал за темпом звезд». Не стоит предполагать, что темп композиции Штрауса был изменен. По-видимому, музыкальные предпочтения Кубрика порой отвечали визуальному ритму, который он уже определил.

Установив это, оставалось решить вопрос о том, как соединить медленно движущиеся звезды с миниатюрами летательных аппаратов. Кубрик и Уолли Виверс использовали два проектора, чтобы выяснить, какие скорости и направления сочетались лучше всего: один для звездного неба, второй для аппаратов. Но с таким смешением звезды оказывались на экстерьерах «Дискавери», чего никак нельзя было допустить. Поэтому было решено убрать звезды с поверхности корабля при помощи ротоскопа.

Это было очень трудоемко, но группа молодых специалистов вскоре приступила к делу. Бесчисленное количество часов они тщательно копировали изображение «Дискавери» на целлулоидные заготовки (прозрачные листы, на которых фигуры или объекты рисуются в аналоговой анимации), затем покрывали их краской. Их скурпулезное копирование и такое же педантичное устранение звезд подняло традиционную ручную анимацию на совершенно новый уровень. Колин Кэнтвелл периодически заходил к специалистам, которые, как он заметил, «стали довольно странными» в условиях бесконечной погони за мельчайшими точками.

«Ребята все время были в этой темной комнате – только они и ряды проекторов – и самое увлекательное, что они могли сделать – это нанести капли черной краски. Они ужасно много работали, и постепенно у них начинала ехать крыша. Когда кому-нибудь из нас становилось скучно, и мы думали, что наша работа слишком рутинная, лучшим лекарством было зайти к ним. Они всегда были очень рады кого-нибудь видеть – кого угодно. Все они стали большими друзьями за время проекта – думаю, ради выживания… Большинство из них после этого работало над созданием “Желтой подводной лодки” – и были счастливы не только работать при свете и смотреть в окна, но рисовать в разных цветах. Это было наградой за все, через что они прошли».

* * *

«Космическая одиссея 2001 года» создавалась во время того, как президент Линдон Джонсон решительно усиливал действия американских военных сил во Вьетнаме. В 1966 году Дуглас Трамбулл смог покинуть страну только после того, как получил разрешение военного комиссариата – который потребовал его новый адрес, на случай, если понадобится его служба. Однажды он получил связку писем, переправленных из дома. Не предвещающий ничего хорошего конверт хранил недвусмысленное требование: явиться на медкомиссию в Лос-Анджелесе, после которой он будет зачислен на службу. Однако дата медкомиссии была давно просрочена.

Потрясенный, Трамбулл немедленно написал ответное письмо, извещая военкомат о том, что работает в Англии и потому получает корреспонденцию с опозданием. Вскоре последовал ответ: в таком случае, ему следует прийти на медкомиссию на Базе военно-воздушных сил Западного Руйслипа, что находится неподалеку от Борхэмвуда.

Трамбулл приехал в Англию со своей женой, у них совсем недавно родилась дочь. Он был так погружен работой, что почти не успевал следить за тем, что происходит в мире, хотя война во Вьетнаме освещалась в Британии почти так же, как в США. 1967 год для американцев был одним из наиболее кровопролитных за все время конфликта – было убито более 11 тысяч солдат США. Эти ряды планировалось пополнить за счет Дугласа.

Он рассмотрел варианты своих действий. Он работал над технологией, которую создал сам, чтобы составить принципиально новый кинематографический язык. Это был самый творческий и волнующий период его жизни на тот момент. Не могло быть и мысли о том, что он бросит свою работу, если хоть что-то можно сделать для этого. Он не стал говорить Кубрику о письме, но разузнал о методах отклонения от службы. Его визит на воздушную базу должен был состоять из медкомиссии, анкетирования и беседы с военным доктором.

В середине 1960-х годов гомосексуальность считалась уголовным преступлением и в США, и в Великобритании. Благодаря этому один из величайших героев Второй мировой войны, криптограф Алан Тьюринг, покончил с собой, будучи обвиненным в «грубых непристойностях», в 1952 году. Хотя Артур Кларк говорил об этом только с близкими друзьями, его переезд на Шри-Ланку был вызван этими правовыми нормами. Разумеется, гомосексуальность была причиной непригодности для службы в обеих странах. «Так что я решил объявить, что я абсолютно смышленый, но гей – смышленый, гей, женат и имею детей, – вспоминает Трамбулл. – А еще художник. Я подумал: “Может, пронесет, потому что все это сбивает с толку”. Такова была моя стратегия».

Представ на военно-воздушной базе, он вскоре добрался до графы «секусальная ориентация», где написал: «гомосексуалист». Войдя в кабинет для беседы с доктором, он сел, наклонился вперед и уставился в пол, избегая взгляда врача. «Я был самым угнетенным человеком на всей планете, – вспоминает он. – Будто я родился в депрессии».

«Вы гей?» – спросил доктор.

«Да».

«Но Вы женаты».

«Да», – отозвался Трамбулл, нахмурено смотря на линолеум.

«И у Вас есть дочь».

«Да».

«И как Ваши дела?» – поинтересовался доктор.

«Нормально», – мрачно ответил Дуглас.

Через несколько недель он получил третье официальное письмо, на этот раз с сообщением, что он признан непригодным для прохождения военной службы по установленным физическим, психологическим или нравственным стандартам.

Трамбулл был так занят, что едва успел осознать новость.

* * *

Существует множество противоречивых воспоминаний коллег и свидетелей Кубрика о событиях 1966 и 1967 годов, в которых объясняются истоки его пути к беспрецедентному использованию так называемой библиотечной музыки – ранее записанных классических треков. Ни одна история не отражает всей правды, но можно установить нечто вроде совокупной истины.

В высокобюджетных фильмах Голливуда стандартно использовалась собственная музыка, и в 1966 году Кубрик нанял режиссера Фрэнка Корделла для создания музыкального сопровождения «Одиссеи». Корделл, у которого уже была целая серия хитов с участием собственного оркестра в Великобритании в 1950-х, занимался написанием музыки к фильмам с 1952 года. Его последним успехом был саундтрек к «Джихаду» Бэзила Дирдена (примечательно, что сценарий к нему написал Роберт Ардри). Наняв композитора, Кубрик, однако, всячески сопротивлялся тому, чтобы тот увидел какой-либо материал, и настаивал, чтобы тот работал только по вербальным объяснениям. Но, когда Кубрик не избегал встреч с Корделлом, он с трудом мог выразить, что он хотел бы услышать – хотя он нашел очень интересной «Третью симфонию» Густава Малера, вокальная часть которой основана на философском романе Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». По-видимому, Корделл весь год писал вариации на симфонию Малера.

Однако он никогда раньше не пробовал работать в таких условиях, и постепенно это на нем сказалось. «Я знаю, что у бедного Фрэнка сдали нервы в конце концов, это я могу точно сказать, – сказал Дэвид Де Вильде, первый ассистент режиссера монтажа. – Он трясся как лист. Спрашивал: “Что происходит? Когда я увижу фильм? Когда он поговорит со мной?”»

«Это было сложное время для Фрэнка, его нервы были ни к черту. Стэнли так влиял на людей. У скольких людей сдали нервы во время работы над фильмом? Вы выяснили это? У очень многих. Стэнли вселял в людей божественный трепет, не делая для этого ровным счетом ничего».

Вероятно, Де Вильде имел в виду продюсера Виктора Линдона, который более двух лет отслужил в Борхэмвуде, а затем покинул проект по настоянию врача, по некоторым данным, в связи с обострением тревожного расстройства, спровоцированного неумолимыми требованиями проекта. Уолтер Джентльман и Роберт Картрайт также рано покинули производство в ответ на методы режиссуры Кубрика. Какими бы ни были их причины, режиссер не прощал такие поступки. Ни один из них не был упомянут в титрах.

Шаткое положение Корделла отчасти можно объяснить, обратившись к эссе Джереми Бернштейна, опубликованному в журнале New Yorker в ноябре 1966 года. В нем говорится, что, хотя Кубрик все еще пытался понять, какой стиль музыки он хотел бы использовать для фильма, он хотя бы на мгновение остановил выбор на немецком композиторе Карле Орфа «как образце того, что он искал». Артур Кларк ссылался на Малера и Воана Уильямса как на интересных Кубрику композиторов – что подтверждается звучанием симфонии № 7 (Антарктической симфонии) Уильямса во время крупного плана Дулли, летящего через Звездные врата.

Весной 1966 года Кубрик напрямую связался с Орфом. Композитор, которому тогда шел 72-й год, отказался от проекта такой величины, и Кубрик нанял Корделла в качестве запасного варианта. Согласно Бернштейну, режиссер «отмел большинство ультрасовременных композиторов и создателей электронной музыки в целом (хотя восхищается некоторыми их работами), потому что эта музыка настолько необычна, что доминировала бы над каждой сценой фильма». В статье также говорилось, что: «В целом… Музыка, созданная для кинофильмов, обычно страдает от нехватки оригинальности, а фильм о будущем может быть идеальным местом для действительно оригинального произведения выдающегося композитора».

Лишившись Орфа – пока Корделл пытался понять, что от него требовалось – Кубрик обратился к Бернарду Херманну, который написал удивительный саундтрек к «Гражданину Кейну» и многим известным фильмам Хичкока, в том числе «Психо» и «Головокружение». Но Херманн, который ранее отказался работать над «Доктором Стрейнджлавом», отклонил и это предложение – хотя перед этим сообщил, что мог бы взяться за двойную цену. Режиссер также консультировался с композитором Жераром Шурманном и дирижером Филипом Мартеллом о музыкальном направлении фильма, но ни тому, ни другому не было сделано предложение.

Путь Кубрика к использованию записанной музыки был витиеватым. Должно быть, он начался в последнюю пятницу января 1966 года – а точнее 28. Съемка игровой части фильма была в полном разгаре, и режиссер готовился к приезду руководства MGM, в числе которого был Роберт О’Брайан. Зная, что ему придется показать им свежеснятый материал на следующей неделе, он вызвал к себе Тони Фревина. «Послушай, возьми пару сотен фунтов в бухгалтерии, возьми студийного водителя, езжай в город и достань мне хорошую порцию классической и современно-классической музыки».

Двести фунтов 1966 года – это порядка 3500 фунтов сегодня – или почти 5000 долларов. С трудом веря своим ушам, Фревин направился в один из лучших музыкальных магазинов Лондона, Discurio, и скупил его почти полностью. Пластинки стоили около одного фунта за штуку, а самые дорогие – Deutsche Grammophone – чуть более двух. На обратном пути Тони всерьез переживал, что их остановит полиция: минивэн был настолько забит винилом, что заметно просел вниз.

На следующий день Кубрик и Фревин ставили пластинки, одну за другой, с самого утра. «Мы прослушали уже около сотни, затем ему нужно было отойти, в середине дня он вернулся, и все продолжилось до самого вечера. А потом то же самое в понедельник и вторник».

В ту пятницу Кубрик и высшие чины MGM отправились в один из «лучших превью-театров студии, – вспоминает Фревин. – Не в обычный зал для ежедневок». Режиссер передал проекционисту несколько пластинок. Кларк, который присутствовал на показе 4 февраля, записал: «Он использовал “Сон в летнюю ночь” Мендельсона для сцен гравитации в интерьерах корабля и “Антарктическую симфонию” Воана Ульямса для эпизода на Луне, это было фантастически». Дэвид Де Вильде вспоминает, что «музыка Малера в сочетании с кинолентой была высшим блаженством».

В связи с завалами первоклассной классической музыки, поделенной между писательским уголком Кубрика, его кабинетом и различными помещениями студии, однажды настал черед удачного знакомства с «Голубым Дунаем» («На прекрасном Голубом Дунае») Иоганна Штрауса 1866 года. Эндрю Биркин отчетливо припоминает, что в августе, когда команда доводила до совершенства кадры космической станции, Колин Брюэр, специалист по спецэффектам, постоянно засыпал во время «ежедневок». Он начинал храпеть, храп нарастал, он получал удар локтем в бок и просыпался – затем эпизод повторялся, и он снова засыпал – и так до бесконечности.

Понимая, что нескончаемый праздник храпа Брюэра подрывает боевой дух команды, Биркин придумал поставить некоторые пластинки в будке кинопроектора, в то время как на экране будет показываться вращающаяся станция. «Мы смотрим на нее, и начинает звучать “Голубой Дунай”. Когда включился свет, Кубрик повернулся к нам и сказал: “Будет гениально или глупо оставить так?” «Риторический вопрос, – вспоминает Биркин. – Он спрашивал себя. Тогда и случилось это озарение».

На тот момент до начала монтажа оставался целый год, и к его исходу решение Кубрика укрепилось. В то время «Голубой Дунай» считался безвкусной, косной, националистической композицией – австрийским гимном во всем, кроме названия. Осенью 1967 года Кубрик поставил ее на проигрыватель во время вращения космической станции и спросил Де Вильде о его мнении. Привыкший к глубоко почитаемому им Малеру, тот ответил: «Мне не нравится».

«Протест отклоняется», – сообщил Кубрик, улыбаясь.

На расспросы о вальсе Штрауса шурин и неофициальный музыкальный советник, ответил:

«Рэй Лавджой, редактор-монтажер, поделился со мной историей о том, что редакторская команда пришла в отчаяние, когда он снова и снова проигрывал “Голубой Дунай”, и они поняли, что он собирается использовать этот “старомодный” венский вальс. Он решил переделать весь эпизод под музыку, включая введение – с бесчисленными вращениями. Никакой обрезки, никакого затемнения. Думаю, Кристиана поддержала его решение, хотя большинство людей, в том числе кинокритиков, позже решило, что он сошел с ума. Теперь Иоганн Штраус считается “композитором космоса”. Он был бы приятно удивлен».

Комнаты монтажа имели тонкие стены, и вскоре все в Hawk Films знали, какая музыка предполагается к фильму. Колин Кэнтвелл подтвердил всеобщее изумление интересом Кубрика к «Голубому Дунаю». По всей студии проходила волна недоумения, когда люди слышали этот вальс из монтажной – вспоминал Кэнтвелл. «Стэнли что, совсем спятил?», «Он рехнулся?». Они боялись, что у него повредилась психика.

После выхода фильма Кубрик озвучил свои мысли о музыке. «Я искал то, что выразило бы красоту и изящество космического полета, особенно, когда он достиг рутинного, обыкновенного уровня безопасного передвижения между планетами», – рассказал он Toronto Telegram. «И еще я искал то, что не звучало бы слишком “космически” или футуристично. Я послушал около 25 пластинок “Голубого Дуная”, перед тем, как выбрал запись Deutsche Grammophon с участием величайшего дирижера Герберта фон Караяна. Эта музыка может звучать ужасно банально, но в своем лучшем виде, она все еще изумительна».

* * *

Задолго до начала монтажа, каждый, кто был задействован в создании фильма, держал ухо в остро поисках подходящих композиций. Летом 1967 года Кристиана Кубрик и Шарлин Педерсон, скульптор, керамист и супруга Кона Педерсона, часто собирались в доме Кубриков, изготавливая инопланетные формы из глины и других материалов. «Они просто лепили подряд все виды странных созданий на пользу Стэнли, – вспоминает Кон. – Однажды на ВВС зазвучала музыка. Шарлин подумала: “Боже, это должен послушать Стэнли”. Она побежала за Кристианой, которая была так же очарована музыкой». Это была трансляция «Реквиема» венгерского композитора Дьердя Лигети в исполнении хора Северогерманского радио и симфонического оркестра.

Кубрик немедленно запросил экземпляр записи, но у ВВС не было права передавать музыку. Они предложили сыграть для него, если он придет в их студию. У Кубрика не было времени для таких поездок, и он попытался связаться с Лигети через Яна Харлана, который выяснил, что композитор был в путешествии и его домоуправляющий в Вене не знал, когда тот вернется. Наконец Кубрику удалось услышать реквием, и он был поглощен его силой. MGM удалось заключить сделку с Обществом защиты авторских прав на использование этой и нескольких других композиций Лигети в качестве фонового сопровождения с фиксированной платой за минуту. «Это было большой ошибкой», – сообщает Харлан, отчасти потому что было сделано без ведома композитора. Когда Лигети посмотрел фильм, он был «разъярен», писал музыкальный журналист Алекс Росс. В письме, недавно обнаруженным немецким ученым Джулией Хэймердингер, он называет фильм «куском голливудского дерьма».

Помимо неуважения, которое оказали ему оплатой, не соответствующей его вкладу, а также тем, что с ним не связались напрямую, гнев композитора отчасти был вызван тем, что одна из четырех композиций, «Приключения», была изменена без его разрешения.

В Обществе обнаружили, что «фоновое сопровождение» было неверной формулировкой использования музыки, и направило строгое письмо в MGM. Дело уладили суммой, соответствующей плате за назначение музыки. Слухи о том, что композитор обратился в суд и получил деньги только после назначения суда, были опровергнуты им в 1989 году. Ему, однако, пришлось нанять адвоката, чтобы тот связался с MGM. «Они писали мне такие обходительные письма, – сказал он. – Говорили, я должен быть счастлив – теперь я известен в Америке».

Несмотря на эти ухищрения, необыкновенные мелодии Лигети во многом усилили значительность фильма и стали одной из его определяющих черт. Очевидно, его первоначальное мнение о фильме было вызвано обидой и потрясением и со временем изменилось. Будучи неизвестным персонажем, Лигети вскоре приобрел известность, сравнимую со славой самых влиятельных авангардных композиторов XX века, несомненно, в какой-то мере благодаря тому, что фильм действительно привлек к нему внимание новых слушателей. В конечном счете, Кубрик наложил на фильм музыку Лигети длиной более получаса. В нее входит трехминутная прелюдия, звучащая до «поднятия занавеса», во время которой постепенно нарастала его оркестровая композиция «Атмосферы», лишенная ритма и мелодии. Как и два других творения, использованных в фильме – Lux Aeterna (Вечный свет), музыку для 16 голосов, слышимую, пока Лунный шаттл пролетает над поверхностью Луны, и «Реквием», бессловесные причитания 20-голосого хора, использованные в оба момента приближения к Монолитам, а затем Звездным вратам – «Атмосферы» сообщают переполняющие чувства ужаса и возвышенности.

Несомненно, что такая щедрая помощь Лигети должна была быть оценена самим Кубриком, и неясно, почему он этого не сделал. Отвечая на вопрос Die Welt в 2001 году о том, была ли его музыка использована правильно, Лигети сказал: «Моя музыка хорошо соответствует этим фантазиями о скорости и космосе». Озвучивая свои мысли о фильме, он сказал: «Стэнли Кубрик нашел способ прекрасно использовать мою музыку. Менее прекрасным было то, что у меня не спросили разрешения и мне не заплатили».

Один из очень редких художников, способных вложить свою работу смешанные чувства благоговения, восторга и страха, Лигети в этом был равным Кубрику. Хотя это с трудом можно назвать сотрудничеством, союз их талантов породил что-то большее, чем просто сумму заслуг каждого – был он доволен этим или нет.

К счастью, в конце концов был.

* * *

Среди первых композиций, которые Дэвид Де Вильде показал Кубрику, когда начал работать над проектом в конце 1965 года, была громоподобная музыка Рихарда Штрауса под названием «Так говорил Заратустра», которая, как и Третья симфония Малера, отдает дань одноименной книге Ницше. В то время Ян Харлан жил в Швейцарии, и он помнит, как Кубрик писал ему о том, что «нужна величественная, грандиозная музыка, которая быстро заканчивается».

Харлан немедленно перерыл свою немалую коллекцию пластинок и в следующую поездку в Лондон «захватил Брукнера, Вагнера, Сибелиуса, Холста и много-много других, в том числе Штрауса. Ему сразу понравилось название, но причину этого я понял гораздо позже, когда увидел фильм».

«Как и симфония Малера – но теперь более лаконично и мощно – прелюдия к симфонической поэме Штрауса не могла бы лучше соответствовать теме фильма. Описывая человека как канатоходца между обезьяной и сверхчеловеком, Ницше в романе 1883 года предвосхищает развитие событий “Космической одиссеи”. “Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?”

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека? Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека – посмешищем или мучительным позором. Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя. Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.»[21]

Как и c «Реквием» Лигети, Кубрик использовал открывающие фанфары Штрауса трижды. Они назывались «Вступление, или Заря», в нотах композитора, в честь главы романа – еще одно примечательное совпадение, и к моменту, когда Кубрик разместил музыку на вступительных кадрах, они стали показывать именно это – солнце, поднимающееся над Луной и Землей.

Существуют свидетельства того, что невероятный открывающий кадр фильма изначально не предполагался для такого важного места, и, вероятно, оказался там в связи с прелюдией Штрауса. Он назывался «затмение Земли» среди команды спецэффектов и основывался на одном из эпизодов из «Вселенной» Уолтера Джентльмана, где солнце возникало сбоку Земли и Луны. В нескольких попытках повторить эффект в 1966–1967 Брюс Логан создал кадры, где камера движется вдоль фотографии Луны к Земле, поднимающейся позади, пока Солнце (галогенная лампа, расположенная за отверстием в черной алюминиевой пластине) поднялось над ними одновременно. Но оно никак не выглядело правдоподобно, и наконец, измотанный Трамбулл, наклонив голову, обнаружил, что Солнце и Земля должны подниматься над горизонтом – а не появляться сбоку, как раньше. Новое расположение выглядело так, как нужно[22].

Экспериментируя с вступлением Штрауса, Кубрик обнаружил, что кадр Логана может быть идеальным с ним сочетанием. В какой-то из дней зимы 1967–1968 года он попросил Логана повторить кадр, но на этот раз добавить к нему входные титры, которым следовало появиться под нарастающие звуки медно-духовых:

«Производство компании Metro-Goldwyn-Mayer, режиссер Стэнли Кубрик, Космическая одиссея 2001 года».

Увидев Дугласа Трамбулла в коридоре, он привел его в комнату монтажа. «Сработает или совсем вычурно?» – спросил он с беспокойством.

Трамбулл вспоминает, что Кубрик волновался, не будет ли такое начало перегибать палку. Духовые зазвучали и момент появления имени режиссера на экране, и он прекрасно понимал, что если это не сработает, то будет выглядеть нелепо. Включив изображение и звук, Трамбулл – чье предыдущее вмешательство помогло правильно расположить кадр – теперь наблюдал его использование в качестве открывающих титров. «Думаю, просто отлично, – сказал он в конце, улыбаясь. – Мне очень нравится. То, что надо».

Вспомнив этот момент спустя годы, он сказал: «Я был очень польщен, что он хотел узнать мое мнение».

Глава 10

Симметрия и абстракция

Август 1967 – март 1968

Существуют некоторые основообразующие идеи, которые следует чувствовать, а не осмысливать. Этот фильм нужно пропустить в подсознание, а не навешивать на него ярлыки в форме соответствующих словесных разъяснений при помощи рассудка.

– СТЭНЛИ КУБРИК ДЛЯ TORONTO TELEGRAM

В связи с тем, что Кон Педерсон практически канул в пучину хитросплетений командного пункта, а Дуг Трамбулл был поглощен сложной визуализационной аппаратурой, процесс анимации фильма простаивал весь последний квартал 1967 года. Посоветовавшись с обоими, Кубрик решил вызвать подкрепление в виде другого ветерана Graphic Films – Колина Кэнтвелла. Прибыв в августе из Лос-Анджелеса, Кэнтвелл, которому тогда было 35, застал команду «на финальной стадии в попытках собрать все в кучу в лучшем из возможных видов, несмотря на огромные затруднения».

Он обнаружил, что две трети анимаций фильма находились на разных этапах незаконченности и вскоре организовал 24-часовые смены. Колин, хорошо разбирающийся в кино – и в частности, в творчестве Ингмара Бергмана, – Кэнтвелл также установил продуктивный диалог с Кубриком, который, правда, не афишировал в студии, дабы избежать зависти и соперничества[23].

Как и Трамбулл, он быстро понял, что хотя Кубрик был капитаном корабля, плодотворное сотрудничество могло быть осуществимо. «Он ни на что не тратил времени, был абсолютно собран и целенаправлен, – вспоминает он о последних шести месяцах проекта. – Стэнли был полностью посвящен тому, что создавал, он искал, слушал, непрерывно пытаясь достроить все в единую вещь. Этот фильм – то, чем являлся Стэнли. И мы все втянулись в то, как это следовало сделать, и в совершенство, которое нужно было достигнуть. Все должно было быть на высшем уровне, иначе вообще ничего не могло получиться».

Многие из космических кораблей, видимых в фильме, на самом деле являются анимацией статичных фотографий, расположенных в контексте космоса после неоднократного прохождения через мультипликационный станок – реализуя технику, при которой в кадр могли быть добавлены такие убедительные детали как движущиеся фигуры. Даже кадры «настоящих» космических моделей иногда комбинировались с искусно расположенными снимками, например вращающаяся космическая станция и следующий за ней шаттл «Орион», который на самом деле был удаляющимся куском снимка. Тем же способом изображены Лунный автобус и другие аппараты после того, как Брайан Джонсон изготовил их фотографии в большом размере.

Одно из ранних предложений Кэнтвелла еле уловимо, но очень значительно повлияло на вид фильма. Он обнаружил, что последствием раскадровок стало расположение всего «в фундаментально правильных ракурсах, а я хотел немного подвигать все, убрать эту правильность». Хотя многие отдельные компоненты были отлично сделаны – например, вращающаяся станция – Кэнтвелл видел лучшие способы того, как изобразить прибытие на нее шаттла, и решил найти другие ракурсы камеры, включая «обзор двух третей».

Однако когда он стал объяснять идею режиссеру, тот ее не понял. Так что Колин порезал картон на разные фигуры, сделав «маленький набор… Грубое художество: элемент, стержень, двойной стержень… можно было вращать звезды и вращать траекторию корабля независимо друг от друга. И на экране кадр за кадром можно видеть, что происходит, когда корабль прилетает к шлюзу». Продемонстрировав, что он имел в виду, он быстро получил разрешение Кубрика. У Колина была превосходно развита визуальная интуиция, и вскоре режиссеру пришлось ее оценить.

Кэнтвелл быстро осознал, что, хотя в картине хоть и был важен реализм, более важным был поиск визуальной чистоты – изображений, способных рассказывать собственные истории без помощи слов. «Стэнли никогда не упускал из вида некоторой толики абстракции, – вспоминает он. – Он оставался верным работе с изображением и его значением, и это работало безошибочно».

«Фильм в большой степени абстрактен, и расхождение между словами книги и восприятием фильма было ядром того, что, я думаю, хотел создать Стэнли. Чем дальше он продвигался, тем больше он фокусировался на нем. Стэнли хотел сотворить ряд ощущений, которые перенесли бы зрителя из настоящего в будущее и указали на то, что под этим подразумевалось. Они должны были почувствовать, что действительно проходят через все это. Не было бы никаких вопросов. Они бы не видели спецэффекты. Они бы не чувствовали их».

По словам Колина, в последние месяцы производства фильма его сущность частично отклонилась от курса романа, что приводило не к подражанию («Если ты можешь описать, то я могу это снять», – цитировал Кларк, вспоминая фразу Кубрика, сказанную в 1964 году), а, скорее, отделению – и даже противостоянию.

Необязательно, что Кларк бы оспорил это утверждение. В эхо словам Кэнтвелла весной 1968 года на закрытом мероприятии MGM, посвященному премьере фильма, писатель уточнил свою роль в его создании. «Это фильм Стэнли Кубрика, – сказал он. – Я лишь подтолкнул его на первую ступень и иногда подсказывал направление».

* * *

Одним из переходов, которые не были реализованы к моменту появления Кэнтвелла, было движение из «настоящей» орбиты Юпитера в гиперреальность Звездных врат. Ранняя раскадровка предполагала физический монтаж в одну из лун Юпитера на входе во Врата. Другой идеей было приблизить Боумена к монолиту, и затем, когда он увидел бы в нем свое отражение, он должен был вытянуть руку и коснуться его – повторив действия Уильяма Сильвестра и Дэна Рихтера – и обнаружить, что это вход. Ни один из подходов не был легко реализуем, и оба выглядели несоответствующими на рисунках.

Другой проблемой было передать, что именно заставило монолит отправить сигнал на Юпитер – и этим привести в движение всю вторую половину сюжета. Двумя годами ранее Кубрик уже затрагивал этот проблемный вопрос с Трамбуллом во время их первой существенной беседы на съемках Магнитной аномалии кратера Тихо в Шеппертоне. В сценарии монолит был устройством, работающим на солнечной энергии, и должен был активироваться на свету впервые за четыре миллиона лет. Но как это передать? В Шеппертоне это было посчитано слишком сложным для выполнения и отложено на этап постпроизводства. В конце 1967 года Стэнли и Кристиана регулярно приглашали гостей на вечерние просмотры кино по выходным. Приглашался внутренний круг знакомых режиссера, и Кэнтвелл часто оставался допоздна. Однажды, во время одного из бесконечных споров между Кубриком и Кэнтвеллом, зашла речь о симметрии Ингмара Бергмана, а именно в фильме «Девичий источник». Кэнтвелл был особенно потрясен им, потому что, хотя большинство его кадров были асимметричны, некоторые ключевые сцены были практически совершенны в своей симметрии. Это заставило Кубрика – давнего поклонника Бергмана – включить проектор еще раз, и они продолжили дискуссию. Согласно Кэнтвеллу, они пришли к выводу, что симметрия Бергмана имеет символическое значение. «Мы разговаривали, и я предложил использовать эту возможность так же, как Бергман, – говорит Кантуэлл. – Можно было выделить моменты, когда введение симметрии передает невербальный сигнал; проводит мост между персонажами картины».

Разумеется, страсть Кубрика к симметрии и творчеству Бергмана появились задолго до разговора с Колином Кэнтвеллом. Но есть причины верить тому, что мистические выравнивания солнца, Луны и спутников Юпитера – всегда расположенных по вертикальной или горизонтальной оси монолита – были спровоцированы этими поздними дискуссиями. А они, в свою очередь, появились благодаря тому торжественному кадру начала фильма, который был сделан до появления Кэнтвелла.

Держа в уме беседу о Бергмане, Кэнтвелл сумел создать два самых символичных кадра всего фильма. Они были сняты на анимационном столе и нарочно отражали друг друга. Первым был вид снизу на монолит на фоне намибского неба и поднимающегося солнца. Завершал композицию тонкий диск Луны над Солнцем. Кубрик в конечном счете вставил этот кадр в «Зарю человечества» дважды – при первом знакомстве с ним питекантропов, а затем после озарения Смотрящего на Луну у скелета бородавочника.

Второй была почти идентичной композицией, в которой на этот раз над Солнцем виднелся диск Земли. Хотя многие в зрительном зале могли упустить это, так решилась проблема, которую Кубрик обсуждал с Трамбуллом в Шеппертоне: показать, что сигнал на Юпитер произошел в момент, когда на монолит упал солнечный луч.

Парные кадры Кэнтвелла обладали сверхъестественной силой, однако были довольно просты в изготовлении. В каждом случае монолит был лишь куском черного папье-маше с неровно обрезанными углами и расположенного на разных фонах: намибском небе и космосе. Полумесяц и земной диск были наложены в процессе анимации. Галогеновая лампа вновь была Солнцем. Кадры предоставили точную иллюстрацию того, что в монтаже кинофильма, все зависит от контекста. Съемки игровой части передали зрителю ощущение размера и значения монолита. Второе использование кадра в доисторическом эпизоде дало понять о власти монолита над разумом вождя. Важные и цельные сами по себе, кадры Кэнтвелла получили значение в окружающих изображениях.

В случае с монтажом эпизода «Зари человечества» явственно проявился отход Кубрика от романа: Кларк предполагал, что монолит контролирует питекантропа, словно марионетку. В июне 1966 года Кубрик ответил ему, что это погубит магию сцены. Его решением теперь было представить магию. Но также здесь обнаружилось следование знаменитому третьему закону Кларка: «Любая технология, превосходящая по уровню известные нам, неотличима от магии». И Кубрик порой интуитивно понимал принципы Кларка лучше, чем сам писатель. Что касается него, он, однако, озвучил в 1969 году, что они с режиссером осознанно «пытались намекнуть на волшебство, на вещи, которые мы не можем понять на этом уровне развития человечества».

Попадание в Звездные врата с орбиты Юпитера оставалось нерешенной проблемой. Прибыв на Юпитер, Боумен должен был покинуть «Дискавери» в космической капсуле и обнаружить нечто грандиозное. Но что именно?

Трамбулл уже работал над созданием визуально объемных предметов из плоских форм с помощью слит-скана. Его новая система для создания орбиты Юпитера выглядела следующим образом. Двойные проекторы соединялись с арочной полосой отражающего материала. В результате эффекта эта полоса представляла собой закругленную версию щели, использованной для содержимого Звездных врат. Проекторы передавали два кадра с рисунком Юпитера, выполненных Трамбуллом, – по одному на каждую полусферу. Когда все вращалось – проекторы, арка, камера – рисунок Трамбулла магически преобразовывался в визуально трехмерное пространство, и анимированные полумесяцы следовали кадр за кадром. Сегодня это называлось бы «текстурной картой» и создавалось на компьютере.

Успешно справившись с изображением Юпитера, Трамбулл и Кэнтвелл приступили к его спутникам. Аэрографические изображения Дугласа проектировались на белые сферы – менее изощренные методы его техники – и фотографировались в разные фазы. Затем Кэнтвелл прибегал к помощи анимации, экспериментируя с несколькими состояниями орбиты Юпитера. Наконец, спутники были выстроены на одном уровне, и к концу октября Кэнтвелл представил вид с экватора планеты. «Снова, в ключевой момент мы обратились к симметрии», – сказал он. Выровняв спутники по вертикальной линии, он расположил Юпитер ниже. Если сопоставление Солнца, Земли и Луны, свидетельствовало о силе монолита и отмечало начало его действий, то последнее образование вертикали закрепляло обратный конец этой оси, открывая последнюю метафизическую главу фильма.

Оставив место в ряду спутников, Кэнтвелл создал крохотную версию монолита, который, вращаясь, исчезал в глубинах космоса. Он просто был подсвечен и снят на площадке, а небольшой мотор вертел его, словно шампур. В свои последние секунды монолит составлял горизонтальную палочку креста, пересекающую вертикаль Юпитера и его спутников. Элемент неохристианской символики проник в картину без ведома его создателя[24].

Увидев кадр Кантуэлла, который он назвал гениальным, Трамбулл загрузил его в один из проекторов, и они стали экспериментировать. Вскоре выяснилось, что если камера перестраивалась с креста Юпитера на темноту над ним, слит-скан мог взять работу на себя, эффектно открывая Звездные врата.

Они выяснили, как провести Боумана «За Бесконечность».

* * *

За осень и зиму 1967 года Кубрик привел себя на грань физического и психологического истощения, пытаясь завершить работу над музыкой, аудиоэффектами, документальной частью, повествованием рассказчика, финальными титрами и прочим. Кэнтвелл утверждает, что во время его участия в проекте режиссер «работал около 100 часов каждую неделю. Сколько он уже так жил, я не знаю. Но это одержимость, близкая к помешательству». И она порождала что-то, чего в этом мире раньше не было. Он сравнил то, чем они занимались, с «визуальным хакерством».

До самого конца монтирования Кубрик намеревался включить в фильм документальную часть под авторством Роджеса Караса, в которой присутствовали интервью с учеными о внеземном разуме и межгалактических полетах. Также Кубрик беспрерывно беседовал с Кларком о повествовательной линии рассказчика.

Видевший процесс съемки «Зари человечества», Кэнтвелл был удивлен и встревожен этими намерениями. Во время одной из полуночных дискуссий режиссер сообщил, что также планировал задействовать гравюры уругвайского художника Антонио Фраскони для титров. Мастер этого жанра, Фраскони был автором многочисленных книжных иллюстраций. Его недавняя «Консольная радуга» содержала неопримитивные изображения солнечных затмений и другие стилизованные гравюры с солнцем. Кэнтвеллу они не показались такими значительными – напротив, детскими и разительно контрастными с величием фильма.

Другим элементом, который неприятно поразил Колина, была часть Караса. Кубрик привык прислушиваться к мнению своих ближайших коллег. Кэнтвелл чувствовал, что вместо того, чтобы предлагать свое – что могло вызвать недовольство режиссера – ему следует дождаться, когда он сам его спросит. И когда это случилось, он «посоветовал Стэнли не использовать гравюры Фраскони и оставить “Зарю человечества” без голоса рассказчика, потому что безмолвие этого эпизода чрезвычайно важно», – вспоминает он. Интуитивную чистоту начала фильма не следовало нарушать логическими умозаключениями ученых.

Различие между вербальным и визуальным, левым и правым полушарием мозга было темой многочисленных разговором между Кларком и Кубриком. «Кларк появлялся с новыми текстами, предназначенными для озвучки фильма, – сказал Кэнтвелл. – Он считал, что три-пять минут чтения этих текстов помогут избежать неясностей, которые могут появиться во время просмотра». Когда Кубрик показывал коллеге новый материал, каждый раз «Стэнли убирал все больше и больше слов… Была очевидна противоположность их подходов».

Артур Кларк дал понять, что он обеспокоен растущей туманностью фильма, но Кубрик отсылал его к книге, говоря: «Не волнуйся об этом, Артур. Напиши обо всем так, как хочется тебе. Проясни сюжет, если так нужно. Это твоя книга». Кларк показался Колину «встревоженным и немного разочарованным», после того как услышал это.

По мере расхождения их путей во время последних шести месяцев создания фильма эстетические вкусы Кубрика стали все заметнее отдаляться от романа.

* * *

Однако в октябре, приступив к монтажу, Кубрик все еще намеревался использовать повествование рассказчика, так как потратил большую часть 1967 года в поисках подходящего голоса. В феврале он попросил Роджера Караса связаться с Алистером Куком, радиокомментатором ВВС. К июлю Карас перешел на другой проект, и Кубрик попросил его заместителя, Бена Рейеса, найти голос, схожий с голосом канадского актера Дугласа Рэйна – рассказчика во «Вселенной», во многом повлиявшей на «Одиссею». Рэйн тогда был слишком занят, но после почти 100 просмотров «Вселенной» Кубрик не мог выбросить из головы его голос. «Я бы описал ключевые качества как честность, интеллигентность, открытость образованного соседа по улице, подход схожий с методами Уинстона Хиблера и Уолта Диснея, – писал он Рейесу. – Голос не пугает, не повелевает, не драматизирует и не восторгается. Несмотря на это, он очень интересен».

Во время поисков Кубрик принял за эталон голос и манеру Хибблера, который озвучил многие фильмы «Диснея». В сентябре он напрямую разговаривал с Рейном, а также писал Флойду Петерсону, нью-йоркскому радиопродюсеру, со словами о «совершенной подаче актера. Он обладает толикой манеры Уинстона Хиблера, тоном приятеля по работе, отличной искренностью и высочайшим уровнем». Он попросил Петерсона не связываться с Рейном напрямую, поскольку тогда он может увеличить цену. «Помни об этом, это важно».

В начале августа 1966 года Кубрик привел в студию Мартина Балзама, американского актера и обладателя «Оскара», для озвучки ХЭЛа. Хотя поначалу голос Балзама показался ему «чудесным», он постепенно осознал, что позволил Мартину звучать слишком эмоционально. Уговорив Рейна прочитать тексты Кларка, осенью 1967 года он решил, что актеру следует озвучивать компьютер – и временно отложил вопрос с озвучкой текста.

В конце ноября Рейн прилетел в Лондон и за два дня записал голос ХЭЛа. Эти восемь с половиной часов работы стали поворотным пунктом в его карьере. Будучи необыкновенным актером театра, Рейн не мог и представить, что его лучшей ролью станет голос компьютера. Согласно Джерому Агелу, автору книги «Создание 2001», режиссер надеялся, что Рейн передаст ХЭЛу «мягкий, вкрадчивый и нейтральный тон», и не был разочарован. Что касается Рейна, он нашел Кубрика «чрезвычайно учтивым и обходительным. Он был довольно скрытным в отношении фильма, я так и не увидел ни законченный сценарий, ни кусочка съемочного процесса».

Этап звукозаписи дал Кубрику последний шанс улучшить персонаж ХЭЛа, и вторую половину ноября он провел, переписывая его ключевые реплики. Некоторые из них появились прямо перед приездом Рейна. К примеру, ответ на вопрос журналиста ВВС – скорее всего, также описывает четырехлетний этап жизни самого режиссера: «Я постоянно пребываю в занятости. Я подвергаю себя использованию своих максимальный возможностей, что, я думаю, следует делать любому разумному существу». Еще один диалог между ХЭЛом и Боуменом провоцирует ответ компьютера, в котором слышится режиссерская ирония. Рассуждая о причинах ошибочного прогнозирования поломки в системе антенны дальней связи, ХЭЛ говорит следующее: «Думаю, не может быть никаких сомнений, что причиной была человеческая ошибка. Такие неполадки происходили и раньше, и всегда благодаря человеческому фактору».

Кубрик во время записи сидел рядом с актером и делал ремарки по ходу процесса. Согласно одному источнику, босые ступни Рейна все время располагались на подушке, «для поддержания расслабленного тона». Периодически Кубрик вмешивался, прося актера ускориться или «немного насторожиться». Как и некоторые реплики Дулли, снятые годом ранее, довольно много слов ХЭЛа было потеряно при монтаже, в том числе тревожные предостережения и мольбы, звучащие по мере приближения Боумена к рубке управления компьютером. Одна из фраз, многократно зачеркнутая и переправленная Кубриком, наконец превратилась в «Я очень сожалею обо всем, что случилось. Поверьте мне».

Кубрик заставил актера спеть, промурчать и проговорить «Дейзи Белл» 51 раз с разным тоном и скоростью, иногда в неровным темпе, иногда смешивая пение, речитатив и мурчание на диапазоне из пяти октав. Окончив запись, Кубрик чувствовал, что озвучка и пение были на высоком уровне, но не на высшем из возможных. Обратившись к помощи аналогового звукозаписывающего устройства, он замедлил скорость речи на 15–20 процентов, не меняя тембра актера. Изменениям подверглась и лебединая песня ХЭЛа, чей голос значительно опускается к ее концу – не меняя скорости и длины песни. В результате получился жутковато чистый звуковой портрет ХЭЛа, постепенно теряющего разум. Неудивительно, что Кубрик не вставил в фильм кадр, где затухает глаз компьютера – звук представил эту картину в полной мере.

Через некоторое время Кэнтвелл пришел на встречу с режиссером, и его направили в комнаты монтажа в корпусе № 53. Услышав через тонкие стены, что Кубрик занят, он решил не мешать и подождать снаружи. Стоя в коридоре, Колин слышал, как ХЭЛ умоляет не лишать его разума: «Мне страшно, Дэйв… Я теряю рассудок». Компьютер вернулся к своему первому уроку, а затем с одобрения Боумена затянул свою последнюю песню. Когда Рейн достиг строчки: «Я теряю рассудок от любви к тебе», кульминационная сила сцены так потрясла Кэнтвелла, что он, к собственному удивлению, обнаружил на щеках слезы.

Когда он наконец зашел в комнату, его лицо еще было влажным, и он был неспособен говорить. Не говоря ни слова, Кубрик повторил для него сцену.

* * *

Мнения о звукорежиссуре фильма – за исключением дискуссий об использовании классической музыки – встречаются редко. Однако она была не менее инновационна, чем остальные составляющие проекта. В частности, на протяжении длительных отрывков фильма не слышится ничего кроме дыхания космонавтов, выходящих в открытый космос. Та же звуковая среда окружает моменты депрограммирования ХЭЛа и прибытия Боумена в номер отеля.

Словно звук сердцебиения, иногда встречающийся в фильмах ужасов в моменты максимального напряжения, но более неуловимо, звуки дыхания в открытом космосе дают зрителю субъективное ощущение общечеловеческой сопричастности. Не задумываясь об этом, мы следим за дыханием Боумена для понимания его эмоционального состояния. Когда мы слышим только это дыхание в моменты выходов в открытый космос, то получаем звуковую картину человеческого организма, заключенного в необъятных глубинах межпланетного пространства.

Затем, когда мы привыкаем к ритмичному звуку поглощения воздуха, Кубрик представляет другой эффектный элемент, когда Фрэнк Пул борется за свою жизнь. Кубрик делает это не добавлением, а изъятием – выключив звук дыхания и одновременно оборвав шланг жизнеобеспечения космонавта. Наконец, мы видим безжизненно вращающееся тело Фрэнка, затерянного в звездной бесконечности. Сознательно игнорируя основополагающее правило звукорежиссуры – всегда поддерживать хоть какой-то звук, даже если это всего лишь «фон помещения», используя «ничто» вместо «чего-нибудь» – Кубрик подчеркнул непоправимость того, что случилось.

На борту «Дискавери» звук также играет ключевую роль в жутко безэмоциональном уничтожении глубокозамороженных устройств гибернации – возможно, самого странного массового убийства, когда-либо совершенного в кинофильме. Пока Боумен отправляется за уносящимся телом Пулмана, показания приборов постепенно выравниваются в сплошные линии и выводят на экраны сообщения «сбой функционирования» и «критический уровень поддержания жизненных функций». Раздаются предупреждающие сигналы, усиливая ощущение чрезвычайно напряженного момента. Наконец, все звуки прекращаются, и высвечивается сообщение «поддержание жизненных функций остановлено». И всеже, за исключением сигналов на экране гибернаторов, ничто не выдает катастрофичности произошедшего с астронавтами. Их переход из жизни к смерти кажется совершенно абстрактным. Как выразился французский композитор и теоретик кино Мишель Шион: «Смерть причинена как действие за пределами времени. Ничего не изменилось».

Другой вид экзекуции разворачивается во время сцены в рубке управления электропитанием ХЭЛа, во время которой дыхание Боумена – единственный ответный сигнал, который слышит компьютер на своих последних осознанных минутах. Звук дыхания акцентирует внимание на разительной пропасти между живыми и синтетическими формами жизни. Прерывистые вдохи и выдохи во всей последней части фильма усиливают ощущение присутствия в кадре, которое было одной из важнейших целей Кубрика. Тот, кто дышит – персонаж фильма – но также любой из нас, сидящих в зале. Именно поэтому прекращение дыхания Пула пробирает до внутренностей. Это присутствие отсутствия, абсолютной пустоты – появившейся со скоростью гильотины.

В октябре Дэвид Де Вильде вызвал Джона Гровера, молодого ассистента монтажера, на его первую встречу с Кубриком. В процессе монтирования постоянно требовались разнообразные звуковые элементы, и Гровера делегировали курировать звукозапись того дня. Он нервничал.

Прибыв в кабинет режиссера, он был удивлен, увидев Кубрика, откинувшегося в кресле с назальным спреем в каждой ноздре. Однако эта необычная картина не обескуражила Де Вильде. «Я привык к Стэнли и меня это не удивило. Он, очевидно, был простужен и пытался прийти в себя перед записью».

Увидев посетителей, Кубрик с невозмутимым видом вытащил тюбики, взял со стола шлем, и они отправились в «Кинотеатр № 1», который функционировал в качестве большой студии звукозаписи. Де Вильде представил ему Дж. Б. Смита, ведущего специалиста по дублированию. С помощью Гровера они протянули микрофон от микшерного пульта до Кубрика, после чего он надел шлем. Шло время, и ничего не происходило. Остановив насморк, готовый к записи, режиссер дышал в обычном режиме – но это не записывалось. Де Вильде наблюдал эту сцену с явным удовольствием. Он никогда не видел бородатое лицо режиссера в одном из шлемов «Одиссеи» – создателя частью своего создания. Звукоизолированный зал был погружен в полную тишину. После попытки выяснить, что происходит, с помощью микрофона, «Стэнли поднял шлем и спросил меня причину заминки», – вспоминает Де Вильде. Я ответил, что Смит – глухой. Ему не очень понравился мой ответ. Наконец, Смит был готов к записи, Кубрик опустил шлем, и команда записала около получаса его дыхания.

В романе «Портрет художника в юности» Джеймса Джойса Стивен Дедал, герой повествования, замечает: «Художник, словно Творец, остается внутри, или позади, или поверх, или вне своего создания, невидимый, утончившийся до небытия, равнодушно подпиливающий свои ногти».

Что касается Стэнли Кубрика, «Космическая одиссея» несет в себе свидетельство его собственной жизни – маленький отрывок его личного человеческого саундтрека, звучащего на планете Земля с 26 июля 1928 года по 7 марта 1999 года.

* * *

Один из самых жутких документов, уцелевших со времени производства фильма, – телеграмма Роджера Караса в Чикагский Центр исследования общей биологии от 31 мая 1966 года. «Прошу сообщить о наличии законсервированного человеческого эмбриона и указать стоимость. Также прошу предоставить лучшие модели того же», – гласила она. Вскоре последовал удручающий ответ: в центре не могли предоставить ни того, ни другого. Не имея возможности раздобыть настоящих младенцев, к осени 1967 года Кубрик решил сотворить призрачное «Звездное дитя» финального эпизода в Борхэмвуде самостоятельно. Он поручил это задание Лиз Мур, талантливому скульптору. Мур, которая уже помогала Стюарту Фриборну в создании костюмов, сделала себе имя изготовлением глиняных бюстов The Beatles. Тем летом она создала глиняную версию человеческого эмбриона с чертами, отдаленно похожими на лицо Кира Дулли. По желанию Кубрика у него была нестандартно большая голова, предназначенная для подчеркивания следующей ступени человечества. «Изначально он должен был быть более сложным, механическим, с движущимися руками и пальцами, – вспоминал Брайан Джонсон. – Но потом у Стэнли появилась идея окружить его коконом света, и в итоге он решил, что все, что нужно – двигающиеся глаза».

После того, как младенец был воспроизведен в качестве полой фигурки, покрытой резиной телесного цвета около двух с половиной футов в высоту, Джонсон приступил к созданию стеклянных глаз, вставляющихся через отверстие в черепе. Соединив глаза с небольшими рычагами, он мог привести их в движение с помощью точек опоры, управляемой сельсинными моторами – знаменательными устройствами для «Одиссеи». Если посмотреть на аппараты, создаваемые в XVIII–XIX века, можно увидеть там тот же принцип, говорил Джонсон.

В начале ноября они расположили Звездное дитя в студии, окружили черным бархатом и сделали серию кадров. Изображение получалось слишком резким и требовало немалой диффузии, так что они задействовали еще одно секретное оружие визуальных эффектов фильма. Оно было представлено Джеффри Ансуортом и называлось «довоенная дымка», вспоминает Трамбулл. «У него был ограниченный запас шелковых чулков 1938 года или около того, и с их помощью получалось восхитительное сияние, которые мы использовали для младенца и многих других кадров фильма». Ходят слухи, что материал появился из шкафа Марлен Дитрих, но, как бы то ни было, он создавал прекрасную диффузию за счет того, что пропускал некоторое количество света и не требовал снижения резкости самого объекта. В конечном счете все кадры слит-скан и орбиты Юпитера были пересняты через бесценную дымку Ансуорта, добавившей неземное сияние последней части картины.

Скульптура Мур была переснята через 15 слоев дымки с «около 40 000 ватт подсветки – чего-то вроде четырех больших дуговых ламп, и получилось невероятное, грандиозное сияние», – вспоминает Дуглас Трамбалл. Момент, когда Звездное дитя постепенно поворачивается, оглядывая Землю, а затем его глаза скользят дальше и совершают контакт со зрителем – разрушая четвертую стену кинотеатра. В сочетании с триумфальными фанфарами «Так говорил Заратустра» этот кадр стал одним из самых грандиозных в истории кинематографа XX века.

Крестообразное сочетание планет Колина Кэнтвелла, «Тайная вечеря» Кира Дулли и, наконец, смерть и возрождение капитана «Дискавери» объединились будто бы с тем, чтобы настроить зрителя на теологический образ мыслей. Но даже без окружающего контекста в скульптуре Лиз Мур и ее самостоятельных глазах, очевидно, имеется некая экстраординарная, даже сверхъестественная составляющая. Мощный свет студийных ламп, иллюминирующий скульптуру, придал ей величественное сияние на фоне окружающего ее черного бархата. Отверстие в черепе, позволяющее оперировать ее глазами, было заделано восковым фиксатором. Проезд скульптуры вдоль кадра был снят с помощью длинной выдержки, некоторые из них занимали более восьми часов.

Контролировал этот длительный процесс всего один оператор. Зимой, во время одного долгого съемочного дня, тепло ламп растопило воск, и он стал стекать внутрь скульптуры, вытекая из уголков глаз в форме слезинок. В одну из периодических проверок процесса пораженный оператор увидел, что Звездное дитя плачет настоящими слезами.

В глубоком потрясении этим от этого сверхъестественного вида «оператор с громкими воплями выбежал из комнаты», – вспоминает Дэйзи Ланг, жена Гарри Ланга.

Думается, он был очень набожным христианином.

* * *

Осенью-зимой 1967–1968 годов преданные компаньоны Кубрика совершили последний бросок, чтобы создать убедительных инопланетян, соответствующих его выдающемуся фильму. Предполагалось, что эти существа появятся на каком-то этапе полета Боумена через Звездные врата или, возможно, во время сцены в отеле. Все это оставалось неясным, даже для Кубрика. Так же как доисторические люди не могли выглядеть как актеры внутри обезьяньих костюмов, инопланетные обитатели не могли оказаться «маленькими зелеными человечками». В сентябре 1967 года Кубрик попросил Стюарта Фриборна превратить Дэна Рихтера в невыразимо пуантиллистическое создание, вскоре названное «мальчик в крапинку».

Стэнли и Кристиана все время дискутировали о том, как могут выглядеть инопланетные существа, и в конечном счете эти споры привели к попыткам Кристианы и Шарлин Петерсон представить их в виде различных скульптур.

«Можно выдумать все что угодно, например, представить их как бактерии… или скоплением газа», – сказала Кристиана. Но это ее муж ответил: «Да, можно. Но это не интересно. Мы не хотим смотреть на скопление газа». И затем: «Это очень интересное свойство инопланетян. Нельзя удовлетворить человеческое воображение, нет ничего, что заставило бы тебя подумать: “О, точно, наверно они именно такие”. Не приходит в голову ничего, что могло бы настолько поразить тебя. Допустим, что они существуют на планете, где такая сила гравитации, что они могут быть только в форме миллиметровых частичек газа. Или это птица, которая летит как камень, разбивая все на своем пути, – окей, – или газы, бактерии, химические соединения… Ты рассуждаешь об определенных видах клеток, которые образуют существа».

Другими словами, Кубрик рассматривал проблему иначе. Однажды он сказал Кристиане, что «не может придумать ничего, что не было бы смертельно скучно». «Как только ты называешь это, тебе уже скучно. Можно сделать что-то комично, красиво, волшебно, но это не удовлетворяет. Что бы тебя действительно поразило, если бы ты увидела инопланетянина? Что бы это было? Мы не знаем, и это трудно выдумать. Я никогда не видел такое изображение инопланетянина в фильме, в книге или на картине, которое заставило бы меня подумать: “Да, должно быть, они такие”».

Кристиана признает, что это была частая тема их разговоров. «Мы оба много говорили об этом с Артуром. Это очень досадная тема, потому что нашего воображения просто не хватает. Как только мы представляем их так, как они везде показаны, пропадает и шарм, и интерес».

Все же Стэнли Кубрик был не теоретиком, а одним из величайших практиков столетия. Он придержал при себе Дэна Рихтера не из-за дружеского чувства – хотя, вероятно, отчасти это было так – но потому, что он понимал его возможности. Если кто и мог превратиться в инопланетянина, то этот щуплый, невысокий хипстер, который не только успешно воплотился в Australopithecus africanus, но еще и перевел целую команду по ту сторону доисторической эпохи.

Это достижение во многом состоялось благодаря значительной помощи Стюарта Фриборна, и в конце августа Кубрик вновь появился в солнечной мастерской гримера. Инопланетяне уже были темой широкого обсуждения в Борхэмвуде, и не было нужды вдаваться в объяснения причин визита. «У меня есть одна идея, – сказал Кубрик. – Мы можем сделать это не обязательно визуально, но…» Он обозначил процесс, в котором присутствовала форма оптической иллюзии. Фриборн вспоминал, что: «Он где-то увидел фигуру в крапинку на фоне такого же пятнистого изображения, и результатом было что-то виртуально невидимое, но в какой-то степени различимое, поскольку находилось на другой плоскости, нежели фон. Это была интересная идея, и Стэнли попросил меня приступить к работе в этом направлении».

Кубрик также посоветовался с Рихтером. «Я хочу снять кадры с инопланетянами», – сказал он.

«Как я могу помочь с этим, Стэнли?»

«Знаешь, что такое высококонтрастная пленка?»

«Не совсем».

«Это черно-белая пленка с отсутствием полутонов. Все либо черное, либо белое. Я хочу покрасить тебя в белый и покрыть горошком. Потом ты встанешь перед белым фоном с таким же узором, и я сниму на эту пленку. Если ты будешь недвижим, то станешь невидим. Я хочу увидеть то, как ты будешь двигаться. Точки станут изображением инопланетянина. Затем можно будет поменять цвет, и у меня получится инопланетянин из точек и света».

Вспоминая этот разговор позже, Рихтер написал: «Я пришел к выводу, что к Стэнли неприменимы меры, по которым можно оценивать других людей. Его целеустремленность нельзя ставить в один ряд с этим же качеством у других». К зиме 1967–1968 минуло четыре года с момента первой встречи Кларка и Кубрика, который за эти годы приобрел густую бороду и мешки под глазами. (Бороду, которая, по мнению Кларка, превращала его в «слегка циничного раввина» – эту строчку Кубрик, который испытал на себе неприкрытый антисемизм в Голливуде и чувствовал неудобство, привлекая внимание к своей этнической принадлежности, вычеркнул из еще неопубликованной статьи Кларка для журнала Life.) Кубрик, всегда поступавший наоборот, вероятно, все еще держал в уме предложение Карла Сагана не показывать инопланетян, а только намекнуть на них. Более вероятно, что слова Сагана были забыты, пока Кубрик боролся с вызовом представить… что-то. Существо необходимой странности, отличия и силы, чтобы не выкачать воздух из всего предприятия.

Фриборн изготовил для Рихтера искусственную лысину, покрасил ее в белый, нашел самый большой дырокол в Англии, чтобы получить идеальные круги из черной бумаги. Он подобрал Дэну пару эластичных шорт и полностью выкрасил его в белый цвет. В формате некой методичной чудаковатой медицинской процедуры ассистент пинцетом передавал Фриборну маленькие точки черной бумаги, и тот окунал каждую в клей и располагал на Дэне.

«Мы проделали это на всей поверхности его тела, и выглядело это невероятно. Мы покрыли все – ступни, ноги, все. Затем его поставили у такого же фона, и эффект был ошеломителен. Стоя неподвижно, он растворялся в точках. Когда он двигался, можно было распознать только форму. Это был удивительный эффект – экстраординарный – но я не думаю, что он подходил этому фильму. Я не мог представить, как Стэнли будет это использовать, и конечно, этого так и не случилось. Но все же это было феноменально».

Вспоминая последнюю фазу работы над фильмом, Фриборн продолжил: «Думаю, это было чрезвычайно хорошо, в своем роде, но оно не приближало к тому, что он хотел достичь. Потому что инопланетянин – это что?»

Это непростой вопрос занимал и Дугласа Трамбулла. В свою третью зиму в Англии, стучащей по крыше студии, Трамбулл сконструировал круги, квадраты, многогранники из маленьких электрических лампочек, которые можно было включать и выключать, когда камера проходила дальше. Он использовал их для создания инопланетных архитектурных форм. «Так что плоская полоса лампочек превращалась в огромный поток, подобный зданию – парящему зданию без верха и низа, – вспоминает он. – Оно утолщалось к середине и заострялось, когда гас свет. Это было действительно красиво. Я снял несколько очень интересных тестовых снимков этих парящих городов, сделанных из света».

Попытки Трамбулла создать инопланетян тоже состояли из прозрачных, парящих узоров. «Я сделал маленький аппарат слит-скан – проектор-калейдоскоп из двух зеркал и небольшого вращающегося элемента графики под ними», – вспоминает он. При вращении графика «на самом деле создавала форму гуманоида, голову, плечи, руки, туловище и две ноги из чистого света, только с помощью узоров. Я довольно далеко продвинулся в этом, получил очень красивые тесты. Но мы были уже в двух неделях от окончания проекта и Кубрик сказал: «Тебе уже следует остановиться. Даже если получишь отличный результат, я уже не могу резать фильм».

В конце концов, создание невероятно вероятных инопланетян, или, возможно, вероятно невероятных, имело бы тот же эффект, что змея, пожирающая сама себя. «Если что-то настолько сюрреалистично и сумасбродно, что представляется уникальным, то это не является потрясением, – заметила Кристиана. – Нам нужно ссылаться на что-то. А если мы на что-то ссылаемся, это уже не оригинально».

Она помнит, что Стэнли завершил эти поиски в разочаровании. «Было бы здорово, если бы я мог придумать то, что потрясло бы всех; что-то заставило бы всех ахнуть от восхищения, – с грустью поделился он. – Было бы хорошо, если бы я был талантлив и мог что-то придумать, но я не могу. Монолит оставляет открытую пустоту, которую мы чувствую, когда пытаемся представить что-то невообразимое».

На конец ноября 1967 года Кубрик определился с музыкой для всех ключевых эпизодов фильма, но, по крайней мере, официально они были «временными треками», – что означало, что они занимают место новых оригинальных композиций. Сам режиссер говорил о них в таком ключе. Очень мало больших голливудских фильмов, не говоря об очень дорогих картинах, предназначенных для «синерамы», выпускались без собственного саундрека. Новая музыка считалась необходимой для представления таких фильмов как значительных культурных событий, чрезвычайно важным компонентом стратегии продвижения.

К этому моменту фильм уже выходил за рамки установленных сроков и бюджета – затраты на производство превышали шесть миллионом долларов. Роджер Карас и Луи Блау провели большую часть 1966 и 1967 годов, отражая многочисленные нападки руководства студии, которое упрекало Кубрика в том, что его действия – особенно в отношении секретности – лишали их возможности защитить свои вложения. Разумеется, MGM считали оригинальную музыку частью этой защиты. Так что у Кубрика не было доводов спорить, что временные саундтреки можно превратить в постоянные, просто указав авторские права.

Большая часть напряженных отношений между MGM и режиссером оставалась за закрытыми дверями, но все, кто работал с ним, понимали, что происходит. Дуглас Трамбулл с признательностью замечает, что Кубрик всегда оберегал их от давления MGM, хотя становился все более измотанным и не таким добродушным каким был обычно.

Конечно, Роберт О’Брайан, президент MGM, видел растущее недовольство внутри компании, однако не разделял его. Проект Кубрика не был первым случаем, когда студия испытывала затруднения, сталкиваясь с большими затратами и сроками работы. Трехчасовая картина «Доктор Живаго» Дэвида Лина, выпущенная в 1965 году, практически вдвое превысила свой изначальный бюджет – с семи до пятнадцати миллионов долларов – за десять месяцев напряженной работы в Испании и Финляндии. Никакие расходы не идут в сравнение с оплатой труда тысячи человек, задействованных в строительстве десяти акров декораций поблизости от Мадрида. О’Брайан лично распорядился оказать Лину всю возможную помощь в создании фильма. И риск оправдался: премьера «Доктора Живаго» принесла студии 112 миллионов долларов.

Хотя этот успех успокаивал нынешние тревоги президента MGM, ни его партнеры, ни акционеры не разделяли его спокойствие. Пока компания регулярно влезала в долги, чикагский риелтор Филип Левин, который владел более 500 тысячами акций MGM или где-то 10 процентами, предпринял две попытки свергнуть О’Брайана с должности президента во время создания фильма. Хотя действия Левина были вызваны не каким-то конкретным фильмом, а всей бизнес-стратегией О’Брайана, нет никаких сомнений, что рискованный проект Кубрика заставил побеспокоиться акционеров компании. «Они волновались – и имели на это право, – говорит Кристиана. – Если бы такое количество моих денег находилось бог знает где, и кто-то обещал мне то, чего я не вижу, а затем имел наглость заявить: “Нет, я не хочу, чтобы Вы смотрели”… Они были очень добры к нему за все эти выходки».

Хотя за Кубриком заслуженно числилась репутация суверенного художника, он полагался на поддержку MGM и, как следствие, не был защищен от их воздействия. В частности он прислушивался к мнениям О’Брайана, подтвердившего преданность проекту. Вероятно, все эти факторы окрасили его решение позвонить одному из ведущих композиторов Голливуда, Алексу Норту.

Этот звонок последовал после предложения MGM, но Кубрик все же уточнил, что будет использоваться и его первоначальная музыка. Режиссер уже работал с Нортом, сочинившим саундреки к «Спартаку» в 1960, и популярность композитора только выросла после фильмов «Клеопатра» (1963) и «Муки радости» (1965). Норт поначалу был счастлив работать с Кубриком, особенно узнав, что в фильме всего 25 минут человеческой речи – что, по его ожиданиям, предоставляло огромный простор возможностей.

По прилету в Лондон в начале декабря его иллюзии были развеяны, когда Кубрик сообщил, что намерен сохранить некоторые из его «временных» композиций, и музыке Алекса предстояло работать в промежутках. Посмотрев первый час фильма с наложенным саундтреком, Норт сказал, что «не мог принять идею написания музыки, смешивающейся с музыкой других композиторов. Я чувствовал, что мог бы написать музыку, в которой будут элементы того, что хотел услышать Кубрик, но в другом контексте, с современным уклоном». Кубрик, помедлив, согласился – ожидая, что композитор объединит и даже улучшит выбранную музыку.

Норт понимал, что находится в трудном положении. Он соревновался с лучшими мастерами европейского канона. Все же, к середине декабря сделка состоялась. MGM должны были предоставить ему 25 тысяч долларов, оплачивать расходы и предоставить жилье. Был нанят оркестр из 91 музыканта и композитор Генри Брант, который работал с Нортом в процессе создания «Клеопатры». Запись звука была назначена на 15–16 января, и Норт, вернулся в Лондон со своей женой, Анной Хельген-Норт в канун Рождества. «К Алексу относились как к королю, – вспоминала она в 1998 году. – Нам предоставили квартиру, повара, машину. Они с Генри Брантом сразу приступили к работе, понимая, что Кубрик уже привык к своим саундтрекам, и нужно было сочинить что-то похожее».

Брант припоминал слова Кубрика о том, что если бы ему удалось получить разрешение на использование его временных треков, вопрос с саундтреком фильма был бы закрыт. (Было ли это разрешение MGM или режиссер имел в виду авторские права, остается неясным, хотя свидетельства указывают на первое.) В любой случае, Алекс Брант испытывал явное чувство, что ничто из того, что он был способен написать, едва ли могло бы соответствовать заданной планке и конкурировать с музыкой Штрауса и Лигети. Работая в режиме ощутимого психологического напряжения, он создал значительный ряд новых композиций в чрезвычайно сжатые сроки. «Я работал днем и ночью, чтобы уложиться к первой записи, и в результате приобрел мышечные спазмы и проблемы со спиной», – вспоминал он.

Прямо накануне записи Норт испытал дестабилизирующий физический коллапс. Наблюдая за тем, как собирается оркестр в Denham Film Studios утром 15 января 1968 года, Де Вильде и Кубрик были потрясены, увидев композитора в кресле-каталке. «Его привезли в ужасном состоянии. Мы с Кубриком были ошеломлены происходящим», – вспоминает Де Вильде. Генри Брант занят дирижерское место, и запись началась.

«Я присутствовала во время музыкальной записи и видела, что Кубрик доволен, он очень хвалил композиции, не было никакого напряжения», – сказала Анна. У ее мужа остались похожие впечатления от записи. «Он сделал несколько хороших предложений касательно музыки, – вспоминал он. – Я посчитал, что все продвигается прекрасно, видя его участие и интерес».

Де Вильде по-другому понял реакцию Кубрика. «Мы переглянулись, и мне стало ясно, что это никогда никуда не пойдет», – сказал он. Брант тоже осознал, что дело не ладится. Он вспоминал, как режиссер послушал открывающие ноты композиции Норта – вероятно, часть, предназначенную на смену музыки Штрауса «Так говорил Заратустра». «Это великолепный отрывок, удивительно красивое звучание, но оно не подходит моей картине», – сообщил режиссер. Заметка одного из участников оркестра говорит напрямую: «Стэнли совсем не в восторге, но мне нравится!» Заканчивая эту траекторию, Кон Педерсон запомнил, что Кубрик вернулся в студию со словами: «Полный отстой».

По прошествии двух дней Норт наконец смог отдохнуть, ожидая завершения второй и третьей части фильма, чтобы продолжить работу. Прошло больше недели, и от режиссера ничего не было слышно. Более того, композитор не мог связаться с ним напрямую – вместо этого приходилось передавать сообщения через ассистента. В них он убеждал Кубрика, что его нездоровье было временным, и он готов продолжать работу, находясь под наблюдением врача. Наконец, он получил ответ: новая музыка не потребуется. Остаток фильма будет «озвучен дыханием».

Рукописные пометки Норта, которые он приготовил в середине января для беседы со своим агентом, выглядят как сводки с места происшествия: «Выполнил свои обязанности – записал больше 40 минут музыки – почти покалечил себя – одобрил, потом передумал». Композитор велел своему агенту связаться с Робертом О’Брайаном, чтобы тот повлиял на ситуацию.

Много лет спустя Кубрик подтвердил, что агент Норта действительно позвонил президенту MGM, сообщив, что «если я не воспользуюсь композициями его клиента, фильм не будет выпущен. Но в тот момент, как и всегда, Роберт поверил в меня. Он прекрасный человек и руководитель, который был способен вызывать искреннюю преданность у тех, кто создавал кино под его началом». В интервью французскому кинокритику Мишелю Сима, Кубрик дал исчерпывающее объяснение работе Норта:

«Хотя мы очень подробно прошлись по каждому эпизоду картины, и он слышал временные треки Штрауса, Лигети, Хачатуряна и согласился с тем, что они прекрасно соответствовали выбранным местам, он все же написал музыку, которая не могла быть более чужеродной и к музыке, которую мы послушали, и, что гораздо более серьезно, к самому фильму. Учитывая, что премьера должна была состояться совсем скоро, у меня не было времени даже обдумать написание другого саундтрека. Не знаю, что бы я делал, если бы заранее не выбрал музыку для временного варианта».

Было ли это неискренне? Анна Хельген-Норт была уверена, что с самого начала таков был план режиссера. «На протяжении всех этих месяцев он пытался получить права на использование своих временных треков и зачем-то добился еще и музыки от Алекса. Думаю, это несправедливо». В конечном счете, режиссеру удалось получить права, и «Алексу об этом не сообщили. Мы решили посмотреть фильм в Нью-Йорке и были очень удивлены, что его музыка не прозвучала – ни одной его ноты не было в фильме».

Однако один случай, произошедший в январе 1968 года, развеивает ее категоричность. Прибыв на одну из ночных дискуссий в дом Кубриков, Кэнтвелл обнаружил Кубрика нехарактерно подавленным. Пока они сооружали сэндвичи, «Кубрик был в своих мыслях» – вспоминает он. «Потом он признался, что столкнулся с серьезной проблемой. Он сказал: «Мне пришлось уволить своего четвертого композитора. Я начинаю с самого начала, с нуля». Затем «Что можно сделать, кого пригласить в оставшееся у нас время? Я даже думаю, не связаться ли мне с The Beatles?»

На этот вопрос – риторический, но, очевидно, представленный на рассмотрение собеседника – Кэнтвелл «немного обдумал это и озвучил свое честное мнение: “Нет, оно того не стоит”».

Нет причин предполагать, что идея Кубрика была чем-то большим, чем соломинка, за которую он схватился на секунду. Как бы то ни было, Кэнтвелл был поражен приземленностью ситуации. «Единственное чувство, которое выразил Стэнли – глубокое разочарование. Для него эта проблема не была чем-то, о чем следовало сокрушаться; ее следовало разрешить, она не могла ослабить фильм. И Стэнли был одновременно в печали, встревоженности, сожалении и адреналине из разряда “Какой курс теперь держать?” Все это смешалось. Будучи сдержанным, он при этом выразил большой набор чувств».

* * *

В продолжающемся этапе по улучшению эпизода «Звездные врата» Кубрик в сентябре решил, что ему необходимо больше кадров воздушной съемки, чтобы усилить материал, который Эндрю снял в Шотландии. Он связался с кинематографистом Робертом Гаффни, который прилетел в Лондон 27 сентября как раз вовремя, чтобы застать режиссера за съемками подкидывания костей на чистом воздухе. Режиссер позвал его в свой кабинет и показал ему книгу с иллюстрациями юго-западных пустынных пейзажей. «Я хочу ввести кадры из Долины монументов, снятые на максимально низкой высоте», – сказал он. От ответа на вопрос, для какого эпизода предназначалась эта съемка, Кубрик, как обычно, загадочно уклонился.

К 10 октября Гаффни уже был неподалеку от города Пейдж в Аризоне, имея при себе арендованную камеру Panaflex и огромный запас пленки. Он решил, что небольшой самолет Cessna станет лучшей съемочной площадкой, чем вертолет, и собственноручно закрепил камеры под крылом, чтобы пропеллер не попал в кадр. Гаффни и его пилот обнаружили посадочную полосу рядом с заправкой и мотелем неподалеку от Долины. Козы и мулы спокойно бродили по округе. Как и с кадрами для «Зари человечества», снимать следовало только ранним утром и поздним вечером. В первый день, когда они загрузили пленку и вылетели к Монументам, Гаффни отметил, что ветер совсем отсутствует.

Однако как только они приблизились к вершине ближайшей горы, самолет встретил порыв сильнейшего ветра, который задрал нос самолета к верху. Летя вертикально вверх и теряя скорость, пилот боролся с трясущейся ручкой управления и кричал: «Я знал, что ты меня когда-нибудь убьешь, ублюдок!»

«Опусти ручку или это сделаю я!» – отвечал Гаффни, тянувшийся вперед, чтобы помочь ему. Аппарат опустился ниже. Выровнявшись, они повернули назад и с ужасом увидели, что облако пыли, которое они подняли над посадочной полосой, еще не рассеялось. Ветра не было, но солнце садилось за облаком, превращая его в светящуюся стену. «Ты сажай нас, а я буду радаром, – сказал Гаффни, наклоняясь вперед. – На два градуса левее… Так… Убери газ!» И с грохотом, они бухнулись на полосу.

У них получилось.

Позже они нашли способы избежать ветра, и кадры попали в фильм, пройдя через эффекты «пурпурных сердец». «Я чуть не погиб», – рассказывал оператор биологическому отцу Винсенту ЛоБрутто в 1997 году.

Через несколько лет после выхода фильма Эндрю Биркин помогал Кубрику, другом проекте и озвучил свое сожаление о том, что один из его шотландских кадров – вершина Бен-Невиса и расположенная на ней обсерватория – был, возможно, слишком узнаваемым. Режиссер ответил, что лишь спустя некоторое время понял, что ему не следовало использовать некоторые кадры Гаффни по той же причине.

* * *

Кубрик монтировал «Космическую одиссею» с 9 октября 1967 по 6 марта 1968 года. По многим свидетельствам, он монтировал сам с Реем Лавджоем, официальным режиссером монтажа фильма в качестве ассистента. Дэвид Де Вильде помогал с замечаниями и приносил свежие распечатки, звуковые записи и коробки с пленкой.

Колин Кэнтвелл, видевший часть этого процесса, вспоминает, что структура фильма уже была у Кубрика в мыслях и в мастерском исполнении была выполнена сплошной линией – поэтапным процессом от начала до конца, без «перешибок». Режиссер проходил кассеты киноленты одну за другой, завершая каждый этап звуком и музыкой и тут же откладывая кассету для упаковки.

У Кубрика не было возможности ошибиться или вернуться назад и что-то поправить. «Это было так же смело, как и все, что составляло фильм, и выполнено в таком же совершенстве», – восхищался Кэнтвелл.

Несмотря на такие рамки – которые лишали шанса передумать, не говоря о тестовом показе, – «мы просто наслаждались процессом», – вспоминал Де Вильде. «Это было даже весело. К тому моменту уже можно было немного расслабиться».

Согласно Де Вильде, документальный пролог, который создал Роджер Карас в 1966 году, никогда не был отредактирован, не говоря о монтировании в фильм. Однако, по некоторым данным, Кубрик все еще затруднялся ответить на вопрос о необходимости рассказчика в течение пяти месяцев этапа монтажа, отказываясь от идеи дважды. Тем временем Кларк передавал ему отредактированные блоки текста с сентября по ноябрь. Они предназначались для «Зари человечества», дисфункции ХЭЛа и различных элементов и процессов на борту «Дискавери».

Последняя попытка закончить партию рассказчика имела место в начале ноября. Кларк находился в лекционном турне по США, но находил способы передавать тексты в Лондон. Некоторые из них свидетельствуют о том, что «Одиссея» была бы совершенно иной картиной, если бы они звучали в фильме. Эпизод «Заря человечества»: «Это были дети леса – собиратели орехов, фруктов и ягод. Но лес погибал, поверженный несколькими столетиями засухи, и они погибали вместе с ним. В мире открытых равнин и низкорослых растений поиск еды был бесконечной битвой, и они проигрывали ее».

Для «Дискавери»: «Большуя часть времени вы проводите внутри огромного барабана, медленно вращаясь так, что сила центрифуги дает вам ощущение стандартной силы тяжести. Можно ходить, делать упражнения и готовить пищу без неудобства невесомости».

Для ХЭЛа: «С тех пор как компьютер был наделен разумом, его высокие способности были направлены на достижение идеала. Беспристрастный, он был полностью посвящен этой высокой цели. Но на протяжении миллионов пустынных миль он скрывал секрет, которым не мог поделиться. Обман, частью которого он стал, начал придавать его словам и действиям ощущение несовершенства, неправоты. Ведь ХЭЛ был создан безвредным».

Хотя решение Кубрика использовать голос Рейна для озвучивания ЭАЛа было в основном связано с недовольством игрой Марзина Балзама, отчасти оно могло быть также связано с растущим чувством беспокойства о том, как вставки Кубрика повлияют на фильм. За пару недель до звукозаписи с канадским актером, это чувство, видимо, усилилось, и 20–22 ноября Кубрик отправил груду телеграмм, пытаясь достучаться до Кларка. Остановку в работе он объяснил немногословно: «Необходимость в рассказчике значительно убавилась».

23 числа Кларк ответил встревоженным сообщением: «Только что вернулся из двухнедельного лекционного турне, в каждую свободную минуту которого работал над текстом, как договаривались. Работа будет закончена через несколько дней, так что я обеспокоен твоей телеграммой. Пожалуйста, разъясни все». Ответ Кубрика в тот день был еще более кратким: «Мне жаль, что так получилось с частью рассказчика. По мере нарезки фильма стало ясно, что текст не нужен».

Следующее письмо Кларка от 25 ноября, написанное от руки в отеле Челси, дает интересное представление о мышлении писателя. Он был «довольно расстроен», писал он – «жаль будет потерять крайне высокопарную прозу» – разоблачающее замечание – и далее признание: «Интересно узнать, как ты сможешь обойтись без такого количества повествовательного материала, и все же, думаю, будет хорошо, если у тебя получится!»

Однако к началу декабря Кубрик снова обратился к этой идее. Он сообщил Кларку, что хочет показать ему смонтированный фильм в середине января, чтобы тот смог закончить свои нарративные тексты. Когда Кларк упомянул об оплате за дополнительную работу – пять тысяч долларов – Кубрик отказал. «Должен признаться, у меня сложилось впечатление, что тебе заплатили за сценарий. Этот текст же представляется работой того же вида, над которой я сам дополнительно провел еще полтора года, не получив никакой дополнительной платы», – написал он.

Аргумент Кубрика мог быть резонным, если бы он дал футуристу финансовую долю в фильме тремя годами ранее. 23 января он снова написал Кларку, теперь на Цейлон: «Похоже, что мы не доберемся до нарратива до середины февраля. Мередит, вероятно, передал тебе, что пять тысяч нас устраивают. Все идет хорошо, но времени крайне мало – премьера состоится 2 апреля в Вашингтоне».

Кларк вскоре ответил, что он очень желал бы помочь, но: «Невозможно торопить написание того вида литературы, которую ты хочешь – она должна быть переделана и доделана множество раз. Как только ты что-нибудь закончишь, я начну об этом думать». Все же он добавил, что он мог бы работать по его черновикам.

Он так и не получил приглашения в Лондон.

* * *

На свете было немного вещей, к которым Кубрик подходил более серьезно, чем к указанию заслуг. Дэн Рихтер припоминает диалог, которым он обменялся с режиссером в один из последних дней его пребывания в Борхэмвуде. Кубрик вызвал Дэна к себе и «пытался выглядеть занятым, стоя за своим столом, но был заметно обеспокоен чем-то». Упомянув о некоторых незначительных вещах – которые актер сразу распознал не относящимися к предмету встречи – Кубрик замолчал, и повисла неловкая пауза. «В чем дело, Стэнли?» – спросил он.

«Видишь ли, я пытаюсь придумать, как указать тебя в титрах».

«А что за проблема? Я хореограф “Зари человечества”».

«Дело в том, что я могу указать тебя только один раз. Я хочу поставить тебя четвертым в списке актеров. Можно так, а можно как хореографа. Но нельзя и так, и так».

Задумавшись, Рихтер спросил, почему.

«Ну, Дэн, тогда твое имя будет значиться дважды. А единственный, чье имя указано дважды – это я, так что тебе придется решить».

Несмотря на то, что Дэн играл Смотрящего на Луну, он не осознавал, что может получить категорию звезды. Он все время видел себя хореографом. Он решил упростить эту неловкую ситуацию. «Укажи меня в списке актеров, – сказал он. – Все и так знают, что я создал хореографию для эпизода».

«Я так и подумал, что ты согласишься», – ответил Кубрик. Но он все еще выглядел обеспокоенно.

«Никаких обид?» – спросил он.

«Поверь мне, Стэнли, мне нравится идея быть звездой», – сказал Рихтер.

Они встали и молча пожали друг другу руки. Имя Рихтера появляется в титрах сразу после Дулли, Локвуда и Сильвестра, что весьма заслуженно.

Много лет спустя Дэна спросили, что бы сказал Кубрик, если бы он выбрал обе категории, в которых так усердно работал. Рихтер без промедления ответил: «Стэнли бы мне их не дал».

* * *

Дуглас Трамбулл преимущественно запомнил конец проекта как время изнурения, низкой нравственности и горьких обид. Дух соперничества, который раньше был скрываем, теперь открыто витал в воздухе. Так случается, когда люди измотаны и что-то значительное подходит к концу. «Все покидали проект с облегчением, потому что настолько устали от него, и у всех карьера стояла на мертвой точке», – вспоминает Трамбулл. Работа над фильмом заняла гораздо больше времени, чем кто-либо мог представить, и «никто не мог получить должность в другом проекте. Все уже были на пределе… Они не совсем понимали, во что они были вовлечены. Я понимал».

Тем не менее, его отношения с Кубриком стали ухудшаться. Трамбулл знал, насколько важен его вклад в создание фильма, и он гордился им. В числе его заслуг среди прочего и помимо слит-скана, постройка отдела анимации и руководство им после ухода Уолтера Джентльмана. Значение Трамбулла можно оценить, по словам Кристианы, которые она сказала ему, когда они встретились на кинофестивале спустя много лет после смерти Кубрика. Согласно Дугласу, Кристиана вспомнила, как во время последней фазы фильма спросила у Кубрика, был ли он встревожен тем, как все получится. Режиссер ответил: «Нет, я не волнуюсь, у меня есть Дуг».

Несмотря на это, и хотя Трамбулл был руководителем отдела, его зарплата была на том же уровне, что и двумя годами ранее. Недовольный этим фактом – его коллеги получали гораздо больше – он попросил повышение. Режиссер, хорошо понимая, что уже превысил бюджет, и что другие могут прийти к нему с тем же вопросом, твердо отказал. «Это был один из самых крупных споров между нами, – вспоминал Трамбулл. – Он всегда говорил “нет”».

Приближалась мартовская поездка в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, и режиссер решил запатентовать слит-скановый аппарат. Его создатель был против. «Я был чрезвычайно против этой идеи, потому что… – Трамбулл помедлил. – Я был очень молод и тогда не знал, что работодатель действительно имеет право запатентовать работу его работников». Режиссер сообщил Дугласу, что он нанял людей для снятия мерок и техники с аппарата.

«Стэнли, делай, что хочешь, но я не собираюсь им помогать», – ответил Трамбулл.

«Ну, я все равно это сделаю», – возразил Кубрик.

«Ладно, делай. Но делай это сам, без меня».

Вспоминая эту сцену десятилетия спустя, Трамбулл сказал: «Это был напряженный момент. В мой кабинет пришли инженеры, которые пытались понять всю логику того, что я построил, но у них ничего не вышло, и они ушли».

Помимо этого, у Трамбулл нарастал разлад с бывшим наставником, Коном Педерсоном. Хотя он играл значительную роль в создании некоторых ключевых спецэффектов фильма, основной обязанностью Кона было управление. Этап постпроизводства был «грандиозен по своей сложности, и Кон был самым смышленым человеком в генштабе спецэффектов, и нет никаких сомнений, что без него фильм бы не получился». Но по мере того, как Педерсон наблюдал за его вкладом в производство, он стал делиться с Кубриком мнением о том, что большая часть того, чего достиг Дуглас, было открыто Джоном Уитни – и что Трамбулл пытался поставить себе в заслугу то, что не изобрел.

«Я помню очень некрасивый разговор с Коном. Он пытался дискредитировать меня, говорил, что я использую те же техники, что и Уитни, хотя я продвинулся далеко вперед от того, что он создал. Я потом и кровью выстраивал весь механизм, с нуля. Хотя я был вдохновлен его работой, Джон Уитни не имеет никакого отношения к тому, что получилось в фильме».

Пятьдесят лет спустя, комментируя этот эпизод, Кон Педерсон занял сторону Трамбулл. «Прошло много лет со времени создания фильма, – сказал он. – Работу Дуга нельзя переоценить. Его слит-скан был самобытным и захватывающим. Любые разговоры о сходстве с техникой Джона Уитни не должны даже восприниматься серьезно. Метод Дуга сделал фильм тем, чем он является, и я, разумеется, благодарен его гению.

Позже обнаружилась другая «мышиная возня», которая посадила зерна многолетней обиды. В последние дни, когда я был там, мы снимали конечные титры фильма, и я запускал все в движение, потому что я руководил отделом анимации. И там всегда не хватало одной карточки. И никто не знал, что это за карточка, а я не слишком задумывался об этом. Что ж, на ней значилось: “Создание и режиссура спецэффектов: Стэнли Кубрик”. Это меня очень задело».

В то время фундаментальное правило Киноакадемии позволяло присуждать «Оскар» за лучшие визуальные эффекты максимум трем лицам. Но в «Одиссее» их было четыре: Виверс, Трамбулл, Педерсон и Ховард. Так что единственная заслуга Кубрика, указанная в титрах, позволяла фильму вообще участвовать в этой категории. Все же Трамбулл допускает, что Киноакадемия могла бы сделать исключение для фильма, заново открывшего само понятие визуальных эффектов. Вместо этого Кубрик поручил Луи Блау связаться с Американской гильдией режиссеров и попросить официальное разрешение на размещение единоличной линии в титрах. Получив это разрешение, Кубрик указал себя единственным кандидатом на «Оскар».

* * *

В конце декабря остатки внутреннего круга Кубрика решили, что окончание процесса нужно отметить памятным подарком режиссеру. Отдел реквизита изготовил стилизованную диораму с блестящей металлической космической капсулой, припаркованной на вершине бронзовой скалы – возможно, репродукцию Холмов Шритцкоппе. На другой скале располагался монолит, и вся диорама была установлена на мраморном основании с выгравированной надписью. К сувениру прилагалась открытка со списком из 104 фамилий внутри.

Очень много людей уже покинули проект, и открытка не была подписана. Презент, по-видимому, готовился в тайне, своими силами и не числился в статье расходов на производство. На уцелевшей фотографии Кубрик выглядит заметно изнуренным, даже выжатым, стоя рядом со своим трофеем.

Другое уцелевшее свидетельство последних дней в Борхэмвуде – ряд прощальных записок Кубрика своей команде, датированных 7 марта. В одной, адресованной оператору кинокамеры Джимми Бадду, Кубрик написал: «Как ты знаешь, все было закончено в жуткой суматохе, я даже искал кого-нибудь, кто сделал бы “пурпурный эффект” в два часа ночи на 7 марта».

Позднее этим днем носильщики багажа Cunard Line разместили монтажный аппарат Moviola и несколько дюжин громоздких коробок с 65-миллиметровой кинопленкой у грузового окна лайнера «Королева Елизавета» в Саутгемптоне. Чуть погодя можно было увидеть семью Кубриков, взбирающихся по трапу на верхнюю палубу корабля вместе в Дэвидом Де Вильде, угловатой фигурой в шерстяном свитере.

Глава 11

Премьера

Весна 1968 года

Я не могу ничего поделать, когда все идет по плану, но могу тогда, когда план остается в стороне.

– СТЭНЛИ КУБРИК

Moviola была на борту «Королевы Елизаветы» не для того, чтобы монтировать фильм. Это уже было достигнуто – или считалось достигнутым. Она предназначалась для монтирования трейлеров, хотя Де Вильде посчитал, что за неделю они с Кубриком провели за этим занятием всего шесть или семь часов в комнате монтажа – кабине, выделенной для этой цели. Семейство Кубриков тем временем расположилось в самой большой каюте корабля, в которой премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль составлял планы крупных военных операций, лежа в ванной с сигарой в зубах во время Второй мировой войны. Режиссер почти не покидал ее, за исключением выходов в ресторан три раза в день, да редких прогулок по палубе с Де Вильде.

Они установили хороший контакт. Де Вильде считает, что он был на корабле, потому что «три года работал на Стэнли, отдаваясь делу на сто процентов». И затем: «Думаю, он считал, что должен как-то отблагодарить меня». Дэвид также почувствовал, что Кубрику нужен был друг, с которым можно было свободно разговаривать обо всем, что у него было на уме. Каждый вечер они все вместе ужинали в лучшем ресторане, который был на борту – Кубрик в своем помятом синем пиджаке, Кристиана и девочки, всегда одетые безукоризненно. «Они были очень красивы», – вспоминал Де Вильде.

Однажды вечером они были приглашены за столик Джеффри Мэрра, капитана лайнера. Хотя Кубрик по случаю надел свой лучший галстук, а Де Вильде достал свой костюм из шерсти, этого показалось недостаточно. Дамы Кубрика вошли раньше, и когда мужчины предстали перед швейцаром, тот встретил их прохладно. «Прошу прощения, вы не можете войти, – сказал он. – Вы одеты не по случаю». Дресскод лайнера предполагал смокинги. Они переглянулись. Ни у одного не было такой одежды. «Ему было все равно», – вспоминал Дэвид.

Они постояли у входа еще несколько минут, пока до сидящих в зале не дошла информация, что обитателю каюты Черчилля, Стэнли Кубрику, отказали во входе. С испуганными «ужасно сожалею» и «сюда, пожалуйста», их проводили к большому столу в центре зала, где Кубрика посадили между командором Мэрром и капитаном Уильямом Лоу; его синий пиджак между их белоснежными.

Лайнер прибыл в Нью-Йорк ранним туманным утром. Это было последнее путешествие режиссера в Соединенные Штаты. Де Вильде присоединился к нему на палубе, чтобы увидеть зрелище, которое не думал когда-либо увидеть: выступающую из тумана огромную женскую фигуру с зубчатой короной на голове и факелом в протянутой руке. Джереми Бернштейн встречал их на берегу реки Хадсон в Манхэттене и обнаружил себя в компании пяти обеспокоенных людей с портфелями и конвертами в руках – судебных приставов. Когда Кубрик наконец появился из паспортного контроля, они накинулись на него, пихая бумаги в руки растерявшегося режиссера со словами «Получите!», один за другим. Кубрик с иронией посмотрел на потрясенного Де Вильде. «Я был так ошеломлен и раздосадован тем, что человек, который руководил всем проектом был… не то, чтобы его взяли под конвой, но ему пришлось проглотить это, принять эту нелепость». Дейв вспоминает, что его лицо «горело от стыда».

Одно из судебных извещений почти наверняка касалось склоки с Фредом Ордуэем, основателем Международного музея космоса. Покинув проект в 1966 году, Ордуэй скооперировался со своим другом, историком Карсби Адамсом, и группой инвесторов. Намереваясь снимать в Вашингтоне, Кубрик одобрил план по строительству съемочной площадки, созданию моделей и костюмов. Получив одобрение Кубрика, который предполагал, что это некоммерческое предложение связано с деятельностью Смитсоновского института, Ордуэй и Адамс собрали средства на аренду большого здания. К моменту, когда режиссеру стало известно, что это стоит денег, они потратили уже больше 200 тысяч долларов. Кубрик отказался от дальнейших коопераций. В иске, поданном 12 марта, они требовали от Polaris Productions и MGM компенсации в размере одного миллиона долларов.

Когда все извещения были вручены и приставы удалились, Берштейн направил Кубриков и Де Вильде в отель Плаза в сопровождении нескольких кадиллаков MGM. Когда они расположились, и Кубрик с Берштейном попытались попасть в ресторан отеля, им отказали – на режиссере не было галстука.

Его первый день в штатах был не самым удачным.

* * *

К 16 марта Кубрик добрался до Лос-Анджелеса через Чикаго на роскошном трансконтинентальном поезде в вагоне со стеклянной крышей, оборудованном люксовой спальней, мебелью и душем. Де Вильде и Карас прибыли на самолете, а Рэй Лавджой к тому моменту прилетел из Лондона.

«Космическая одиссея 2001 года» впервые появилась на большом экране во всей длине, со всеми визуальными эффектами в субботу, 23 марта, перед крохотной аудиторией.

Кроме Кубрика, который сам не видел весь фильм целиком, присутствовали Де Вильде, Лавджой и высшие чины MGM: президент и генеральный директор Роберт О’Брайан; президент международного подразделения студии Морис Силверстейн; управляющий редактор Мерл Чемберлен; главный технический редактор Мэгги Бут. Мэгги, которой тогда было 70, была главной дамой компании и одним из самых опытных редакторов в Голливуде.

«Это было лучшее, что я когда-либо видел».

* * *

Спустя два года после того, как Кларк впервые объявил, что книга готова, Кубрик наконец дал согласие ее опубликовать. Вслед за аукционом, в котором участвовали издательства, несколько лет пытавшиеся получить права на издание, 20 марта Скотт Мередит получил предложение от «Новой библиотеки Америки». В нем говорилось о 130 тысячах долларов – что на 30 тысяч меньше, чем предлагали в Dell. Все же, благодаря доле от успеха фильма, Кларк должен был получить эквивалент сегодняшней половине миллиона долларов. Достаточно, чтобы закрыть долги с излишком.

После правок, сделанных Кубриком в 1966 году, позже не последовало никаких ревизий. Но они не были применены к книге. Он также не числился соавтором – хотя они согласились, что на титульной странице будет значиться «основано на сценарии Стэнли Кубрика и Артура Кларка». Когда режиссер одобрил выпуск романа, «не было изменено ни одного слова», – заметил Кларк в разговоре с Джеромом Агелом, редактором книги «Создание “2001”» в 1970 году. «Существует правильный и неправильный способ что-то делать, но еще есть способ Стэнли».

Сохранились некоторые письма Кларка и его близких друзей от 1967 и 1968 годов. Одна переписка была с Сэмом Юдом, создателем научной фантастики под псевдонимом «Джон Кристофер». Другая состоялась с физиком Ваном Кливером.

В июне 1967 года описал Юду подробности провальной истории с Dell и размер долгов, в которых находится (около 50 тысяч долларов). За исключением этого, мои дела в порядке. «Думаю, “Одиссея” все же будет опубликована, и не расстраиваюсь – фильм просто фантастический».

Юд ответил успокаивающе: «Уверен, что сделка состоится ближе к выходу фильма. Надеюсь, ты получишь большую долю?»

Кларк сообщил: «Нет, у меня нет вообще никаких прав на фильм, к моему сожалению».

Сэм Юд был одновременно ошеломлен и зол.

«Если я все правильно понял, ситуация такова: ты создаешь книгу, на которой основывается все дальнейшее. Кубрик получает половину прибыли и право соавтора, да еще и право угробить сделку, что он и сделал. А ты не получаешь никаких прав на фильм. Я удивлен, что Скотт мог такое одобрить, и что ты не оспорил это. Надеюсь, ты не положился на чье-то честное слово – это неразумно в любом виде бизнеса, особенно в кино».

Вероятно, Мередиту действительно стоило отстоять права писателя в 1964 году. Сам Кларк, не затрагивая вопрос о действиях своего агента, ответил 21 октября 1967 года. «Ситуация с книгой и фильмом гораздо более сложная, чем я могу здесь описать. Я все равно получу хорошие деньги за фильм, когда-нибудь. Но я мог бы получить гораздо больше в 1966».

Что касается Вана Кливера, 24 марта, незадолго до премьеры, он направил Кларку простое сердечное сообщение.

«Желаю успеха премьеры 2 апреля. Очень надеюсь, что твои ожидания будут всем оправданы. Я даже включу в это Стэнли – я сегодня в хорошем расположении духа! Но я представляю, что это для тебя значит – видеть воплощение воображаемого мира, в котором ты жил последние 40 лет, выныривая иногда, чтобы пообщаться с простыми смертными вроде меня. Стэнли думает, что он создал фильм для себя или MGM, или для зрителя, но он, конечно, заблуждается. На самом деле он сделал его для тебя. Так что, помимо всего прочего, я желаю тебе большого удовольствия, даже счастья, от премьеры».

* * *

Хотя он пытался скрыть свои чувства, когда Кларк наконец увидел «Космическую одиссею 2001 года» на пресс-показе 31 марта – он был разочарован. Хотя он заранее знал, что Кубрик отказался от повествования рассказчика, его неприятно поразило отсутствие всяких попыток объяснить происходящее зрителю. В тот же день Линдон Джонсон объявил, что не будет избираться на грядущих выборах, и Кларк услышал, как один из представителей MGM сказал другому: «Похоже, сегодня мы потеряли двух президентов» – имея в виду О’Брайана.

Официальная премьера состоялась через два дня в кинотеатре Uptown, и на ней присутствовало все руководство MGM, а также Кир Дулли и Гэри Локвуд. Кубрик вернулся в Нью-Йорк поездом всего за несколько дней до события, и поскольку показ в Манхэттене был назначен на 3 апреля, решил не идти в Uptown. Был дождливый вечер. Локвуд, выкуривший косяк по такому случаю, запомнил столы в холле кинотеатра с красиво иллюстрированными программками и чувство воодушевления в момент, когда погас свет. Однако не потребовалось много времени, прежде чем люди стали вставать и уходить. Когда дело подошло к антракту, «все просто ломанулись наружу. Это было чудовищно. Никому не понравилось».

Виктор Дэвис из Daily Express ради премьеры прилетел из Лондона и 3 апреля написал: «Никогда не видел такой премьеры, тем более для такого крупного фильма: не было ни единого звука аплодисментов – даже от руководства компании. Потрясенные зрители просто поднялись, полностью в своих мыслях, и поторопились на воздух».

Он подчеркнул, что MGM отдали свои финансы на рискованную авантюру со словами: «Встает глубинный вопрос о происхождении человека, а затем Кубрик швыряет нас, обескураженных, на улицу». Стоял на этом мокром авеню не кто иной, как Артур Кларк, которого вскоре окружила недоумевающая «кучка мокрых репортеров». Дэвис процитировал слова писателя: «Нужно посмотреть этот фильм хотя бы раз шесть, чтобы прийти к какому-либо пониманию». Заметка Дэвиса передавала смешанные чувства – он отметил невероятное визуальное воздействие фильма и предсказал, что молодое поколение будет им очаровано. Другие британские издания были настроены категорично. В статье Дональда Зека для Daily Mirror говорилось: «Четыре года работы, четыре миллиона долларов на производство, два часа и сорок минут подтверждают, что пытаться не смеяться, когда очень хочется, весьма мучительно». Издания Вашингтона были немногим лучше. Evening Star опубликовали следующее: «Несмотря на восхитительные, грандиозные декорации, сюжет рассчитан на семилетнего ребенка. Съев собаку в кинобизнесе, я не видел ничего хуже этого». Другой обозреватель писал: «Потребовалось три часа, чтобы выяснить, что Бог – это монолит».

Покинув зал, Локвуд обошел толпу репортеров, собравшуюся вокруг Кларка, и вернулся в отель, где поднимался в лифте вместе с Робертом О’Брайаном и «одним из шестерок», который посмотрел на меня и спросил: «Где вы просчитались?» Локвуд, который прекрасно понимал значительность того, что увидел, просверлил его взглядом. «Мы не просчитались», – сказал он. «Будьте терпеливы». (О’Брайан, напротив, был «очень вежлив и хорошо отзывался о фильме».) Гэри встретился с Киром Дулли, и они отправились на постпремьерную вечеринку в зале, где обнаружили, что оркестр Лестера Ланина играл для приводящей в уныние горстки людей, и незаметно ушли.

Кларк боялся расстроить Кубрика и хорошо понимал, что будущее его книги зависит от реакции на фильм, поэтому держал свои истинные взгляды в очень узком кругу. 24 апреля он получил письмо от сценариста Говарда Коха, который создал сценарий на основе рассказа Кларка «Конец детства». Проект был на стадии разработки в MGM, когда там появился Кубрик – после чего был закрыт, очевидно, с помощью Луи Блау. «Джордж Пэл позвонил мне и сказал, что ты очень разочарован фильмом. Я посмотрел его и разделяю твое чувство… Столько денег и мозгов потрачено на такую холодную, бесчеловечную, безжизненную работу!»

Пометки Кларка к этому письму свидетельствуют о том, что он позвонил Коху 2 мая, вероятно, чтобы попросить его держать свое мнение при себе. Много лет спустя Артур Кларк подтвердил, что фильм привел его в смятение и досаду – по крайней мере, поначалу.

* * *

Кристиана Кубрик посмотрела премьеру 3 апреля на Бродвее – событие «только по приглашению», толпа журналистов снаружи, зрители в основном представители медиа и культурной элиты, младшие и средние чины MGM, знаменитости разной величины: Пол Ньюмен, Джоанна Вудвард, Глориа Вандербилт и Генри Фонда. Это была премьера и для Кубрика, и она все-таки уговорила его надеть смокинг. Он даже согласился дать небольшое интервью – одно из немногих видео, дошедших до нас. Малышка Вивиан была в том же красном платье, в котором снималась в сцене с видеофоном, и Кубрик вернулся в Нью-Йорк по такому случаю. Они с Кубриком сидели рядом в первом ряду кинотеатра, который размещал полторы тысячи человек и был совершенно забит.

Оглянувшись по сторонам до того, как погас свет, Кристиана заметила в зале преобладание старшего поколения и подумала про себя: «Много alte kackers» – «старперов», дословно. Радиоведущий Джеймс Ранди присутствовал на показе в компании писателей-футуристов, среди которых был Айзек Азимов. Ранди сидел в двух-трех рядах от режиссера.

Ранди припоминает, что во время показа в зрительном зале нарастали смешки, позевывания, комментарии, особенно слышимые к концу первой половины фильма, в которой Боумен совершает пробежку по центрифуге. В сцене, подумал он, «Кубрик пытался показать, как скучно было находиться в космосе. У него, конечно, получилось».

Пока Дулли бежал по аппарату, Джеймс стал слышать недовольные комментарии. «Люди говорили: “Давайте уже закончим это”, “Ну вот, опять”, “Давайте дальше” и прочее. Не то, чтобы в полный голос, но их было слышно. Некоторые начинали хихикать, потому что это было нелепо, с этой долгой сценой». Когда пришло время антракта, он наблюдал, как Кубрик и Кларк поднимаются по ступеням вместе. Насупившись, Кубрик словно ушел в свои мысли. На лице Кларка виднелись слезы. «Он был очень расстроен. Очень, очень расстроен».

Во время первой половины фильма Кубрик беспокойно ходил по залу, периодически подходя к будке проектора, чтобы проверить фокус и проконтролировать звук. Карас запомнил, как режиссер ходил по боковым проходам и позади кресел, в поисках того, что отвлекало зрителя. Позже Кубрик признался, что «никогда не видел таких нетерпеливых, беспокойных зрителей». Он поставил кого-то на входе, чтобы тот считал количество выходящих из зала. Сначала это были капли, затем постоянный поток и настоящий ливень во время антракта. Он вернулся на свое место, пробормотав несколько кратких замечаний Кристиане. «Вдруг он стал говорить: “Я слишком затянул с некоторыми вещами, с бегом в центрифуге…” – вспоминает она. – И он чувствовал явное неодобрение, чуть ли не враждебность MGM, все руководители вообще ушли. В скуке. Это было страшно».

Во время антракта Кристиана чувствовала злорадство, витающее в воздухе. Выбравшись в уборную, она услышала, как одна женщина сказала другой: «Я и не знала, что на Луне нет воздуха». Тут она начала понимать, что все дело могло быть в том, что у них не тот зритель. Может, все не так плохо, как кажется. «Они не будут теми, кому понравится фильм, – сказала она себе решительно. – Они не будут теми, кто купит билеты на сеанс. Я знаю, что люди любят читать Артура Кларка. Я знаю, что они любят такие сюжеты. И главное, это сделано великолепно!»

Кларк, уже дважды видевший фильм, покинул кинотеатр в антракте, вернувшись в Челси с поникшей головой. Позже он вспомнил фразу, прозвучавшую из ряда MGM: «Вот и настал конец Стэнли Кубрика».

К концу показа насчитали 241 ушедшего зрителя – более шестой части публики. Затем Кубрики отправили девочек в дом, который арендовали на Лонг-Айленде, и вернулись в Плазу, где устраивали прием гостей. Джереми Бернштейн привел туда своего редактора из журнала New Yorker, который после просмотра заявил: «Что бы это ни было, это грандиозно». Прибыв на вечеринку, которую назвал «очень мрачной», он заметил Терри Саузерна, который сидел в углу и «выглядел довольно несчастно». В воздухе номера чувствовалась какая-то обреченность. «За исключением Луи Блау, который без остановки твердил, что это шедевр, все остальные, и я в том числе, были разочарованы», – вспоминает он. На вопрос о том, что происходило с Кубриком, Бернштейн сказал: «Я думаю, он был в замешательстве».

Кристиана вспоминает эту сцену с точностью, свидетельствующей о том, что травматичные переживания могут остаться на долгие годы. «Номер был полон напитков, людей и напряжения, – сказала она. – Я никогда не видела столько людей в одной комнате. Едва можно было двигаться, и это длилось целую вечность. Стэнли был так несчастен». Той ночью люди говорили «язвительные вещи», дружбы разрушались с «ехидством и мерзкими улыбками». Так, как мы все боимся больше всего: когда люди радуются нашим провалам.

Присутствие Саузерна успокаивало ее. «Терри переживал за Стэнли, потому что некоторые говорили очень негативные вещи, – сказала она. – Большую часть времени я говорила с Терри, потому что я боялась этого сборища». Она вспоминает, как говорит Саузерна: «Мне так грустно, это просто ужасно по отношению к Стэнли», и он ответил: «Это великий фильм, не волнуйся, с ним все будет хорошо. Посмотри на этих ублюдков. Ты с ними обычно вообще разговариваешь? Разговаривай со мной».

«Я всегда любила его за это», – сказала она.

Во время этого собрания Кубрик безостановочно курил. К трем часам утра все разошлись, оставив после себя запах сигарет, алкоголя и колоссальное чувство неудачи. «Стэнли разрывал себя на части, – сказала Кристиана. – Говорил: “Господи, им настолько не понравилось!” “Он был разбит”. Она пыталась переубедить его, говоря: «Это не правда. Ты вообще видел этих зрителей? Ты бы с ними даже разговаривать не стал. Конечно, им не понравилось. Давай дождемся, когда придет зритель – все изменится».

Неспособный успокоиться, он шагал по номеру, без конца спрашивая: «Что мне делать?» Обычно Кубрик хранил все в себе, замечает Кристиана, но тот вечер его разрушил, и он не мог держать себя в руках. Она решила взять другой тон.

«Это полная чепуха, – сказала она ему. – Ты прислушиваешься к тому, на что обычно не обратил бы внимания, и теперь загоняешь себя в угол. Это же вздор!» Она налила ему скотч: «Выпей».

Было уже четыре часа утра. «Мы легли, и Стэнли не мог ни спать, ни говорить, он был просто раздавлен, – вспоминает она. – Он был на грани слез, хотя он не заплакал. Он все повторял: “Боже, это просто ужасно”». Ему было очень-очень-очень плохо. Он сказал: «Послушай, поедем в дом, к детям, хотя бы будет, чем заняться».

«Мы вернулись на Лонг-Айленд, я упала на кровать в вечернем платье и моментально заснула. А проснулась от звука радио, которое передавало новости: “Люди часами стоят в очередях на фильм Стэнли Кубрика”. Это было правдой. Первый показ был около полудня, и очереди были огромные. По радио передали: “Это фантастический фильм”. И с того момента стыли сыпаться похвалы».

Она разбудила его как раз вовремя, чтобы он услышал конец сообщения: луч света, окончивший одну из самых темных ночей в жизни Стэнли Кубрика.

* * *

За исключением Пенелопы Джиллиат, которая описала фильм для журнала New Yorkeк как «значительный фильм и незабываемая затея», нью-йоркские критики выстроились в очередь, чтобы разгромить фильм, главным образом, в статьях, опубликованных тем утром. Рената Адлер в Times назвала его «где-то между гипнотическим и безмерно скучным», обвинив фильм в том, что он «будто наслаждается собственной интеллектуальностью». (Все же она отметила «небывалую реалистичность» питекантропов.) Стэнли Кауффманн описал его для New Republic как «громадное разочарование», отмечая, что он был «настолько унылым, что убивал весь интерес к технической гениальности, ради которой Кубрик позволил ему стать таким». В Village Voice Эндрю Сэррис подсыпал перца, сказав об «абсолютно неинтересном провале и самой точной демонстрации неспособности Кубрика рассказать историю внятно и последовательно».

Хотя Кубрик предчувствовал ее презрение, Полин Кейл, одна из самых влиятельных кинокритиков страны, выждала почти год, прежде чем атаковала его творение. Кейл, даже не удостоив фильм чести быть рассмотренным в отдельной статье, описала его для Harper’s как «начисто лишенный воображения» и осудила создателей за «маскировку мусора под искусство». Сам фильм попал в категорию «вдохновенная банальность о том, как мы станем богами с помощью технологий». Она даже обвинила его в краже, указав сходство Звездных врат с работой экспериментального режиссера Джордана Бэлсона – все равно, что обвинить Уильяма Фолкнера в воровстве у Джеймса Джойса только потому, что он тоже использовал метод письма потоком сознания.

Неизвестно, что сказала Кубрику Мэгги Бут, главный технический редактор MGM. Но она ставила свой отпечаток на всех проектах студии в течение 30 лет, и можно предполагать, что ее взгляды учитывались. К 4 апреля в компании пришли к выводу, что фильм Кубрика – катастрофа, а, по мнению некоторых, погибель всей студии. Контракт, заключенный с О’Брайаном, давал MGM право требовать изменений картины, опираясь на тестовые реакции аудитории. Но после четырех лет его безусловной поддержки Кубрик не хотел вступать в конфронтацию. В любом случае, к 4 апреля Кубрик уже имел полное представление о реакции зрителей, покидающих залы. Результаты тестов были очевидны.

Теперь, когда фильм ежедневно показывали в Вашингтоне и Нью-Йорке и поливали негативной критикой – пусть и не все – было принято решение вырезать некоторые элементы фильма. Хотя Кубрик позже уточнял, что «никто этого не требовал», можно не сомневаться, что студия применяла значительное давление по этому вопросу.

На следующий день Кубрик и Рэй Лавджой встретились в студии монтажа в подвале здания MGM и приступили к работе, которая продолжалась все выходные и была закончена 9 числа.

Поскольку 70-миллиметровые копии фильма с присоединенными саундтреками уже были доставлены в восемь кинотеатров, Кубрика был вынужден вырезать те моменты, где влияние на звук было минимально – крайне неординарная ситуация и далеко не идеальная. В результате «Гаяне» Арама Хачатуряна – которая звучит на открывающих кадрах «Дискавери» на его пути к Юпитеру – должна была быть урезана, хотя это не нанесло большого урона композиции. 9 апреля список правок был отправлен в кинотеатры Нью-Йорка, Вашингтона, Лос-Анджелеса, Бостона, Хьюстона, Денвера, Детройта и Чикаго. После нескольких лет кропотливой работы над каждым кадром, бесценные копии фильма были доверены восьми неизвестным проекционистам.

Согласно скрываемому руководителю студии, цитируемому в неопубликованном черновике «Создания “2001”», сотрудники MGM присутствовали в этом вопросе до тех пор, пока решение о монтаже не было признано окончательным. Однако никто из них не остался делать механическую работу. Кубрик настаивал на том, чтобы этой строчки не было в книге. Он также вычеркнул другое: «Нельзя сказать, что он выглядел довольным, когда вырезал фрагменты, но я могу ошибаться. Я определенно чувствовал, что он вырезает то, что и так меньше всего было видно на проекции».

Кубрик защищал свои правки в рукописных комментариях к черновику книги. О решении: «Не правда. Ни один сотрудник MGM никогда не предлагал урезать фильм». О том, что он казался недовольным этим решением: «Чушь, тем более, что подается анонимно. Вранье».

К чести неизвестного сотрудника MGM – который сам предположил, что может ошибаться – все факты указывают на то, что к 4 апреля Кубрик полностью осознал необходимость дополнительного монтажа. Это подтверждается тем, что он сказал Кристиане во время премьеры предыдущим вечером. Помимо изнурения, его лицо могло выражать обеспокоенность тем, как вырезать фрагменты, не повредив звук, теперь перманентно соединенный с картиной.

Что касается утверждения Кубрика о том, что MGM не настаивали на сокращении фильма, это, очевидно, неверно, и говорит о нежелании признания каких-либо влияний за пределами очень узкого круга лиц его коллег. Как выразился даже его приспешник Роджер Карас в 1989, «Стэнли отвергнет что угодно, что бы это ни было, если это характеризует его менее чем “потрясающий”».

Сокращению подверглись 19 минут – около 12 процентов оригинальной картины. В них входила сцена пробежки Кира Дулли – та, что вызвала смех на премьере – ненужная сцена в любом случае, так как на первых кадрах из «Дискавери» Локвуд делает то же самое. Также была вырезана очень длительная, почти покадровая сцена, где Локвуд готовится покинуть «Дискавери» – по некоторым данным, это значительно уменьшало зрительское потрясение, вызванное его внезапной гибелью. Другие сокращения затронули сцену, где ХЭЛ просит командный пункт Земли показать ему сообщение об его ошибке функционирования; сцену обнаружения лунного монолита; сцену, в которой ХЭЛ отключает радиосвязь с Пулом перед убийством; и некоторые фрагменты «Зари человечества».

Были добавлены новые карточки с титрами: «Миссия на Юпитер. 18 месяцев спустя» – перед первым кадром «Дискавери». Другая, «Юпитер и бесконечность», обозначала два последних действия фильма – Звездные Врата и эпизод в номере отеля. Наконец, Кубрик включил краткий повтор кадра Кэнтвелла – солнце над монолитом – прямо перед разбрасыванием костей.

Сокращение фильма вызвало новые споры. Джон Дэвисон, выпускник факультета кино Нью-Йоркского университета, в письме New York Times от 28 апреля разгромил MGM за вырезанные сцены и «бессмысленные карточки с титрами». Дэвисон писал, что «выдающаяся работа Стэнли Кубрика была отдана на убой; печальный результат критических нападок, обрушившихся на фильм». В завершении значилось: «Неровные куски и нарушенный темп теперь вызывают у публики еще большее недоумение, чем первая версия фильма. Но больше всего недоумения, очевидно, у сотрудников MGM, которые, не веря в собственный фильм, решили вырезать то, что было выше их понимания, тем самым разрушив то, что хотели спасти».

Есть достаточно причин полагать, что первоначальная враждебность, с которой встретили фильм, в частности в Нью-Йорке, была вызвана избыточностью первой версии монтажа. Однако в противовес позиции Дэвисона, сокращения режиссера были сделаны им собственноручно и качественно. Неаккуратные вырезки, о которых он говорит, вероятно, были сделаны проекционистами согласно списку, высланному им 9 апреля. Вскоре их заменили новыми копиями, изготовленными по экземпляру Кубрика.

Хотя негативные отзывы на фильм не были ограничены Нью-Йорком, главным образом они принадлежали критикам, посмотревшим первый вариант картины. Ведущая отраслевая газета Лос-Анджелеса Variety в выпуске от 3 апреля гласила: «Кубрик предпринял ряд ширпотребных и грубых монтажных решений». Примечательно, но автор статьи посчитал, что грим в первом эпизоде фильма был «выполнен любительски по сравнению с гримом в “Планете обезьян”». (Монтажные решения, о которых говорится, были в премьерной версии.) В менее агрессивной заметке Variety, опубликованной через две недели, замечалось, что «Кубрик увидел финальную версию фильма за восемь дней до пресс-показа». И учитывая, что большинство зрителей, вне зависимости от их первой реакции, согласны с тем, что «Одиссея» гораздо лучше в более краткой версии, представляется странным и печальным фактом то, что первый, а не финальный монтаж Кубрика был представлен на национальное обозрение.

Будто для того, чтобы подчеркнуть это заявление, в колонке критика Boston Globe Марджори Адамс, посмотревшей вторую версию фильма, говорится, что «Одиссея» – «самый экстраординарный фильм. Ничего похожего никогда не показывалось в Бостоне, или, возможно, нигде в мире. Этот фильм будоражит так же, как открытие нового измерения во времени и пространстве».

Космическая эпопея Кубрика и Кларка не только не сдавала позиций. Она начинала брать верх.

* * *

Несмотря на слухи о том, что «Одиссея» не окупалась и была на грани изъятия из кинотеатров, кассы распродавали билеты на сеансы в рекордные сроки. Только за первую неделю кассовые сборы обогнали показатели «Доктора Живаго», легендарного хита MGM 1965 года.

Но как показала реакция племянника Силверстейна, отзывы на фильм в большой степени зависели от возраста его зрителей. Подобно Мистеру Джонсу в «Балладе о худом человеке» Боба Дилана, старшее поколение не понимало, что происходит что-то значительное. В том числе большинство руководителей студии. 10 апреля в Variety пришли к тому, что сегодня показалось бы самоочевидным наблюдением: «Поскольку сегодняшним кинозрителям в основной их массе меньше 25, индустрии просто необходимо изучить этот рынок и их вкусы». Статья обнажала суть раскола Кларка и Кубрика, левого полушария и правого, который Колин Кэнтвелл обозначил за несколько месяцев до этого. «Визуальные и аудиоощущения заменили слова». Также приводился один из ранних публичных комментариев Кубрика о фильме:

«Я хотел создать невербальное утверждение, которое задействовало бы чувственный, эмоциональный и психологический уровни. Люди старше 40 лет не привыкли выходить за рамки слов и литературных концепций, но отклик, который мы получили от молодого поколения, просто замечательный».

К середине мая Variety докладывала, что за первые пять недель проката «Одиссея» уже принесла создателям более одного миллиона долларов всего в восьми кинотеатрах, один из которых, Loews Capitol в Нью-Йорке, организовал дополнительные сеансы на выходных, чтобы удовлетворить спрос. Тем временем, по мере того, как росло признание публики, некоторые критики стали пересматривать свои взгляды на фильм. Джозеф Гелмис, критик Newsday, был достаточно заинтригован, чтобы решиться на второй просмотр. Его первый отзыв от 4 апреля завершался словами: «Фильм беспорядочно скачет с одного на другое. Эпизоды не структурированы логически. Это какая-то ошибка».

Во втором отзыве, опубликованном через две недели, Гелмис назвал картину «шедевром», сравнивая первые впечатления, в том числе собственные, с приемом, который получил роман Германна Мелвилла в 1851 году.

«Около 100 лет назад “Моби Дик” был красноречиво освистан и отвергнут одним из самых влиятельных и эрудированных литературных критиков. Он убедительно доказывал нелепость структуры романа. Он высмеивал его самобытную лиричность и поэтический мистицизм. Он называл книгу безусловным провалом, поскольку она не следовала канонам того, как следовало писать роман в XIX веке. Он был абсолютно прав. И все же сегодня найдется, возможно, всего полдюжины ученых, которые смогут вспомнить его имя. И каждый первокурсник колледжа знает имя критикуемого романиста».

Далее он заметил, что «профессиональный критик иногда становится узником своей собственной нужды для подходящий категорий, канонов, объединений… Он поддерживает существующий порядок вещей, становится опорой этого порядка».

Кларк был так восхищен, что 6 мая отправил Гелмису записку из Челси.

«Я очарован и чрезвычайно впечатлен Вашей статьей в Newsday от 20 апреля, так как параллели между первыми приемами “2001” и “Моби Дика” уже возникали в моих мыслях. Думаю, те резкие метаморфозы, которые происходят с критикой (три недели вместо 80 лет), это показатель сегодняшней цены прогресса. Однако Ваше замечание вдвойне интересно для меня еще и потому, что за последние несколько лет, работая над проектом, я держал в уме еще одну параллель с “Моби Диком” – использование современных технологий для создания предпосылок к метафизическим и философским теориям».

Фред Ордуэй не был критиком и не видел сокращенной версии фильма. Он присутствовал на премьере в Вашингтоне и насчитал 50 человек, покинувших зал. Будучи и без того чрезвычайно раздраженным внезапной переменой планов Кубрика относительно проекта Международного музея космоса, Ордуэй был не в лучшем расположении духа для просмотра фильма. Его письмо Кубрику от 9 апреля занимало восемь страниц, полных злобных излияний на неясность фильма и других детальных замечаний его недостатков. Необыкновенно примечательный документ, учитывая, что его автор когда-то был одним из близких партнеров Кубрика.

* * *

С ростом продаж билетов и положительных отзывов в доме Кубриков вскоре появился непрестанный поток людей, в основном из медиа. «У дома была площадка с фонарем, обращенным в сторону залива Лонг-Айленд», – вспоминает Майк Каплан из отдела маркетинга MGM, включенный в проект после того, как определилась основная аудитория фильма. «Интерес к Кубрику был настолько высоким, что тут же возникли слухи, будто это тот самый дом Великого Гэтсби».

Кристиана, будучи талантливым художником, занималась рисованием залива и дома, одновременно предоставляя чай и кофе нескончаемому потоку непрошенных гостей. Она вспоминает, что женщины пихали друг друга, чтобы оказаться рядом со Стэнли. «Единственное время в моей жизни, когда я испытывала неловкость ситуации, в которой участвовал мой муж, – сказала она. – Они хотели проводить время с ним, мое присутствие их явно стесняло». Неодобрение к ее этническим корням стало проявляться отвратительными способами. «Были кое-какие неприятные замечания. Мой английский тогда не был особенно хорош, у меня был немецкий акцент. И война была не так давно, как сейчас. Они прямо не хотели, чтобы я была поблизости. Помню, однажды на мне был замшевый пиджак. И она из них посмотрела на меня – не помню ее имени – и спросила: “Чья это кожа?”»

Вспоминая инцидент с ужасом, Кристиана сказала: «Я рада, что ничего ему тогда не рассказывала о нескольких подобных случаях. Я считала, что он не должен разделять мои немецкие проблемы».

Хотя сокращенный фильм – и ломящиеся залы – помогали укреплять принятие «Одиссеи», в конце апреля Кубрик решил, что не помешает дальнейшее объяснение. Эйб Уэйлер, кинокритик New York Times, который тогда вел свою воскресную колонку, процитировал слова режиссера о концовке фильма.

«То, что происходит в конце, должно пробудить силу подсознания. Для этого нужно пропустить слова и обратиться к миру снов и мифологии. Поэтому отсутствует буквальная ясность. Вот, что мы хотели передать. На орбите Юпитера Кир Дулли проник в Звездные врата. Швыряемый через фрагментарные участки времени и пространства, он вступил в другое измерение, к которому неприменимы те законы природы, к которым мы привыкли. В незримом присутствии божественных существ – безмерно развитых творений из чистой энергии – он обнаруживает себя в том, что можно назвать человеческим зоопарком, созданном из его собственных снов и воспоминаний… Вся его жизнь представляется перед ним в нескольких мгновения. Он умирает и возрождается – перевоплощенный в сверхсущество, Звездное дитя. Вознесение от примата до ангела завершено».

Кубрикам понадобилось время, чтобы оправиться от потрясения премьерной ночи. В какой-то момент Стэнли признался Кристиане: «Я был так разбит, что до сих пор думаю, что в любой момент может случиться что-то ужасное». Постепенно напряжение последних четырех лет стало угасать. Хотя он был возмущен злорадными отзывами, режиссер также получал поток восхищенных и поддерживающих писем, и не только от молодых людей. С течением времени положительные мнения перевесили негативные. «Нью-Йорк был единственным по-настоящему враждебным местом. Возможно, это связано с тем элементом атеистического и материалистического пролетариата, который настолько приземлен, что предает анафеме бесчисленные загадки космического разума».

Вдобавок к фонарю и огромной террасе, в доме «Гэтсби» также имелась площадка для стрельбы. Тем летом Роджер Карас регулярно приезжал из Ист-Хэмптона со своей семьей. Они с Кубриком разделяли любовь к оружию, и, по словам Кристианы, были отличными стрелками. Прекрасная сцена, на которой стоит оставить режиссера «Космической одиссеи 2001 года» и его нью-йоркского товарища: двое, окутанные дымкой, палят по мишеням в подвале богатого особняка; темнеет море; над далеким Голливудом садится солнце; наверху неодобрительно морщится от звука и запаха Кристиана.

Глава 12

Итоги

Весна 1968 – весна 2008

Существуют две вероятности: либо мы во Вселенной одни, либо нет. И обе одинаково пугают

– АРТУР Ч. КЛАРК

Много лет спустя, когда он был прикован к инвалидному креслу и почти не покидал свою вторую родину, Артур Кларк увидел фотографию Стэнли Кубрика на экране телевизора и был глубоко тронут. Писатель находился в рабочем кабинете своего просторного дома в Коломбо на Шри-Ланке и смотрел документальный фильм о своем давнем коллеге. Фотография появилась несколько неожиданно. Стэнли Кубрик был запечатлен на ней сидящим на полу перед своим собственным телевизором в Чайлдвикбэри – огромной усадьбе XVIII века, окруженной сотнями метров зелени, которую он приобрел в 1977 году, – держа у экрана микрофон.

Эта зеркальность и отдаленность могли вызвать в памяти тот дистанцированный, экранный мир, который они сотворили между 1964 и 1968 годами в «Космической одиссее» – где человеческое общение пересекает огромную, пустынную, отдаляющую бездну времени и пространства. Но, напротив, внезапное появление фотографии заставило нахлынуть воспоминания Кларка о несомненной дружбе и, разумеется, самом главном сотрудничестве его жизни.

Неудивительно, что фото вызвало у писателя бурю эмоций. Помимо еще одного напоминания об удивительной личности режиссера – его постоянному желанию впитать и записать все, что казалось важным, – на снимке было видно, что микрофон записывает слова не кого иного, как его давнего союзника и партнера в интеллектуальных спорах Артура Кларка, который, в свою очередь, участвовал в документальном фильме ВВС.

«Тогда было непросто записывать звук телевидения, так что он сидел в таком виде на протяжении всего фильма», – вспоминает Кристиана. Скорее всего, он записывал выпуск научно-фантастической программы «С незапамятных времен». «Стэнли восхищался Артуром, он очень высоко ценил его мнения и очень уважал».

Дряхлеющий писатель научной фантастики видел на экране стареющего кинорежиссера, который тоже смотрел на экран и записывал каждое слово этого писателя. Осознав это, Артур Кларк не смог удержаться от слез.

* * *

Книга Кларка была наконец опубликована через четыре месяца после премьеры фильма и мгновенно стала бестселлером. На ее первой странице значилось: «Посвящается Стэнли». Хотя Кларк уточнил, что его версия событий не отражает все взгляды Кубрика, в книге тут же стали искать значения зашифрованных посланий «Одиссеи».

Один из первых комментариев Кларка, последовавших после премьеры в Вашингтоне, был: «Если вы поняли фильм после первого просмотра, значит, наш с Кубриком замысел провалился». Зная, как он сам отреагировал на показ, можно понять, что он пытался скрасить ситуацию. Кубрик выразил свое неодобрение. «Я не согласен с этими словами Артура, думаю, он сказал их в шутку», – сказал он в сентябре. В последующем интервью Кларк остался при своем мнении, сказав, что вовсе не обязательно, что зрителю не понравится фильм, но будет лучше, если он посмотрит его несколько раз. В любом случае, после публикации книги в июле 1968 года его пожеланием недоумевающим зрителям было «прочитать роман; посмотреть фильм; повторить столько, сколько необходимо».

Кассовые сборы продолжали оставаться крайне высокими, и «Космическая одиссея 2001 года» стала самым просматриваемым фильмом года – единственной картиной Кубрика, которая добилась такого статуса. В июне Кларк попросил своего друга Рэя Бредбери, который написал негативный отзыв на «Одиссею», посмотреть вторую версию фильма. Комментируя сборы, Кларк заметил: «Стэнли теперь озолотился». В следующем году он сказал уже: «Мы оба озолотились».

Десять лет спустя он был крайне откровенен, говоря о своих ожиданиях после провальной премьеры фильма. «Успех “Одиссеи” стал для меня огромным сюрпризом», – признался он журналисту BBC, вероятно, в программе, которую его партнер записывал, протягивая руку с микрофоном. «И я думаю, для Стэнли тоже».

«Разумеется, мы надеялись, что он станет успешным. Но мы и не предполагали, что он станет культовым фильмом и будет оставаться на этом уровне и дальше. Возможно, это как-то связано с временем его выхода. Он выпустился как раз перед первым полетом “Аполлона-8” вокруг Луны; рождественским полетом 1968 года – и затем, конечно, высадкой на Луну в 1969 году. Но я не думаю, что люди, которых интересовали такие полеты, составили основную аудиторию “Одиссеи”, в которой было много хиппи и даже противников технологий».

Он не ошибся. «Одиссея» отправила всю контркультуру мира в кинотеатры, вызвав восхищение ее ведущих представителей. В 1968 году Джон Леннон признался, что пересматривает фильм «каждую неделю». В следующем году Дэвид Боуи выпустил сингл Space Oddity, в котором представил своего альтер-эго, «Майора Тома» – кивок в сторону творения Кубрика. Но, разумеется, любой, кто хоть в какой-то степени интересовался космосом и технологиями, сходил на показ этого фильма.

Когда Кубрик оправился после потрясения от первых показов, он открыто рассказал о судьбе своих нарративных текстов. «Стэнли очень мудро осознал, что, хотя повествование рассказчика проясняло историю, оно было бы невыносимо, – сказал он Джозефу Гелмису, критику Newsday, который публично пересмотрел свой первый отклик на фильм – Оно бы уничтожило всю загадочность».

Немногим после премьеры Кларк даже стал замечать, что получает удовольствие от накаленных дебатов, вызванных намеренной неясностью фильма. Иногда он даже стоял у дверей кинотеатров, чтобы послушать их. «Картина вызывает больше споров, чем любой другой фильм, который я могу назвать, – признался он радиостанции Сан-Франциско в мае 1968 года “Аполлона-8” – Мне очень нравилось слушать мнения людей, которые выходили из зала и спорили всю дорогу по Бродвею… Я думаю, это прекрасно. Мы хотим, чтобы люди думали, и вовсе необязательно так же, как мы».

Когда радиоведущий спросил Кларка, не думает ли тот, что повсеместное распространение технологий делает нас бесчеловечными, он ответил: «Нет, я думаю, оно превращает нас в сверхлюдей».

* * *

Полвека спустя влияние фильма остается таким значительным. Он объединяет научно обоснованные гипотезы, тщательно проработанный дизайн, технофутуризм и калейдоскопические абстракции так, как никогда прежде не соединяли науку и искусство. Заимствования только из дизайнерской части картины можно наблюдать в кино, рекламе, технологиях. Воздействие на современный дискурс включает в себя повсеместное упоминание ХЭЛа в разговорах об искусственном интеллекте. Композиция «Так говорил Заратустра» Рихарда Штрауса навечно связана с фильмом. Сегодня сложно рассматривать ее отдельно от эпохального рассвета Кубрика над Землей и Луной, открывающего картину. «Заратустра» много раз использовалась в качестве отсылок к «2001», в том числе в фильме Хэла Эшби «Будучи там» 1979 года. В нем Питер Селлерс в роли умственно отсталого садовника впервые покидает свой дом под звуки выигравшей «Грэмми» фанковой аранжировки «Заратустры» бразильского композитора Эумира Деодато.

Более поздние упоминания встречаются в разных эпизодах сериала «Безумцы», в том числе в одном, озаглавленном «Монолит»; в «Симпсонах» Мэтта Гроунинга; в фильме «Чарли и Шоколадная фабрика», где Дэн Рихтер и его соплеменники были перенесены в сцену (монолит превращается в плитку шоколада, несколько самоочевидно); затем в биографическом фильме Уильяма Полада «Любовь и милосердие» о жизни Брайана Уилсона из The Beach Boys. Эти и другие примеры свидетельствуют о продолжающемся влиянии «Одиссеи» на современную культуру – определенном признаке шедевра.

Помимо этих прямых упоминаний, грандиозное утверждение жанра научной фантастики стоит у истоков всех многобюджетных и визуально эффектных фильмов. Как правильно почувствовали Кларк и Кубрик во время их первых встреч в Нью-Йорке в 1964 году, картина отметила конец вестерна – главного голливудского жанра – и его замену новыми сюжетами. Как ни странно, среди первых кинематографических откликов был «Солярис» русского режиссера Андрея Тарковского 1972 года. Хотя он не скрывал своего пренебрежения, когда говорил об «Одиссее» в 1968 году, его космическая станция в форме колеса, бесплотные инопланетные существа и метафизические вопросы «Соляриса» выдают очевидное влияние его предшественника – даже если Тарковский намеревался нанести ответный удар своим фильмом. Фильм достоин просмотра и был заслуженно хорошо приняты на Западе, но он имеет свои недостатки. Позже режиссер признал, что, по его мнению, это был неудачный фильм – так что в итоге ему не понравилась ни «Космическая одиссея», ни собственный ответ на нее.

В американском кинематографе сила визуальных эффектов «Одиссеи» и невероятные кассовые сборы включили зеленый свет новым проектам Голливуда. «Близкие контакты третьей степени», «Звездные войны», «Чужой», а также сравнительно недавние фильмы: «Аватар» Джеймса Кэмерона и «Интерстеллар» Кристофера Нолана – были задуманы и воплощены благодаря достижениям Кубрика и Кларка. Когда Джеймса Кэмерона спросили, что побудило его стать кинорежиссером, он ответил:

«Когда-то я впервые посмотрел “Космическую одиссею 2001 года”. Оказалось, что фильм может не только рассказывать историю. Он может быть искусством, глубоко воздействовать на воображение. Фильм словно распахнул для меня дверь в мир кинематографа. Мне было четырнадцать, и я стал смотреть на кино совершенно иначе. Я был очарован».

В свою очередь, Стивен Спилберг назвал «Одиссею» «большим взрывом», который вдохновил режиссеров его поколения. В 1970-м году Джордж Лукас назвал «Космическую одиссею» «величайшим научно-фантастическим фильмом». «Очень сложно взять и переплюнуть эту картину. Что касается технического уровня, ее можно сравнить со “Звездными войнами”, но лично я считаю, что “2001” стоит гораздо выше».

Недавно у Лукаса почти пропал дар речи, когда его спросили о «Космической одиссее». «Не уверен… Рискнул бы я сделать то, что сделал Стэнли», – признался режиссер в документальном фильме «Стоя на плечах Кубрика: Наследие “Космической одиссеи 2001 года”». «Не знаю, стал бы я – я пытаюсь лишь подняться до такого мужества, чтобы сделать что-то похожее на то, что сделал он».

* * *

На 2018 год роман Кларка прошел более пятидесяти изданий и продан в количестве четырех миллионов экземпляров. До проекта с Кубриком Артур Кларк считался одним из «большой тройки», наравне с Робертом Хайнлайном и Айзеком Азимовым. «Одиссея» перенесла автора в другую категорию. Теперь у него была мировая известность и большие деньги. Хотя у него не было прямой финансовой доли в фильме, он все же владел косвенной. В конце концов, его преданность Кубрику, терпение и упорство в борьбе с бесчисленными правками оправдались. Другая его книга под названием «Конец детства» также снискала огромный успех в 1969 году. Как и предсказывал Кубрик, в конце все получилось так, как нужно.

* * *

Когда пришло время наконец освободить студию и покинуть Борхэмвуд в феврале 1968 года, Дуглас Трамбулл был уведомлен о том, что он не может взять никаких рабочих материалов с собой. Он улетел в Лос-Анджелес с неприятным осадком. «Я мог взять с собой свою одежду», – вспоминает он с негодованием. В следующем году картина была номинирована на «Оскар» в четырех категориях, в том числе как «Лучший фильм». Но победу фильм одержал только в категории «Лучшие спецэффекты», автором которых считался Кубрик. Это был единственный «Оскар», который он получил за свою жизнь.

«Эти эффекты не были ни созданы, ни введены Стэнли Кубриком, – категорично сказал Дуглас Трамбалл. – Можно режиссировать фильм, но нельзя режиссировать спецэффекты. Стэнли был необыкновенно вовлечен в этап создания спецэффектов, в этом нет никаких сомнений. Он был на площадке, командовал оператору, куда поставить камеру для съемки миниатюры. Это управление, и я ему не отказываю в этом. Но он не разрабатывал эффекты и не вводил в фильм. Была целая команда людей, которая всем этим занималась. Это все равно, что сказать, что он сделал костюмы или что-то другое. Так что это было очень некорректно. Я не стал цепляться за это, не хотел раздувать скандалов в прессе, ничего такого».

Однако не приходится сомневаться, что дизайнером и оператором первых спецэффектов «Космической одиссеи 2001 года» – снятых посреди банок с растворителем краски в начале 1965 года – был не кто иной, как сам Стэнли Кубрик. Они составляли около трети эпизода «Звездные врата» и были, очевидно, причиной для гордости режиссера задолго до появления в проекте Дугласа.

Как бы то ни было, за время его карьеры после «Одиссеи» журналисты иногда ссылались на Трамбулла как на «создателя» спецэффектов фильма – не указывая Уолтера Виверса, Кона Педерсона, Тома Говарда и самого Кубрика. Это всегда раздражало режиссера, который винил в этом Трамбулла. Сначала он отправлял предупреждающие записки, на которые Дуглас всегда отвечал вежливо, уточняя, что дело в обычных упрощениях репортеров, что он бы никогда не посягнул на единоличные права на эффекты, и что Кубрик сам был достаточно оболган в СМИ, чтобы понимать ситуацию.

В 1984 Hewlett-Packard опубликовали рекламу, в которой присутствовала строчка: «Шел 1968 год. Но зрители были в 2001. Не в кинотеатре, а в глубоком космосе – приближенном великолепными спецэффектами Дугласа Трамбулла». Кубрик и MGM погрозили компании судебным иском, и реклама была быстро удалена. Этого было недостаточно для режиссера, и он заплатил Hollywood Reporter за страницу его сообщения. В нем указывалось, что «Мистер Трамбулл не был ответственным за спецэффекты фильма». Далее приводились имена Кубрика, Виверса, Трамбулл и Говарда – в порядке, «отражающем вклад людей, преимущественно отвечающих за них».

Этот публичный удар, напоминающий отрицание вклада Терри Саузерна после его работы над «Доктором Стрейнджлавом», конечно, был унизителен для Трамбулла. Их размолвка длилась многие годы. Наконец, по прошествии около десяти лет, Дуглас, который считал режиссера «совершенным гением, который был моим другом, наставником, учителем и товарищем», и с помощью которого ему «довелось сделать много чего хорошего для него, и я всегда буду ему благодарен» – решил позвонить в Чайлдвикбэри. Услышав Кубрика, он произнес: «Стэнли, я звоню, чтобы сказать тебе в лицо, что работа с тобой была самым важным событием моей жизни. И я хочу поблагодарить тебя».

Кубрик ответил: «Ого, спасибо».

Дуг продолжил: «Я просто хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Я так благодарен тебе, потому что все, чем я занимаюсь сегодня, началось с той возможности, что ты мне предоставил».

Это был их последний разговор.

* * *

Кубрик никогда больше не предпринял ничего, что равнялось бы амбициям, сложности и размаху его восьмого драматического фильма, «Космическая одиссея 2001 года». Он создал, однако, еще пять новаторских фильмов, среди которых «Заводной апельсин», «Барри Линдон», «Сияние», «Цельнометаллическая оболочка» и «С широко закрытыми глазами». Каждый был исключительным, особенно «Барри Линдон», открывший миру низкосветовой кинематограф. Задействуя объективы Zeiss, изначально разработанные для съемки полета на Луну, Кубрик и Джон Алькотт, который работал над «Одиссей» как ассистент оператора Джоффри Ансуорта, воспользовались их возможностью чрезвычайно широкоугольной съемки. Интерьерные сцены, освещенные только свечами, точно передают реальность XVIII века и выглядят словно ожившие полотна. Алькотт получил «Оскар» за работу над фильмом.

Самой обсуждаемой картиной Кубрика после «2001» стал мрачный, полный насилия фильм «Заводной апельсин» по роману Энтони Берджесса. Режиссер назвал его «лекцией о свободе воли». Бюджет в 2,2 миллиона долларов составил коммерческий успех, однако детальные сцены насилия и убийства отнесли картину в категорию «только для взрослых» в США. После случаев подражания насилию фильма и многочисленных угроз семье режиссера, Кубрик отозвал фильм из кинотеатров Великобритании, где он был запрещен до 1999 года.

Первые опубликованные отклики на «Космическую одиссею 2001 года» и сегодня остаются среди самых цитируемых образцов критической осечки, а сам фильм считается одним из самых важных в истории. Все же его подъем в критических оценках совершался удивительно медленно. Каждые 10 лет Sight & Sound, журнал Британского института кино, опрашивает международную группу критиков, академиков и киноманов, чтобы составить рейтинг 10 самых важных фильмов всех времен. Понадобилась почти четверть века, чтобы в нем появилась «Одиссея». В 1982 году картина была близка, но не попала в список. В 1992 году она стала десятой. К 2002 она считалась шестым из важнейших кинофильмов всех времен, и там же находилась во время последнего исследования в 2012 году. (Сейчас на первой позиции «Головокружение» Альфреда Хичкока, а «Гражданин Кейн» Орсона Уэллеса на второй.)

Это мнение современной критики. В тот же промежуток в 10 лет Sight & Sound просит коллег Кубрика – лучших режиссеров мира – произвести то же суждение. Понадобилось 44 года, чтобы в 2012 году фильм появился в списке. Однако когда это случилось, он оказался на втором месте. («Токийская повесть» Ясудзиро Одзу сейчас возглавляет список, а «Гражданин Кейн» опустился на третью позицию после долгого пребывания на вершине.)

Американские зрители пришли к похожему выводу, однако менее десяти лет спустя после премьеры «Одиссеи». В 1977 году ведущее новостное шоу организации National Public Radio – «Все под контролем» произвело опрос среди полутора миллионов слушателей о десяти лучших американских фильмах. «Гражданин Кейн» был первым, «Космическая одиссея 2001 года» второй, «Унесенные ветром» третьими.

Последнее публичное заявление Стэнли Кубрика состоялось в 1998 году. В видеообращении к Гильдии режиссеров Америки он поздравил организацию с присуждением «Оскара» за выдающиеся заслуги в кинематографе Дэвиду Гриффиту (нескорое решение касательно фигуры, которую считают одной из важнейших в истории кино, особенно если учитывать, что Гриффит, живший с 1875 по 1948 год, вызывал ожесточенные споры своими работами: например, в «Рождении нации», в которой Ку-клукс-клан освещен в героическом свете).

Заметив, что карьера Гриффита была «одновременно вдохновением и предостережением», Кубрик сказал, что режиссер «всегда был готов взять на себя колоссальный риск в фильмах и делах». Он поразмышлял о том, что человек, который «превратил кино в искусство», провел последние 17 лет жизни, будучи отвергнутым индустрией, которую в какой-то мере создал. Для Гриффита, сказал Кубрик, крылья удачи «оказались не более прочными, чем если бы они были сделаны воска и перьев».

«Я сравнил карьеру Гриффита с мифом об Икарусе, но, в то же время, я никогда не был уверен, была ли мораль истории с Икарусом только “Не пытайтесь взлететь слишком высоко”, или, как еще можно предположить, “Забудьте про воск и перья и работайте над крыльями”».

Он был в числе немногих, кто имел право на такое утверждение.

* * *

Стэнли Кубрик умер от острого сердечного недомогания 7 марта 1999 года, меньше, чем через неделю после показа окончательной версии фильма «С широко закрытыми глазами» его семье и звездам картины Николь Кидман и Тому Крузу. Близкие коллеги полагают, что он несомненно сделал бы дальнейшие правки после первых показов, как было с «Одиссей» и другими работами.

Услышав новость, Дуглас Трамбулл, как и многие, работавшие с Кубриком, был необычайно потрясен и не мог даже представить режиссера мертвым. Он позвонил Яну Харлану и попросил разрешения приехать.

Получив согласие, он собрал вещи, сел в самолет и прибыл в Чайлдвикбэрри как раз к сроку. По дошедшим до нас словам всех, кто присутствовал, в тот холодный и дождливый день служба проходила под огромным навесом. Вокруг было необыкновенное количество цветов. Семья получила разрешение похоронить мужа и отца на своей земле, и яма была вырыта у основания огромного симметричного вечнозеленого дерева – любимого дерева Кубрика. Гроб несли несколько мужчин, среди которых был Том Круз. Затем отдавали дань памяти – звучали речи, слезы, музыка, часть которой исполнили внуки Кубрика.

Первым выступил Ян Харлан. По словам кинокритика Александра Уолкера, он задал отличный тон. Разглядывая толпу из примерно 150-ти собравшихся, Харлан произнес: «Неделю назад я не мог и представить, что буду обращаться к самому большому в мире собранию знатоков Стэнли Кубрика».

«Мы все тихонько фыркнули и расслабились», – вспоминает Уолкер. Среди других выступающих были Круз, Кидман и Стивен Спилберг.

По прошествие почти двух часов, скорбящих пригласили взять розу в изголовье гроба и бросить в открытую яму, взять щепотку земли и проделать то же самое, и попрощаться. После этого гроб опустили вниз.

Затем всех пригласили в дом, где люди расположились в тепле большой кухни Кубриков. В какой-то момент Спилберг наклонился к Уолкеру и сказал: «Знаешь, это необычайно. В Беверли Хиллз были бы копы, телохранители, бархатные канаты и куча знаменитостей. А мы здесь, ужинаем на английский кухне». Этот день, как заметил Уолкер, «был одним из самых сердечных и трогательных прощаний, на которое только можно надеяться».

Дуглас Трамбулл чувствовал, что ему очень повезло присутствовать там. Оказавшись на кухне с «приятным буфетом, напитками, разговорами», – он вдруг подумал, что Стэнли еще снаружи. Тихонько выйдя из дома, он взял стул и сел рядом с открытой могилой, разговаривая со своим давним наставников. «Стэнли, все это дерьмо, которое тогда случилось, это так глупо, и не стоит ровным счетом ничего, – сказал он со слезами в голосе. – У нас были разногласия, и было трудно, но мне все равно. Это все неважно. Я здесь, потому что я люблю тебя, и я думаю, то, что ты сделал, было так важно для кинематографа, для моей художественности, для моей жизни, и для меня честь быть здесь. Спасибо, что изменил мою жизнь».

После этого пришли рабочие и стали заполнять яму землей.

* * *

Артур Кларк пережил Стэнли Кубрика почти на десять лет. Хотя после «Одиссеи» он написал девять книг – три из которых продолжали ее события (к смешанной реакции критики) – он оставался знаменитым соавтором легендарной истории, которую они создали вместе за четыре года совместной работы между 1964 и 1968 годами.

В 1984 MGM выпустили сиквел к «Одиссее», основанный на романе Кларка «2010: Одиссея Два». Картина была создана под режиссурой Питера Хайама и носила подзаголовок «Год вступления в контакт». В ней были задействован Рой Шайдер, а также Кир Дулли и Дуглас Рейн – возобновляя свои роли Дэйва Боумана и ХЭЛа. Фильм получился посредственным и вскоре был забыт.

В 1988 году у Артура Кларка был обнаружено прогрессирующее неврологическое расстройство под названием «постполиомиелитный синдром», и большую часть своих последний 20 лет он провел в инвалидном кресле. Вероятно, это не слишком повлияло на боевой дух человека, чье любопытство о тайнах Вселенной могло сравниться только со способностью выражать его в ясной и экспрессивной манере. В 1994 году Кубрик прислал ему записку с извинениями за то, что он не сможет посетить запись биографической программы ВВС «Это ваша жизнь», посвященной Кларку. «Ты по праву лучший из научно-фантастических писателей современности, – признал он. – Ты больше, чем кто-либо еще, повлиял на наше представление о человечестве, тянущегося из своей земной колыбели к будущему в звездах, где инопланетные разумы относятся к нам как к богоподобному отцу, или, вероятно, как к “Крестному отцу”».

В 1998 году Букингемский дворец объявил о намерении Елизаветы II удостоить Артура Кларка званием Рыцаря – по старейшей традиции, относящейся к временам короля XIII века, Генриха III. Событие отложили по просьбе Кларка, который перед этим хотел очистить свое имя от нападок бульварной газеты Sunday Mirror, в материале которой его обвинили в педофилии. Эти сплетни якобы подтверждались словами самого писателя. Когда полиция Шри-Ланки запросила записи предполагаемого интервью, их не последовало. Расследование нашло обвинения беспочвенными. The Mirror опубликовали извинения, после которых писатель передумал судиться с газетой.

Артур Кларк был посвящен в рыцари 26 мая 2000 года. Как и в случае с его недееспособностью, инцидент не смог сокрушить его прирожденно оптимистичный, дальновидный характер и не прервал его постоянной погони за разгадками к положению человека внутри бесконечного и зашифрованного космоса. И все это в уникальной манере, которая обеспечила ему мировую славу.

Тенденция к самопревознесению не была для него новой – он сам шутил над этим, каждую зиму отправляя своим друзьям электронное письмо под названием «эгограмма». Однако, рассматривая свою роль в создании «Космической одиссеи 2001 года», он был примечательно скромен. «Я бы сказал, что фильм отражает девяносто процентов воображения Стэнли, около пяти процентов гениев команды спецэффектов и, возможно, около пяти процентов моего вклада», – сказал он в 1970 году. Это был удивительно самоуничижительное замечание, которое не встретило поддержки.

Когда в 2001 году Кларка спросили, был ли он разочарован тем, что представления об освоении человеком солнечной системы, которые они с Кубриков реализовали десятки лет назад, не оправдались, он минуту обдумывал ответ. И ответил, что не был, поскольку роботизированные исследования наконец открыли Вселенную человеческим глазам после тысячелетий домыслов и предположений. Было достигнуто гораздо больше того, что он ожидал увидеть за свою жизнь, заметил он. Несколько лет спустя он расширил эту мысль: «Нам выпала честь жить в такое время великих открытий, подобного которому мир до нас не знал».

В его последней «эгограмме», отправленной в январе 2008 года, Кларк рассуждал о событиях его девяностого года. Хотя, как и всегда, он был настроен по-боевому, он все же определенно чувствовал, что что-то грядет. «У меня была разнообразная карьера как писателя, исследователя морских глубин, обнаружителя космических тайн, популяризатора науки, – писал он. – Из всех них я больше всего хочу, чтобы меня запомнили писателем – который занимал читателя и, надеюсь, тренировал его воображение».

«Я нахожу, что другой английским писатель, который, по случайному совпадению, тоже провел большую часть своей жизни на Востоке, выразился очень правильно. Так что позвольте мне закончить словами Редьярда Киплинга:

По вкусу если труд был мой

Кому-нибудь из вас,

Пусть буду скрыт я темнотой,

Что к вам придет в свой час,

И, память обо мне храня

Один короткий миг,

Расспрашивайте про меня

Лишь у моих же книг»[25].

Артур Кларк умер 19 марта 2008 года в Коломбо из-за затруднения дыхания, приведшего к сердечной недостаточности. Он оставил инструкции, в которых четко говорилось, что на его похоронах не должно проводиться никаких религиозных ритуалов. Через несколько часов после его смерти вспышка гамма-излучения небывалой величины достигла Земли из отдаленной галактики. Почти в два миллиона раз превышая яркость самой люминесцентной звезды, которая была когда-либо засвидетельствована человеком, она добиралась до солнечной системы семь с половиной миллиардов лет – что составляет примерно половину возраста наблюдаемой нами Вселенной. Путешествуя по времени и пространству еще задолго до формирования нашей планеты, этот грандиозный космический взрыв был виден с Земли невооруженным глазом на протяжении около 30 секунд.

Такой салют оценил бы даже убежденный атеист.

Примечания

1

Bowman – в переводе с английского «лучник». – Прим. ред.

2

«Антарктида – континент застывшего Времени» (Филадельфия, Chilton Books, 1962). После выхода «Одиссеи» Карас станет лидирующим защитником дикой природы и телеперсоной. Он напишет еще 70 книг, большая часть из которых о животных и экологических проблемах.

3

Фред Ордуэй позже оценил его в примерно 50 тысяч долларов – немного меньше 400 тысяч долларов на современные деньги.

4

Кубрик прочел книгу Роберта Эттингера «Перспективы бессмертия» 1962 года (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1964), там вводится крионика – замораживание человеческих тел сразу после смерти в надежде, что научные достижения однажды смогут воскресить их.

5

В рассказе 1972 года «Большой вселенский трах» (опубликован в антологии «Запретные видения», Харлан Эллисон, New York: Doubleday, 1972), Курт Воннегут назвал свой космический корабль с «800 футами сублимированной спермы в носу» Артуром Ч. Кларком «в честь известного первооткрывателя космоса». Миссия в рассказе заключалась в оплодотворении Галактики Андромеды.

6

Тем, кто считает, что на самом деле современные компьютеры намного меньше, чем те, которые представляли себе Элиот Нойес и команда «Одиссеи», стоит просто погуглить картинки современных суперкомпьютеров. Они обнаружат, насколько правы были Мастерс, Ордуэй, Ланг и компания в том, что опирались на идею IBM.

7

Учитывая то, что он убит искусственным интеллектом, имя является интересной косвенной данью уважения одному из самых главных советчиков Кубрика, основоположнику исследований когнитивной науки и искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте Марвину Минскому.

8

Несмотря на все усилия отдалить «экспериментальный» суперкомпьютер «Дискавери» от IBM, когда вышел фильм, некоторые заметили, что, если передвинуть каждую букву ХЭЛ (HAL) по алфавиту на одну букву, получится IBM. Несмотря на то, что шанс того, что это произошло случайно, неправдоподобен, и Кубрик, и Кларк энергично отрицали, что это было намеренно, и что нет причины не доверять их искренности. Если не полностью осознанно, это могло быть подсознательно, точно так же, как и с осознанием того, что имя Боумен связанно с Одиссеем, спустя месяц после принятия решения по имени персонажа.

9

Кубрик отсылает к парадоксу Эпименида: «Эпименид Критский говорит, что все критяне – лжецы, но сам Эпименид критянин; поэтому и он лжец. Но если он лжец, то, что он говорит – неправда, и тогда критяне – правдивы; но Эпименид критянин, тогда то, что он говорит, – правда; говоря, что критяне лжецы, Эпименид сам является лжецом, и то, что он говорит, – неправда. Так мы по очереди можем доказывать, что Эпименид и критяне лжецы или наоборот». (Томас Фоулер, 1869).

10

Это расположение на одной линии в действительности будет использовано НАСА в их беспилотном космическом корабле «Кассини», отправленном к Сатурну. Он пролетел мимо Юпитера 1 января 2001 года по пути к планете с кольцами.

11

Для наглядного изображения диких детей Кларка, обладающих телекинезом, посмотрите мощную обложку Обри Пауэлла для альбома Led Zeppelin 1973 года Houses of the Holy, которая была вдохновлена именно концовкой этой книги. Дюжина обнаженных детей карабкаются по прямоугольным валунам Мостовой гигантов в Северной Ирландии под пугающе оранжевым небом.

12

Часто говорят, что съемки начались 29 декабря, в тот день действительно проходили генеральные репетиции и проверка света, но съемок не было.

13

Глаз ХЭЛа не был реквизитом, это был реальный 8-миллиметровый объектив Nikon Nikkor, подсвеченный сзади. Говорят, что иногда Кубрик брал его, прикреплял к камере и использовал на съемках, но не для съемок с точки зрения ХЭЛа, которые были сделаны с помощью другого объектива – ультраширокого Fairchild-Curtis 160.

14

Стохастический нейронный аналоговый усиленный калькулятор (Stochastic Neural Analog Reinforcement Calculator). Но вы и так это знали.

15

Кажущаяся пустяковой фраза о среде была затем использована режиссером Джоном Лэндисом в качестве названия для его первого, не увидевшего свет сценария. Потом он использовал эту фразу как повторяющуюся шутку в большей части своих фильмов, включая «Братья Блюз» и «Сумеречная зона». Она потом стала мемом в бесчисленном множестве других фильмов, телесериалов и видеоигр.

16

Рассмотрим, например, этот коан: Иккю, дзенский мастер, был очень умным, даже когда был мальчиком. У его учителя была драгоценная чашка для чая, редкий антиквариат. Случилось так, что Иккю разбил эту чашку и был очень расстроен. Заслышав шаги своего учителя, он спрятал осколки чашки за своей спиной. Когда учитель появился, Иккю спросил: «Почему люди должны умирать?» «Это естественно, – объяснил старик. – Все должно умереть, а особенно то, что уже долго жило». Иккю, показывая разбитую чашку, сказал: «Пришло время и твоей чашке умереть».

17

По факту, он занимал деньги в том банке Кубрика, который был расположен в Беверли Хиллс, проценты были поделены пополам с режиссером, и кредит был подтвержден самим Кубриком – что значило приблизительно то же самое.

18

У Лофтуса осталось другое воспоминание о тех событиях. По его словам, Биркин не был их участником – Кубрик увидел эффект в комнате монтажа и дал добро на продолжение экспериментов.

19

Кубрик имел в виду влиятельных исследователей происхождения человека и поведения приматов Десмонда Морриса, Эдварда Уилсона и первооткрывателя приматологии, Джейн Гудолл, чья работа была задокументирована для National Geographic голландским фотографом Хуго ван Лавицком.

20

Ранее во время съемок один из тапиров погиб, упав с края высокой конструкции сцены, и Кубрик, увидев в этом удачную возможность, попросил заморозить его для дальнейших действий.

21

Перевод Ю. М. Антоновского.

22

С той же проблемой столкнулись НАСА, опубликовав первый снимок восхода солнца над Землей и Луной, сделанный в декабре 1968 года экипажем «Аполло-8» – в год премьеры «2001». На первой публикации полюса планет расположены в их традиционном положением севера и юга, соответственно горизонт луны проходил вертикально по фотографии. Это выглядело дисгармонично, и позже ее переопубликовали уже горизонтально. Этот классический вариант известен нам сегодня.

23

Многие из близких коллег Кубрика разделяли чувство наслаждения единоличным творческим общением с режиссером.

24

Примечательно, что среди кадров, которые Кэнтвелл посчитал особенно интересными в фильме «Девичий источник» Бергмана, была симметричная картина, отсылающая к «Тайной вечере» Леонардо. В центре был Макс фон Сюдов.

25

Перевод Вяч. Вс. Иванова.

Content

Майкл Бенсон
Космическая Одиссея 2001: как Стэнли Кубрик и Артур Кларк создавали культовый фильм

Главные персонажи в порядке появления

Глава 1 Пролог: Одиссея

Глава 2 Футурист Зима-весна 1964

Глава 3 Режиссер Весна 1964 года

Глава 4 Подготовка: Нью-Йорк Весна 1964 – лето 1965

Глава 5 Борхэмвуд Лето-зима 1965

Глава 6 Съемочный процесс Декабрь 1965 – июль 1966

Глава 7 Пурпурные сердца и никакой страховки Лето – зима 1966

Глава 8 На заре человечества Зима 1966 – осень 1967

Глава 9 Конец игры Осень 1966 – зима 1967–1968

Глава 10 Симметрия и абстракция Август 1967 – март 1968

Глава 11 Премьера Весна 1968 года

Глава 12 Итоги Весна 1968 – весна 2008

Примечания