Виржини Гримальди

Аромат счастья сильнее в дождь

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моему мужу Моим сыновьям

Никогда не узнаешь, насколько ты силен, пока у тебя не останется иного выбора, кроме как быть сильным.

Боб Марли[1]

· Пролог ·

20 часов 40 минут

Бен, как всегда, запаздывал. На свое первое свидание и даже на бракосочетание он тоже не успел вовремя. Уверена, что он умудрится опоздать и на собственные похороны.

— Не желаете пока что-нибудь выпить, госпожа?

Официант в третий раз нарушил мое беспокойное ожидание. Не хотелось начинать без Бена, но куда хуже показаться даром занимающей столик клиенткой, которая ничего не заказывает. И я попросила принести апельсинового сока.

— Когда придет муж, мы, пожалуй, выпили бы «Дом Периньон»[2].

Официант кивнул и направился к стойке. Не знаю, что меня заставило — гордость или стыд — заказать шампанское, чтобы оплатить его терпение.

21 час 00 минут

Шампанского я не люблю. Я вообще не люблю спиртного, как и всего, из-за чего теряю над собой контроль. Но тем вечером я решила сделать исключение. Не каждый день доводится праздновать десятилетие семейной жизни!

Уже в сотый раз я взглянула на экран телефона. Со связью было все в порядке. Ни одного сообщения. Нет, он не мог больше тянуть. Час опоздания — его обычная норма — близился к концу.

Правда, в прошлом году он как-то явился в девять вместо половины восьмого. Напрасный труд назначать ему встречу часом раньше, чем предполагаешь увидеться, он всегда останется верным себе.

Со мной — все наоборот, обычно я всюду прихожу первой. Стараюсь выдумывать разные невероятные случайности, которые могут мне помешать, только бы никого не подвести. Сознание, что меня кому-то придется ждать, вызывает у меня панический ужас.

Волей-неволей мы уравновешиваем друг друга: моя спешка и его привычка опаздывать в сумме приводят к тому, что вместе мы всегда бываем вовремя.

21 час 15 минут

Мы приходили сюда уже столько лет.

Большинство клиентов считали его просто хорошим рестораном с панорамным видом на Аркашонский залив[3]. Для меня и Бена это был «наш ресторан».

Одиннадцать лет назад здесь он «почти» сделал мне предложение, сняв все деньги со счета, чтобы угостить меня морепродуктами и вручить позолоченное кольцо с большим цирконием вместо бриллианта. После первых четырех лет совместной жизни мы точно уверились в одном — морщинки и воспоминания нам предстояло наживать вместе.

Официант как-то странно на меня посматривал, и я уже готовилась спросить, не впился ли мне в волосы краб, пока не поняла причины: с моего лица больше часа не сходила идиотская улыбка. Я ждала кого-то, кто все никак не появлялся, и вид у меня был словно у помешанной. Этот тип наверняка принимал меня за кого-нибудь вроде Бернадетты Субиру[4].

21 час 30 минут

Я очень надеялась, что настроение Бена окажется лучше, чем в эти последние дни. Этим вечером мы обязательно должны были встретиться только вдвоем — он и я, вне привычной круговерти повседневности.

Все последние недели я считала дни до празднования, ведь наша годовщина обязана была стать единственным, незабываемым и самым лучшим вечером года. Мы будем сидеть рука в руке (поедание раков приобретет символический смысл), вспоминая забавные случаи из нашей жизни, которые с каждым годом становились все смешнее, будем рассыпаться в признаниях, способных посрамить Ромео, обмениваться пылкими взглядами, строить планы на чудесное будущее, а потом уйдем с любовными батарейками, заряженными до предела.

Для нашего десятилетия я придумала волнующее продолжение. Мы поднимемся по лестнице отеля в номер двести одиннадцать. Под платье я надела чудесное кружевное белье красного цвета, его любимое. Он будет в восторге. Возможно, и я тоже.

22 часа 00 минут

Я допила бокал. Потом второй. Позвонила Бену, но он не ответил. Написала два сообщения, спрашивая, где он? Уж не забыл ли он случайно? Ответа не последовало.

Всеми силами я пыталась обуздать тревогу, ведь он так неосторожен за рулем, к тому же вечно торопится из-за привычки опаздывать. Я-то за рулем, наоборот, всегда начеку. И в этом отношении мы прекрасно дополняли друг друга.

Официант теперь смотрел на меня с откровенным недоумением. Я произнесла:

— Он обязательно придет, не беспокойтесь.

Не уверена, что именно его я пыталась уберечь от беспокойства.

22 часа 30 минут

Ресторан вскоре должен был закрыться, но я не теряла надежды. Бен не сможет не прийти. Допускаю, что в последние дни его заботила масса других вещей, но ничто не оправдает его отсутствия в этот вечер. В интересах Бена было запастись надежным объяснением и довести его до моего сведения, по меньшей мере, с больничной койки.

Да нет, он наверняка уже в дороге. С минуты на минуту могла открыться дверь… Нет, он не мог со мной так поступить. Не мог с нами так поступить. Не прийти на свидание в день десятилетия нашей свадьбы стало бы слишком знаковым — в отрицательном смысле — событием. Он обязательно должен прийти. У него еще оставались тридцать минут.

Двадцать

Пятнадцать

Десять

Восемь

22 часа 52 минуты

Дверь открылась, и я поймала улыбку официанта. Ну, конечно, я так и знала!

Серые брюки. Белая рубашка. Черные ботинки. Я мгновенно узнала приближавшегося ко мне человека. Он не был Беном.

— Не сомневался, что найду тебя здесь. Пошли, мы возвращаемся.

Я упрямо затрясла головой. Оставалось восемь минут, он еще мог прийти.

— Ну, пойдем же, Полина, мама волнуется.

— Подожди, папа, он придет. Я уверена.

Отец отодвинул стул и сел напротив. Положив руку мне на плечо, он сжал его, словно хотел вернуть меня к реальности.

— Ты же знаешь, доченька, его не будет. Зачем делаешь себе больно, надеясь впустую? Он тебя бросил три месяца назад. Вставай, мы возвращаемся.

· Глава 1 ·

Спустя месяц

Труднее всего было, когда я просыпалась. Пережить эти несколько секунд — причем число их варьировалось, — пока мозг еще не сформировал отчетливого представления о моей теперешней жизни. А потом я натыкалась на страшную реальность.

Самыми тяжелыми казались эти утренние часы после мучительных ночей, когда я видела во сне, будто Бен по-прежнему рядом. Открыв глаза, я вместо белых штор, фотографии Корсики и его тела в нескольких сантиметрах от моего видела перед собой розовую стену, плакат фильма «Титаник» и себя, лежавшую в одиночестве на одноместной кровати. И уж не знаю, что было страшнее: потеря мужа, распад нашей семьи или мое возвращение в собственную подростковую комнату в тридцатипятилетнем возрасте.

Говорят, время лечит. Со мной все происходило наоборот. Я не сразу начала испытывать боль по-настоящему. Вначале я не сомневалась: Бен обязательно вернется. Произошла нелепая ошибка. Разумеется, он вовсе не думал того, о чем говорил, скоро он это поймет, и мы посмеемся оба, а он еще больше, чем я.

Потом нахлынул гнев. Значит, ты решил поиграть со мной? Думаешь, ты мне так уж нужен? Смотри, дорогой, смотри, как я прекрасно без тебя обхожусь, я продолжаю жить, будто ничего не изменилось! Я так упорно внушала себе это, что в конце концов почти поверила: жить без него неправдоподобно легко, а те, кто не смог оправиться от несчастной любви, просто слабаки. Нет, не мужчина сделает мою жизнь несчастной!

Эта кажущаяся стойкость стала разрушаться постепенно, мелкими штришками. То внезапное желание не вставать утром с постели, то необъяснимое раздражение, слезы без причины, панические атаки… Мало-помалу мое тело наливалось пустотой. Радость из жизни ушла, желания улетучились, надежда сделала ручкой. Я жила, потому что нужно было жить, вернее, существовать, продолжать свое существование на автопилоте. Под оболочкой, которая всем казалась живой, скрывалось нечто угасшее, лишенное витальной энергии.

Знакомые подбадривали меня, хвалили, что я не пошла ко дну во время шторма, а выплыла на поверхность. Меня считали мужественной. Но на самом деле это было не так. И если я барахталась, выплывая, то лишь от страха. Потому что знала: стоит остановиться, и я немедленно окажусь на дне.

И все же в эти нескончаемо долгие дни случались моменты, когда мое сердце переполнялось счастьем. Точно в половине восьмого, когда отец еще спал, а мама принимала душ, я тихонько приоткрывала дверь в комнату, когда-то принадлежавшую моей сестре. В этой комнате, погруженной во мрак, я угадывала легкое посапывание, исходившее от детской кроватки. На ощупь, в темноте, я пробиралась к маленькому горячему тельцу, укрытому одеялом. Я принималась ласкать нежные щечки, волосы, прислушивалась к дыханию, которое постепенно учащалось, к сонному постаныванию, а потом вдруг раздавался тоненький голосок, пронзавший мое сердце нежностью: «Доброе утро, мамочка!»

Руки его обвивали мне шею, детские губки запечатлевали на моей щеке звучный и влажный поцелуй. Я зарывалась носом в его мягкую шейку, еще с младенческим запахом, жадно его вдыхая. Вот теперь заправлен полный бак. Я была готова встретить новый день.

· Глава 2 ·

Мы вместе приходили в кухню, где мама уже пила кофе, листая журнал. Поласкав Мину, их боксера, Жюль взбирался на колени бабушки, поглядывая на приготовленную для него тартинку с маслом.

— Привет, дружочек, как спалось?

— Смотри, бабуля, какая у меня футболка — с Человеком-Пауком!

Я хмуро здоровалась, и мама одаривала меня улыбкой.

— Тост будешь?

Каждое утро повторялось одно и то же. Мама знала, что аппетита у меня нет, что я лишь вталкиваю в себя необходимый минимум, чтобы не заболеть, но она также знала, что ей не откажут, поскольку мне известно, что эти усилия ей слишком дорого стоят.

Завтрак, приготовленный мамой! Если мне не изменяет память, такого не было с 1980 года. Уверена, что до нашего переезда к ним она и понятия не имела, где у них находятся чашки и ложки. На протяжении четырех месяцев я видела, как она занималась делами, на которые я считала ее абсолютно неспособной, с единственной целью облегчить мне жизнь, то есть дать мне возможность вновь обрести к ней вкус. Еще до нашего появления в кухне мама успевала застелить нам постели, убрать вещи в шкаф, приготовить целых два блюда (макароны и пиццу) и погладить футболку Жюля. Каждое утро она намазывала маслом тартинки и варила кофе. Как-то я даже застала ее в саду, когда она ждала нас к завтраку, за удивительным занятием: она делала вид, что подрезает розовый куст, — это она-то, способная засушить растение одним взглядом! Отношения у нас с мамой всегда были сложными, но не до такой же степени, чтобы я могла спокойно игнорировать ее старания.

Я покорно кивнула. Удовлетворенная, мама принялась нарезать хлеб, но в это время в кухню вошел отец, как всегда, в коричневом халате, которым он владел — по меньшей мере — с моего появления на свет.

— Позволь, дорогая, я сам нарежу.

Уж что-что, а уступать роль доброй феи отец никому не собирался. В их квартире такая фея — именно он. Подмести, приправить салат, покрасить ставни, достать чистые тарелки из посудомоечной машины — его страсть. С тех пор как отец вышел на пенсию, он полностью посвятил себя домашнему хозяйству и не желал уступать пальму первенства жалкой дебютантке в лице супруги. Тем, кто удивлялся такому положению вещей, мама объясняла, что она приносит себя в жертву, чтобы доставить удовольствие мужу, обожавшему заниматься домом, на что тот всегда возражал, говоря, что ему просто не оставили выбора. На самом же деле нужды одного прекрасно сочетались с изъянами другого, — и наоборот, как две идеально совместимые детали «Лего».

Мне казалось, что с Беном я тоже нашла свой дополнительный кирпичик.

Но по нам прошелся тридцативосьмитонный грузовик и раздавил все к черту.

· Глава 3 ·

Говорят, время все расставляет по местам. Смягчая горе, оно превращает его в воспоминания. Чтобы процесс шел быстрее, я заполняла свое время рутиной, привычными вещами.

Все мои дни походили один на другой, различаясь мелкими деталями: Жюль, работа, бессонная ночь. Каждый второй уик-энд, когда сын оставался со мной, был до отказа насыщен разными мероприятиями. Когда он проводил выходные с Беном, я насыщала свои дни бездельем.

В этом безумном ритме пролетели четыре месяца. Оставалась надежда, что так пролетят и очередные десять лет, а я и не замечу.

Утром, как всегда, с большим запасом, я пришла на работу. Все было на своих местах, я просматривала почту, когда начали подходить мои коллеги. Я работаю ассистенткой директора в одном из агентств по трудоустройству: принимаю кандидатов, заполняю анкеты, просматриваю предложения и подбираю подходящие должности. Короче, я должна заниматься административной частью, в то время как коммерческий отдел отвечает за расширение клиентской базы.

Можно сказать, что, прежде чем у нас зарегистрироваться, клиенты успевают растерять все свои надежды и чаяния. После крупных бюро по трудоустройству, таких как «Полюс занятости», «Надежное место» или «Келджоб», после отделов кадров и перечня вакансий супермаркетов агентства, подобные нашему, зачастую предлагающие работу по сомнительным договорам, становятся для многих последним шансом. Машинально отвечая на вопросы, они лишь слабо кивают в ответ, когда я сообщаю, что обязательно им позвоню, как только найдется что-нибудь подходящее. И если это случается, у меня наступает настоящий праздник: я кажусь себе Санта-Клаусом, хотя и без бороды.

Увы, в последнее время мешок с подарками был всегда пуст. Как обычно, я анализировала анкеты и предложения, искала соответствия и подходящих людей, но, когда те принимались меня благодарить, праздника в душе не появлялось, я оставалась ко всему равнодушной. Можно сказать, я была «плоской электрокардиограммой», сердце мое не билось.

Было уже одиннадцать, когда в агентство заглянул господин Бюсси, предприниматель, входивший в число наших самых крупных клиентов. Из всех моих пор сочилась усталость. Я уже утомилась и имела полное право на обычный набор любезностей:

— По выходным и по ночам я не работаю!

— Вот только не надо делать такую физиономию, моя птичка, иначе ты всех клиентов распугаешь!

— Вы что, не понимаете французского? Yes, I spoke english very good[5].

Красномордый господин Бюсси в рубашке, открывавшей живописный вид на поросшую густой шерстью грудь, решился на жесткий отпор. Он заговорил, вернее, заорал, словно хотел придать словам больше веса:

— Похоже, милочка, у нас проблемы со слухом?

Несмотря на привычку к подобным вещам, на этот раз его фамильярность показалась мне такой же приятной, как скребущее по стеклу железо. Нацепив профессиональную улыбку, я произнесла не без издевки:

— Добрый день, господин Бюсси! Чем могу быть полезной?

— Если бы ты с толком занималась своей работой, уже была бы польза! — сально рассмеялся он. — Говорил же тебе, что не желаю видеть у себя некоторые, так сказать, категории временных работников! Ты ничего не поняла. Сегодня утром мне пришлось завернуть двоих прямо со строительной площадки. Будь так любезна, сделай на моем досье жирную пометку.

— Что конкретно я должна написать?

— Пиши, что я не желаю видеть черных. Эти бездельники ползают, как дохлые мухи, а не работают, больше невозможно терпеть. А один из сегодняшних вообще как под общим наркозом. Значит, пометь: никаких тебе негров, только португальцы. Ну, на крайний случай арабы.

— Вы отлично знаете, что это невозможно.

— Отчего же?

— Оттого, что это расизм. Это незаконно, даже хуже — аморально.

Он смерил меня снисходительным взглядом.

— Меня не интересует твое мнение, я плачу достаточно бабок твоему шефу, и ты будешь делать, что я хочу! Итак, будь добра, возьми ручку и выведи на моем досье пожирней: «Никаких негров».

Я застыла на месте, моя улыбка тоже. Меня завораживала грязная тупость этого человека. Господин Бюсси поднялся с места, схватил синий фломастер и чуть ли не ткнул мне его в нос.

— Ну, что там у тебя вместо мозгов? — выкрикнул он, бросая фломастер на стол. — Вот так они работают, эти блондинки! Будто она сама пишет законы! Бедная наша Франция! Здесь не место таким, как она, со всеми ее дипломами. Можно только пожалеть ее мужа, он, наверное…

Продолжения я не услышала. В этот момент, точнехонько в этот момент, мозг мой отключился, и тело перешло в режим автопилота.

Часом позже я уже сидела в кабинете господина Паскаля, директора нашего агентства.

— Вы что, с ума сошли?

Именно этот вопрос все время вертелся в моей голове после «инцидента». Что я могла ответить?

— Мне известно, Полина, что вы сейчас переживаете трудный период. Но вы не должны так обращаться с клиентами. Мне пришлось потратить битый час, чтобы убедить господина Бюсси не расторгать с нами контракт. Весьма прискорбный поступок.

— Простите меня, я понимаю, что зашла слишком далеко. Но… он разговаривал со мной в оскорбительной манере, неуважительно, и я…

Паскаль поднял руку, прерывая меня.

— Всем известно, что господин Бюсси далеко не ангел. Но он один из самых наших влиятельных клиентов, стало быть, нам придется проявлять снисходительность. В любом случае ваше поведение непозволительно. Раньше вы меня так не разочаровывали.

— Мне очень жаль, это совсем не в моем духе.

— Знаю, и потому воздержусь от серьезных санкций. Я думаю, вам просто необходим небольшой отдых. Сходите к врачу, побудьте дома и приходите через недельку. Тут справятся и без вас.

— Нет! Только не это! Я могу нормально работать, уверяю вас!

Он поднялся с места, покачивая головой, и заходил взад-вперед по кабинету.

— С некоторых пор вы где-то в другом месте и совершаете все больше ошибок. Отдохните немного и не беспокойтесь, место останется за вами.

— Ну, пожалуйста, господин Паскаль! Мне необходимо работать, не поступайте так со мной!

Он положил мне руку на плечо.

— Неужели я должен напоминать вам, Полина, что вы только что запустили стеклянное пресс-папье в интимное место господина Бюсси? Я не желаю видеть вас до следующей среды. Вам необходимо время, чтобы прийти в себя.

Я сдалась. Бесполезно было упорствовать, он ни за что не уступил бы.

Время. Ну и что, скажите на милость, мне с ним делать?

· Глава 4 ·

Синдром эмоционального выгорания. Приговор врача обжалованию не подлежал. Однако я принялась горячо возражать, уверенная в своей правоте.

— Непонятно, откуда взяться у меня нервному истощению: вроде я и не перегружена работой, и ребенка не жду.

Доктор обращался со мной как с кем-то хорошо знакомым, но слегка чокнутым. Он присутствовал при моем рождении и никогда не упускал случая напомнить об этом, да что говорить, он действительно хорошо меня знал.

— Ты же знаешь, Полина, что я помог тебе появиться на свет. Ты была ростом с мой локоть, а твоя головка помещалась у меня на ладони. Помню, как ты посмотрела мне прямо в глаза и спокойно меня обмочила. Неужели ты думаешь, что сможешь от меня что-нибудь скрыть?

— Да я ничего и не скрываю, просто говорю, что для нервного истощения нет причин. Немного сорвалась на работе, но этому было оправдание. Со мной все хорошо, просто я немного устала.

Он покачал головой.

— Молчи, не говори ничего. Я, конечно, старею, но все еще неплохой врач. В последнее время с тобой столько всего произошло, и ты не щадила себя, скорее наоборот. Ты нуждаешься в отдыхе. Я выпишу тебе больничный, а через две недели придешь ко мне на прием, и тогда мы поговорим.

— Две недели — слишком много! Я в полном порядке. Мне необходимо работать!

— Послушай, Полина. Ты. Далеко. Не. В порядке. Со времени последнего посещения ты похудела на восемь килограммов и выглядишь так, что краше в гроб кладут, а давление скоро упадет до нуля. Организм может не выдержать, а ведь в тебе нуждается твой ребенок…

— Знаю! Я хорошо о нем забочусь и делаю все, чтобы он был счастлив. Но если вы не позволите мне работать, у меня больше ничего не получится.

Он начал что-то записывать в блокнот.

— Две недели — и все, разговор окончен. Поверь, тебе сейчас это крайне необходимо. И еще обязательно сходи на прием к доктору Паскье, скажи, я прислал. Это очень хороший психотерапевт, он тебе поможет.

Итак, я вышла от врача с рецептом на снотворное, больничным листом и направлением к психотерапевту, решительно настроенная похоронить все это на дне сумки.

· Глава 5 ·

Каждую вторую пятницу у меня отшибает память.

Нажать на домофон.

Подождать щелчка.

Толкнуть тяжелую серую дверь.

Вызвать лифт.

Сжать его маленькую ручку в своей.

Войти в лифт.

Сосредоточиться на закрывающихся створках двери.

Этаж.

Два этажа.

Выйти из лифта.

Сделать двенадцать шагов, отделяющих нас от квартиры.

Слышать его тоненький голосок, дрожащий от нетерпения.

Глубоко вдохнуть.

Наклеить на лицо улыбку.

Позвонить.

Смотреть, как открывается дверь.

— Папа!

— Ну, здравствуй, дружок, как дела? Добрый вечер, Полина.

— Добрый вечер, Бен. Ты привезешь его ко мне в семь в воскресенье вечером?

— Договорились.

— Держи, вот его сумка.

— Давай.

— Пока, дорогой мой! Повеселись хорошенько.

— Пока, мама! Ты тоже повеселись!

Прижать покрепче к себе.

Запомнить его запах.

Устоять перед желанием никуда не пустить.

Уйти.

Слышать, как закрывается дверь.

Стиснуть зубы.

· Глава 6 ·

Мама что, и впрямь рассчитывала, будто переваренная курица и склеенные макароны поднимут мне настроение? Я вдруг подумала: а как же бывало раньше, не бежала ли я прежде всего поплакаться ей в жилетку?

Пока я ковырялась в тарелке, отец тоже с трудом пережевывал еду. Даже мама предпочла начать беседу, вместо того чтобы наслаждаться своим кулинарным искусством.

— Отчего бы тебе не заглянуть вечерком к друзьям?

— Каким еще друзьям?

— К тем, с которыми ты раньше виделась. К Натали и Марку, Жюли, Самире с мужем — не помню, как его звали — или к твоим парижским приятелям, ну, ты знаешь, у кого две маленькие девочки…

— Лучше я останусь дома. Хочу пораньше лечь спать.

— Стоило бы тебе немного развеяться, — вмешался отец. — Ты уже сто лет ни с кем не встречалась, вот и воспользуйся моментом, пока Жюль с отцом.

— В другой раз… Я что-то устала, пожалуй, пойду к себе.

Я сгребла остатки еды с тарелки, сунула ее в посудомойку и, поцеловав родителей, поспешила в свою комнату, чтобы занять себя каким-нибудь сериалом. Конечно, порой я скучала по Натали и Жюли, да и по остальным тоже. Некоторые из друзей иногда звонили, но я никогда не брала трубку. Никого из них после нашего разрыва с мужем я не видела ни разу.

Мое горе эгоистично. Я привыкла разделять свое настроение с другими, только когда оно хорошее. Никого не хочу напрягать. А чужое несчастье напрягает.

За полчаса я успела запустить три сериала и ни на одном не остановилась. Ни один не был достаточно увлекательным, чтобы отвлечь меня от горьких размышлений. Я сама не знала, что со мной происходит. Обычно мне всегда удавалось справляться со своими мыслями. Когда я сосредотачивала их на фильме, книге или любом деле, они мне подчинялись. Но тем вечером они творили, что хотели.

Интересно, засыпает ли сейчас Жюль? Надеюсь, он не очень по мне скучает? Немного скучает, скорее всего. Похоже, он уже освоился в новой обстановке. Вот здорово, если бы и мне было четыре года. Порой задница чешется, до того хочется, чтобы тебя отшлепали! А Бен, скучает ли по мне? Думает обо мне хоть иногда? Наверняка у него уже есть другая. Меня сейчас вырвет этими жуткими макаронами. А может, все еще наладится? Или нет, не наладится. Давно пора выбросить этот дурацкий халат отца. Нет, эта серия — полный отстой. Как он был хорош в черном свитере! И за что это все на нас свалилось? Подбородок актера похож на подбородок Бена. Наверняка он уже начал жалеть. Но я его помучаю. Нет, я сделаю первый шаг. Нет, помучаю. Интересно, может, если я брошусь ему на шею, это и станет для него мучением? Курица получилась просто омерзительной. Чем мне заняться до среды? Ненавижу его. Люблю его. У Жюля на руке синяк. Дитя мое! Как хочется пить! Бену нравился этот сериал. Это доказывает, что и он мог ошибаться. В любом случае не стоит о нем жалеть, у него волосатая задница. Пойду-ка выпью воды.

Родители сидели на диване, разгадывая кроссворд и поглядывая одним глазом на экран телевизора. Мина устроилась между ними, лапами вверх.

— Куда это ты?

— На кухню, выпью воды.

Отец поднялся, а вслед за ним и собака.

— Подожди, я помогу!

Я не удержалась от смеха, видя его воодушевление. Давненько такого не происходило. Воистину, смеяться — это как уметь кататься на велосипеде — никогда не забывается.

— Папа, я умею пользоваться краном!

Довольный, что хоть как-то расшевелил меня, он не отступался:

— Может, хочешь кока-колу или апельсиновый сок? По-моему, у нас даже есть мята….

На помощь ему пришла мама — кто бы мог подумать!

— Не приготовить ли тебе кофе? Хочешь кусочек пирога? Осталось немного в холодильнике. Нужно поправиться, а то на тебя страшно смотреть.

Они суетились вокруг меня, готовые выполнить малейшее мое желание. Я попросила бы, пожалуй, блюдо морепродуктов, лишь бы они поскорее отправились на рыбалку.

— Я хочу просто выпить воды.

У меня было единственное желание: юркнуть под одеяло и найти наконец фильм, который отвлек бы меня от мыслей. Но отец посмотрел на меня жалобным взглядом собаки, брошенной на обочине шоссе. Не говоря ни слова, я вернулась в гостиную и уселась между ними на диване. Этого оказалось достаточно, чтобы их полностью удовлетворить. Еще чуть-чуть, и они принялись бы вилять хвостом.

Отец расположился справа от меня, мама — слева, Мина в ногах, «Эксперты»[6] — напротив. Пока я прикидывала, сколько времени нужно просидеть с ними, чтобы не нарушить приличий, мама воззвала к нашему с папой серому веществу:

— Шесть букв, «досрочный разрыв контракта».

— Какие есть буквы?

— Вторая «а» и четвертая «о». Не могу додуматься, что бы это могло быть…

Взглянув на клеточки, я подумала несколько секунд, прежде чем пришла разгадка. Кажется, мне удалось найти предлог, чтобы поскорее уйти отсюда и нырнуть в постель.

— «Развод», мама. Это «развод».

· Глава 7 ·

Бен был далеко не единственным в этом мире мужчиной, бросившим жену. Я без труда нашла аналогии.

В последнее время я часто вспоминала свою тетю Анну. Муж оставил ее около десяти лет назад после двадцати пяти лет совместной жизни. Она была безутешна, мне редко приходилось видеть кого-то более несчастного, чем она. Я ее очень жалела. Первый месяц. После этого срока, который я сочла достаточным для разрыва, я перестала понимать, почему она продолжает страдать. Он предпочел уйти, он не умер, как она могла говорить, что ее жизнь кончена? Пришло время перевернуть страницу и начать новую. Но сейчас я была близка к ней, как никогда… Великие теории хороши для тех, кто не испытал ничего подобного на практике.

Вечером должны были прийти на ужин мои брат и сестра. Они еще не явились, а мне уже не терпелось, чтобы они поскорее ушли. Точно так же я бы отреагировала сейчас на сообщение о выигрыше в миллион евро или смерти всех моих родных: просто прищурила бы глаза.

В проеме двери моей комнаты появилась голова отца.

— Поможешь мне приготовить запеканку?

На его лице преувеличенная веселость, будто он пытался меня убедить, что чистить картошку бог весть какое увлекательное занятие.

С трудом я поднялась с кровати, на которой с самого утра распласталась, как выброшенная на берег морская звезда. Ладно, может, с готовкой время пройдет быстрее.

Едва мы поставили запеканку в духовку, в прихожей раздался голос сестры. Как всегда, пришла раньше, это наша общая черта: в отличие от матери мы настолько же маниакально точны, насколько та безалаберна, настолько же зануды, насколько та пофигистка. Иногда я думаю, не на улице ли она нас нашла?

Семейство Эммы прибыло в полном сборе. Жером, ее муж, недавно открывший свой пятый филиал в Штатах, и трое детей: пятнадцатилетний Милан, его сын от первого брака, который уже сдавал экзамены на степень бакалавра, дочка Сидни, умевшая здороваться на двенадцати языках в свои пять лет, и Нумеа — поразительный ребенок, спавший ночи напролет с первого дня после рождения; ей исполнилось полгода, и я готовилась сегодня услышать, что она научилась управлять самолетом.

Мне кажется, имена детям они выбирали, наугад тыкая пальцем в глобус[7]. Слава богу, что они ни разу не угодили в Нуази-ле-Сек[8].

Сестра, улыбаясь, протянула руки мне навстречу.

— Отлично выглядишь!

Представляю свой ужасный вид, раз дождалась от нее комплимента. Поблагодарив и поцеловав ее, я приготовилась к началу шоу.

— Жюля дома нет?

— Нет, он у Бена.

— Какая досада! Сидни так хотелось его повидать! Представляешь, она приготовила для него рисунок, и невозможно догадаться, что автор этого шедевра — ребенок! На следующий год запишу ее в художественную студию, нельзя же оставлять без внимания уникальный дар. Ты заметила, как подросла Нумеа? У нее уже два зубика прорезываются, доктор сказала, что девочка очень быстро развивается! Хочешь ее подержать?

— Нет, спасибо.

— И все же тебе придется через это пройти, напоминаю, ты — ее крестная. Она уже хорошо держит головку, не нужно бояться!

— Эмма, помоги мне отнести напитки!

Я молча поблагодарила отца, избавившего меня от неловкой ситуации.

Не знаю точно, когда наши пути разошлись. В детстве мы были неразлучны. Эмма двумя годами моложе меня, но мы всегда росли как близнецы. Ромен родился через пять лет после нее, но ему так и не удалось внедриться в наш дуэт. Сегодня я гораздо ближе к нему, чем к ней.

Не будь Эмма моей сестрой, я бы ее на дух не переносила. Ради бога, пусть бы она без конца восхваляла свою расчудесную жизнь, но при этом хоть немного помнила о тех, кто ее окружает. Но все, что ее не касается непосредственно, нисколько ей не интересно. Если она звонит, значит ей что-то нужно, слушает вполуха, если ты ей что-то рассказываешь о себе, и никогда ни за кого не беспокоится. Я и так от нее ничего не ждала и даже была ей благодарна за молчание в течение последних четырех месяцев.

— Подадим-ка мы аперитив, тогда Ромен быстрее явится!

Отец расставил на подносе стаканы, фруктовый сок, розовое вино и сырное печенье, собственноручно приготовленное по такому случаю. Жером прибавил к этому еще одну бутылку.

— «Шато Пап Клеман 2009»,[9] — возвестил он с деланой небрежностью.

— Но это же безумие! — вырвалось у мамы. — Лучше бы его поберечь для особого случая.

— Собраться всем вместе — это и есть особый случай. Вас ожидает еще один сюрприз, на десерт.

Мама восторженно закудахтала, а сестра не сводила с нее благодарного взгляда.

— Папа, вы мне доставите большое удовольствие, если тоже попробуете.

— Ты же знаешь, я не могу, Жером.

— Что за ерунда! Пригубить гран крю не значит вернуться к пьянству. Ничего общего с вашим обычным пойлом.

Я уже приготовилась было засунуть гран крю в самую потаенную часть тела Жерома (и, ей-богу, я не имела в виду мозг), когда на сцену вышел мой брат.

— Всем привет!

Меня он поцеловал первой, ласково проведя ладонью по моей спине. Безмолвная братская поддержка. Затем поприветствовал каждого, прежде чем объявить, что умирает от голода.

— Тогда вперед! — обрадовался отец.

Мы как раз приканчивали десерт, когда Жером, который на протяжении всей трапезы не переставал намекать на ожидавший нас сюрприз, наконец решил открыть свой секрет.

— Вы все хорошо сидите?

Мы дружно кивнули. Он выпятил грудь колесом, а сестра, явно в курсе дела, заерзала на стуле от нетерпения.

— Помните Пляжный Домик в Аркашоне[10]?

— Что за домик? — спросил Ромен.

— Тот, о котором вы все мечтали!

Когда мы были детьми, родители часто возили нас в Аркашон на выходные. Все втроем мы настаивали, чтобы непременно пройти мимо домика с голубыми воротами, стоявшего у причала. Мы называли его Пляжным Домиком. Он завораживал нас своими большими окнами, цветущим садом и островерхой, уходящей прямо в небо крышей. Однажды я с самым серьезным видом заявила, что обязательно куплю его, когда вырасту. Все тогда долго смеялись.

Жером замолчал, чтобы наше нетерпение достигло предела.

— Ну и что дальше? — спросил брат.

— А то, что перед вами — новый владелец Пляжного Домика! И вы все приглашены провести там лето!

Сестра захлопала в ладоши, отец принялся его поздравлять, мама восторженно закудахтала, дети запрыгали вокруг стола, а брат улыбнулся мне. Я прищурила глаза.

Следующие двадцать минут прошли в бурном обсуждении нашего будущего пребывания в Пляжном Домике. Школьные каникулы начинались через неделю, у мамы в июле отпуск, отец на пенсии, Ромен все еще в поисках работы, а сестра занималась воспитанием детей. Таким образом, решение приняли единогласно: мы поедем туда в июле, пригласив и обеих наших бабушек, чтобы вся семья была в сборе.

— А ты что скажешь, Полина? — спросила сестра.

— Что я должна сказать?

— Тебе июль подходит?

— По графику отпуск у меня в августе, но ничего страшного. Не вздумайте отказываться из-за меня!

Только не это.

— О, нет, Полинка, без тебя мы никуда не поедем! — заявил брат.

— Прости, но я ничего не могу изменить. В следующий раз!

Кратко выразив свое разочарование, все дружно вернулись к тому, что их заботило по-настоящему:

— Бассейн с подогревом?

— Сколько там комнат?

— «Тассимо»[11] есть?

— В саду можно будет оставить машину?

Я рассеянно наблюдала эту сцену, мысленно благодаря шефа за то, что он буквально навязал мне отпуск в августе.

· Глава 8 ·

— Значит, все кончено?

Брат задал мне вопрос, который держал мой мозг в заложниках уже четыре месяца.

В час ночи я провожала до машины Ромена: он уезжал последним.

— Не знаю. Я надеялась, что он передумает, но этого не произошло.

Опершись о дверной косяк, брат зажег сигарету.

— Ты все испробовала?

Несколько минут я молчала, перебирая в памяти мои многочисленные попытки что-то изменить.

— Звонила миллион раз, чтобы сказать, как я его люблю, умоляла, пыталась заманить на свою прежнюю квартиру, где ждала его голой в постели, приглашала на ужин, после которого надеялась освежить его чувства, угрожала, сделала селфи с незнакомцем в баре, только чтобы выложить фото в Фейсбуке, не звонила две недели, надеясь, что он отреагирует на молчание. Да, можно сказать, я испробовала все.

Ромен кивнул, глядя на меня с восхищением.

— Ну и ну! Вот уж не знал, что ты на такое способна! В постели, говоришь, ждала, голая, правда, голая?

— Как червяк.

— Дерьмово.

— Именно так.

Какое-то время мы помолчали. Я замерзла, но мне не хотелось уходить. Впервые за все это время я говорила о Бене. Обычно я уклонялась от темы или старалась общаться только с людьми, которые ее не затрагивали ради меня. У моих родителей, например, это очень хорошо получалось.

— Он говорит, что больше меня не любит, но я уверена, что он ошибается. Когда-то он был от меня без ума. Чувства не могут испариться вот так, в одночасье!

— В таком случае что же произошло?

— Понятия не имею. Последние два года отношения слегка ухудшились… Но я думала, что это просто такая полоса, потом, через какое-то время, все опять наладится. Не мог же он забыть, как мы были с ним счастливы до всего этого?

— Тогда ты должна ему об этом напомнить.

— Что?

Брат бросил окурок на тротуар и выпрямился:

— Раз он забыл о вашем счастье, ты должна ему помочь освежить его память.

— Но как?

— Не знаю, но уверен, что ты найдешь способ. Если ты действительно убеждена, что он тебя любит, ты не должна сдаваться так быстро. Это было бы неправильно.

— Вот и я себе говорю…

— Давай, Полинка, мне пора! Я еще должен увидеться с Томасом и кое-какими друзьями в клубе.

Чмокнув меня в щеку, он запрыгнул в машину и уехал. Пока он не исчез из виду, я махала ему рукой, потом подобрала валявшийся на земле окурок и вошла в дом с единственной мыслью: мне обязательно нужно найти способ напомнить Бену, что мы с ним любим друг друга.

· Глава 9 ·

Ночью я почти не спала. Место снов заняли воспоминания о наших с Беном встречах, хохоте до упаду, взаимных обидах, нашей свадьбе, поцелуях, наших телах, мечтах о будущем, наших взглядах и обещаниях. Он должен вспомнить все.

Я не понимала, как вообще он со всем этим справляется. Мне казалось, что забыть — это вообще самое страшное. Чем больше проходило времени, тем больше я боялась предать забвению его голос, запах, ощущение его кожи. Собирая свой чемодан, я достала из корзины с грязным бельем футболку Бена. Я положила ее в полиэтиленовый пакет, завязала его двойным узлом и спрятала в коробку. Если бы его запах когда-нибудь исчез из моей памяти, я смогла бы там его найти.

Последнее голосовое сообщение Бена я тоже сохранила. Я знаю его наизусть: «Привет, это я. Жюля из школы забрал. Сейчас заскочу за покупками, и мы вернемся домой. Не забудь позвать Натали на эти выходные. Целую».

Теперь в нашей жизни остались только воспоминания. Я не хочу их потерять.

В семь утра меня внезапно посетила мысль, заставившая выскочить из постели. Порывшись в ящике письменного стола моей школьной поры, я достала лист белой бумаги и ручку.

Я села, немного подумала и начала писать.

31 декабря 1999 года

Это произошло 31 декабря 1999 года. У всех на уме тогда была только «проблема 2000»[12]. Я же думала лишь о предстоящей вечеринке. Впервые в жизни в двадцатилетнем возрасте я позволила себе наконец провести новогоднюю ночь без родителей. С подругами по двухгодичным курсам[13] (специальность «помощник директора»), на которые я поступила в прошлом году, мы все распланировали. В семь часов мы должны были встретиться у Жюли — нам оставался час на подготовку — вечерние платья, блестки на декольте, завязки на туфельках и всякое такое — затем поесть в «Пицце Хат» и отправиться в бар «Бодегон», который славился своими самыми лучшими в Бордо новогодними вечеринками. Билеты нам удалось раздобыть благодаря Лорен, флиртовавшей с одним из тамошних барменов. Мое волнение граничило с перевозбуждением, однако в преддверии радостного события мне нужно было сосредоточиться на работе.

Вот уже три недели я проходила стажировку в магазине канцелярских товаров, который поставлял фурнитуру большинству предприятий, школ и учреждений региона Бордо. В моем ведении были заказы, звонки, счет-фактуры, да еще и перепады настроения шефа. Я как раз писала письмо, когда ты внезапно появился в моем кабинете. Даже запомнила слово, которое я тогда набирала: «мягкость».

— Здравствуйте, можно взглянуть на ваш компьютер?

— Почему вы хотите взглянуть на мой компьютер?

— Собираюсь украсть ваши конфиденциальные данные, поскольку работаю на конкурентов.

И ты рассмеялся. Наверное, испугался, что я сейчас дам тебе головой под дых.

— Я пришел проверить, все ли в порядке в вашем компьютере. Ваш начальник опасается, что с переходом в новое тысячелетие могут возникнуть проблемы.

— Вы компьютерщик?

— Нет, я мясник, но это почти одно и то же.

Ты продолжал посмеиваться. Я определенно внушала тебе страх.

— Пока я студент факультета информатики и вычислительной техники, господин Буффар — друг нашей семьи. Мое имя Бенжамен, но все зовут меня просто Бен. Итак, вы позволите?

Я отодвинула кресло и встала, чтобы освободить для тебя место, раздосадованная, что ты посмеялся над моей наивностью и заставил напрасно потерять время, тем более что сегодня я не собиралась опаздывать.

А потом ты присел на корточки, чтобы добраться до системного блока, куртка задралась, джинсы сползли, и на свет божий явились плавки с рисунком из маленьких дедов-морозиков. И тут я пропала.

· Глава 10 ·

Водит мама ничуть не лучше, чем готовит. После второго поворота меня чуть не вывернуло наизнанку, после третьего виража захотелось выпрыгнуть из машины, а после пятой попытки втиснуть автомобиль между двумя другими на парковке я стала мечтать, чтобы кто-нибудь меня удочерил.

Она настояла, чтобы я поехала с ней покупать сливочное масло. Для нее это, казалось, было настолько важно, что я просто не осмелилась отказать. В течение многих лет наши отношения сводились к приемлемому для всех минимуму. После моего ухода из родительского дома в двадцатилетнем возрасте мы встречались только по случаю праздников, болезней и похорон, да и то лишь благодаря неутомимой изобретательности отца, стремившегося хоть как-то сохранить семейные узы. Ровно до того момента, пока у меня не осталось иного выбора, кроме как вернуться в родные пенаты.

Это случилось в последний день моего пребывания на больничном. Вынужденно подчинившись, я отсидела дома весь положенный срок. Правда, я воспользовалась им, чтобы отдохнуть, насладиться Жюлем и продолжать ждать доброго знака от Бена. Но пришло время возвращаться к работе.

— Почему ты поставила машину так далеко от магазина?

Мама не ответила, она напоминала нашкодившую девчонку, которая только что разбила урну с прахом дорогого дедушки.

— Мама, ты слышишь? Поближе наверняка нашлось бы место! У меня нет желания тащиться пешком.

— Я тебя обманула. В общем, мы поехали не совсем за маслом…

— Не совсем? Что это значит?

Наконец она выключила зажигание, припарковав машину на обочине, и начала объяснять, стараясь не глядеть мне в глаза.

— На прошлой неделе я сходила к доктору Шинону, чтобы продлить папе рецепт. Он сказал, что посоветовал тебе обратиться к психотерапевту, однако сомневается, что ты выполнишь его рекомендацию. Тогда мне пришлось это сделать самой.

— Что ты сделала?

— Позвонила доктору Паскье, через четыре минуты он тебя примет.

— Это шутка?

— Вовсе нет. Пойдем, а то опоздаешь.

Внутренний протест залил мне горло свинцом, и я вышла из машины, проследовав за мамой к серой двери. Придется пережить неприятный момент: предстоит единственный визит, который я постараюсь забыть как можно скорее.

10 января 2000 года

Стажировка должна была закончиться 10 января. Каждый предшествующий этому день ты старался под любым предлогом посетить меня на рабочем месте. Очень важное обновление, крайне необходимые настройки, неотложное увеличение оперативной памяти. Воистину я была стажером, на редкость хорошо экипированным с точки зрения новейших информационных технологий.

В последний день ты не пришел. Я не сводила глаз с двери: твои приходы скрашивали долгие унылые дни вынужденного плена рутинной работы. Твой грубоватый юмор, твоя прямота поначалу настораживали меня, ведь я привыкла общаться с людьми, предпочитавшими сдержанность спонтанности.

Когда пришло время уходить, я собрала вещи, попрощалась с коллегами и шефом и отправилась к машине, разочарованная тем, что так и не увиделась с тобой в последний раз. Ни один час провела я, продумывая идеальную для нашего расставания фразу, которая даст понять, что я совсем не против дальнейших встреч, и вместе с тем заставит тебя думать, что идея принадлежит тебе. Тренировалась я перед зеркалом до тех пор, пока она не стала вылетать из моего рта стопроцентно естественно, без сопутствующих пылающих щек и дрожащих пальцев.

К двадцати годам у меня было всего два парня. Первый, Себастьен, поцеловал меня за грузовиком на школьной парковке. Ничего, кроме отвращения, я не испытала, но продолжила с ним встречаться, потому что этим занимались все, значит, и мне нужно было. Как с сигаретами. После двух недель и нескольких укусов мне пришлось сделать неутешительный вывод: в другой жизни Себастьен был бы открывалкой для бутылок. Через какое-то время появился Сирил. Мы с ним жили в одном районе, и немудрено, что закончили в одной кровати. Он был полной противоположностью того, что нам хочется видеть в первом возлюбленном: эгоистичный, злобный, вероломный и насмешливый. С его помощью я избавилась не только от девственности, но и от многих иллюзий. Кроме этих двоих, парни, нравившиеся мне, даже не догадывались об этом. Ну а тебя я не рассчитывала больше увидеть после окончания стажировки. Мне, в общем-то, нечего было терять. Что ж, я решила попробовать что-то предпринять, но ты не пришел в тот день.

Я намеренно долго не заводила машину, беспрестанно озираясь по сторонам в надежде увидеть твои длинные светлые волосы, но впустую. Наконец включила зажигание, подумав, что так даже лучше. Мне не нравилась твоя беспечность, это уж точно. И дырявые джинсы, из которых ты не вылезал, тоже не нравились. Одним словом, ты явно был не моим человеком.

Медленно выехав за ворота, я направилась домой и, только приехав, обнаружила под дворниками листок бумаги.

· Глава 11 ·

Доктору Паскье[14] как нельзя лучше подходила его фамилия, он напоминал сдобную булочку. Я рассматривала его налитые щеки, пока он пробегал глазами записку, которую его собрат по ремеслу передал через мою маму. Лет пятьдесят с гаком, винтажный блондин с бородкой, очки с фиолетовыми стеклами в тон рубашке, на стене за креслом — фотография двух малышей, резвящихся в бассейне. Я даже немного расслабилась в обстановке несомненной нормальности. Единственным психотерапевтом, которого я до сих пор знала, был тот, кто занимался восемь лет назад моим отцом. Суровый, насмешливый и любивший поучать, он привил мне к данному роду врачей стойкий иммунитет, и я дала себе слово никогда не прибегать к услугам этих торговцев счастьем.

— Чем я могу вам помочь?

Голос прозвучал мягко, почти успокаивающе. Если он ждет, что я запою, как соловей, то очень ошибается. Раз я решила молчать, значит, буду молчать. Я еще не разучилась владеть собой.

— Ничем. Меня заставили сюда прийти мама и лечащий врач. Сама я не считаю, что нуждаюсь в помощи психотерапевта. При всем уважении к вам, разумеется.

Он кивнул, не утратив благожелательного выражения лица. Наверняка это для них азы профессии — делать вид, что ты действительно интересуешься тем, что тебе рассказывают.

— Раз уж вы здесь, не хотите ли этим воспользоваться? Мы можем полчаса провести вместе.

Я молча пожала плечами. Он наклонился к записке.

— По мнению моего коллеги, доктора Шинона, вы страдаете от синдрома эмоционального выгорания.

Молчание.

— Очевидно, — продолжил он, — вам пришлось пережить разлад в семье. Не могли бы вы мне об этом рассказать?

Я покачала головой.

Доктор безмолвно сверлил меня взглядом в течение нескольких секунд, так что мне пришлось отвести глаза. Затем он взял со стола одну из книг, открыл на заложенной странице и положил ее передо мной. Голос его приобрел нежность шиншилловой шкурки:

— Развод — это всегда потеря кого-то, но не только. Это потеря также и планов на будущее, потеря жизни, которую вы себе представляли. Траур по былому характерен для всех видов потерь, и он включает пять стадий. Сначала это отрицание: мы находимся под действием шока, ничего не чувствуем, держим удар. Затем приходит гнев на себя и других, нам непонятно, почему это произошло именно с нами. Потом наступает время торга, попытки заключить сделку с совестью или судьбой: мы готовы на все, лишь бы повернуть время вспять и не допустить произошедшего. И только после этого следуют депрессия и принятие. Стадии могут выстраиваться одна за другой, но могут приходить и вразброд. Продолжительность их тоже бывает разной. На каком вы сейчас этапе?

Лучше бы смолчать, но не могла же я, в самом деле, позволить ему нести черт знает что?

— Как вы не понимаете… Я никого не потеряла, но муж утратил ко мне чувства. Нет причин для траура. Мне просто нужно ему помочь обрести их снова.

Он кивнул, выражая сочувствие.

— Значит, торг…

Кажется, булка начинала мне нравиться.

— Да нет здесь никакого торга, я борюсь за нас, наше супружество. А что я должна, по-вашему, делать? Сдаться только потому, что ему кажется, будто история нашей любви подошла к концу? Я убеждена, что он все еще меня любит. Впрочем, нет, если уж начистоту, я не уверена в этом до конца. Но каждый раз, когда я пытаюсь думать по-другому, когда представляю, что мужчина моей жизни смотрит на меня как на пройденный этап, передо мной вырастает гора, и я не могу ее преодолеть. Называйте это торгом, если хотите, но только я не могу с этим смириться. Каждый день я описываю одно из воспоминаний о нашей любви и посылаю ему. Если он меня еще любит, он вернется. Если нет, вот тогда я могу начать свое погружение в траур. Но только не сейчас. Еще рано. Я не готова.

Доктор Паскье поднял руку, прерывая меня.

— Прием окончен.

— Как, уже?

— Да, уже. Давайте карточку[15].

Я стала рыться в сумке, спрашивая себя, что это меня вдруг потянуло на откровенность? Нет уж, такое не должно повториться, я не из тех, кто открывает душу первому встречному-поперечному, каким бы спецом тот ни был. Если он, с этим его сострадательным видом и готовыми формулировками, думает, что со мной дело в шляпе — он сильно ошибается.

Вернув мне карту, он забрал чек и посмотрел на свое расписание.

— Увидимся через пару недель? — сказал он.

Мне хватило пары секунд, чтобы сделать встречное предложение:

— Может, лучше на следующей неделе?

· Глава 12 ·

Говорят, что если как следует выговориться, сразу почувствуешь облегчение. Хотела бы я знать тогда, почему, с тех пор как я попала к этому чертову психотерапевту, я не переставала вновь проживать тот момент, когда обрушилось мое прежнее существование.

«Я хочу, чтобы мы развелись».

Пять слов. Две секунды. Одна фраза.

Для того чтобы жизнь пошла под откос, мало что нужно.

Я только что уложила Жюля, это было в пятницу вечером. Бен вернулся раньше обычного, и я обрадовалась: вот уже много недель подряд я проводила вечерние часы в одиночестве, а сегодня у нас появлялась возможность вместе посмотреть начало фильма. Ради такого случая я даже решила сходить за шоколадными конфетами для нас обоих.

Он сидел на диване, когда я вернулась в гостиную. И выглядел совсем не как человек, которому хочется шоколада. Я спросила, все ли у него в порядке, на что он ответил: «Сядь». Сердце у меня заколотилось, я подумала, что случилось что-то важное. И, как выяснилось, я не ошиблась.

— Я хочу, чтобы все закончилось, Полина. С нами что-то не так. Дальше это не может продолжаться, мне жаль…

— Да с кем что-то не так? — еле выговорила я.

— С нами, с тобой, со мной, со всеми! Мы больше не понимаем друг друга, что толку цепляться за брак. Ведь мы еще молоды и не должны отравлять друг другу жизнь.

Его слова прозвучали настолько фальшиво, что я даже решила, что он просто воспроизводит одну из фразочек сериала, который мы так любили смотреть вместе. То, что он сказал, не имело ничего общего с нашей жизнью.

— Ты шутишь, ведь да?

Я взглянула на него с надеждой. Сейчас он рассмеется и достанет спрятанную за занавесками камеру.

— Да нет, я серьезно, Полина. Не делай вид, что ничего не видишь, пожалуйста. Не усложняй. Мы месяцами молчим, а если и говорим, то только о Жюле, ты никогда не хочешь обсуждать то, что гложет нас обоих, и я уж не помню, когда мы с тобой в последний раз занимались любовью.

Голова у меня пошла кругом, мне показалось, что все это происходит не со мной, а с кем-то другим. Я поднялась с дивана, взяла пульт и включила телевизор.

— Полина, выслушай меня.

Я принялась жать на пульт, отыскивая канал, который нравился нам обоим. TF1, France2, France3, France5, M6, Arte, C8…

— Полина, пожалуйста…

Голос его становился все мягче, в то время как слова делались все жестче.

W9, TMC, NT1, NRJ12…

— Я хочу, чтобы мы развелись, Полина. Я больше тебя не люблю.

NRJ12. NRJ12. NRJ12.

Мы довольно долго просидели молча. Слова застряли у меня в горле. Да и что я могла бы ответить? Что когда-то мы поклялись любить друг друга, пока смерть не разлучит нас, и оба вроде как живы? Что просто пришла черная полоса, будут и другие, но мы все их успешно преодолеем? Что да, мне сейчас совсем не сладко, но я сделаю над собой усилие? Что я его ненавижу?

Он вышел из гостиной, потом вернулся с одеялом и подушкой.

Ночь я провела одна в супружеской постели, борясь с желанием пойти к нему, чтобы он меня поскорее утешил. Всю бессонную ночь я пыталась взвесить, насколько это вероятно. Утром, как утверждала житейская мудрость, он скажет мне, что сожалеет, что у него крыша поехала и он наговорил мне бог знает что, и на работе у него сейчас полный кавардак, а летом мы втроем отправимся на отдых…

Все же я решилась и пришла в гостиную, легла рядом, прижавшись к нему всем телом. Он спал, хотя в спину ему упирались пружины, а сам он недавно нанес сокрушительный удар нашему браку. Я нежно прикоснулась губами к его губам, он открыл глаза и несколько секунд не сопротивлялся поцелую, а я тем временем погружалась в блаженное успокоение, но затем он отодвинулся от меня.

— Прекрати, Полина! Я же сказал, все кончено.

Я больше не была его милочкой, его сердечком, его котеночком. Теперь я стала Полиной, камешком в башмаке.

Внезапно меня охватил гнев, мощная преграда, способная сдержать волны печали, которые уже грозили меня затопить.

В бешенстве оттого, что он меня оттолкнул, а я выставила себя перед ним в смешном свете, я пулей выскочила из-под одеяла. Схватив чемодан, я принялась запихивать в него вещи, наблюдая за реакцией Бена. Я собиралась уйти и забрать сына, но муж не воспротивился ничему, а продолжал сидеть на диване, обхватив голову руками.

— И куда вы пойдете? — спросил он, когда я сказала Жюлю попрощаться с папой.

— К родителям.

— Ты можешь остаться здесь.

— Нет, не могу.

— Как я смогу видеться с сыном?

— Достаточно спросить, когда захочешь. Это был твой выбор, не мой.

Он с силой прижал ребенка к себе, сказал: «До скорого, старина!», и я почувствовала, что мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Бен проводил нас до двери. Жюль вышел из квартиры очень довольный тем, что мы поедем к дедушке с бабушкой, и когда я в последний раз посмотрела на мужа, то увидела, что он плакал. Повернувшись к нему спиной, я ушла из дома, который когда-то считала своим. Не успела я сделать и пары шагов, как дверь почти бесшумно закрылась. Не ожидала я, что дверь может быть настолько деликатной.

Несколько секунд после того как дверь закрылась, я стояла, будто вросла в пол, не в силах пошевелиться. Но тут Жюль, мой маленький, любовь моей жизни, схватил меня за руку и, подпрыгивая, потащил к лифту.

15 января 2000 года

«Встретимся перед мэрией в субботу в 16.00». Это было в записке, которую я нашла под дворниками. В двадцать минут пятого я уже собиралась убраться восвояси, но в это время ты как раз подрулил на старенькой «Визе».

— Прости, у меня на работе возникли неприятности!

Тогда впервые я увидела тебя вне стен офиса. Ты показался мне меньше ростом, но вместе с тем и более привлекательным. На тебе были джинсы, куртка-пуховик и шапочка. Я вырядилась в самое свое красивое платье, скрывавшее покрывшуюся от волнения мурашками кожу. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать, но потом ты кивнул, показывая на свою машину.

— Сядешь ко мне?

Я пересела в «Визу», ты включил зажигание, но двигатель не завелся, я посмотрела на тебя, и ты улыбнулся. Попытался снова, и на этот раз получилось. Тогда ты шутливо поцеловал руль и попросил «бибику», чтобы она тронулась с места, я засмеялась, «бибика» повиновалась, и мы выехали на дорогу, ведущую в Аркашон.

— Думаю, мы отлично развлечемся! — сказал ты.

— Не сомневаюсь!

Родителям я сообщила, что собираюсь провести вечер у моей подруги Натали. Вероятно, они не увидели бы ничего особенного в моем свидании, но я все же воздержалась от того, чтобы сказать правду. А что, если он окажется серийным убийцей?

Мои сомнения возросли, когда машина начала дергаться и ехать рывками. Они сменились почти полной уверенностью, когда мотор окончательно отдал богу душу. Мы находились среди сосен, ближайшая деревня лежала в нескольких километрах отсюда, наступал вечер, и теперь, вне сомнений, ты сделаешь это — отрежешь мне голову с помощью пилы, спрятанной в большом черном рюкзаке, валявшемся на заднем сиденье, а затем положишь ее в коробку, как в фильме «Семь»[16].

Сколько ни старался ты оживить «бибику», все было напрасно. На несколько секунд ты прислонился лбом к рулю, чтобы придать себе мужества, а потом расхохотался.

— Знаешь, куда я собирался тебя отвезти?

— Не знаю, — ответила я недоверчивым тоном.

— На дюну Пила[17], полюбоваться закатом. Смотри, я приготовил все, что нужно.

Ты открыл черный рюкзак и вытащил оттуда одеяло, свечи, бутерброды, бутылку игристого вина и пластиковые фужеры.

Я тоже рассмеялась. Выходит, головы я не лишусь. Успокоенная, я тут же изложила тебе свою идею, и ты сразу же согласился.

Так мы провели наш первый вечер на заднем сиденье издохшей «Визы», разделив одно одеяло, бутерброды с паштетом и пузырьки игристого в разгар января.

К полуночи мы уже успели рассказать друг другу о том, как мы живем, о мечтах на будущее, планах изменить мир с высоты нашего двадцатилетнего возраста, но так и не осмелились поцеловаться.

В конце концов нам удалось остановить автомобиль, который довез нас до мэрии. Ты проводил меня до моей машины, я поблагодарила тебя, а ты сказал: «Это тебе спасибо», я пристегнулась, и тогда ты наклонился и поцеловал меня в губы нежным поцелуем, приятно пахнувшим паштетом.

· Глава 13 ·

— Мам, а когда мы вернемся домой?

Жюль в своей пижамке с Базз Лайтер[18] распластался на мне всем телом, пока я слегка почесывала ему головку. Таков был наш ежевечерний ритуал перед сном, до того как отправиться чистить зубы и в туалет. Моя мама, сидевшая рядом с нами на диване, следила за моей реакцией.

— Теперь наш дом здесь, котеночек.

Он отпрянул и округлил глаза от изумления.

— Нет, мам, это же дом дедушки и бабушки! А я хочу жить вместе с папой!

Я продолжала улыбаться так, словно мое сердце не обливалось кровью.

— Скоро ты поедешь к папе, дорогой. А пока Светик хочет пожелать тебе спокойной ночи!

Он скрестил руки на груди и набычился.

— Нет, я не буду спать!

— Послушай, Жюль, уже поздно, завтра нужно в садик, давай!

— Ну, пожалуйста, мама, давай еще поласкаемся!

Я уже почти сдалась, как это бывало каждым вечером, но тут раздался голос моего отца:

— Думаю, этот малыш сейчас достанется мне, и я его съем!

Слова его всегда производили немедленный эффект: Жюль начинал бегать, взвизгивая, пока дедушке не удавалось наконец его изловить, чтобы покрыть животик внука звучными поцелуями. Несколько мгновений я созерцала это веселое действо, давая волнам смеха стереть мою тревогу.

Последние две ночи Жюль снова обмочился в постели. Мне придавало сил то, что вроде бы сын не страдал от нашего разрыва. И все же я не чувствовала полной уверенности, и это причиняло мне боль. Я уже предвидела, как через несколько часов сын заплачет и позовет меня, потому что постель его будет мокрой. Он будет дрожать, просить прощения, а я стану его утешать, говорить, что он еще маленький, а маленькие имеют право мочиться в постель, возьму его на руки, чтобы согреть, переодену, и он закончит ночь в моей постели, раскинув руки и ноги так, что мне придется постараться не свалиться на пол. Но нет таких жертв, которые мать не принесла бы, чтобы с невинного детского личика никогда не сходила светлая улыбка.

Для моего ребенка я была готова на все. Могла есть холодную еду, миллион раз смотреть «В поисках Немо»[19], не мечтая превратить его в несчастную рыбешку, отдать последний кусочек любимого лакомства, не обращать внимания на затекшую руку, если сын засыпал на моем плече, прикреплять солнцезащитный козырек «Машинки» в своем автомобиле, вставать сотню раз за ночь, не показывая клыков, бесконечно слушать песенку Рене Крота[20], восторгаться бусами из сухих макарон, улыбаться, когда он меня будит, засовывая палец в ухо, есть вместе с ним овощи, которых он не любит, сохранять спокойствие, обнаружив свой телефон в унитазе, выковыривать из волос пластилин, часами бродить по парку, вытирать, если его вдруг вырвет, без звука соглашаться на игрушки, «дополняющие» интерьер квартиры, превращаться в лошадку, диван, батут или горку, подавлять крик, когда ночью босиком наступаешь на валяющуюся игрушку, соглашаться на то, что кто-то щиплет тебя за «эти штучки», похохатывая, мириться с растяжками и складками, заменившими мне плоский когда-то живот, отменять потрясающий уик-энд, потому, что к нам пожаловала ветрянка, заменять грубые слова смешными, хлопать в ладоши, если он пописал в горшок, чревовещать за плюшевого медвежонка.

Я бы не вынесла, если бы сын стал несчастным.

После массированной атаки дедушки Жюль начал икать. Воспользовавшись передышкой, я схватила его в объятия.

— Ну, все, малыш, пойдем спать!

Он принялся меня отталкивать, цепляясь за дедушкину шею.

— Нет, не хочу с тобой! Хочу с дедулей!

Отец посмотрел на меня вопросительно. Я знаком дала понять, что согласна, и помахала рукой моему сокровищу, пока они направлялись в детскую. Мама похлопала по дивану рядом с собой, приглашая меня присесть. Мина вздохнула, нехотя одну за другой спустила лапы вниз и сползла на пол.

— Выпьешь травяной настойки?

— Нет, спасибо.

— Посидишь с нами немного?

— Да нет, я пойду в свою комнату, посмотрю что-нибудь.

— Малыш, кажется, не совсем в порядке.

Я подняла глаза к небу.

— Он просто немного устал, всю неделю он ложился позже обычного. Перестань беспокоиться по пустякам, мама.

Но мама нашла ранящие слова и произнесла их, глядя мне прямо в глаза:

— Можешь притворяться, что у тебя все хорошо, сколько твоей душе угодно. Но нельзя закрывать глаза на то, что это отражается на твоем сыне. Ребенку плохо, тебе следует взять себя в руки.

— Да что это значит — взять себя в руки? Не вижу связи! Согласна, возможно, Жюль немного выбит из колеи, но ведь его родители только что разошлись, что в этом необычного?

— Думаю, что проблема не в том. Он страдает оттого, что видит тебя несчастной. Такие вещи бесполезно скрывать, дети все впитывают как губки. Недавно в нашей больнице читали лекцию на эту тему, в ней говорилось, что нет ничего хуже, чем демонстрировать настроение, противоположное тому, что ты испытываешь на самом деле. В этом содержится тревожный посыл.

Мама всегда знала, что лучше для моего ребенка. Во-первых, потому, что она — моя мама, а во-вторых, потому, что она акушерка. Двойной аргумент.

— Бен обязательно вернется, мама. И всем сразу станет легче.

Она на меня посмотрела так, словно я только что снесла яйцо.

— Пора бы тебе, Полина, прийти в себя. Бен может вернуться, а может и не вернуться. Тебе нужно двигаться вперед, твоя жизнь продолжается.

Мне совсем не хотелось все это выслушивать. Как же они меня достали с их желанием, чтобы я двигалась вперед! Я остановилась, не выключив мотора, и просто жду, когда Бен вернется и вновь займет пассажирское сиденье. Неужели так трудно это понять?

Поцеловав маму, я пожелала ей доброй ночи.

Я уже устроилась на кровати, когда мой телефон зазвонил. Пришло сообщение. Как я поступала каждый раз, я вновь обратилась с мольбой к богу телекоммуникаций: «Сделай так, чтобы это был он!»

Разблокировала экран. Бог существует.

От кого: от моей любви.

Текст сообщения: «Мы можем увидеться?»

· Глава 14 ·

Когда я пришла, он меня уже ждал. Я направилась к его столику, пытаясь не анализировать ни его первый шаг, ни застывшее на его лице выражение крайней важности, с которым он уставился на экран телефона. Когда в ответном сообщении я спросила, зачем нам нужно увидеться, Бен написал, что хотел бы поговорить со мной «вживую», и поставил смайлик. Я на всякий случай подкрасила ресницы водостойкой тушью.

Он убрал телефон, заметив меня, и смотрел на меня без улыбки, пока я усаживалась напротив. Сердитый смайлик.

— Привет, Полина!

— Привет…

— Выпьешь что-нибудь?

Взглянув на стоящее перед ним пиво, я заказала апельсиновый сок.

— Зачем ты хотел меня видеть?

Он отпил глоток и поджал губы, как он это делает каждый раз, когда чем-то смущен. Бен выглядел напряженным, я старалась справиться с дрожащими руками, он не улыбался, а я, пожалуй, слишком много улыбалась. Люди наверняка должны были подумать, что это наше первое свидание. Кто бы поверил, что раньше мы с ним целовались часами напролет, что он держал меня за руку, пока я рожала нашего сына, что мы знали друг друга до мелочей, что, по его словам, я всегда была для него самым главным человеком в жизни. Кто бы мог подумать, что мы носили с ним одну фамилию?

С того момента, когда я получила его послание, мои надежды, которые мне удалось сжать до совсем маленького шарика, стали рваться наружу. А что, если он передумал? Что, если осознал ошибку? Вдруг ему меня не хватает?

— Нам нужно продать квартиру.

Мое сердце упало и разбилось вдребезги.

Он продолжил:

— Мне трудно там жить. Я связался с одним агентством недвижимости, и мы сможем получить приличную сумму. Справился и насчет кредита, мы можем переводить деньги по раздельным счетам и даже досрочно его погасить, но это не обязательно. Что ты думаешь?

— …

— Полина, ты ничего не скажешь?

— Можно задать вопрос?

Он кивнул.

— Как тебе это удается?

— Что удается?

— Справляться с этим? Как ты можешь жить без нас? Твою мать, Бен, как ты можешь оставаться настолько равнодушным? Ты превратился в незнакомца, тебе непременно нужно быть таким отстраненным? Это же я… Полина, твоя жена!

На миг он оцепенел, потом запустил руку в свои локоны и начал их взъерошивать.

— Я стараюсь об этом не думать, не оглядываюсь назад. Мне было слишком тяжело, Полина, я с этим не справлялся.

— Неужели я причинила тебе столько зла?

Ответа не последовало.

— Ты получаешь мои письма?

— Да.

— Хорошо. Я хочу кое о чем тебя попросить: дай мне время до конца июля. К тому времени я закончу посылать тебе свои воспоминания о нашей жизни. Если это не заставит тебя передумать, мы продадим квартиру и разведемся. Ты не против?

— Полина…

— Пожалуйста.

Он вздохнул.

— Ладно, если ты хочешь. Так и поступим.

Я отпила соку, оставила мелочь на столике, поднялась и ушла.

Правильно я все-таки сделала, что накрасилась водостойкой тушью.

14 февраля 2000 года

Был День святого Валентина. Я еще никогда не приходила к тебе домой.

Ты жил вместе с родителями, но в изолированной комнате, устроенной в старом гараже. У тебя даже имелась собственная ванная. Уже стемнело, мы возвращались из кинотеатра «Француз», где показывали «Титаник» в оригинальной версии. После выхода этого фильма я видела его не меньше пяти раз в кинозале и столько же на видеомагнитофоне; я наизусть знала все реплики Розы и взгляды Джека, но при каждом просмотре неизменным оставалось одно: когда она садилась в спасательную шлюпку, оставив его на деревянном обломке, глаза мои превращались в фонтан.

Я все еще всхлипывала, входя в дверь твоей комнаты. Вид ее меня сразу успокоил, она была обставлена с большим вкусом. С большим вкусом шестилетнего ребенка. Идя вслед за тобой и на ходу разглядывая все вокруг, я присела на раскладной диван между корабликом из «Лего» и стеллажом, уставленным модельками машин.

Ты встал рядом со мной. Мы оба знали, зачем мы здесь, уж точно не для того, чтобы собирать конструктор. Мы долго целовались, но никто не осмеливался на жест, который позволил бы нам перейти на следующий уровень. До встречи с тобой у меня это было дважды, да и у тебя вряд ли больше. Я надела самые красивые трусики, и ты упал в мои душистые объятия.

Целых пять минут ты не мог расстегнуть бюстгальтер, наконец я сама это сделала, ты лег на меня, едва не задушив, и тогда я села сверху, наверняка придавив все твое хозяйство и чуть не лишив мужской силы. Ты принялся мять мои груди, пока они не изменили форму, а тем временем моя рука ласкала тебе низ живота, не осмеливаясь подобраться слишком близко к «носу Буратино», так что наш первый раз рисковал обернуться полным провалом, но тут ты неожиданно зарылся лицом у меня между бедер. Я пыталась справиться со своим голосом, сдержаться, но мои громкие стоны перекрыли звук открывающейся двери. Первое впечатление обо мне у твоей матери было таким: девица на грани оргазма держит между ног голову ее сына, чье лицо украшено кудрявыми «усиками».

· Глава 15 ·

В садике был утренник, посвященный началу нового учебного года. Вот и закончился первый год пребывания Жюля в детском саду. Мне так хорошо запомнился этот день, словно все произошло вчера.

Как только мы вошли, Жюль тут же выпустил мою руку и бросился к приятелям. На нем был костюм садовника, на Итане — морковки, на Анне — клубники. Тема выступления хранилась в секрете, но мы тем не менее успели получить немало подсказок.

Мама взяла меня за руку и шепнула прямо в ухо:

— Здесь Бен.

Я проследила за ее взглядом. Он сидел в первом ряду, перед самой сценой. Рядом с ним была его мать, которая тут же отвернулась, делая вид, что меня не видит. Бен встал и направился к нам. С моими родителями после развода он виделся впервые.

Поприветствовав меня кивком, он поцеловал маму и протянул руку отцу, который сдержанно ее пожал. Несколько секунд мы простояли молча, сами вполне заслуживая ролей в каком-нибудь спектакле, затем он махнул нам рукой и пошел в сторону Жюля, который только крикнул ему издалека «Здравствуй!», слишком увлеченный игрой с Тео-Луком-Пореем. Волей-неволей Бену пришлось вернуться к своей матери невозмутимой походкой «мне на все наплевать», однако понурые плечи говорили о другом.

— Так ему и надо, — прошептала мне мама.

Я кивнула, борясь с желанием пойти к нему и поскорее его утешить.

Праздничный концерт начинали самые младшие. Группа Жюля. Пока директриса заканчивала приветственную речь, дети готовились к выходу на сцену.

Я достала фотоаппарат из футляра, проверила, есть ли в кармашке запасная батарейка, и доверила видеосъемку моему отцу.

Директрисе зааплодировали, потом раздалась музыка, и на сцену, танцуя, вывалилась целая корзина фруктов и овощей. В сторонке, ожидая своей очереди, переминался с ноги на ногу мой малыш с перекошенным ртом. Я прекрасно знала, предвестником чего было это страдальческое выражение, оно не обещало ничего хорошего. Я стала приветственно махать ему, посылать воздушные поцелуи и улыбки, чтобы его подбодрить. Все напрасно. Когда ребенок хотел по-большому, это оказывалось сильнее всего.

Отец мой тоже заметил.

— Надеюсь, он сумеет сдержаться…

— Он не сможет, это было бы чудом.

Наконец мой маленький садовник вышел на сцену вприпрыжку, с лейкой в руке. С сосредоточенным лицом он останавливался перед каждым из своих товарищей, стоявших на коленках, и делал вид, что поливает их. Впервые в жизни я волновалась, видя, как орошают водой морковку. Все испортилось, когда дело дошло до огурца. Внезапно Жюль выпустил из рук лейку и схватился за попку, пританцовывая на месте. Он не отрывал глаз от моего лица, словно моля о помощи. Я защелкала пальцами изо всех сил, чтобы остановить действо, но это не сработало.

Я вскочила и поспешила к воспитательнице, чтобы попросить ее увести моего сына со сцены. Жюль понял и побежал прямо ко мне. Остальное случилось в мгновение ока. С глазами, полными слез, он споткнулся о «корешки» Лука-Порея и растянулся во всю длину. Он немедленно поднялся на ноги и начал пятиться назад, увидев, что разорвал фартук. Все его личико было мокрым от слез. Я стала показывать ему жестами, чтобы он бежал ко мне, но он продолжал пятиться, приближаясь к краю сцены. Я уже кричала во весь голос, зрители кричали, воспитательница кричала, и наконец ножка Жюля оказалась в пустоте, перед тем как туда рухнуло его маленькое тело.

27 мая 2000 года

— О, да вы поменьше ростом, чем ваша предшественница!

Именно эта фраза дала старт моим отношениям с твоей мамой. Правда, ты меня предупредил: твоя мать и благожелательность всегда старались держаться друг от друга подальше.

Я почувствовала, как твоя рука крепко сжала мою, когда мы вместе переступили порог дома, в котором ты вырос.

Сам Людовик XIV не украсил бы его иначе: дуб, позолота, гобелены, натюрморты, заслуживающие своего названия[21], кресла, обитые бархатом, семейные портреты, бронзовые статуэтки и прямо посреди гостиной — стол, уставленный настоящим фарфором и серебряными приборами.

— Присаживайтесь, мы сразу начнем с еды.

Суд состоял из трех заседателей: твоей матери, отчима и его пятнадцатилетнего сына. Семейство было в полном сборе, в отличие от меня, распавшейся на мелкие кусочки.

Допрос проходил крещендо. К концу главного блюда все уже знали, что я люблю устрицы и не очень — стручковую фасоль, что я на год тебя старше, что у меня был кот по кличке Нестор, и, уж конечно, что я еще не закончила учебу и потому пока не зарабатывала, но учиться мне нравилось, слава богу, мои родители до сих пор живут в браке, мама по специальности акушерка, а отец раньше работал на заводе, что нет, разумеется, они не шикуют, да, снимают жилье, нет, можно чувствовать себя вполне счастливой, даже если ты вырос в скромной семье, да, я представляю, чем они занимались всю жизнь и не скажу, чтобы это приводило меня восторг, да, я охотно съем еще немного жаркого.

На втором кусочке десерта твой отчим и его кустистые брови задали мне дополнительный вопрос:

— А почему вы решили встречаться с Бенжаменом?

Намек на то, что мы из разных социальных кругов, был завуалирован едва-едва. Честно говоря, мне трудно было понять их озабоченность. Ты рассказывал, что мать происходила из состоятельной семьи, которая впоследствии разорилась, то есть богатства там не было. Кроме того, она считала, что ты обязан сам себя содержать, и не давала тебе ни гроша. Будь я нацелена на богатенького, уж точно, успела бы обучиться прицельной стрельбе.

Ты смотрел на меня, улыбаясь:

— Можешь сказать им правду.

Кровь прилила мне к лицу.

— Что значит «правду»?

— Объясни, почему ты на самом деле со мной.

Я пробормотала что-то, пытаясь найти ответ в твоих глазах.

— Полина не осмелится признаться, — продолжил ты, приковав к себе внимание семейства, — но она со мной по единственной причине.

Троица наблюдала за твоим ртом в ожидании. И ты решил их добить, чтобы не мучились.

— Потому, что я очень хорош в постели.

Я отчетливо видела, как в их глазах застыл ужас. А ты прыснул со смеху, прежде чем проглотить кусочек пирога. Больше никто из них не раскрыл рта. В тот вечер, когда ты проводил меня до дома, я впервые сказала: «Я тебя люблю». Уточнив, что вовсе не только за то, на что он намекнул за столом.

· Глава 16 ·

В коридоре перед рентгеновским кабинетом было полным-полно народу. Меня не пустили туда вместе с сыном, но врач «Скорой» меня обнадежил. У Жюля сработал защитный рефлекс, и он приземлился на руки, а голова осталась невредимой.

Бен сидел рядом. Мы не обменялись ни единым словом с тех пор, как сюда приехали. Почти парализованная от страха, я и не думала о том, чтобы завязать разговор. Мой малыш, мое сердечко, сейчас там один, пока незнакомые люди его обследовали. Наверное, он сейчас в ужасе, у него все болит, и я считала секунды, чтобы время шло быстрее.

Не знаю, какие воспоминания он сохранит от своего детства. Мне неведомо, каким образом мозг отбирает то, что должно остаться в памяти, а что будет предано забвению. Когда мне было шесть лет, я однажды упала с дерева и разбила лоб. С тех времен у меня сохранились шрам и отрывочные воспоминания. Как меня на руках нес отец. Как кричала мама. Кровь, заливавшая мне глаза. Плохие моменты врезаются в память сильнее, чем хорошие. Последние я тщательно заношу в тетрадку с момента рождения сына. Немножко для него, немножко для себя. Тетрадку эту я отдам ему в день его восемнадцатилетия, положив ее большую голубую картонку вместе с первыми башмачками, пустышкой, мягкой игрушкой и первой медицинской картой. Если бы я могла, то все плохие воспоминания я бы сложила в другую коробку и сожгла ее.

— Я пошел, — заявил вдруг Бен, поднимаясь с места.

— Как это «пошел»?

— Мне нужно кое-что сделать сегодня вечером, я никак не могу отложить. Доктор сказал, что нет ничего серьезного, ведь ты будешь меня держать в курсе, не так ли?

— Ты шутишь, Бен?

— Ой, вот только не надо… не начинай… Я же пришел, не старайся упрекнуть меня, что я плохой отец! Мы здесь сидим больше двух часов, и теперь мне нужно уехать. Ты сможешь позвонить, когда выяснится, что с ним?

Разбей я сейчас ему челюсть, доктора долго искать не пришлось бы — мы как раз находились в подходящем месте.

— Нет, не позвоню. Хоть это ты мог бы сделать сам? Тебе не приходит в голову, что ему было бы приятно видеть рядом отца?

— Вот в чем твоя проблема, Полина. Ты думаешь за сына. Ты всегда думаешь за кого-то. Жюль даже не обратит внимания на то, что меня нет рядом. Оставь свои перфекционистские штучки. Я веду себя так, как могу.

Он кивнул, раскрыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал. Я погрузилась в созерцание рисунка на стене, чтобы удержаться и не сказать ему: «До свидания!»

Едва он ушел, как ко мне подбежал Жюль в сопровождении медсестры. Глазки у него покраснели от слез. Он сообщил, что у него перелом запястья, очень распространенный у детей. Шесть недель ему придется провести в гипсе, потом еще три месяца он должен быть очень осторожным с этой рукой, чтобы вновь ее не сломать. Я его внимательно выслушала, спрашивая себя, сколько мне потребовалось бы упаковочной пузырчатой пленки, чтобы полностью завернуть в нее моего драгоценного мальчика.

· Глава 17 ·

Чемоданы были уложены в багажник, Мина разлеглась на заднем сиденье, отец ставил галочки в списке, пока мама проверяла, не забыли ли они чего-нибудь. Это был день великого исхода ради семейного отдыха в аркашонском домике.

— Ты уверена, что не затоскуешь, если мы оставим тебя одну? — настаивал отец.

— Прекрати, пап! Что, я не могу прожить месяц без родителей? Знаешь, девочка успела вырасти.

— Знаю, знаю, но ты никогда не жила одна. Когда Бен заберет Жюля в отпуск?

— Завтра.

— Тебе трудновато будет. Лучше бы уж мы находились рядом.

— Дай ей спокойно подышать, в конце концов, — прервала его мама. — Вечно ты над ней трясешься. Неудивительно, что она так же себя ведет с малышом…

— Как я себя веду?

— Сама знаешь… Как следует закрывай дверь, если будешь уходить, с каждым годом в летнее время краж в нашем районе становится все больше. На столе в кухне я кое-что для тебя оставила, увидишь. А где Жюль?

Я позвала сына, убежавшего в сад, и тот получил свою порцию объятий и поцелуев на ближайшие недели. Отец сделал еще одну попытку:

— Жаль все-таки, что ты не сможешь поехать с нами…

— Папа, я работаю.

— Но ведь ты могла бы приехать на выходные.

— Хорошо. Посмотрим. Приятного вам отдыха!

Родители уселись на свои места, машина тронулась, выехала из ворот и стала удаляться. И по мере того как она уменьшалась, возрастало мое чувство облегчения. Отец прав, я никогда не жила одна, но жить вместе с родителями тоже далеко не сахар.

Не раз я слышала, что маленькой я постоянно цеплялась за юбку мамы. Она даже называла меня пиявкой. В свое время я мечтала выйти замуж за папу и рыдала от безысходности, узнав, что рано или поздно им предстоит умереть. Я писала им стихи, в которых клялась, что никогда их не оставлю. Нет, судьбой мне не было предназначено стать той, кто надеется на свой органайзер, чтобы он напоминал о необходимости позвонить родителям. Теперь они очень стараются, чтобы отношения у нас оставались хорошими. Но перелом невозможно срастить одной только мазью.

Я зашла в дом, следом за мной вбежал Жюль.

— Давай, сынок, мы идем в ванную!

Он замирает на миг, скрестив руки на груди.

— Нет, не хочу в ванную! Хочу смотреть мультики!

— Жюль, не начинай! Пора в ванную, ведь ты уже посмотрел две серии «Чупи»[22], сейчас будем мыться, а потом поедим. Ну, быстренько!

Он не сдвинулся с места, его личико пылало обидой:

— Ты — плохая! Я с тобой больше не дружу!

Еле сдерживаясь от смеха, я взяла его на руки, чтобы отнести в ванную. Мы и так полностью выбились из графика на эти выходные. У меня нет больше времени на переговоры.

Проходя мимо кухни, я вспомнила мамины слова: «я кое-что для тебя оставила».

Я приблизилась к тому, что сначала показалось мне книгой, пока маленький паршивец извивался в моих руках. На столе лежал каталог агентства недвижимости, который специализировался на аренде жилых помещений. На случай если мамин месседж не дошел бы до меня, она наклеила сверху стикер: «Хорошо бы тебе начать подыскивать жилье, по крайней мере, так будет лучше для малыша. Целую. Мама».

28 октября 2000 года

Мы остановились на последней из трех квартир, которые успели просмотреть. В первую до нас уже заселились крысы, явно не умевшие пользоваться туалетом. Вторая оказалась почище, однако в этом случае нам пришлось бы делать выбор между столом и кроватью. А вот третья находилась неподалеку от бульвара, в новостройке с лифтом, домофоном и мини-кухней. Когда мы подписывали договор четырехцветной ручкой, наши глаза светились от счастья.

В день переезда рабочих рук у нас было больше, чем мебели. Отец сам собрал кровать-мезонин[23] и «стенку» из полок с помощью брата и его подрастающих бицепсов. Натали занялась устройством панно из фотографий на стене гостиной, а твоя мать уже в тысячный раз допытывалась, уверен ли ты в том, что делаешь, ведь здесь так тесно и притом далеко от них. Жюли помогала твоему другу Стефану подключать телевизор с игровой приставкой, а Лорен, Самира, Яник и Фабьен отправились проверять, нормально ли работает кофеварка.

Закончив с расстановкой, мы собрались за столом вокруг сковороды с омлетом — без соли и столовых приборов, — он получился отвратительный, но нам было наплевать, ведь его приготовили на нашей сковородке на нашей плите и в нашей кухне.

Они ушли еще засветло, мы помахали им с балкона, а потом ты закрыл дверь на ключ и бросил на меня взгляд, который я хорошо знала.

— Знаешь, что перво-наперво нужно сделать после переезда на новое место?

Я ответила «нет», хотя, конечно же, знала.

И вот мы принялись «обживать» — сначала кровать. Потом диван, стол, а затем и душ. Приметами пренебрегать нельзя.

Опорожнив коробки, мы разложили на полках одежду, подаренное родителями постельное белье, твои модельки, мои книги, разрозненную посуду, наши компакт-диски, видеокассеты и новинку — DVD-диски — и все те предметы «из детства», которым было предназначено сопровождать нас во взрослой жизни.

Было уже за полночь, когда наша квартирка приняла божеский вид. Мы совершенно выбились из сил от физической работы и эмоций. Мы совсем уже собрались идти спать — на одной кровати, ты справа, а я слева, пора было приобретать новые привычки совместной жизни, — то есть залезть в нашу постель под небесами, как внезапно меня осенило:

— Мы забыли самое важное!

Я схватила ручку и кусочек картона и потащила тебя за собой в коридор. Босиком, хохоча, мы сбежали по холодной лестнице до самого низу. Там ты наконец все понял.

Стоя перед почтовым ящиком, я взяла кусочек картона, написала наши имена, пририсовав сбоку сердечко, и просунула его в маленькое «окошко».

Полина Марионне

Бенжамен Фремон

Держась за руки, мы поднялись по лестнице, переступили порог новой квартиры, что нам предстояло еще делать тысячи раз, и закрыли ее на ключ. Мы были у себя дома.

· Глава 18 ·

Довольно-таки прямолинейная записка моей матери оказала тем не менее положительное действие: она заставила меня понять нечто важное. Жюлю требовалась обстановка, в которой он чувствовал бы себя как дома, то есть комфортно. Начать я решила с обустройства его комнаты, где все оставалось нетронутым со времен, когда там жила сестра. Ведь если я сниму другое жилье, пока не вернулся Бен, для Жюля это станет еще одним потрясением. Мальчик уже привык к этой квартире, а переехать на новую можно и в конце лета, если к этому времени не произойдет положительных изменений.

Утром, когда Жюль уехал с Беном, я просмотрела интернет-каталоги мебельных магазинов и аксессуаров. Сделав заказ того, что мне понравилось, я съездила за выбранными вещами и принялась все менять.

Мне казалось, что сделать это не так уж сложно. На самом деле я и не представляла, что установка кроватки и прибивание нескольких рамок к стене до такой степени меня измотает морально. Ведь это была ежесекундная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть — сделать так, чтобы в мой мозг не проникали через лазейку сознания образы прежней детской сына.

Первая кроватка Жюля, которую мы выбрали вместе, обегав, высунувши языки, десятки специализированных магазинов. Первая фотография нас втроем, висевшая над его комодом. Волосы на ней у меня слипшиеся, и вид такой, словно я только что побывала под многотонным грузовиком. Но если бы мне пришлось оставить единственное фото в жизни, я выбрала бы именно это.

Крохотные ползунки, которые мы сложили в ящики, говоря себе, что дизайнеры явно ошиблись и человеческое существо не может быть настолько маленьким.

Кофточка, связанная моей обожаемой Нонной, с варежками, шапочкой и пинетками из желтой пряжи.

Ночник, освещавший первые одинокие ночи нашего малыша, когда я не отрывала от уха «радионяню».

Мне требовались поистине сверхусилия. С тех пор как Бен меня бросил, все вокруг напоминало мне о нем. Словно вся вселенная на меня ополчилась, открывая мне истинный масштаб моей утраты. Запах в магазине, имя в фильме, песня по радио, похожий силуэт на улице. Присутствие Бена никогда не представлялось мне настолько глобальным, как после его ухода.

Телефон спас меня от полного погружения в грустные воспоминания. Звонила Натали. Я сбросила вызов, как делала это каждый раз. Она уже оставила мне десятки сообщений и продолжала время от времени присылать эсэмэски, чтобы сказать, что она обо мне думает.

Я познакомилась с Натали еще в лицее, мы наделали немало глупостей вместе, она была свидетельницей на моей свадьбе, а я — на ее, наши мужья стали неразлучными друзьями. Порой у меня возникало горячее желание ее увидеть, чтобы, как раньше, прошвырнуться по магазинчикам на улице Сент-Катрин, купить итальянское мороженое и посидеть на ступеньках площади Кенконс[24], поверяя друг другу незамысловатые амурные истории. Но если я ей отвечу, расскажу, через что мне приходится проходить, увижусь с ней, наша встреча станет дополнительным подтверждением того, что все происходящее со мной — правда.

Опять зазвонил телефон. Снова Нат. Опять я сбросила вызов, но тут же раздался новый звонок. Наверняка что-то срочное. И я ответила.

— Алло?

— Полина? Это ты?

— Да, я. У тебя все в порядке?

— Да плевать на меня сто раз! Как ты? Я знаю, что ты любишь оставаться одна, когда тебе плохо, но я и правда очень беспокоилась.

— Прости. Мне нужно еще немного времени.

— Да понимаю, птичка моя. Когда я узнала, что ты живешь у родителей, я сразу догадалась, что у тебя не все в порядке. Как ты справляешься? Удается держать удар?

— Я не хочу об этом говорить, прости, ради бога…

— Конечно, конечно, я все понимаю! Я тебе позвонила только для того, чтобы услышать твой ответ. Ты получила приглашение?

— Приглашение?

— Да, на годовщину нашей свадьбы! Десять лет прошло, представляешь? Уму непостижимо, мне кажется, все это было вчера… Мы заказали тот же зал, пригласили тех же гостей, плюс несколько детей и минус несколько стариков, и поскольку это совсем скоро, я хотела убедиться, что ты придешь.

— Когда это будет?

— В следующую пятницу. Так, значит, ты не получила приглашение?

— Нет, я ничего не получала. Прости, Нат, я не смогу прийти. Я еще не готова встретиться со всеми. И потом, думаю, он тоже там будет.

— Он же был у нас свидетелем, его нельзя не пригласить. Но придет очень много народа, тебе не обязательно с ним общаться. Давай, Полинка, давай, я не представляю нашей вечеринки без тебя! Ну, пожалуйста!

— Я правда не могу, прости. Вот на ваше двадцатилетие я обязательно приду, обещаю.

Голос ее изменился, помрачнел.

— Ну что ж. Очень жаль, я думала, ради меня ты сделаешь над собой усилие.

— Жестоко, Нат. Если бы ты была на моем месте, ты…

— Понимаю, ты страдаешь, все можно понять, но ведь прошло пять месяцев! На сколько месяцев еще ты собираешься выключить себя из жизни?

— Мне нужно идти, хорошего тебе дня.

— Послушай, Полина…

Мне хотелось выть от ярости, когда я вешала трубку. В следующий раз, пусть она мне звонит хоть тысячу раз, пусть лезет в окно или пришлет почтового голубя, я не отвечу ни слова. Если такова ее концепция дружбы, пусть одарит ею кого-нибудь другого. Разве я не права? Кто она такая, чтобы бросать мне правду в лицо?

18 февраля 2002 года

Мы сыграли в игру «камень, ножницы, бумага». Твои ножницы затупились о мой камень. Скромная, но все-таки победа, и я, танцуя и напевая «Декалькатан, декалькатан, о-е, о-е»[25], прошлась по нашей квартире.

Ты пошел туда вечером, после работы. Я снабдила тебя подробным списком, сгруппированным по отделам, и маршрутом, который следовало проложить в магазине, посетив отдел заморозки в последнюю очередь.

И всего-то нужно было купить пятнадцать наименований. После трех часов ожидания, когда я уже намеревалась звонить в полицию по поводу исчезновения человека, ты явился, нагруженный пакетами и с улыбкой до ушей.

— А у меня для тебя подарок! — возвестил ты, оставляя пакеты в кухне.

Я подбежала и повисла на твоей шее. Как же я люблю подарки, особенно если они предназначены мне!

— Хочешь получить немедленно?

— Да! Да! Я была хорошей девочкой!

Ты порылся в одном из пакетов и извлек оттуда розово-белую коробочку. Сразу я ничего не поняла. Но потом прочла, что было на ней написано:

«Пластины с холодным воском для эпиляции лица».

— Как раз была промоакция, и я решил, что тебе понравится.

Я смотрела на тебя, вытаращив глаза, а ты… просто лопался от гордости, старясь изо всех сил это скрывать.

· Глава 19 ·

Честно говоря, мне и правда не нравится жить одной. Родители и Жюль всего четыре дня как уехали, а я уже готова была разместить объявление, что ищу жильца или хотя бы морскую свинку.

Такое со мной впервые. Как только у меня появилась возможность, я покинула отчий дом и стала жить с Беном. Тогда мне было двадцать. Даже когда у нас родился ребенок, он спал вместе со мной. Вот уж не думала, что когда-нибудь стану так скучать по родителям, — слишком уж тихо в доме. А я предпочитала слышать скорее мысли других людей, высказанные вслух, чем собственные.

Напрасно я засиживалась на работе допоздна, а по вечерам таскалась по супермаркетам, все равно мне не удавалось убить лишнее время. Когда я сказала своей коллеге Кристине, что мне одной скучно, она сделала большие глаза и заохала. Мне показалось, что она вот-вот взорвется. Она призвала в свидетели Николь из бухгалтерии, чтобы повторить ей то, что я ей сказала, и они принялись смеяться, бросая на меня косые взгляды.

— Ой, не могу! Все бы отдала, чтобы вот так немножко поскучать, — хихикала Кристина.

— Да и я, пожалуй! Хочешь, одолжу тебе моих четверых детей вместе с мужем? — вторила ей Николь.

Затем они успокоились и начали составлять список дел, которыми занялись бы, окажись у них свободное время. Один пункт, похоже, соблазнял их особенно: «побаловать себя».

Поэтому я твердо решила, что это станет моей программой на сегодняшний вечер.

Из агентства я уехала вовремя и сразу отправилась к себе. В доме, несмотря на жару, было прохладно. Я сбросила босоножки и распустила волосы. Покопавшись в компакт-дисках отца, я вставила один в плеер, и вскоре раздался голос Барри Уайта[26]. Мои коллеги тысячу раз правы: коль уж появилось лишнее время, стоит потратить его на себя. Ведь раньше я всегда с большим рвением за собой следила, вот и постараюсь снова выглядеть безупречно. Не считая природных внешних данных, разумеется.

Увы, я далеко не хорошенькая. Я поняла это очень рано, когда еще была ребенком, все называли меня «миленькой», а сестру — «красавицей». Губы у меня очень тонкие, глаза посажены слишком близко, да и нос, мягко говоря, великоват.

В подростковом возрасте в дополнение к моей некрасивости я еще и растолстела. Мама заставила меня сесть на диету, говоря, что это необходимо для моего здоровья. На самом же деле это требовалось ей самой, для ее самолюбия. Дочь вроде меня была для нее настоящим позором. По мере того как я набирала килограммы, мама все больше от меня отдалялась, и я это чувствовала. Она все реже разговаривала со мной, становилась все раздражительней. А потом она ушла. Как-то вечером, когда я вернулась из лицея, на кухонном столе меня ждала записка. «Мне нужно побыть одной. Не ищите меня. Я скоро вернусь». Подписи не оказалось, но я сразу узнала ее почерк. Папа мгновенно сменил маму на бутылку. Ромен стал куда-то исчезать по ночам. Эмма целыми вечерами не сводила глаз с входной двери. А я перестала нормально питаться.

Вернулась она через триста сорок три дня к моим двадцати четырем килограммам весу. От меня остались лишь кожа, кости, да еще нос. Мама сказала, что так дело не пойдет и обвинила отца: дескать, он не замечал, что со мной происходит что-то неладное. Но ведь это было нормально, что он ничего не замечал, — ведь у него все это время постоянно двоилось в глазах, вот я и казалась ему толще. Меня поместили в клинику, и врачи повесили на меня ярлык со словом, за которое полагается немало очков при игре в скрэббл[27], а мама отвоевывала свое место хозяйки дома, пока я возвращалась к жизни. С тех пор я никогда уже не отказывалась от еды, однако продолжала взвешиваться по утрам, чтобы оставаться уверенной в том, что меня снова не бросят.

Дабы не пугать людей, я взяла за правило ежедневный уход за лицом и волосами. Парикмахерскую посещала раз в месяц, маникюр-педикюр обновляла раз в две недели, регулярно пользовалась кремами, дважды в год консультировалась с диетологом. Я никогда не выходила на улицу без макияжа, обязательно использовала пудру, румяна, тушь для ресниц, помаду, ногти у меня всегда были как на картинке, после каждого мытья головы непременно проходилась по волосам «утюжком», а по воскресеньям тщательно подбирала одежду на будущую неделю. Но исполняла я все это на автомате, без всякого удовольствия. Однако в этот вечер я решила как следует посмаковать косметическое действо.

Я зажгла свечу с ванильным ароматом в ванной комнате, наложила маски на лицо и волосы и постаралась сосредоточиться, ощущая свою кожу, ласкающую нежность и чудную освежающую приятность косметических средств. Затем я погрузилась во вспененную ванну с небольшим количеством почти горячей воды. И мгновенно почувствовала разрядку. Прикрыв глаза, я позволила мышцам окончательно расслабиться, а голове приказала замедлить мыслительный процесс. Замедлить. Замедлить.

Я уже пребывала на грани блаженного забытья, когда раздался звонок моего телефона. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Не медля, я вылезла из ванны. Я совсем забыла, что сегодня пятница и скоро восемь часов. Мне бы следовало давно быть в пути.

· Глава 20 ·

— Я знала, что ты обязательно придешь!

Натали горячо обняла меня. Она надела свое свадебное платье и держала в руках тот же букетик, что и десять лет назад.

— Пришлось сесть на диету, чтобы в него влезть… Ах, как же я счастлива, что ты здесь!

Я бы тоже, наверное, была счастлива, если бы не тревожилась так сильно. Несколько секунд передышки — я постояла, уткнувшись лицом в плечо Натали, прежде чем решилась предстать перед остальными гостями. Собрались все наши общие друзья. Все те, для кого мы были не кем иным, как «Полиной и Беном». Внешне я осталась, впрочем, той же, кого они знали. Придется нацепить свою самую широкую из улыбок и притворяться расслабленной и веселой, чтобы не выглядеть той, у кого одна только мечта — поскорее нырнуть под свое одеяло.

— Мама! Папа говорит, что мне нельзя пить сампанский сок, ну скази, ведь мозно, мозно?

Жюль, открыв дверь в прихожую, тянул меня внутрь зала, прямо к барной стойке. Я подняла его и взяла на руки, а он начал отбиваться, чтобы спуститься. Прошла почти неделя, как мы расстались, а он не соизволил даже меня поцеловать! Мне захотелось сделать ему приятное и подать чашечку сока.

— Нет, дорогой мой, шампанское — для больших.

— Я узе больсой!

— Да, ты уже большой мальчик, но недостаточно большой, чтобы пить шампанское. Хочешь апельсиновый сок?

— Почему это только для больсих?

— Потому, что это — спиртное.

— А почему спирт ноет?

— Послушай, сынок, иди-ка, поиграй с Элизой, Эстебаном и Айной. Мама должна со всеми поздороваться.

— А зачем ты долзна поздороваться?

Я оглядываюсь в поисках выхода и сразу же вижу Бена, прислонившегося к стене и оживленно болтающего с двумя друзьями новобрачных. Он послал мне мимолетную улыбку, не прерывая разговора. Так вот кем я стала теперь для него: случайной знакомой, кому можно издалека едва заметно улыбнуться! Я обернулась к Натали со словами:

— Я вот что думаю — а не выпить ли и мне немного «сампанского сока»?

Она расхохоталась и повлекла меня к стойке, но в это время я почувствовала, что кто-то нежно обвил меня руками за плечи. Я быстро обернулась, готовая к жесткому отпору. Но я уже явно расслабилась.

— Я так рада тебя видеть!

У меня едва хватило времени, чтобы разглядеть светлые волосы Жюли до того, как она бросилась мне на шею. Я тоже крепко обняла ее и прижала к себе.

Когда дома, лежа перед телевизором под своим одеялом, я мысленно переносилась в Нью-Йорк, в Аббатство Даунтон, Вашингтон или Винтерфелл; когда я была в шкуре то адвокатессы, то домохозяйки, то модели, окруженной либо славными сожителями и всемогущим супругом, либо драконами, — разве стоило все это подлинных дружеских объятий!

— Итак, куда ты пропала? Почему не отвечала на звонки? Как же ты исхудала! Что скажешь о моей новой стрижке?

Жюли осаждала меня вопросами. В нескольких словах я попыталась ей объяснить, что мне необходимо было закапсулироваться в ожидании того, что время сделает свое дело, она все поняла, хотя могла бы и высказаться менее эмоционально:

— Если бы меня вот так же бросили, уж я-то не постеснялась бы вывалить ему на голову кучу дерьма, да-да, чтобы научить его жизни. А ты уверена, что он никого не завел? Запомни, мужики никогда не уходят, если у них никого нет, для этого они слишком трусливы.

С Жюли я познакомилась на курсах. Она постоянно опаздывала на занятия, хотя никогда не прогуливала, носила кожаные штаны и нагло разговаривала как с преподавателями, так и с учащимися, но всегда получала самые лучшие оценки. В группе все ее терпеть не могли. Но меня она завораживала. Она принимала все и прежде всего себя. Полная моя противоположность. Однако, пробившись через ее броню, я вскоре поняла, что мы вовсе не такие уж разные. Она потеряла мать два года назад, засовывала два пальца в рот после каждого приема пищи и всячески скрывала свою всепоглощающую страсть к Ларе Фабиан, то есть нас многое сближало.

Натали не сразу ее приняла. Она утверждала, что та ей не нравилась, хотя на самом деле ей не нравилось то, что Жюли представляла для нее угрозу. Я поклялась ей головой Дражича[28], что за ней навсегда останется место моей лучшей подруги, после чего Натали стала находить Жюли менее неприятной. Обещание до сих пор остается в силе, хотя за это время девушки очень сблизились. Но стоило мне по неосторожности начать отдавать предпочтение Жюли, как мадам начинала страшно сердиться. Тридцатилетняя женщина — такой же подросток, как и все остальные.

С бокалами в руках мы уединились втроем в увитой зеленью беседке парка. Все, мимо кого я проходила, приветствовали меня парой-тройкой теплых слов. Сначала я думала, что это будет меня страшно раздражать, однако на деле оказалось даже приятным. Через стеклянную дверцу беседки я видела, как на дорожке резвился Жюль, играя с другими детьми. Бен по-прежнему подпирал стену, явно увлеченный тем, что ему рассказывала маленькая хорошенькая брюнетка, чье лицо мне показалось знакомым. Но никаких законных прав у меня на него больше не было, я даже ревновать не имела права. Натали положила руку мне на бедро.

— Ну и как тебе живется у родителей? Ты еще никого не убила?

— Нет, все в порядке. Я ожидала худшего, будь у меня выбор, я бы предпочла уйти в другое место, однако же, как ни странно, все скорее хорошо, чем плохо. Папа, как всегда, готов помочь, ты его знаешь, а мама старается изо всех сил.

— Хочешь сказать, что она тебя ничем не грузит?

— Ну, это ты загнула, конечно, грузит. То, видите ли, я ригидная[29] в психологическом смысле, то чересчур тревожная в отношениях с сыном, то перфекционистка, пытающаяся контролировать все на свете, то я слишком сильно похудела, то… короче, обычные штучки. Но если не считать всех этих мелочей, отношения у нас нормальные.

— Ясное дело, ты сильно похудела! — подтвердила Жюли. — Красотка!

— Да эти диетологи — просто мошенники. Для того чтобы сбросить вес, достаточно развестись. Ну а ты как, Нат? Десять лет, ужас берет! С Марком все та же пламенная любовь?

— О, как во всем: есть свои взлеты и падения, но с моей стороны было бы верхом неделикатности тебе жаловаться. Ну, мне пора, пойду к другим гостям, увидимся позже, девчонки!

Она встала и пошла по дорожке, за ней тащился длинный шлейф. Да, десять лет назад у нас было меньше морщинок, не было детей, но было больше легкости. Головы наши были забиты мечтами и планами, да и держались мы более уверенно. Планы отчасти реализовались, а вот уверенности поубавилось. И почему нас не предупредили, что взросление — довольно горькое похмелье?

— А ты, Жюли, все еще с Каримом?

— Все еще, мы только что отпраздновали нашу первую годовщину. Для меня это почти рекорд! Он не смог прийти, сейчас он в служебной поездке, но это в последний раз, его скоро переведут на должность без командировок. Мы с ним…

Она внезапно прервалась.

— Так что вы с ним?

— Нет, ничего.

— Да в чем дело?

— Нет, я просто идиотка, дала себе слово не говорить с тобой об этом, и вот наˆ тебе, пожалуйста, выложила все на блюдечке с голубой каемочкой.

— Да о чем со мной не говорить? У тебя отношения с Беном?

— Ха, ха, очень смешно! Нет, другое… мы с Каримом решили, что будем жить вместе и заведем ребенка.

Я отпила апельсинового сока. Во рту все горело.

— О, но это же здорово! Почему ты не хотела мне говорить? Я так за тебя рада!

— У тебя сейчас такое трудное время, а тут еще я со своим счастьем. Уверена: у вас с Беном все наладится. Вам так хорошо было вместе, он обязательно одумается.

У меня к глазам подступили слезы. Предположим, это опять от едкого сока. Жюли посмотрела в сторону зала и нахмурилась.

— А что это за телка разговаривает с Беном?

— Понятия не имею. Она мне вроде кого-то напоминает, но не знаю кого.

— Она не золовка ли Натали?

— Сестра Марка? Нет, той всего тринадцать…

— Да? Тринадцать ей было десять лет назад.

Наши взгляды углом сошлись к брюнетке. Лицо у нее стало тоньше, фигура полностью изменилась, грудь приобрела пышность, и все же это была она, малышка Лола, шептавшая что-то сейчас на ухо моему мужу.

— Ей что, завтра не в школу? — пошутила Жюли, чтобы меня развеселить.

Я не ответила. Апельсиновый сок определенно выжег мне голосовые связки.

— Не волнуйся, если что мне и удавалось всегда, то это разбивать парочки, а уж никак не соединять их! — продолжила она, вставая с места.

Она залпом допила свой бокал и вернулась в банкетный зал.

Через стекло я наблюдала, как она направилась к ним, чмокнула Лолу и обвила рукой шею Бена. Он взглянул в мою сторону, и я поспешила отвернуться.

За тот час, что я провела в гостях, я успела переделать кучу дел: узнала все последние новости от родителей Натали, поболтала кое с кем из приглашенных, вытерпела ухаживания какого-то типа, который должен был учиться в школе вместе с Тутанхамоном, всласть нацеловала Жюля и подержала платье невесты, пока она делала свои дела в туалете. Жюли не отходила от Бена, пока Лола наконец не отвалила. До полуночи было еще далеко, но меня одолевало лишь одно желание: поскорее уйти. Натали, очевидно, догадалась, потому что подошла ко мне и прошептала на ухо:

— Знаю, чего все это тебе стоило, ты и так большая молодец, что пришла. Если хочешь уйти, я пойму.

Я молча кивнула. Стоило мне открыть рот, и я залилась бы слезами. И тут раздалась песня «Ангелы» Робби Уильямса[30], та самая, которой они открывали бал десять лет назад. Натали обняла меня, еще раз шепнула «спасибо» и поспешила, чтобы пригласить на танец мужа. Гости сгрудились на танцполе. Для меня создался идеальный момент, чтобы улизнуть.

Я поцеловала сына, который принялся отбиваться, чтобы скорее вернуться к друзьям по игре в прятки, пообещала Жюли, что буду отвечать на ее звонки, и покинула праздник, мечтая как можно скорее вновь обрести моих телевизионных наперсников. На парковке возле дома, опершись спиной на машину, курила какая-то парочка. Поравнявшись с ними, я поздоровалась. Они обернулись и пожелали мне хорошего вечера. Это были Лола и Бен.

У меня вдруг страшно заболел живот. Черт бы побрал этот едкий апельсиновый сок.

9 августа 2002 года

Тот день мы целиком провели в Аркашоне, чередуя купание и ничегонеделание. Мы могли говорить часами, стоя по шейку в прохладной воде, что вполне уравновешивалось нещадно палящим солнцем.

Разносчик мороженого сказал, что поздним вечером ожидается звездопад. Нам сразу захотелось остаться на пляже и дождаться этого впечатляющего явления. Было решено устроить пикник и полюбоваться умиранием дня и рождением ночи.

Лежа на полотенцах, мы не спускали глаз с черного неба, надеясь увидеть яркую черту.

— Смотри, там, кажется, что-то блестит!

Я показала направление, и ты засмеялся.

— Если мигает, значит, самолет.

— Ох-ох-ох!

Было уже за полночь, я промерзла и уже с трудом выносила прилипший к телу песок. Услышав про «падающие звезды», мы приготовились увидеть их во множестве, рассекающих мрак так часто, что мы не будем успевать поворачивать голову, дабы не упустить следующую. Но темное небо пронзали лишь ночные чайки, которым не было дела до нас и наших надежд.

В час ночи ты решил вернуться. Мне тоже, конечно, этого хотелось, но я не сомневалась, что сразу после того как мы уедем, она и появится, падающая звезда, специально, чтобы нас позлить. Словно игровая машина в казино, которая тут же выдает «джекпот», едва ты перейдешь к соседней.

— Подождем еще чуть-чуть, хорошо?

Ты заворчал. Мы остались.

На самом деле, несмотря на мелкие неприятности, я понимала непреходящую ценность момента. Не так уж часто мы могли проводить столько времени вместе, ничего не делая, только разговаривая или разделяя молчание друг друга. Ни книг, ни телефона, ни компьютера.

В два часа мы решили, что подождем еще десять минут. Не больше.

В три часа восемнадцать минут нас вырвала из забытья яркая вспышка. Мозг, отяжелевший от сна, стал формулировать желание, которое я собиралась загадать, но тут я сообразила, что это вовсе не падающая звезда. Нас ослепил фонарь.

— Национальная жандармерия! Спать на пляже запрещено! Просим вас немедленно покинуть это место.

Мы собрали вещи и убрались без малейших возражений. Даже падающие звезды не сделали бы это так быстро.

· Глава 21 ·

Приближалось время закрытия агентства, когда распахнулась стеклянная дверь и вошел мужчина. Кристина, моя коллега-ассистентка, посмотрела на меня с отчаянием. Она имеет обыкновение по утрам опаздывать на несколько минут, а вечером уходить чуть раньше — таким образом она выражает протест системе, полной несправедливости. Думаю, если бы ей пришлось задержаться на работе сверх положенного времени, прописанного в договоре, она бы от злости вонзила себе в голову скрепку.

— Я займусь им. Добрый вечер, месье!

Кристина послала мне благодарную улыбку, а незнакомец направился к моему столу. Ему было около пятидесяти, зачесанные назад волосы, хорошо начищенные ботинки, старомодный костюм. Типичный профиль кандидата, которому нечасто везет, но который только на везение и рассчитывает. Пригласив его сесть, я спросила, что могу для него сделать.

— Мне нужна работа.

— В какой области?

— Неважно. Я должен начать работать как можно быстрее, меня устроит любая работа, какая найдется.

— Хорошо, мы заведем досье и внесем вас в базу. Резюме принесли?

— Резюме?

Он открыл картонную папку, достал оттуда листок бумаги и протянул мне. Грузчик, торговый агент, подсобный рабочий. Рабочий стаж все же был, хотя разброс должностей оказался довольно велик. Я приготовилась расспросить его подробнее, но тут мое внимание привлекла одна деталь.

— Почему вы не назвали своего имени?

— Резюме анонимное, мне сказали, что я имею на это право.

Его голос звучал на грани агрессивности.

— Вы имеете такое право. Но есть ли для этого особые причины?

— Есть. Меня никогда не принимают всерьез, когда я называю свою фамилию. Из-за этого я упустил много хороших мест.

Кристина, только что собиравшаяся уйти с работы, старательно что-то искала в сумочке. Мне захотелось раскрыть эту тайну.

— Правда? У вас иностранная фамилия?

— Нет. У меня дерьмовая фамилия.

— Не думаю, что вам повредит фамилия на уровне подбора персонала. В любом случае наше агентство на этом не настаивает. Но она нужна мне — каким образом тогда я смогу завести досье? На кого? Итак, ваша фамилия?

— Лятоп. Эл, Я, Тэ, О, Пэ.

Я недоуменно подняла плечи.

— Не понимаю, чем такая фамилия может навредить? Ваше имя?

— Рене.

Набирая его данные, я старалась понять, в чем же загвоздка? Что в этом имени такого особенного. Лятоп Рене. Рене Лятоп.

О, вот черт! Да это же Рене Крот!

Кристина зажала себе рот, еле сдерживая смех, и, судя по цвету ее лица, затаила дыхание. Господин Лятоп внимательно за мной наблюдал. И я расхохоталась.

— Отлично разыграли, я чуть не попалась. Но это уже слишком. Придумайте что-нибудь более правдоподобное в следующий раз.

Он нахмурился.

— Вот видите, и вы надо мной издеваетесь.

— Думаю, все наоборот. Зачем вам это нужно? Заключили пари, снимаете на скрытую камеру?

Кристина, перестав смеяться, снова взялась за сумку, она, похоже, расстроилась — целых три минуты потеряла из-за неудавшейся шутки. Я встала и обошла вокруг стола.

— Мне не хотелось бы вас выгонять, но агентство закрывается.

Мужчина продолжал сидеть, скрестив руки.

— Я абсолютно серьезен, — сказал он. — Таково мое настоящее имя, и мне очень нужна работа.

— У вас есть удостоверение личности? Документ, который мог бы это подтвердить?

— Нет, я взял только резюме…

— Да ладно! А ваш адрес, как у всякого крота, конечно, под землей, и ваше главное качество — быть милым, толстым и забавлять публику?

Кристина прыснула. Клиент бросил на меня уничтожающий взгляд и, не произнеся больше ни слова, вышел из офиса. Пока моя коллега тоже выбиралась наружу, я опустила жалюзи.

— Здорово же ты его отбрила, я уж точно попалась бы на эту удочку. Что ж, хотя бы посмеялись немного. Ладно, побегу, мне надо на пилатес. Пока-пока!

Когда я уже закрывала дверь, звякнул мой телефон. Брат прислал фотографию огромного бассейна, в котором радостно плескались мои родители, племянник и племянницы, сестра, зять и одна из бабушек, в то время как вторая отдыхала на шезлонге в теньке. Сверху было написано: «И лишь тебя здесь не хватает, Полинка!»

· Глава 22 ·

Доктор Паскье определенно подбирал очки к рубашкам. Сегодня он взирал из-под зеленых стекол — того и гляди предложит взять кредит. Не успел он поинтересоваться, как у меня дела, а я уже принялась выворачиваться перед ним наизнанку.

— Утром меня вызвал директор и велел уходить в отпуск. По графику он у меня в следующем месяце, но шеф не оставил мне выбора: он сказал, что я нуждаюсь в срочном отдыхе.

— Что-то случилось?

— Да, это все из-за Рене Лятопа.

Я увидела, как его глаза сделались еще более стеклянными, наверняка он уже прикидывал, какой антидепрессант посильнее мне прописать.

— В наше агентство обратился человек по имени Рене Лятоп, но я ему не поверила.

— Почему?

— Как? Вы не знаете, кто такой Рене Ля Топ?

Я принялась напевать песенку Крота, но это не возымело эффекта. Завидую, что ему посчастливилось жить в мире, в котором не существует подобных шедевров. Я продолжила:

— Неважно. Я подумала, что он шутит, это его обидело, и он ушел. А сегодня утром явился снова и нажаловался шефу. К тому же он все преувеличил, сказав, что я обозвала его толстым. Напрасно я принесла ему тысячу извинений, шеф не захотел ничего слушать.

— Он вас не уволил?

— Нет, но это не за горами. Он велел мне немедленно отправиться домой и вернуться только через месяц. То есть он отправил меня в отпуск досрочно, а я не смогла и слова сказать. Отец Жюля на весь свой отпуск, то есть на весь июль, забрал его к себе, а мне что прикажете делать в эти дни?

Доктор постучал ручкой по столу, как делал это всегда, когда его осеняла очередная блестящая идея.

— Почему бы вам не присоединиться к семье?

— Что, простите?

— Разве не вы говорили, что ваша семья собирается провести весь июль за городом в недавно купленном большом доме? Почему бы в таком случае вам к ним не присоединиться?

— Вы хотите моей смерти! Жалеете, что взялись меня лечить и решили прибегнуть к радикальным мерам, чтобы от меня избавиться?

Он укоризненно покачал головой.

— У вас накопилось немало проблем с вашей семьей, и это прекрасная возможность их решить. Сейчас или никогда. Совместно проведенный отпуск позволит вам перечеркнуть прошлое и начать с чистого листа, перейти на новый уровень отношений. Что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, люди правы, когда говорят, что психиатры часто бывают менее нормальными, чем их пациенты.

10 октября 2002 года

Как же долго сегодня тянулся рабочий день! Мне пришлось провести его, выслушивая недовольство Кристины по поводу нового бухгалтера. Если верить ее словам и не вдаваться в детали, можно было прийти к выводу, что Николь ей совсем не нравится.

«Уж эту-то точно сюда взяли не из-за диплома…»

«Пусть даже не надеется, что я буду ей помогать, я не собака-поводырь».

«На ней столько штукатурки, что она напоминает Барби-шлюху».

У меня же в голове засело только одно желание — поскорее вернуться домой. Правда, мне еще нужно было забежать в супермаркет, чтобы купить тебе апельсинового сока и пену для бритья. Сегодня ты планировал задержаться и не успел бы зайти за покупками. Ты заранее поблагодарил меня и обещал возместить все сторицей.

Неплохо было бы снять тебя на камеру, когда ты пришел. Ну и видок был у тебя! Я стонала несколько дней при одном лишь воспоминании.

Пена для бритья спокойно поджидала тебя на столике. Вместе с кремом-дезодорантом для ног и спреем, освежающим дыхание, и лосьоном против выпадения волос, и презервативами «для долгого секса».

· Глава 23 ·

Вот уж не думала, что однажды позвоню в эту дверь. Все детство я мечтала жить в этом домике. Он присутствовал на всех моих рисунках, в его сад меня часто уносило воображение. Отныне Пляжный Домик принадлежал Жерому и моей сестре, и я впервые собиралась переступить его порог.

Жюлю очень хотелось позвонить, я подняла его, и он сам нажал кнопку. О нашем приезде я никого не предупредила. Когда после посещения психотерапевта я вернулась в дом родителей, на меня тут же набросилась тишина. Стоит остаться одной, и она сразу тебя атакует.

— Полина! Эй, все сюда, да это же Полина приехала!

Пока зять открывал дверь, семейство сбежалось, чтобы собственными глазами увидеть это чудо. Брат бросился мне на шею, а остальные выстроились в очередь, чтобы обнять нас с сыном.

— Дорогая ты моя… — шепнула мне бабушка со стороны отца.

— Здравствуй, Нонна!

Нежные бабушкины щеки коснулись моих щек, а из ее рта, нашедшего местечко где-то возле моего уха, вырвался тихий короткий звук, который немедленно перенес меня в детство. Присутствие ее в Аркашоне было основной из причин, подтолкнувшей меня к отъезду. Пять лет назад, когда умер мой дед, она переехала к дочери в Страсбург. Я помогала ей собирать вещи, заодно упаковав и свои воспоминания, проводила в аэропорт, улыбаясь, попрощалась и смотрела, пока самолет не скрылся из виду, унося с собой кусочек моего сердца. Потом села в машину и проплакала три часа.

— Так ты передумала? — поинтересовался отец, увлекая меня в гостиную.

— Скажем так, мне удалось передвинуть отпуск. Я спросила у Бена, могу ли я взять с собой Жюля, он согласился, и вот мы здесь. Бен отгуляет свой отпуск в следующем месяце, это его устраивает.

— Ты останешься до конца июля? — спросила сестра.

— Если для нас найдется местечко…

— Только пусть никто не пытается отобрать у меня комнату! — Голос доносился откуда-то из сада — как же, я чуть про нее не забыла! Пройдя через огромную гостиную, обставленную белоснежной мебелью, я оказалась на обшитой деревом веранде, где не сразу ее разглядела. Сидя на стуле возле окна — подбородок гордо выпячен вперед, на голове строгий пучок — моя бабушка с материнской стороны подставляла мне щеку для поцелуя.

Согласно ее концепции, молодежь всегда должна была первой приветствовать старших, а приезжающие — здороваться первыми. Я была молода, да к тому же только что приехала, неужели она должна была бежать мне навстречу, выказывая восторг?

— Привет, как поживаешь, Голубка?

Когда я родилась, она стала бабушкой. Невозможно представить, чтобы я напоминала ей об этом каждый раз, когда к ней обращалась. Поэтому она настоятельно призвала маму запретить мне все эти «бабули», «бабушки» и прочие оскорбления. Если уж мне непременно требовалось для нее какое-то прозвище, то уж пускай это будет Голубка, ей подойдет. Когда однажды я попыталась выяснить, чем определялся выбор, она сказала, что Голубка звучит куда более изящно, чем ее настоящее имя — Марсель[31].

— Поживаю как нельзя лучше, — был ответ. — Если учесть, что я выбираюсь лишь раз в год из моего дома престарелых, то эта радость вполне объяснима.

Мама издала какой-то странный звук, похоже, она была в шоке:

— Послушай, мамочка, это же пансионат для пожилых людей, у тебя там отдельная квартира, ты полностью независима! Ты сама решила туда переехать после развода, потому что не могла оставаться дома!

— Я наивно полагала, что моя единственная дочь помешает мне совершить этот роковой шаг. Ну, что случилось, то случилось. А твой сынок, Полина, не хочет со мной поздороваться?

— Он поднялся наверх вместе с Сидни, сейчас я за ним схожу.

Эмма воспользовалась моментом, чтобы показать мне свою новую загородную резиденцию. Одной рукой держа Нумеа, другой она показывала на стены, которые заново покрыла штукатуркой и перекрасила, на привезенную из Италии плитку, на мебель, изготовленную на заказ по ее меркам, на собственноручно сшитые занавески.

— Это отняло уйму времени, зато я довольна результатом. Когда мы в детстве проходили мимо этого домика, именно таким я представляла его изнутри.

Я же представляла совсем другое: каменные стены, деревянный пол, повсюду полки с книгами, мягкие кресла, камин и обязательно мурлыкающий кот. Но что-что, а вкус у моей сестры был. Много света, идеальная чистота, ощущение чего-то приятного, приветливого для жизни.

— Мне очень нравится.

— Спасибо. Я безумно рада, что дом теперь принадлежит нам, мы сможем здесь собираться ежегодно.

Она внезапно замолчала и пристально посмотрела на меня:

— Ты собираешься кого-нибудь приглашать на ночь?

— Прости?

— Кто-нибудь будет проводить с тобой ночь?

— Помимо моих дружков по свингер-клубу, ты это имеешь в виду?

Изобразив изумление, она скосила глаза на дочку.

— Очень смешно. Ладно. Жюль будет спать в комнате Сидни и Нумеа, а ты — с Роменом. Пойдем, это комната «Безмятежность», в конце коридора. Сама увидишь, окна выходят на причал, оттуда открывается потрясающий вид!

Положив сумку у подножия кровати, я поблагодарила. Эмма пожала плечами и направилась к лестнице.

— Сейчас я тебя оставлю, так что давай устраивайся, но ты ведь встретишься со всеми нами внизу? Скоро ужин, и мне пора приступать к готовке.

Я посмотрела на часы. Было всего три часа дня.

· Глава 24 ·

Завтрак на солнце живо напомнил мне детство, летние вылазки на природу, когда с бабушками, дедушками, тетей и кузенами мы ездили в Биарриц. Мы рассаживались вокруг большого деревянного стола — бабушки с двух сторон, малыши на коленях. На столе — молоко, кофе, чай, хлеб и венские булочки; тогда все обслуживали себя сами, громко обсуждая планы на день грядущий.

— Почему бы нам не приготовить сегодня вкусный рисовый салат к обеду? — предложил отец.

— Отличная мысль! — подхватила сестра. — На обратном пути мы заглянем в сырную лавку и купим фету, она там восхитительна!

— Договорились. Кто сегодня побежит?

— Я! — сказал брат. — А ты побежишь с нами, Полинка?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что этот буйно помешанный обращался ко мне.

— Я? Побегу?

— Да, во время пробежки мы обогнем весь пляж, это просто гениально! Всего-то пять километров.

— Бог вам в помощь. Мне нужно заняться Жюлем.

— Ребенка я возьму на себя, — вмешалась мама. — Для вас обоих так даже лучше, не все же вам не разлучаться. Не правда ли, малыш?

И мой сын — то самое существо, по чьей милости я три месяца подряд блевала и выучила такие слова, как «эпизиотомия», «трещины» и «геморроидальные узлы», — представьте, согласился без звука. Это был заговор.

Голубка, которая, казалось, была полностью поглощена чтением «Фигаро», тоже сочла нужным высказаться, не отрывая глаз от газеты.

— Ничего, кроме пользы, это ей не принесет, от нее остались только кожа да кости.

— Я не смогу, у меня нет с собой спортивной одежды.

— У меня найдется все, что нужно! — вмешалась сестра. — У нас с тобой один рост и размер, значит, решено: бежишь с нами. Только не стоит тянуть, а то потом станет слишком жарко.

Сделав последний глоток чая, я согласно кивнула. В конце концов, мне действительно не помешает побыть немного на свежем воздухе. Я уже давно не занималась спортом, хотя и в хорошей физической форме. Я не курю, не пью и веду подвижный образ жизни. В лицее я считалась одной из лучших по бегу. Может даже, мне удастся втянуться, в любом случае хуже не станет.

Отец бегал ежедневно в течение последних восьми лет, а ведь ему за шестьдесят. Брат — типичный «воскресный спортсмен», если не с похмелья, конечно. Что касается сестры, то самым сложным было надеть на себя ее вещи. А в беге вряд ли они составят мне серьезную конкуренцию.

Метров: 0. MO-TИ-ВИ-РО-ВА-НА. Пять километров — я легко смогу их преодолеть.

Метров: 100. Я вошла в ритм. Бегу довольно быстро, в тени деревьев по дорожке, тянущейся вдоль пляжа. На песке загорают лишь несколько ранних пташек. Солнце отражается в воде, поют птицы. Это и есть счастье.

Метров: 200. Знай я, что бег настолько приятное занятие, я бы начала гораздо раньше. Теперь я понимаю, почему этот вид спорта стал таким популярным.

Метров: 300. Отец, брат и сестра заметно отстали. Но я не собираюсь замедлять из-за них свой бег.

Метров: 400. Уж не сестренка ли я Усэйна Болта[32], которую он от всех скрывает?

Метров: 800. Все отлично, если не считать легкой боли в груди. Скорее всего, это связано с желудком. Вряд ли Усэйн Болт пичкает себя булочками перед стартом.

Метров: 900. Наверное, нельзя требовать от деревьев, чтобы они вытаскивали на свет божий свои корни где-нибудь в другом месте, а не посреди беговой дорожки? Мне приходится каждый раз высоко поднимать колени, что сразу сбивает с ритма. Очень раздражает.

Метров: 1000. Черт бы их побрал, эти деревья!

Метров: 1200. А может, это вовсе и не желудок, а мне грозит инфаркт? Разве кому-нибудь есть до этого дело?

Метров: 1300. Как же хочется пить! Я сейчас не отказалась бы даже от увлажняющего крема.

Метров: 1600. Отец обгоняет меня, махнув рукой.

Метров: 1700. Интересно, существует ли инфаркт ног?

Метров: 1800. Меня, улыбаясь, обгоняет сестра.

Метров: 1900. Я сейчас умру от жажды. Жаль, что подмышки так далеко от моего рта.

Метров: 2000. На самом деле я тайная сестра вовсе не Усэйна Болта, а самого отъявленного лодыря.

Метров: 2100. Теперь меня опережает и брат, перемещающийся едва ли не «лунным шагом».

Метров: 2200. Сейчас, кажется, у меня отнимутся обе ноги. То-то же будет удобно подниматься по лестнице!

Метров: 2400. Я точно умру, прежде чем попробую «восхитительную фету».

Метров: 2500. Меня обгоняет молодой блондин, идущий спортивной ходьбой.

Метров: 2600. Больше я не могу дышать, а только хриплю. Похоже на порно, которое дублирует Дарт Вейдер[33].

Метров: 2700. Я выстою, пройдено больше половины пути. И пусть я закончу вперед ногами, никто не посмеет сказать, что Полина сошла с дистанции.

Метров: 2800. Меня обходит дама с лиловатыми волосами и в ходунках.

Метров: 2900. Стараясь обогнать хотя бы ее, не замечаю корешка, преградившего мне путь.

Пытаюсь удержаться на ногах, но куда там… Теряю равновесие и падаю, как при замедленной съемке, растопырив руки, с обреченным лицом. Костяшка домино.

И пока я лежу, припав щекой к земле, с мокрой спиной, судорожным дыханием и бешено колотящимся сердцем, я принимаю едва ли не самое важное решение в жизни: со спортом покончено раз и навсегда.

· Глава 25 ·

В детстве поездки на пляж бывали для нас настоящим праздником. Просыпались мы, как всегда, на рассвете, после сновидений об ожидающем нас чудесном дне. Мы помогали отцу делать бутерброды из специального бескоркового хлеба, набивали сумку-холодильник и усаживались в «Рено-5», чтобы целый час провести в дороге, без конца спрашивая: «А мы скоро приедем?»

На пляже мы обычно устраивались в одном и том же месте, на равном расстоянии от моря и ступенек набережной. Часами мы могли купаться, строить замки из песка, собирать ракушки, загорать, читать в тени зонтика, проживать счастливые моменты жизни, не отдавая себе в этом отчета. Не помню точно, к какому возрасту эти поездки утратили для нас очарование.

Бен тоже очень любил бывать на пляже. Ему нравилось ощущать ногами песок и входить в прохладную воду, даже запах солнцезащитного крема доставлял ему удовольствие. Мне тоже, конечно, но не настолько, чтобы забыть о многих неудобствах. Прежде всего, обилие народа. Шум. Песок внутри машины, после каждой поездки. Постоянный страх за Жюля. Ракушки в сумке для еды. Мокрые купальные принадлежности.

Утром, во время завтрака, Жюль спросил:

— Мама, мы поедем на пляз?

Я немедленно предложила другое:

— Не лучше ли остаться и поплавать в бассейне?

Жюль возразил:

— Я больше хочу на пляз.

Пришлось сказать уклончиво:

— Посмотрим, сынок.

Сестра подлила масла в огонь:

— На пляже все-таки лучше.

Мама нашла соломоново решение:

— Если мама не хочет, тебя отвезет бабушка, Жюль.

Голубка вздохнула:

— Несчастный ребенок!

Итак, мне пришлось всласть попрыгать над волнами, забавляясь вместе с сыном. Замечу, что волны в Аркашоне ничуть не больше, чем в нашем бассейне, вот в чем состояла абсурдность ситуации.

Жюль с его нарукавниками, поясом для плавания, бейсболкой, солнцезащитной футболкой и темными очками напоминал астронавта, готового к высадке на Луну. Но он не обращал на это внимания. На мне был модный купальник, на лице — водостойкий макияж, и я очень старалась не промокнуть.

Мой сынок заливался хохотом. Какой же чудесный у него смех — открытый, искренний; зарождался он где-то в животе и, выплескиваясь наружу, рассыпался искрами на ветру. Самый прекрасный на свете звук! Почему люди до сих пор не додумались предлагать тем, кому плохо, CD-диски с детским смехом?

Молодая женщина с девочкой шумно вбежали в воду, обрызгав меня с головы до ног. Вода была ледяная. Оставалось только надеяться, что здесь водятся акулы. Жюль улегся на мокрый песок у самой кромки воды. Набегая, волны касались его, тут же отступая, чтобы через мгновение приласкать снова. Он выглядел очень довольным.

— Иди, мама, иди сюда!

— Куда мне идти?

— Лозись рядом со мной!

— Нет уж, спасибо, сыночек. Маме лучше постоять.

— Ну, давай, мама, здесь так классно!

— Нет, я буду вся в песке.

На личике сына промелькнуло разочарование, пока новая волна не отвлекла его внимание. Немного подальше мамаша испускала крики восторга, пока дочка обрушивала на нее тучи брызг. Купальник на ней был так себе, не по размеру, волосы лезли ей в глаза, но меня поразило в ней другое, причем неожиданно, как удар током. Она выглядела счастливой. Свободной. Если бы меня собирались удочерить и спросили, какую семью я предпочитаю, я бы выбрала ее семью. Уж никак не женщины, чей ребенок в одиночестве валяется на пляже только потому, что она боится неважно выглядеть.

Я уселась рядом с Жюлем. Да, пусть набьется полно песку в купальник, черт с ним.

— Хочешь, поиграем во что-нибудь, мой милый?

В восторге Жюль тут же вскочил на ноги, лицо его осветилось счастьем.

— Да, да! Давай построим замок!

— Замок? А не хочешь немного поплавать?

Он покачал головой и направился к зонтику за ведерком, лопаткой и граблями. Похоже, выбора мне не оставили.

Не прошло и двадцати минут, как мы уже воздвигли внушительную крепость для успешного отражения завоевателей (крабов). В конце-то концов, я построила ее в одиночку под руководством маленького прораба-тирана. И после оценки моих нечеловеческих усилий. Жюль вознаградил меня за труды, запрыгнув на нее сверху и растоптав. Несколько секунд — и от цитадели осталась куча песка плюс моя недовольная мина.

— Пойдем, мам, искупаемся! А потом будем искать ракуски! Потом съедим морозеное! И еще потом я засыплю тебя всю песком!

Так я и вернулась домой — со слипшимися волосами, с коркой соли на коже и с «дюной Пила» на ягодицах, сопровождаемая изнуренным, но счастливым сыном. В этом состояло одно из преимуществ развода: ты уже не мог никому передать осуществление некоторых вещей. В свой ежедневный график я раньше успевала втиснуть только готовку, стирку, мытье ребенка и посуды. Для приятных, приносящих удовольствие мероприятий времени не оставалось. Этим занимался Бен. И, если я не хотела, чтобы маска разочарования закрепилась на лице моего ребенка, возможно, мне следовало пересмотреть приоритеты. Но сначала — отовсюду вычистить песок.

Как только я закрыла за собой входную дверь, на меня налетел брат.

— Полинка, нужно поговорить!

За его спиной стояла сестра, скрестив руки на груди и с тем же выражением лица, как в день, когда наш любимый хомяк оказался в унитазе.

Я велела Жюлю пойти поиграть с кузиной и прошла за ними в библиотеку. Проследив, чтобы к нам не вошел никто из детей, Ромен повернулся ко мне и с озабоченным видом произнес:

— Папа снова взялся за свое.

17 февраля 2003 года

— Ну, как прошло собеседование?

Ты только что вошел в своем превосходном темно-синем костюме, на приобретение которого мы потратили столько часов, толкаясь по магазинам. Улыбка на твоем лице была хорошим знаком.

— Просто супер, я думаю, все получится!

Я бросилась в твои объятия.

— О, это здорово! Когда будет известно?

— Уверен, очень скоро мне перезвонят, чтобы я приступил к работе со следующей недели.

— Отлично. И говоришь, все прошло хорошо?

Твои глаза светились гордостью.

— Да, хорошо. Я ответил на все их вопросы, представил в выгодном свете свои навыки и даже сумел их рассмешить.

— Правда? Это же просто замечательно!

— Да, в какой-то момент они попросили меня назвать самое ценное мое качество, и я сказал, что я — находчивый, всегда могу выбраться из трудной ситуации с помощью своего члена и ножа.

Я с трудом сглотнула слюну.

— Милый, ты ведь не сказал им такое, правда? — еле выговорила я.

— Нет, сказал, а в чем дело?

— Ты же не мог говорить с ними о своем члене на собеседовании?

— Я не понимаю, в чем проблема: это же фигура речи.

Должно быть, они так и поняли. И не перезвонили.

· Глава 26 ·

Брат, похоже, точно знал, что говорил, но я не могла в это поверить. Отец никак не мог вернуться к прежнему.

В детстве я не знала, что отец — алкоголик. Тем не менее он уже пил, когда мама с ним познакомилась в конце семидесятых. Тогда ему было двадцать, и у него имелась куча дружков, с которыми он таскался по вечеринкам в своей черной косухе. Он тогда говорил, что пьет только ради ощущения праздника: приняв на грудь пару стаканов, он-де больше веселится. Это было его субботним вечерним удовольствием. Потом стало и пятничным тоже. А позже он начал пить каждый день, начиная с понедельника и заканчивая воскресеньем.

Алкоголь я ненавижу. Он украл у меня отца на много лет, заставив его поверить, что с ним он становится сильнее и счастливее, но все было как раз наоборот. Пьянство все разрушило, уничтожило чистоту наших отношений.

Я никогда не злилась за это на отца. Временами он пытался завязать, иногда ему удавалось обходиться без спиртного месяцами, но оно продолжало его притягивать. Рано или поздно болезнь возвращалась, она была сильнее отца.

Когда отец пил, он не становился жестоким. Но человек, который прикуривал сигарету с другого конца, слишком громко смеялся и ходил зигзагами, не был моим отцом. Он внушал мне страх, стыд, причинял мне боль.

От пьянства умерли его отец и два брата. Для семьи отца алкоголь был чем-то вроде религии: он заставлял поверить в него и сопровождал их до гроба. Восемь лет назад, когда врач сказал отцу, что у него рак мочевого пузыря, он понял, что не настолько уж он неуязвим. Тогда он в одночасье бросил пить и курить, начал бегать. Каждый день жизни стал для него очередной победой. Но я всегда пугалась, когда слышала его смех, видела, что у него блестят глаза или он спотыкается: уж не вернулась ли к нему любовь всей его жизни?

Мне пришлось присесть на кресло. Сестра сделала то же. Она побледнела. Я спросила Ромена:

— Почему ты так говоришь?

— Потому, что я уверен. Уже не раз он казался мне каким-то странным, вздрагивал, когда я собирался к нему подойти.

— Но мы бы сразу заметили! — закричала Эмма. — Сразу видно, когда он пьян!

— Вовсе не факт, не думаю, что он пьет столько, чтобы это стало заметно. Вы не обратили внимания на его периодические отлучки?

— Я недавно приехала, и вчера днем он действительно уходил и отсутствовал часа два-три, но он искал подарок Милану на день рождения.

— Значит, только я заметил, что он вернулся без подарка?

Я покачала головой, кто-кто, а уж я-то пьяных чуяла за версту. Но тут вмешалась сестра:

— Точно, на днях он пошел покупать устрицы, ходил битый час и не нашел их нигде.

— Ага! — воскликнул Ромен. — Я же говорил, что уверен.

Несколько минут мы сидели молча. Нет, поверить в это я не могла. Только не сейчас, после десяти лет трезвости. Невозможно, невероятно. Я встала и твердо произнесла:

— Мы должны знать точно.

— Собираешься спросить у него?

— Нет, я боюсь его обидеть. Но мы поступим по-другому: в следующий раз, когда он уйдет, мы за ним проследим. Таким образом мы узнаем правду.

Ромен и Эмма согласились, не расставшись окончательно со своими сомнениями. Да и я, если честно, сама уже начала подозревать неладное. Если выяснится, что отец вернулся к бутылке, семейному покою придет конец.

21 марта 2004 года

Я складывала папки, когда ты позвонил мне в агентство.

— Сегодня вечером я приглашаю тебя в ресторан!

Ты только что устроился программистом в сеть магазинов «Товары для дома» после нескольких лет работы по договорам. Я бы подумала, что именно это событие ты и собирался отметить, если бы ты не спросил размер моего кольца на безымянном пальце. Уж точно, в языке HTML ты преуспел больше, чем в умении делать сюрпризы.

Весь день я думала только об этом, считая часы, отделявшие нас от момента, которого я так давно ждала. Так ждала, что как бы по неосторожности оставляла в нашей квартире огромное количество «наводок»: рекламу обручальных колец, каталоги свадебных платьев, журналы с провокационными названиями («Давай поженимся», «Сделай мне предложение», «Да, я этого хочу», «Да здравствует свадебная ночь!»).

Я надела самое красивое платье, накрасилась и тщательно почистила зубы: нельзя, чтобы несвежее дыхание вторглось в наши воспоминания об этом великом моменте.

Ты меня ждал в нашей облезлой «Клио» с принужденной улыбкой человека, который собирается прыгнуть в пустоту, но предпочел бы остаться в своей постели. Мы поднялись в успевший стать «нашим» ресторан на вершине дюны Пила. По твоему настоянию мы выбрали столик на террасе, несмотря на холод, в память о нашей первой ночи в машине. Я так была тебе благодарна: это подтверждало мои ожидания и волнения.

После каждой твоей улыбки, после каждого движения в мою сторону мое сердце начинало трепетать: я ждала, что сейчас ты опустишься на колено, достанешь кольцо и сделаешь мне предложение.

Во время закуски я ерзала от нетерпения.

Когда принесли блюдо с морепродуктами, я с трудом удерживалась на месте.

Во время десерта я пребывала в двух шагах от истерики.

А когда принесли счет и ты встал, чтобы направиться к выходу, я была готова к разрыву отношений.

На обратном пути я не сказала ни слова, чтобы не выдать своего разочарования. Зато ты болтал за двоих: «Что за чудный вечер!», «Я очень доволен новой работой!», «Все-таки жизнь прекрасна!», «Какие же вкусные были улитки бюло!». И прочее. Сам ты после этого улитка безмозглая!

Вернувшись домой, я смыла макияж, сняла бюстгальтер пуш-ап, туфли на каблуках, чулки, платье, заколки, а заодно избавилась и от своих пустых мечтаний, поцеловала тебя, не разжимая губ, и залезла в постель. И пока я в сотый раз перечитывала в книге одну и ту же фразу, ты, уже раздетый до трусов, лег со мной рядом.

Ты повернулся на бок, ко мне лицом, и наблюдал за мной, пряча усмешку в уголках губ.

— Что такое? — не выдержала я.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, но не сегодня.

Послышался смех.

— И твой характер я тоже люблю.

Я что-то проворчала, но ты продолжил:

— Мне так нравятся все наши маленькие привычки! Я всегда до смерти боялся, что меня засосет рутина, но с тобой я полюбил и рутину. Я люблю чистить зубы в то же время, что и ты, мне нравится, что две пары нашей обуви стоят при входе, нравится чувствовать, как твои ледяные ноги прижимаются к моим икрам, нравится, когда ты засыпаешь, не дождавшись конца фильма, нравится, как ты злишься из-за мятых наволочек, как поглаживаешь мне спину, перед тем как заснуть, я теряю голову от всех этих милых мелочей жизни, от этой рутины, потому что рядом — ты. И потому, я думаю, что именно здесь, в нашем доме, когда я лежу в постели в одних трусах…

Ты отвернул край одеяла, чтобы посмотреть, во что я одета, и удивленно приподнял брови, прежде чем закончить фразу:

— …а ты — в натуральном оперении, я и должен был спросить тебя об этом.

Просунув руку под свою подушку, ты вытащил маленькую коробочку и открыл ее прямо перед моими глазами. Я резко выпрямилась, точно откидное сиденье. Кольцо сверкало почти так же, как твои глаза.

— Ты согласна?

Я подождала несколько секунд, а потом поняла, что тебе нипочем не произнести самых главных для меня слов. Я могла сказать «да», я просто обязана была сказать «да», но я так мечтала услышать от тебя эти слова, что не в силах была тебе помочь.

— Согласна на что? — проговорила я на грани истерики.

Твои глаза наполнились слезами, мои тоже, я бросилась в твои объятия, не дожидаясь ответа, громко крича: «Да, да, да!»

Неважно, что ты спрашивал. С тобой я была согласна на все.

· Глава 27 ·

— Тебе уже лучше?

Пока я наливала себе чаю, в кухню зашла Нонна, чтобы узнать, как у меня дела.

— Что значит, лучше?

— Знаешь, с тех пор как ты рассталась с Бенжаменом, ты далеко не в отличной форме. И все-таки тебе стало полегче хотя бы немножко?

Если честно, я не задавалась таким вопросом. Вокруг меня столько людей, постоянно требовалось что-то делать, так что у меня попросту оставалось слишком мало времени, чтобы предаваться меланхолии.

— Бывает то так, то эдак. Порой у меня возникает ощущение, что я на «американских горках». Я пытаюсь справиться и все же не оставляю надежды, что все как-нибудь наладится само собой.

Бабушка не спускает с меня доброго и пристального взгляда:

— И как это может наладиться?

— Если он вернется, все будет в порядке.

— Ты и правда так думаешь? Это единственный способ?

— Другого не вижу.

Я бросила в кружку кусочек сахара, улыбнулась и поспешила уйти, пока бабушка не сказала мне того, чего мне не хотелось слышать. На улице дети плескались в бассейне под присмотром сестры и моего отца. Брат с зятем спорили об экономике, а Голубка читала на кровати-шезлонге. Мама в одиночестве поехала на пляж, как она это делала довольно часто.

— Я немного пробегусь, пожалуй! — бросил отец, вставая с кресла.

Брат сделал то же самое.

— И я с тобой!

— Я пробегусь по верхней дороге, хочу сегодня превысить свой прошлый результат. Для тебя с непривычки будет сложно. Давай лучше завтра побежим вместе.

— Не волнуйся, я выносливый! — настаивал Ромен.

— Знаю, знаю, но я не прощу себе, если ты из-за меня пострадаешь. Правда, я лучше побегу один, уж не сердись.

Я настояла, чтобы мы поехали на машине. Память о спортивных достижениях все еще отзывалась болью в моих ногах. Дождавшись, когда отец на углу улицы свернул влево, я включила зажигание. Вопреки тому, что он говорил, отец направился не по загородной дороге, а по той, что вела в центр города. Довольно быстро он перешел с бега на обычный шаг.

— Почему он идет, а не бежит? — спросила сестра.

— Может, уже устал? — предположила я.

— Или что-то заболело, — добавил Ромен.

У надежды богатое воображение.

Двигаясь на значительном расстоянии, я уже довольно долго следила за отцом. К бегу он так и не вернулся, похоже, он просто бродил по улицам Аркашона. Я уже решила, что, возможно, ему всего лишь захотелось побыть одному, как внезапно все наши надежды разбились вдребезги. Без малейшего колебания отец толкнул стеклянную дверь и прошел внутрь заведения, над которым красовалась вывеска «Вино-Пиво-Табак».

1 апреля 2004 года

Я как раз выходила из агентства, когда ты мне позвонил. Ты поинтересовался, как прошел мой рабочий день, и я рассказала, потом ты угостил меня парочкой анекдотов и вдруг добавил:

— Кстати, мне недавно звонила мама. Она сказала, что сначала не оценила тебя, что ты — очень хороший человек, и она собирается тебе позвонить, чтобы наладить с тобой отношения совсем на другой основе.

Я просто онемела. Твоя мать всегда видела во мне какое-то вредоносное существо, которое обязательно нужно раздавить. И, будь у нее мухобойка побольше, она бы так и сделала.

Пока я добиралась до дома, я не переставала об этом думать. Возможно, я ошибалась, считая ее бессердечной? Кто знает, может, у нас и получится наладить с ней дружеские отношения.

Когда я вошла, ты все еще смеялся. Я не сразу поняла, над чем. Наконец тебе удалось отдышаться, и ты произнес:

— Это была лучшая первоапрельская шутка всех времен, не так ли?

Я бы с удовольствием возразила, но это было правдой.

· Глава 28 ·

Посоветовавшись с Роменом и Эммой, мы решили ничего не говорить отцу. Если мы его уличим, он озлобится, станет все отрицать, вследствие чего еще больше замкнется в себе. Нет, мы приступим к делу очень осторожно, выбрав подходящий момент. А пока продолжим наблюдение так, чтобы он ничего не заподозрил.

Я пришла в кухню якобы затем, чтобы помочь ему приготовить обед. Сегодня мы должны были принимать Марину, мою двоюродную сестру, с ее новым мужем. В качестве свадебного путешествия они выбрали тур по Европе на трейлере, и первой остановкой был Аркашон.

Я не видела ее с тех пор, как вышла замуж, то есть больше десяти лет. Помнила я Марину еще ребенком, когда мы ездили с родителями в отпуск в Биарриц или когда проводили у них Рождество в Страсбурге. Марина была десятью годами моложе меня, в моей памяти осталась немного странная, непоседливая девочка, с которой я любила проводить время. Но если учесть, что она представит нам своего мужа, то не исключено, что кузина вызовет у меня раздражение.

— У тебя все в порядке, папа?

Он поднял голову от курицы, которую готовил.

— А как у тебя дела, детка?

— Неплохо. А у тебя? Правда все хорошо?

Нахмурив брови, он продолжал смазывать маслом спинку птицы.

— Да, а почему спрашиваешь?

— Не знаю, ты выглядишь немного… усталым.

— Неужели? Нет, я чувствую себя хорошо.

— Ладно, верю. Значит, ты чисто случайно только что засунул в зад курице солонку?

Раздавшийся звонок вовремя избавил его от ответа. С видом, будто ничего не произошло, отец достал солонку из курицы, сунул ее в духовку и только потом пошел к двери встречать гостей. Я быстренько проверила, нет ли где бутылки, под разделочным столом или в шкафах и, не найдя ничего, вздохнула с облегчением и присоединилась к ним.

Марине уже не пять, а двадцать пять, что лишний раз доказывало, какая я старуха. Приезд племянницы внес в дом свежую струю, так что даже Голубка не нашла слов для критики. Расцеловав всех поочередно, она представила нам своего мужа Грега.

— А это наш сынок Жан-Леон, — добавила она, показав на бульдога, который тем временем обнюхивал Мину. — Не находите в нем сходства с его папашей?

— Дитя не такое волосатое, — сказал брат.

Когда курица, избавленная от солонки, была подана к столу, Марине и Грегу пришлось отвечать на миллион вопросов, сразу возникших у родственников.

Они встретились в Биаррице, в доме престарелых, где оба работают. Она медсестрой-сиделкой, а он аниматором. Сначала она думала, что он голубой, а он, ну вот нисколечко не голубой, вот нисколечко! Свадьбу они устроили скромную, в тесном кругу — родители, Нонна, да еще несколько друзей из Биаррица. Денег у них немного, поэтому они решили прокатиться в трейлере по Европе и заодно навестить всю родню, таким образом каждому уделив внимание. Да, она очень счастлива. Нет, сразу заводить ребенка они не планируют. Конечно, она позволяет иногда говорить и Грегу. Только он очень застенчивый, вот почему он все время молчит.

Застенчивый Грег молча пожирал ее глазами и радостно взвизгивал при каждом ее остром словце. Вот так же и Бен на меня когда-то смотрел. Подруги мне часто завидовали, они говорили, что в его глазах светилась смесь любви, восхищения и желания — то, что они хотели бы видеть во взглядах своих мужчин. Я их не разубеждала, я тоже часто подмечала, что глаза Бена светились любовью, и это стало для меня настолько привычным, что я даже не заметила, когда этот свет исчез.

С самого начала обеда Милан, сидевший напротив Грега, не сводил с него глаз. Казалось, что подросток запустил внутренний поисковик и что-то мучительно ищет. Вдруг он хлопнул ладонью по столу и воскликнул:

— Точно! Я вспомнил, где я тебя видел! Ты играл в сериале «Жизнь прекрасна»[34], не так ли? Разве не ты был влюбленным в Мелани священником?

За столом воцарилась тишина. Грег горделиво поднял подбородок и, улыбаясь, кивнул.

— Да, это был я. Но ведь это всего лишь маленький эпизод, невероятно, что ты его запомнил!

— О, я законченный фанат и не пропускаю ни одной серии. Дашь мне автограф?

Пока муж исполнял это желание, Марина наклонилась к нему и прошептала ему в ухо:

— Скажи спасибо, что он не видел тебя в рекламе…

Завершился обед прекрасно, все были в приподнятом настроении. Мама принесла старый семейный альбом, полный черно-белых «воспоминаний», мы смеялись, отыскивая себя на снимках, вспоминали душевые в кемпинге Биаррица, вечера, проведенные за игрой в «Монополию», завтраки среди сосен.

— А вы помните проделку Полины? — не смог удержаться отец.

— Уверена, что никто не забыл, папа…

— Ей, должно быть, было года три тогда, она внезапно куда-то пропала. Мы повсюду ее искали, обошли весь кемпинг. И вдруг услышали голоса со стороны одного из фургонов. Сосед яростно орал на нашего ребенка, потому что она разрисовала его новую машину.

— Орал за это на ребенка? — удивился Грег. — Просто взял бы да и протер машину.

— Он забыл кое-что уточнить, — заметила Нонна, — рисунки были нацарапаны камнем.

Марина и Грег расхохотались. Нонна тряхнула головой:

— Моя внучка — непризнанный художник.

— А помните, когда девчушки делали вид, что говорят по-английски, и придумывали разные слова? — добавила мама, посмеиваясь.

При этих воспоминаниях я тоже не удержалась от улыбки: мы с сестрой и кузиной плескались в волнах, переговариваясь на тарабарском языке, состоявшем из смеси английских и французских слов, а потом, встряхнув мокрыми волосами, напевали: «Свежесть жизни, Голливуд, жвачка!»[35] Но тут опять во мне зазвучал этот чертов внутренний голос, прошептав, что у моего сына никогда не будет подобных воспоминаний. Потому что мы не ездим в отпуск вместе с кузенами. Потому что без его отца моя мечта подарить ему маленького братика или сестренку так и останется неосуществимой.

· Глава 29 ·

Марина и Грег предпочли поплавать в бассейне, а не идти на пляж. Определенно они мне все больше нравились.

У детей продолжался тихий час: это было единственное за весь день время, когда можно было искупаться, не получив с размаху в лицо водой/ногой/спасательным кругом/соплями. Я удобно устроилась в воде, положив локти на бортик, когда ко мне подошла кузина.

— Как у тебя дела? — прошептала она.

— А у тебя?

— Я узнала о Бене. Мне очень жаль.

Теперь, думаю, я предпочла бы сопли.

— Спасибо, Марина.

— Ты все еще надеешься?

Я уже собиралась ее спросить, не забыла ли она, случайно, свою тактичность в Биаррице, но тут она улыбнулась, сразу меня обезоружив. Улыбка у нее была искренняя, откровенная, лишенная всякого подвоха. Я отрицательно покачала головой.

— Как я тебя понимаю, — продолжила она. — Не хватает сил, чтобы двигаться дальше, то же самое я испытала с моим бывшим, Гийомом. Долгое время я надеялась, что он одумается, сделала все возможное, чтобы его вернуть, но мне нужно было побывать у него на свадьбе, чтобы окончательно убедиться, что этот ублюдок действительно меня забыл. И, уж разумеется, я и в голове не держала, что могу встретить кого-то еще. Но вышло так, что, по сути, он мне оказал огромную услугу.

— Да неужели?

— Серьезно! Благодаря ему я лучше узнала себя. Раньше я никогда не жила одна и думала, что я на это не способна. И самое главное, если бы он меня тогда не бросил, я бы никогда не встретилась с Грегом… Знаешь, есть такая пословица: «Плохой жених хорошему дорогу пробивает».

Я засмеялась. Пенсионеры, должно быть, с ней не скучали.

Она приняла серьезный вид.

— Не теряй совсем надежды, если это помогает тебе держаться. Может, он действительно вернется, и ты будешь радоваться, что не сожгла все мосты. А если и не вернется, ты все равно сможешь двигаться дальше, надежда постепенно исчезнет, и ты почувствуешь себя лучше. У меня сохранились хорошие воспоминания и о нем, и о вашей свадьбе, но ты не заслуживаешь того, чтобы всю жизнь оставаться несчастной. Знаешь, я работаю с пожилыми людьми, и все говорят мне одно и то же: жизнь слишком коротка, не стоит тратить времени на борьбу с тем, что мы не можем изменить. Если захочешь, я могу тебя кое с кем познакомить.

— Я пока к этому не готова…

— Жаль. Скажи, когда будешь готова, но не затягивай. Его зовут Леон, ему уже восемьдесят. Да, он слегка ворчлив, но совсем неплохо сохранился.

Подплыв к нам, Грег услышал последние слова жены и рассмеялся.

— Через час мы должны уехать, — сказал он, — нам еще предстоит долгий путь.

— Разве вы не останетесь ночевать?

— Нет, завтра утром мы должны быть в Париже, чтобы повидать Джулию и Рафаэля, это наши друзья, которые только что туда переехали. Как же быстро все проходит! Было здорово со всеми вами познакомиться.

Марина положила голову мне на плечо. Для меня тоже эта встреча оказалась очень приятной. Моя двадцатипятилетняя кузина с ее искренностью и благожелательной прямотой заставила меня безболезненно выслушать все то, что другие принуждали меня терпеть вот уже несколько месяцев. Скорее всего, наша история с Беном на самом деле закончена.

После ужина я перешла через дорогу, проходившую вдоль нашего дома, и села напротив моря. Солнце садилось, редкие розоватые облака еще окрашивали потемневшее небо. На пляже еще купались, или, пользуясь последними лучами заходящего солнца, пытались читать, многие направлялись к прибрежным ресторанам. Мне требовалось время, чтобы хорошенько обдумать все, что происходит со мной. Надежда — плохой советчик, отчаяние — тоже, но сейчас я жила только этими двумя чувствами. Я бы хотела верить в Бога, в Провидение, в себя. Вот бы мне немного уверенности в том, что любой поворот моей судьбы окажется благом, что все произойдет как нужно. Такое впечатление, что я уже ни на что не могу повлиять, что все происходит без моего участия. Но самое худшее состояло в ощущении заброшенности, покинутости, как это было, когда ушла мама. А ведь я и сейчас не переставала считать калории.

Мое внимание вскоре привлек голос, доносившийся из сада. Он принадлежал моему зятю, который ровно половину дня тратил на разговоры по телефону, а вторую — на похвальбу своими выдающимися профессиональными достижениями. Когда сестра его встретила шесть лет назад, он только что открыл свое первое агентство недвижимости в Майами, для французов, собирающихся переселиться в США. Он тогда остался один после смерти жены, и они жили вдвоем с сыном Миланом. Поженились они с сестрой через полгода после знакомства, Эмма уже была к тому времени беременна Сидни. Нет, я вовсе его не ненавижу, просто надеюсь, что однажды он все-таки наткнется на крокодила[36].

Теперь он говорил тише. Вернее, кричал шепотом. Я решила было продолжить свой самоанализ, однако любопытство одержало верх.

Я встала, перешла дорогу в другом месте, потом потихоньку продвинулась вдоль стены дома и прижала к ней ухо. Если всех слов я и не разобрала, то одну фразу услышала отчетливо. Она не должна была оставить никаких сомнений у той, кто так разозлил Жерома:

— Камилла, говорю в последний раз: либо ты оставишь мою семью в покое и забудешь обо всем, что нас связывало, либо горько об этом пожалеешь!

23 апреля 2005 года

Все вы уже собрались в мэрии, когда я со свидетелями появилась на площадке перед зданием: Натали с одной стороны, Эмма с другой. Отец ждал нас у порога. Он казался таким маленьким в своей парадной тройке, словно волнение сделало его еще более уязвимым. Он крепко обнял меня и долго не выпускал из объятий, мы не сказали друг другу ничего, но наше молчание говорило о многом.

Зазвучала «Nothing Else Matters» группы «Metallica», симфоническая версия. Девчонки поправили мне фату и шлейф. У меня был полный набор того, что требуется невесте: лифчик без бретелек, белые туфли, свадебная прическа, но главное — безумное волнение.

Отец взял меня под руку, и мы вошли в зал бракосочетаний. Раздались аплодисменты, и все присутствующие повернулись к нам. И хотя передо мной мелькнули все одновременно — полный нежности взгляд Нонны, красная шляпка твоей матери, влажные от слез глаза моей, трехэтажная башня на голове Голубки, — но я не видела никого, кроме тебя.

Ты стоял возле стола мэра, прямо передо мной, в смокинге, который вы выбирали с моей мамой, и смотрел на меня таким напряженным и полным любви взглядом, что меня захлестнула волна счастья. Удивительное это было чувство, мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Хорошо, что я сдержалась, иначе, представляю, какой бы я получилась на фотографиях.

Я направилась к тебе, хотя мне хотелось бежать. Отец, выпустив мою руку, вложил ее в твою, я в нее вцепилась, и в этот момент, точнехонько в этот момент, я поняла, что наконец я на своем месте.

Смутно, как сквозь пелену, слушала я слова мэра, он говорил о верности, здоровье, чувстве долга. Я же не сводила с тебя глаз, смотрела на твои губы, ласкала взглядом овал лица, едва заметную ямочку на подбородке, прямой нос, твои черты, которые знала наизусть, которые видела каждый день, не всегда осознавая, каким это было счастьем. Отныне всегда, до конца моей жизни я буду просыпаться утром вместе с тобой.

Ты провел рукой по моей щеке. Я даже не знала, что плачу.

Раньше я никогда не плакала от счастья.

Мэр положил листки с текстом своей речи и внимательно посмотрел на нас.

— Мадемуазель Полина Марионне, согласны ли вы взять в мужья господина Бенжамена Анри Мариуса Фремона?

После столь пространного имени кое-где послышались смешки.

— Да!

— Господин Бенжамен Анри Мариус Фремон, согласны ли вы взять в жены мадемуазель Полину Марионне?

— Да!

— Именем закона, объявляю вас мужем и женой! Молодожены, поздравьте друг друга!

Все зааплодировали, но я слышала только свое сердце. Взяв мое лицо в ладони, ты прильнул к моим губам. Слезы хлынули у меня ручьем и заструились по щекам.

Мы стали семьей.

· Глава 30 ·

— Кажется, Жером изменяет Эмме.

— Меня бы это не удивило.

Каждый вечер, перед тем как уснуть, мы с братом перемывали косточки окружающим. Это оставалось единственным преимуществом нашего с ним сна в одной кровати. В то время как неудобств было полным-полно: храпение, зубовный скрежет, пукание, удары то локтем, то ногой и масса других подобных прелестей.

— Мне ни разу не удалось его прищучить, — добавил он. — Почему ты думаешь, что он ее обманывает?

— Я слышал, как он угрожал некой Камилле по телефону. Он очень разозлился. Мне так жаль Эмму.

— На мой взгляд, она в курсе дела, ведь он уйму времени проводит у телефона. Ты ей скажешь?

— С ума сошел? — выкрикнула я. — Никогда нельзя вмешиваться в такие дела, сам же потом и окажешься в виноватых.

— Я бы хотел, чтобы мне сказали.

— Ты — да. Но Эмма уверена, что у нее все идеально. Представляешь, что случится, если все полетит к черту? Не сомневаюсь, что она предпочла бы ничего не знать.

— В любом случае у него совсем маленький член.

Я засмеялась. Роман продолжал с серьезным видом:

— Было доказано, что размер члена пропорционален щедрости человека. Я, например, очень щедрый.

— Не сомневаюсь. Кстати, как там Томас?

— Он благодарит небеса каждую ночь.

Мне пришлось заткнуть себе рот ладонью, чтобы не переполошить весь дом. Давно я так не смеялась. Ромен вылез из постели, открыл окно и зажег сигарету.

— Что будем делать с папой? — спросил он, затягиваясь. — Ты над этим думала?

— Да, но я не знаю, что делать… Я глаз с него не спускаю, всюду ищу, но ничего нет. Хотелось бы застать его на месте преступления, так он, по крайней мере, не смог бы отрицать.

Брат покачал головой.

— Нельзя, чтобы Нонна догадалась. Она потеряла мужа и двоих сыновей из-за алкоголизма. Она этого не выдержит.

— Мама тоже.

Несколько минут мы молчали. Я знала, о чем думает брат, он знал, о чем думаю я. Но мы не станем об этом говорить. Уход мамы — это табу.

Он глубоко затянулся и выдохнул вместе с дымом:

— Ты к ней слишком сурова.

— Что?

— Я знаю, что ты на нее злишься, что она страшно тебя бесит своими потугами тебя вернуть, но она такая, какая есть. И все же она искренне рада, что ты у нее живешь, она как-то мне сама сказала. Ведь она почти не виделась с тобой, с тех пор как ты тогда ушла из дома, а для матери это очень тяжело. Поверь, она старается изо всех сил.

— Значит, это я во всем виновата?

— Я этого не говорил, Полинка. Тебе сейчас очень трудно, особенно после всего, что ты пережила. Но ты не должна мстить людям, которые стараются тебе помочь…

— Да, как же, старается! Стоит мне открыть рот, как я тут же получаю порцию нравоучений. Я вполне без этого обошлась бы, ясно тебе?

— Просто у нее не всегда получается. Вы с ней очень разные, она по жизни пофигистка, а ты — на грани психоригидности. Мне кажется, она стремится подтолкнуть тебя к небольшому расслаблению…

— Психоригидна? Это я-то психоригидна?

— Да есть немного, сама знаешь. Не хочу тебя обидеть или задеть, но, например, ты уж слишком опекаешь Жюля, не даешь ему вздохнуть. Ты чересчур им озабочена, хочешь, чтобы он ел в одно и то же время, чтобы не пачкался, а ведь он ребенок, ему требуется больше свободы.

— Прекрасно! Начитался статей в журнале «Популярная психология» и считаешь, что вправе меня поучать? Если бы ты пережил с мое, вот тогда имел бы право раскрывать рот, а пока давай лучше спать!

Я отвернулась к стене и закрыла глаза, чтобы сдержать слезы, а не погрузиться в сон. Сегодня я столько всего наслушалась, что вряд ли мне удастся легко заснуть.

Окно закрылось, и я почувствовала, как Ромен скользнул в постель и принялся щекотать мне спину.

Ударив его ногой по голени, я засмеялась, услышав, что он вскрикнул от боли. Вскоре — после стонов и ругательств — он выключил свет.

— Спокойной ночи, сестренка!

— И тебе, придурок!

28 мая 2006 года

На годовщину свадьбы Натали — наша преданнейшая свидетельница — подарила нам растение.

— Это фикус, — сказала она. — Он символизирует вашу любовь: достаточно поливать его раз в неделю и немного ухаживать, чтобы он разросся.

Фикус сразу стал членом нашей семьи. Мы поместили его в красивый серебристый горшок, поставили на журнальный столик и нарекли Марселем.

Мы подошли к нашей новой обязанности со всей ответственностью. И Марселю у нас понравилось. Мы разговаривали с ним, вовремя давали ему пить, и он радовал нас упругими свежими листьями.

Но потом все пошло наперекосяк. Прошло семь недель, и он начал чахнуть.

Бессильные, мы стали свидетелями его агонии. Листья постепенно облетели, он потерял свою силу и в итоге засох.

Поневоле мы спрашивали себя, что мы сделали такого, что причинило ему зло? Как мы могли допустить гибель растительного воплощения нашей любви?

— Не понимаю, — стонала я, — ведь я хорошо о нем заботилась, всегда поливала раз в неделю…

Ты бросил на меня взгляд кота, который только что угодил в ванну.

— Что?

— Мне кажется, я знаю, почему Марсель погиб, — заявил ты.

— Почему?

— Потому, что я тоже поливал его раз в неделю.

Ты так заботился о нашем фикусе, что даже поставил «памятку» на телефоне, чтобы не пропустить времени полива.

Я же, со своей стороны, была уверена, что ты об этом даже и не помыслишь. Получилось, что наше растение умерло от избытка внимания.

— Думаешь, то же может произойти и с нами? — спросила я. — Каждый будет до такой степени отдавать себя другому, что рано или поздно мы устанем и наша любовь умрет?

Ты посмотрел на меня глубоким, пронизывающим насквозь взглядом:

— Если когда-нибудь мне покажется, что я от тебя устал, ты сделаешь все, чтобы вернуть меня к рассудку, потому что я попросту буду обманывать себя.

· Глава 31 ·

Дождь лил уже несколько часов. Дети смотрели мультфильм, сестра с мужем сидели в своей комнате, мама отправилась за покупками, а отец вдруг объявил, что собирается помыть машину, ни на секунду не задумавшись, что нам наверняка покажется подозрительным подобное желание в проливной дождь. В гостиной оставались только Нонна, Голубка, Милан, брат и я.

Ромен предложил всем поиграть в «Экзамен на бакалавра». Я пожала плечами, думая, что он шутит. Голубка не отреагировала. Нонна спросила, что это такое, Милан сказал, что согласен. Ровно десять минут им понадобилось, чтобы уговорить всех. И вот мы впятером уселись за стол гостиной — листок, расчерченный на колонки, и ручка перед каждым игроком.

В последний раз Ромен огласил правила. По его мнению, игры — это не развлечение, а самая серьезная вещь на свете. Не просто проведение досуга, а соревнование. Горе тем, кто плутует, тормозит с ответами или, избави боже, отнимает у него первое место. Как-то раз он выбросил нашего хомяка в унитаз только потому, что я обыграла его в «Семь семей»[37].

— Итак, у нас имеется семь столбцов с заголовками: «Имя», «Профессия», «Животное», «Спорт», «Знаменитость», «Предмет» и «Название торговой марки». В строку каждого столбца мы должны вписать слово, начинающееся с буквы, выбранной наудачу. Первый, кто это сделает, завершает партию, после чего начинается подсчет очков: за верный ответ — одно очко, два очка за слово, которое больше ни у кого не встречается. Всем понятно?

Все дружно закивали, кто с большей, кто с меньшей долей уверенности.

Придет же такое в голову!

Начали мы с буквы «Р». Вроде легко. Я быстро заполняла графы, но до конца не дошла, так как Милан объявил, что уже закончил.

— Сейчас проверим ответы, — сказал Ромен. — «Имя»?

— Голубка.

— Нет, Голубка, скажи, что ты вписала в первый столбец?

— Ну, я только что сказала. Я написала «Голубка».

Милан рассмеялся. Я сдержалась. Нонна подняла глаза к небу:

— Она не поняла правил!

— Я прекрасно поняла правила, госпожа всезнайка! Мне предлагается написать имя, я и пишу мое имя.

Брат покачал головой и стал проверять ответы других. Робер, Роза, Ромуальд, Робер, все в порядке.

— Продолжим, «Профессия». Милан, ты что написал?

— Разнорабочий.

— Полина?

— Радист.

— А ты, Голубка?

— Без.

— Что «без»?

— Без профессии. Я не работаю.

Я пыталась сдержаться, но, глядя на Нонну с ее притворно-невинным видом, на высокомерное выражение лица Голубки и на жилку, выступившую на физиономии брата, с трудом подавила смех.

— Хорошо, — продолжил Ромен, стараясь сохранять спокойствие, — по крайней мере, насчет следующего ты просто не могла промахнуться. Итак, «Животное»?

— Рысь, — ответил Милан, давясь от смеха.

— Руконожка, — предложила свой вариант Нонна, перед тем как повернуться в сторону Голубки в ожидании ее ответа.

— Росомаха.

Брат оживился:

— Отлично! Браво, Голубка, у тебя два очка!

Она приподняла брови и бросила торжествующий взгляд на Нонну. Она этого не сказала, но я словно услышала отчетливо: «Ну, позлись, позлись!»

Ромен перешел к следующему слову:

— Теперь «Спорт». Что у тебя, Нонна?

— Мне не хватило времени ответить.

— Черт! Полина?

— Регби.

— Отлично. Голубка?

— Гимнастика.

Ромен побагровел.

— Ты издеваешься?

— Простите, молодой человек? — обиженно произнесла бабушка.

Похоже, если бы Нонне это было под силу, она сейчас прошлась бы колесом от восторга. Милан съежился. Брат испустил глубокий вздох.

— На каком основании ты поставила «гимнастика»?

— Раз меня попросили назвать спорт, я и назвала тот спорт, которым я занимаюсь в моей богадельне.

— Но слово начинается не с буквы «Р»!

— Так что, значит, я должна солгать?

Ромен закрыл лицо руками.

— Но ты же правильно назвала животное!

Она сверлила его взглядом, будто только что вытащила его пьяным из канавы.

— Меня попросили назвать мое любимое животное, вот я его и назвала. Ты и правда очень странный парень… Вы меня слишком утомили, я, пожалуй, пойду к себе, а вы продолжайте ваши глупости.

Она встала и вышла из гостиной под погасшим взглядом Ромена. Выражение «дойти до ручки» как нельзя лучше характеризовало сейчас его состояние. Нонна положила руку ему на плечо, деликатно намекая, что она-то еще здесь.

Брат предложил нам переключиться на «Тривиал персьют»[38], когда зазвонил мой телефон и спас меня от «обычного преследования». Это была Натали, сообщившая грандиозную новость:

— В субботу, на мое тридцатипятилетие, я затащу к себе Жюли, и мы прекрасно проведем вечер, так что готовься веселиться до утра!

· Глава 32 ·

Вот уж не думала, что отпуск повлияет на меня настолько благотворно. Шли дни, и мне все лучше удавалось справляться с тоской, наслаждаться праздностью. Нет, я не валялась целыми днями в шезлонге, но с удовольствием понимала, что не нужно до мелочей планировать свой день, теперь я могла отдохнуть в постели, когда мне захочется, причем без обязательных спасительных телесерий, или просто пойти в туалет без всяких журналов. Мысли мои уже меньше путались — не то что раньше, я чувствовала себя и выглядела отдохнувшей, это бесспорно. Но освобождение части мозга обычно влечет за собой определенные неудобства: теперь в нем появилось достаточно места для ностальгии и сожалений.

Я постоянно думала о Бене. Разумеется, мои мысли подогревало то, что я ежедневно описывала ему одно из своих воспоминаний, но все же мне иногда казалось, что так я выстраиваю очередную защиту перед лицом отречения от моей любви, которое уже пустило во мне корни. Я словно состояла из двух половинок: первая знала, что необходимо избавиться от него, а вторая этому сопротивлялась. Пока побеждала любовь. Невероятное возрождение чувства к Бену напоминало последний всплеск жизни умирающего.

У меня оставалось всего с десяток дней, когда я еще могла напоминать ему о нашей любви. Окончание отпуска должно было положить конец и моим письмам. Когда я их писала, я понимала, насколько наша любовь была сильна, неповторима. Нет, не потому я его выбрала, чтобы осуществить мечту девочки-подростка, не оттого решила соединить наши жизни раз и навсегда. И я желала возвращения Бена вовсе не из гордости. Мне был нужен он, только он, потому что я становилась счастливой, когда он находился рядом, потому что я любила его достоинства точно так же, как и недостатки, потому что я таяла, когда видела отражение его взгляда в глазах нашего ребенка, потому что прикосновение к его коже пронизывало меня дрожью, потому что его голос меня успокаивал, потому что я ни с кем другим не смеялась столько, сколько с ним, потому что он знал обо мне все, мои сильные стороны и слабости, мои тревоги, потому что он любил меня такой, как я есть, потому что я хотела бы всю свою жизнь пройти с ним рука об руку.

Я не могла заставить его полюбить меня снова, не могла заставить вернуться. Не могла же я его связать и запереть у себя в шкафу, чтобы всегда иметь под рукой, хотя мысленно и рассматривала такой вариант. Я чувствовала себя бессильной, но и это не казалось мне самым худшим. Куда страшней другое: если бы его решение осталось неизменным и между нами действительно все кончено, мне пришлось бы до конца дней думать, что я могла бы сделать, чтобы такого не произошло? И что произошло бы, останься он со мной? Но главное — я бы всю оставшуюся жизнь ощущала себя лишь половинкой.

Я присела на прибрежную скамейку и начала писать свои воспоминания. Что еще мне оставалось? Ах, как же я надеялась, что это мне поможет!

5 октября 2006 года

Я никогда не испытывала особой симпатии к твоей коллеге Лоре. Нет, я вовсе ее не ненавидела, просто относилась к ней, как к прыщику, вылезшему на подбородке. Но с тех пор как она попала в автомобильную аварию и ты начал заезжать за ней по утрам и отвозить ее домой после работы, я была готова воспользоваться радикальным средством от прыщей.

Ты говорил о ней не умолкая.

«Знаешь, что сегодня рассказала Лора?»

«На Лоре сегодня были потрясающие туфли!»

«Почему бы тебе не обратиться к остеопату Лоры?»

«Ну и посмеялись же мы сегодня с Лорой!»

Иногда мне казалось, что если бы ты переспал с Лорой «по-собачьи», ты бы мне и это рассказал.

Однажды мы встретились с ней в магазине, и я сразу пожалела, что здесь не продают балаклавы, настолько жалкой я себя почувствовала рядом с ней. Красивая, оживленная, милая; что и говорить: феи, заглядывающие в колыбельки новорожденных, распределяют свои дары несправедливо.

Часто ее имя крутилось у меня в голове ночами.

Лора.

Золото.

Другая[39].

Тебе я об этом не говорила. В конце концов, это была чисто моя проблема. Я должна была справиться с ревностью сама. Утешала я себя так: будь у тебя к ней чувство, ты бы не говорил о ней постоянно.

Все так и происходило ровно до того дня, когда зазвонил твой телефон, пока ты принимал душ. На экране высветилось новое сообщение. Ревность стиснула железной рукой мою совесть и одержала победу.

Сообщение оказалось от Лоры.

«Ты должен ей сказать сегодня вечером. Все время думаю о тебе. Крепко целую».

Я уронила телефон, словно он обжег мне руку. Дожидаться, пока ты мне скажешь, я была не в силах. Ворвавшись в ванную, я накричала на тебя, используя несловарную лексику. Ты посмотрел на меня так, будто я перекрыла тебе холодную воду.

— Да что на тебя нашло? — пробормотал ты.

— Тебе нечего мне сказать?

Ты опустил голову.

— Я собирался сказать сегодня. Обещаю, что обязательно найду себе работу сразу после расторжения контракта. Я предвидел твою реакцию, но не ожидал, что она окажется такой бурной…

По моему взгляду ты догадался, что мы говорили о разных вещах.

Мне пришлось объясниться.

В твоем взгляде промелькнуло разочарование. Я предпочла бы гнев.

За весь вечер ты не произнес ни слова, несмотря на мои многочисленные попытки. Не улыбнулся, когда я «лунным шагом» прошла перед тобой с подносом запеканки в руках. И сразу после ужина пошел спать. На кровати ты лег так далеко от меня, что половина твоего тела свешивалась в пустоту.

На следующее утро ты ушел на работу, даже не взглянув в мою сторону.

Весь день я не переставала себя винить. Мы и раньше ссорились, но никогда прежде у меня не возникало ощущения, что между нами что-то сломалось. Мне нужно было обязательно добиться твоего прощения.

Ты вернулся с работы поздно. Как всегда, первым делом направился в туалет. И довольно долго там просидел. Наверное, ты действительно очень сильно обиделся.

Я напрягла слух. Когда послышался звук отматываемой бумаги, сердце у меня замерло. Прошли еще несколько минут без малейшего звука.

Выходя из туалета, ты улыбался. Я бросилась в твои объятия.

Мне пришлось провести два часа за необычным занятием: на каждом листе целого рулона туалетной бумаги я писала слово «прости». Естественно, ты получил то же слово, написанное чернилами, на свою задницу, и все же тогда ты еще любил меня.

· Глава 33 ·

Танцпол был набит до отказа. В последний раз я посещала клуб еще прыщавой девчонкой. А сейчас, после ресторана и пивного бара, где мы провели весь вечер в бурных обсуждениях, словно никогда и не расставались, Натали вбила себе в голову, что мы непременно должны обновить эмоции своих студенческих ночей. Мы с Жюли пытались ее отговорить, но на лице нашей подруги отразилось столько разочарования, что мы не устояли. И вот мы уже в клубе, на изношенных креслах, со стаканами в руках, а тем временем вокруг нас в пляске святого Витта сотрясались юные тела под песенки, о которых я не имела никакого понятия. Я себя чувствовала лет этак на сто десять.

— Потанцуем? — проорала Жюли, чтобы перекрыть чудовищный грохот музыки.

Я притворилась, что не услышала, словно под гипнозом, уставившись на собственные туфли. Натали вскочила с места и потянула меня за руку.

— Ну, давай же, давай, это моя любимая песня!

Мне стало досадно, что я не могла волевым усилием заставить себя тут же упасть в обморок. Поневоле мне пришлось сопровождать подруг с энтузиазмом водоросли, колышущейся в аквариуме.

Всего через несколько минут я поняла, что абсолютно разучилась танцевать. Я и раньше-то не особенно блистала в умении вихлять задом, но и не выделялась среди остальных, научившись нескольким несложным движениям у Нади, моей лицейской подружки, а потом отработала их, часами танцуя перед зеркалом. Теперь же, окруженная со всех сторон клонами Бейонсе и Джастина Тимберлейка, я казалась себе неповоротливой неваляшкой.

Зато Натали и Жюли отрывались по полной: задирали вверх руки, подпрыгивали, трясли волосами, будто вновь обрели свои двадцать лет. Но хватило их ровнехонько на семь минут и сорок шесть секунд.

— Я больше не могу! — первой сдалась Натали.

Жюли согласно кивнула. Она была красной, словно только что пересекла Альпы, прыгая на одной ножке.

Мы вернулись к нашим потертым креслам, стаканам и более-менее ровному дыханию. За соседним столиком разместилась компания из трех девиц и пятерых мужчин.

— Приятно все-таки видеть людей нашего возраста! — изрекла Натали. — Среди этого молодняка я чувствую себя старой шлюхой.

— К тому же среди них есть один очень даже ничего… — заметила Жюли, показывая на высокого брюнета в белой футболке. — Пожалуй, я охотно потанцевала бы с ним под «Шестьдесят девятый…»[40].

Натали сделала большие глаза.

— С тобой все в порядке? А как же Карим?

Жюли пожала плечами.

— Не хотела вам говорить, чтобы не портить настроение, но с ним все кончено. Мы пришли с ним посмотреть квартиру, которую собирались снять, и тут меня словно током ударило. Нет, я не готова начать с ним жить.

— Но ведь он был такой хороший! — с сожалением произнесла Натали.

— Он такой и есть, но уже не для меня! Мне гораздо лучше быть одной. Я пошла за выпивкой. Кто-нибудь еще что-нибудь хочет?

К двум часам ночи, несмотря на жуткие низкочастотные звуки, от которых содрогались мои мозги, я начала клевать носом. Девчонки вновь вернулись к танцам, но мое чувство собственного достоинства больше на это не осмелилось. Я уже почти погрузилась в объятия Морфея, как меня заставил вздрогнуть мужской голос.

— Привет!

Рядом со мной сидел тот брюнет в белой футболке и с улыбкой наблюдал за мной. Я быстро поднесла руку ко рту, чтобы убедиться, что не пустила слюну во сне, и ответила:

— Добрый вечер. Могу вам чем-нибудь помочь?

— Возможно. Не планируете ли вы потихоньку слинять отсюда?

Несмотря на сковавшую меня усталость, я тихонько хихикнула.

— Меня сюда затащила сестра со своими друзьями. Мне кажется, я предпочел бы принять участие в конференции по разведению улиток в Патагонии.

На этот раз я откровенно рассмеялась, а потом повернулась в сторону танцующих, делая знаки Жюли, чтобы она подошла и рассмотрела его вблизи. Но в этот момент подруга активно обменивалась своей ДНК с другим брюнетом.

— Меня зовут Максим, а тебя?

— Полина. Приятно познакомиться.

— Выпьешь что-нибудь?

Какое-то время я изучала свой пустой стакан.

— Хочу апельсиновый сок, если он и тебе по вкусу.

— Вау! Да ты рисковая, — сказал он, вставая, — настоящий панк!

К моменту его возвращения Жюли все еще занималась своим брюнетом, а Натали танцевала с таким остервенением, будто на карте стояла ее жизнь.

— Может, выйдем на улицу? — предложил он. — Я скоро совсем охрипну, если и дальше буду так кричать.

Долго упрашивать меня не пришлось, я умирала от духоты, а от громкой музыки у меня кружилась голова. Я подошла предупредить Натали, которая взяла с меня обещание не отходить далеко и громко кричать, если возникнут проблемы, а потом отправилась к Максиму, ждавшему меня у входа в клуб.

Когда девушки к нам присоединились, мы с Максимом сидели на низенькой стенке, тянувшейся вдоль пляжа, и рассказывали друг другу о своей жизни. Не пойму, зачем я в свое время обращалась к психотерапевту, оказывается, с первым встречным я была куда более говорливой, чем с профессионалом. Возможно, это произошло от перенапряжения или от сознания, что я никогда его больше не увижу, но до сих пор я никому так не открывала свою душу, даже самой себе.

Максима я знала всего пару часов, а он уже мог написать мою биографию. Он знал, как я познакомилась с Беном, как он меня бросил, знал возраст и рост Жюля, знал об убранстве моей комнаты, о моих взаимоотношениях с мамой, о болезни отца, о никем не одобряемой гомосексуальности брата, о моей любви к глажке, да, да, — даже носков! — знал имена племянников. Он тоже не остался в долгу и много о себе рассказал.

Максиму было тридцать семь, он жил в Нанте, где работал стоматологом-ортопедом (в силу чего заметил, что у меня прекрасные зубы, а я не призналась ему, что чистила их четырежды в день). Он развелся три года назад и сейчас воспитывает шестилетнюю дочь. Страстно любит путешествовать и готовить, обожает ездить на мотоцикле, когда есть свободное время. Сейчас его дочь на каникулах у матери, и живущая здесь сестра Максима пригласила его провести вместе отпуск, чтобы он немного развеялся.

— Добрый вечер, молодой человек! — бросила Жюли, улыбаясь, как «Мисс Франция».

Чмокнув его в щеку, она повисла на его руке.

— Она совсем пьяная, — уточнила Натали на всякий случай. — Как здорово, что я заранее сняла номер в отеле. Пойдемте баиньки?

— Да, да, мы же пойдем спать? — недвусмысленно глядя на Максима, пробормотала Жюли.

— Я бы с удовольствием, но я никогда раньше не занимался сексом, так что для первого раза хотел бы чего-нибудь исключительного.

С лица Жюли сразу сошла улыбка. Наверное, с такой же миной она поедала бы червяков в «Ко-Ланте»[41].

— Ладно, спокойной ночи! — сказала она перед уходом, стараясь двигаться по прямой. Натали ее поддерживала.

Максим подмигнул мне, и я тоже поднялась с места.

— Я прекрасно провела вечер, большое спасибо!

— Это тебе большое спасибо, — возразил он. — Мне тоже было очень приятно. Могу я попросить твой номер телефона?

Три секунды я думала, затем решительно тряхнула головой и побежала догонять подруг.

5 июля 2007 года

Ты сразу все понял, как только я вернулась. Ты мне много раз звонил, но у меня не хватало смелости тебе ответить. Я не смогла бы произнести слово, которым врач только что приговорил моего отца. Мне не хотелось ощущать его у себя во рту, не хотелось наделять его звучанием, ударением, не хотелось, чтобы оно вошло в нашу жизнь.

Когда я пришла домой, ты сидел на диване и смотрел телевизор. Ты не сказал ни слова, но в твоем взгляде читалось, насколько ты огорчен. Тебе это было знакомо. Пятнадцать лет назад раком заболел твой отец. Обычно ты старался об этом не говорить, но однажды все-таки рассказал мне. Больница. Запах дезинфицирующих средств. Выпадающие волосы. Капельницы. Молчание. Страх. Его глаза. Глаза твоей матери. Сигнал тревоги. Последняя фотография. Имя в газете. Отсутствие.

Ты протянул руки, и я бросилась в твои объятия. И словно оказалась в капсуле. Закрытые глаза. Пустая голова. Никакой связи с внешним миром. Пауза на пульте дистанционного управления моей жизни.

Несколько часов ты гладил меня по голове. В животе у тебя урчало от голода, но ты не двигался с места. Было уже совсем поздно, когда мы с трудом разогнули онемевшие ноги. В квартире царила полная темнота, и только молчащий экран телевизора отбрасывал на стены тусклые тени.

— Думаешь, он умрет? — спросила я.

Взяв меня за руку, ты повел меня в спальню. Достал из ящика прикроватной тумбочки маленькую деревянную шкатулку. Я и раньше ее видела, но не знала, что в ней находится. Ты ее открыл и вынул оттуда несколько фотографий, серебряный браслетик, рыболовный поплавок и носовой платок.

— Это вещи моего отца. Наши детские фотографии, его крестильная цепочка, носовой платок с его инициалами и поплавок, который мы с ним брали на рыбалку за несколько дней до того, как ему поставили диагноз. Мой отец умер, но он все еще живет, потому что я помню о нем. Твой отец еще здесь, с нами. Тебе необходимо как можно чаще его навещать, видеть, слышать, чувствовать рядом. Если, к несчастью, все это закончится, он продолжит жить в тебе.

Обхватив ладонями мое лицо, ты поцеловал меня и самым естественным тоном в мире спросил, не хочу ли я спагетти.

· Глава 34 ·

Когда отец поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь за компанию с ним половить крабов в Ла-Тест-де-Бюш[42], я так сильно съежилась, что практически стала бесплотной. Сынок же мой возлюбленный, напротив, с такой мощью завопил: «Я! Я!», что срочно пришлось ему пообещать, что он непременно войдет в состав экспедиции. Милан отнюдь не проявил энтузиазма, но отец не оставил ему выбора. Подросток почти все время проводил у компьютера, с планшетом или телефоном, так что родитель счел, что назрела необходимость подышать свежим воздухом. И хотя я была уже близка к свершению сделки с собственной совестью, не могла же я отправить сына на море с людьми, один из которых мог потерять бдительность из-за бутылки, а второй все забыть из-за какого-нибудь видео о кошке, испугавшейся огурца[43].

Нам пришлось дожидаться прилива при страшной жаре, стоя прямо под лучами солнца, с меня пот лил рекой, но мне ничего не оставалось, кроме как слушать отца, объяснявшего, как следовало правильно ловить зеленых крабов[44]. Я решила, что если поймаю хотя бы одного, то запущу добычу ему в трусы!

— Значит так, наживку кладем в сачок, то есть в эту сетку, погружаем в воду с помощью шеста, вот так, потом ждем…

Жюль был охвачен страстным нетерпением, Милан, напротив, умирал со скуки.

Через несколько бесконечно долгих минут отец наконец потянул за веревку и вытащил сачок.

— …а потом достаем! Ну, на этот раз не вышло, мы поторопились, не подождали, сколько нужно. Жюль, хочешь попробовать?

Это было все равно что спрашивать у слепого, хочет ли он прозреть. Мой сынок, подпрыгнув от восторга и испустив радостный крик, стал строго следовать указаниям деда.

Каждый раз, когда я вижу их вместе, у меня сжимается сердце. Тогда, восемь лет назад, когда отцу поставили страшный диагноз, мы были с ним вдвоем. Маму в тот день срочно вызвали в больницу из-за сложных родов. Водительских прав у отца давно уже не было, и он попросил меня отвезти его на консультацию, которую считал обычной формальностью. В зале ожидания он один оставался абсолютно бесстрастным, не то что другие пациенты, беспокойно шаркавшие ногами. Сейчас ему выдадут результаты анализов, выпишут рецепты, какая же досада потерять на это три часа! Когда через пару лет я спросила его о том визите, оказалось, что он ничего и не запомнил вовсе.

Однако все происходило не совсем так. И когда через несколько лет я заговорила с ним об этом снова, оказалось, что отец помнил каждую деталь. Когда врач произнес зловещие слова, отец словно постарел на десять лет, а взгляд его погас, точно у глубокого старца. Мне же показалось, что железная рука сжала мне сердце, как листок бумаги. Доктор сказал «рак», а я услышала «смерть». Папа умрет. Я больше не увижу его, не услышу, не смогу больше думать о нем, не содрогаясь от боли. Он никогда не узнает своих внуков, хуже того, его внуки никогда ничего о нем не узнают. И поэтому теперь, когда я вижу их вместе, поглощенных общим делом или забавой, я отдаю себе отчет в том, что всем нам очень повезло.

Жюль крикнул так громко, что мог бы лопнуть пластиковый стаканчик:

— Краб! Мама, посмотри на краба!

И действительно, попавшаяся в сеть зеленая зверушка исполняла причудливый танец. Сын протянул руку, готовясь ее схватить, и я немедленно оттащила его назад, чтобы не допустить неприятности.

Отец осторожно взял краба, зажав ему клешни, и поднес его поближе к изумленным глазам моего сына. Он осторожно провел пальцем по панцирю и настоял, чтобы Милан сделал то же самое. Тот подчинился, а затем они вместе отпустили свою добычу, которой только того и требовалось, и краб принялся поспешно улепетывать бочком.

Я отошла на несколько шагов, чтобы сделать снимок. На контрольном дисплее отразилось то, что не могло вызвать никаких сомнений: в этот момент всем троим было ровно по четыре года.

Трое детей ловили крабов уже два часа. Я отыскала небольшой кусочек тени, на котором и уселась, но жара все-таки стояла смертная. Следующему, кто заговорил бы со мной о крабах, я была готова затолкать крабовые палочки в нос! Милан подошел ко мне.

— Как у тебя с сетью?

Вопрос немедленно был послан в мозг, который сообразил благодаря подсказке в виде телефона в руке Милана, что он говорит об интернете.

— Не знаю, я свой не взяла.

— Черт! Ну и скорость в этой дыре! Еле тащится, я даже не могу открыть свои снэпы![45]

Я воздержалась от вопроса, что такое «снэп», поскольку чувствовала себя безнадежно отсталой после своих танцевальных подвигов. Милан выглядел расстроенным, хотя обычно не проявлял никаких чувств. Я могла бы пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я видела его смеющимся, и никогда не замечала, чтобы он плакал или выходил из себя.

Мать его погибла, когда мальчику было три года. Во время той аварии он тоже находился в машине. Отец его с головой ушел в работу, и однажды сестра рассказала мне, что малыш большую часть времени проводил у бабушки с дедушкой. Когда она встретила Жерома и они стали жить вместе, Милан переехал к ним. Тогда ему исполнилось девять лет. Я сразу же почувствовала симпатию к этому молчаливому и сдержанному подростку, возможно, потому, что он мне напомнил кое-кого, кто вот так же утратил радость жизни вместе с потерей матери.

— Что, проблема с 3G?[46] — спросила я, давая понять, что интересуюсь его делами.

— Да у меня уже давно 4G. «Девушка, которую вы ищете, в данный момент не доступна. Оставьте сообщение, она вам перезвонит, как только вы перестанете ее унижать», — прочитал он полученную эсэмэску.

— И это никак не может подождать? Ты просмотришь свои «скэты»[47] на пути домой, ведь правда?

— Мои снэпы. То есть видеосообщения. Я только что получил одно, крайне важное, и мне не удается его открыть. Это меня бесит.

— От кого?

— От Лу, одной девушки.

Я улыбнулась понимающе.

— Да так… девчонка, с которой я в прошлый раз познакомился на пляже. Ого! Загрузилось, кажется.

Он резко встал и поспешил удалиться, чтобы я ничего не услышала. Или чтобы не увидела, как он покраснел.

2 июня 2008 года

Натали и Марк только что вернулись из роддома. Элиза, тихонько посапывая, спокойно спала. Обступив ее колыбельку, мы вчетвером не переставали восхищаться:

— Какой малюсенький носик!

— Ой! Смотрите, она раскрыла кулачок!

— Она такая крошечная!

— У нее твой рот, Натали!

Глаза молодых родителей, обведенные синими кругами, светились как звезды. Мы расселись на диване и стали слушать подробности появления на свет их дочери. Прежде чем сесть, Натали несколько раз примерилась, подбирая подходящую позу.

— Ты нормально себя чувствуешь? — спросила я.

— Не волнуйся, самый обычный геморрой. Акушерка сказала, что нечасто видела такое «клубничное поле»!

— Четыре кило двести, надо же было их вытолкнуть! — вмешался Марк. — Пришлось тужиться изо всех сил, не так ли, милая?

Милая подтвердила с гордым видом.

— Мне казалось, у меня глаза вылезут из орбит. Кроме того, обезболивающее почти не подействовало, и я все чувствовала. Это было просто ужасно, я думала, что умру. Но знаете, оно того стоило!

И вдруг она громко расплакалась.

— Сама потом узнаешь, это — замечательно! — с искаженным от рыданий лицом заметила она.

Это выглядело очень убедительно.

Марк обнял жену за плечи и принялся поглаживать. Малышка закричала. Ты мне улыбнулся. Кажется, у меня было выражение лица человека, только что увидевшего перед собой смерть.

— Хотите что-нибудь выпить? — предложила Натали, с трудом поднимаясь, пока Марк занимался младенцем.

Я прошла за ней в кухню. Натали передвигалась так, словно к ней в трусы забрался ежик.

— Ну а ты как, не возникло желание? — прошептала она мне.

— После всего этого? Скорее уж появилось желание запереть свое чрево на замок.

Она схватила меня за обе руки.

— Уверяю тебя, Полина, когда они принесли мне дочь, приложили к моей груди и я посмотрела в ее глазки, я была готова умереть от счастья.

Наверняка все так и происходило; радость переполняла Натали и читалась в ее взгляде. Никогда еще я не видела свою подругу такой похорошевшей, несмотря на страдания.

Ты говорил мне о желании завести ребенка не один раз, но травмирующее воспоминание о появлении на свет моего брата породило во мне панический страх перед родами. Я готова была обзавестись детьми, я даже очень этого хотела, только при одном условии: чтобы мне прислали их по почте.

— Поверь, — продолжила она, — потом ты совершенно забываешь о боли. Остается лишь непередаваемая полнота ощущений, того, что ты прижимаешь к себе своего ребенка. Знаю, что и тебе этого хочется. Преодолей свои страхи, и ты не пожалеешь.

И она снова принялась плакать.

На обратном пути ты всю дорогу излагал мне аргументы, почему не следовало заводить ребенка. Он будет пачкать диван, прощай тогда долгое валяние в постели по выходным, к тому же он мог унаследовать нос моей матери, вообще нельзя заводить детей в этом прогнившем насквозь мире, к тому же придется переезжать в бо́льшую квартиру…

Я ничего не отвечала, прекрасно понимая, что тебе было легче сражаться с самим собой, чем услышать мой отказ.

Когда ты уже собрался идти спать, я позвала тебя в ванную. Кивнув в сторону мусорной корзины, я заставила тебя туда заглянуть. Ты повиновался, а потом посмотрел на меня с улыбкой, напоминавшей вопросительный знак.

— Это что, твои таблетки?

— Да.

— Ты решила их выбросить?

— Как видишь.

— В чем причина?

— А ты что, разве не хочешь?..

Ты открыл было рот для ответа, но потом понял, на что я намекала. И так сильно сжал меня в объятиях, как никогда раньше. Я еще не знала, смогу ли я когда-нибудь вытащить из моего живота этого ребенка, но приняла решение: он у нас будет!

· Глава 35 ·

Сегодня утром, когда мой брат объявил, что у него родилась отличная идея, я подумала, а не влезть ли мне поскорее в мусорный бачок. В последний раз блестящая идея его осенила во время моего девичника, когда я оказалась в своем роскошном наряде на мосту со связанными эластичным бинтом щиколотками. Прыгая вниз и успев выкрикнуть слово, начинавшееся на «му» и заканчивающееся на «дак», я дала себе обещание никогда больше не доверять его «идеям».

Тем не менее, когда на этот раз он предложил всем нам совершить небольшое путешествие в наше прошлое, я согласилась. Когда мы были маленькими, родители часто возили нас в устричный бар на мысе Ферре[48].

В моей памяти сохранилось множество ярких картинок, как родители наслаждались устрицами и белым вином, пока мы играли у кромки воды, любуясь живописным закатом. Эти моменты, безусловно, включены в число лучших моих воспоминаний о детстве. Вот почему я не стала на этот раз сопротивляться предложению Ромена. Эмма и родители согласились без звука, обе бабушки и Жером предложили присмотреть за детьми. Все сходилось к тому, что поездка пройдет замечательно.

Устричная оказалась намного меньше той, что я помнила. Да и вода оказалась не той несравненной голубизны. Устрицы же, напротив, обладали просто восхитительным вкусом. Ребенком меня было невозможно заставить их есть, я ненавидела их примерно так же, как корнишоны и козий сыр. Теперь я все это обожаю.

Мы сели за деревянный столик под тенью зонта. И сколько я ни напрягала память, мне так и не удалось вспомнить, когда мы еще вот так собирались все вместе, впятером. Как раньше.

— За нас! — провозгласил отец, поднимая бокал с водой.

— За нас! — ответили мы хором.

В детстве я ни за что на свете не хотела разлучаться с семьей. Поход в школу всегда сопровождался горючими слезами, я периодически заболевала, если родители собирались куда-то отправиться без нас, детей, и устроила такую истерику, когда меня решили отправить в летний лагерь, что руководство лагеря не захотело меня принять. Я хорошо себя чувствовала, только если рядом были мама, папа, сестра и брат. Будущее я представляла себе абсолютно четко: никогда не выйду замуж, Эмма и Ромен тоже останутся одинокими, и мы будем жить впятером до конца дней.

— Жером, купив этот дом, сделал всем нам прекрасный подарок, — заметил отец.

Сестра заворковала:

— Он уже давно пытался его приобрести, но дом все никак не продавался. И все-таки ему удалось уговорить прежних владельцев. Он знал, что это так важно для всех нас… Ведь он такой щедрый, мой Жером!

— Это правда, — ответила мама, — но слишком уж он много работает. Все время проводит либо с телефоном, либо в офисе. Он почти совершенно не пользуется бассейном, а жаль!

— Все для нас старается, чтобы мы жили в комфорте, — встала на его защиту сестра.

— И тебя это не раздражает? Он постоянно в разъездах, вы вместе-то хоть иногда бываете?

Эмма ворковать перестала. Если я научилась дистанцироваться — по крайней мере, в физическом смысле — от соображений мамы, то Эмма до сих пор принимала их близко к сердцу.

— Мы с Жеромом очень счастливы, прекрасно ладим и очень друг друга любим. У нас замечательные талантливые дети, на что мне жаловаться?

— Ты абсолютно права, — вмешался отец. — Только это и имеет значение. Ну а ты, Полина, рада, что тебе довелось пожить в домике детской мечты?

— Дом отличный, погода лучше и желать нельзя, мы хорошо питаемся, но есть кое-что, что все портит.

Все четверо воззрились на меня с недоумением.

— Ночью Ромен становится экскаватором-погрузчиком.

В их глазах облегчение. Брат легонько ударил меня по голени.

Мы просидели за столом еще часа три, наслаждаясь устрицами и приятной обстановкой. Я чувствовала внутреннее спокойствие и даже прилив сил, словно маленькая девочка, прыгнувшая в настоящее.

Мама налила себе вина.

— В бутылке еще осталось, кто-нибудь хочет? Полина?

— Мама, я уже тридцать пять лет не пью спиртного.

— Ах да, я забыла, какая ты вредная.

Она посмотрела на брата как ни в чем не бывало, даже не задумавшись о том, что ее замечание болезненно отзовется во мне и все испортит.

· Глава 36 ·

Поужинав, мы отправились прогуляться по берегу моря. Поели мороженого, отец взял себе взбитых сливок, малыши покатались на карусели и никак не хотели с нее спускаться, а Жером с Роменом попрыгали на батуте с резинками. Короче, это была первая совместная вылазка, которая прошла почти идеально. Только Бена страшно не хватало. Когда, возвратившись, я увидела пропущенный вызов от него, я сочла это знаком и сразу же перезвонила.

— Привет, Полина!

— Привет, Бен. Ты звонил?

— Да, ведь прошло больше недели, как вы уехали, и я решил поинтересоваться, как вы там. Как отдыхается? Наверняка уже все обгорели?

Голос был теплый, почти дружелюбный, не имевший ничего общего с тем механически-ледяным тоном, которым он говорил со мной все последние месяцы. Как будто он вернулся после долгого отсутствия.

— Жюль в восторге. Он просто не вылезает из воды. Хочешь поговорить с ним? Он еще не лег спать.

— Дашь мне его после, сначала расскажи о себе! Каким он оказался, твой Пляжный Домик?

— Он классный, оттуда прекрасный вид на море, и еще у нас есть большой бассейн.

— Наверное, у тебя странное чувство, ведь ты так по нему скучала… А как остальные, с ними все хорошо? Как Нонна?

— Да, она в порядке. Счастлива, что вернулась на свой юго-запад.

— А ты? Как дела у тебя?

Несколько секунд я молчала, чтобы из горла ушел комок. Бен спрашивал о моей жизни, интересовался мною, а я уже отвыкла от этого.

— Все в порядке. Отпуск пошел мне на пользу.

— Ты выходишь куда-нибудь?

— Не особо. Правда, не так давно ходили в клуб с Натали и Жюли, пришлось угробить три дня, чтобы прийти в норму.

Он рассмеялся.

Бен. Он смеялся.

— Хотел бы я это увидеть! Слушай, можно мне взять Жюля к себе на денек? В субботу, если ты не против? Я заеду за ним, а вечером привезу.

— Не вижу никаких проблем. А что вы будете делать?

— Пойдем на пляж, если позволит погода, или еще что-нибудь придумаем. А ты не хочешь пойти с нами?

Я хотела смеяться, плакать, кричать и пройтись колесом одновременно. Но нужно было сдержаться, не ронять себя в его глазах.

— Не думаю… впрочем, там увидим. Ладно, передаю тебе Жюля, он как раз сейчас рядом. До субботы!

— Отлично, значит, до субботы, моя… прости, до субботы, Полина!

Я передала телефон Жюлю, и он тут же убежал. Присев на кровать, я заметила, что у меня дрожат руки.

До субботы, любовь моя!

10 января 2009 года

В тот день я встала на лыжи во второй раз в жизни. Впервые это произошло, когда я еще училась в пятом классе, но все же я получила тогда свою «снежинку»[49], потому что тренер находил меня «забавной».

Да я и всегда была такой нелепой, как мне кажется. Ты стоял внизу лыжни и чуть не плача наблюдал за моим спуском. Ноги — как снегоочистители, руки в защитной позе; я сползала с горы, подобно улитке, наглотавшейся снотворного.

— Давай, милая, ты сможешь!

Ты сам настоял, чтобы я пошла с тобой. Я тебя предупреждала: ты рискуешь испортить себе все удовольствие. Единственное, что я любила в горах, это раклет[50]. И все же ты упорствовал: когда ты хотел оторваться как следует на серфе[51], ты и ходил только с друзьями, но этот день ты непременно задумал «разделить» со мной.

Пропади оно пропадом это разделение.

Мне потребовалось меньше часа, чтобы присоединиться к тебе. Тем самым я поставила личный рекорд, поскольку могла бы спускаться и неделю. Ты горячо меня поздравил и, чтобы закрепить мой успех, предложил пройтись по красной трассе[52].

Я только посмеялась в ответ.

Однако ты говорил серьезно.

И я согласилась: любовь делает нас безрассудными. Или, может быть, высота.

Ты долго следовал на медленном ходу рядом со мной, этак минут двадцать, но потом, видимо, у тебя стали затекать ноги.

— Я возьму несколько бугорков и подожду тебя внизу, хорошо?

— Хорошо.

И ты устремился вниз на полной скорости. Один бугор, потом второй, затем очередной прыжок и парящий полет…

Страх, что ты разбился, пересилил во мне чувство опасности и боязнь собственного падения.

Присев как можно ниже, я пулей помчалась вслед за тобой по склону.

Ты не мог пошевелить ногой, чтобы не закричать от боли. Вскоре подоспели спасатели, и тебя эвакуировали.

Несколько месяцев подряд ты рассказывал всем встречным и поперечным, что пошел на то, чтобы заработать себе растяжение связок коленного сустава, только чтобы доказать мне, что и я могу преодолеть себя и перестать кататься на лыжах «как снегоочиститель».

Совместные лыжные прогулки на этом закончились.

· Глава 37 ·

Чтобы расслабиться, некоторые люди отправляются в хаммам, другие занимаются спортом. Я — глажу.

На мой взгляд, нет ничего более успокаивающего, чем смотреть, как горячий утюг скользит по ткани и в мгновение ока преобразует ее, мятую и грубую, в нечто гладкое и нежное. Вот если бы когда-нибудь изобрели утюг для отглаживания жизни!

Когда я вошла в прачечную с корзиной, полной чистого белья, там уже находилась Голубка.

— Значит, и ты пользуешься утюгом?

— Похоже на то.

Всегда она в своем репертуаре, эта Марсель.

— Я зайду попозже.

— Подожди! Скоро я закончу. Выходит, руки у тебя растут из правильного места?

— Простите?

— У твоей матери они явно росли не оттуда, она никак не могла найти им применение. Если бы она не встретила Патрика, то заросла бы грязью и питалась бы исключительно заморозкой. Но если ты умеешь гладить, значит, она не все упустила.

Я по-прежнему молчала, шокированная ее резким высказыванием о собственной дочери. Голубка всегда оставалась частью нашей жизни. Мама — ее единственная дочь — старалась регулярно ее к нам приглашать или брала нас с собой, чтобы навестить бабушку в ее большом белом доме. Там нам приходилось сидеть на деревянных стульях, держать спину прямо, руки на коленях, и главное, говорить только тогда, когда она к нам обращалась. Всякие там нежные словечки были напрочь исключены из ее лексикона, зато она питала непритворный интерес к нашей учебе. При расставании она совала нам в руки по монетке и непременно об этом напоминала при следующей встрече. С нами она никогда не бывала ласковой, но мы за это на нее не сердились. Такая уж она, Голубка, мы с этим смирились и ни о чем другом не мечтали. Иногда мы посмеивались над ней, особенно когда Ромен так похоже ее изображал — с поджатыми губами и пронзительным взором. Мне никогда и в голову не приходило, что она способна неодобрительно отзываться о маме. Кроме, пожалуй, одного случая.

Как-то вечером — мне тогда было лет тринадцать — я случайно услышала разговор родителей. Мама плакала от слов Голубки: та сказала, что дочь появилась на свет в результате неосторожности и она вообще не хотела детей, тем более от такого мужчины. Мой отец тогда смотрел на маму, никак не реагируя.

Голубка остановила меня жестом и по своему обыкновению пристально на меня взглянула.

— Ты всегда была моей любимицей. Твоя сестра — слабачка, а брата вообще нельзя назвать мужчиной. Если кто на меня похож, так это ты.

Я еле удержалась от гримасы.

— Я похожа на тебя?

— Больше, чем ты думаешь. Я закончила, ты можешь занять мое место.

Она положила в корзину только что выглаженную жилетку и направилась к двери. Я посторонилась, чтобы ее пропустить, она посмотрела на мое белье и улыбнулась:

— Я точно такая же: тоже глажу и трусики, и наволочки.

30 сентября 2009 года

На этот раз все складывалось удачно: два дня задержки и болезненные ощущения в груди не должны были нас разочаровать. Мы радовались, как дети на Рождество. У нас будет ребенок!

Я открыла упаковку тестов и заперлась в туалете. Ты ждал за дверью. Воистину, именно о таких случаях и говорят «разделять радость». Пописав на пластинку теста, я сразу же вышла в полуспущенных трусиках. Нет, мы не собирались убеждаться в осуществлении наших надежд в отхожем месте.

Положив объект нашего внимания на журнальный столик, предварительно накрытый газетой, мы сели и, держась за руки и не сводя взгляда с пластинки, стали ждать. На упаковке было написано, что нужно ждать три минуты: если проявится розовая полоса, значит, результат положительный.

Прошла минута.

— А ты уверена, что моча сюда попала?

— Уверена. По части мочеиспускания у меня «черный пояс».

Две минуты.

— Когда мы всем скажем?

— Не знаю… я бы подождала месяца три, но вряд ли выдержу.

— Я тоже. Пойду принесу телефон.

Три минуты.

— Ты что-нибудь видишь?

— Нет, а ты?

— Кажется, что-то есть.

— Я тоже вижу что-то, но очень слабо заметное.

— Подождем еще чуть-чуть? Сделано в Китае, а там, может, минуты длиннее?

Пять минут.

Молчим.

Если я открою рот, то заплачу.

Ты встал и куда-то пошел с тестом в руке, согнув плечи. Я осталась на диване, потихоньку прощаясь с мечтами, которым не суждено сбыться. Через какое-то время, не выдержав, я присоединилась к тебе. Ты сидел перед компьютером.

— Что ты делаешь?

— Иди сюда.

Я подошла ближе. На экране отображалась фотография чего-то, что я не могла определить. Играя с контрастом и насыщенностью цвета, ты постоянно менял параметры.

— Мне показалось, что я разглядел легкую черточку, так что я сфотографировал твой тест и перенес файл в компьютер. Видишь, при максимальной контрастности заметен небольшой след, разве нет?

Я выключила компьютер и села тебе на колени, обняв за шею.

Нет, не было там никакого следа.

Ни сейчас, ни пятнадцать месяцев подряд, которые успели пройти в ожидании.

· Глава 38 ·

— У меня для вас грандиозная новость!

Сестра выглядела так, словно только что выиграла в «Монополию», рядом стоял Жером и смотрел на нее так, будто она приобрела в собственность улицу Мира[53]. Взгляды всех, кто сидел за столом за завтраком, мгновенно обратились на нее. Она подождала еще несколько секунд, чтобы напряжение достигло апогея. Тарантино отдыхал.

— Ты беременна! — предположила Нонна.

— Нет. Лучше!

— Значит, не беременна! — выпалил брат.

— Можешь издеваться сколько угодно, злюка, но у меня сейчас слишком хорошее настроение, чтобы ты мог мне его испортить. Итак, ни у кого никаких идей?

Очевидно, ни у кого их не было. Эмма так высоко подняла подбородок, что еще немного, и она свернула бы себе шею.

— Ладно, так и быть, скажу. Вы просто обалдеете. Тта-аддаа! Я собираюсь писать книгу!

— Мы не имели ни малейшего шанса угадать, — заметила Голубка с отсутствующим взглядом.

— Ну а где же грандиозная новость? — спросил Ромен.

— Так это и есть грандиозная новость, — вмешался Жером, не почувствовав подвоха. — В Нью-Йорке у меня есть приятель, редактор в издательстве, он нашел эту идею просто потрясающей. Эмма в Штатах станет настоящей звездой!

Сестра молча кивала, устремив на мужа повлажневший взгляд. Ну просто Билл и Хиллари Клинтоны.

— О чем будет книга? — спросила мама.

— Сборник рекомендаций, как добиться успеха в жизни. Американцы обожают такие книги, особенно если они написаны французами. Они завидуют нашему way of life[54], и я думаю, что у меня есть все шансы написать хорошую книгу.

Поскольку никто не отреагировал, она привела аргументы:

— Я замужем за успешным человеком, у меня умные дети, я не выгляжу на свой возраст, поддерживаю отличную форму, у меня красивый дом, и я хорошо готовлю. Думаю, многие женщины мне завидуют. Я могу дать им дельные советы, чтобы они смогли достичь того же уровня, что и я.

— А глава о скромности предусмотрена? — поинтересовалась Голубка.

Все засмеялись. Мне самой было немного смешно, но в то же время я пожалела сестру и встала на ее защиту.

— Думаю, мысль превосходная. Не буду скрывать, что я нахожу ее несколько сексистской, но, к счастью, далеко не для всех женщин главное в жизни иметь красивый дом, красивую задницу и красивого мужа. И тем не менее такая книга найдет свою нишу на рынке. А в том, что ты прекрасно справишься, я не сомневаюсь.

— Да, хорошая идея, — подтвердила Нонна. — Ты всегда любила заниматься домом и заботилась о своей семье. Данный проект подходит тебе как нельзя лучше.

— Я горжусь тобой! — добавил отец.

Эмма улыбалась во весь рот. Она напоминала телеведущую, демонстрирующую великолепные новые зубы.

— Спасибо! Я так рада, что вам понравилось, вы ведь знаете, как высоко я ставлю семейные ценности. Я уже написала главу о том, как оставаться на должном уровне при любых обстоятельствах, хотите я вам ее прочитаю?

Не дожидаясь ответа, Эмма включила планшет и начала читать. Мы добрались до третьего пункта, как сохранить фигуру, если приходится питаться в фастфуде, но в этот момент на террасу влетели Жюль и Сидни. Никто и не заметил, как они выскользнули из-за стола, должно быть, воспользовавшись объявлением Эммы.

— Мама, мама! Оно больсе не работает! Мозес поставить новые батарейки?

Жюль протянул мне предмет, который я сразу же идентифицировала.

— Где ты это взял?!

— В маминой сумке! — ответила Сидни. — Оно очень смешное, щекочется, только вдруг перестало работать.

Моя сестра вошла в состояние глубокого ступора. Все прикладывали неимоверные усилия, чтобы не рассмеяться. Брат постарался протянуть ей руку помощи.

— Мы, кажется, остановились на том, как оставаться на высоте при любых…

— Мама! — прервал его Жюль. — Как зе она называется, эта игруска?

Сказать я ничего не могла, так как закусила изнутри щеки, чтобы не расхохотаться.

Ответила Голубка.

— Игрушка называется «вибратор». Кто-нибудь может мне передать салат?

15 ноября 2009 года

Эту мысль подала мне Жюли: «Чтобы свести мужика с ума, достаточно стриптиза». Я посмеялась, еще больше заскучала, когда она предложила также побаловать его чем-нибудь вкусненьким, а позже, поразмышляв, пришла к выводу, что в этом что-то есть.

Пришлось посмотреть видео на Ютубе. Похоже, все несложно, нужно было, слегка покачивая бедрами и поигрывая волосами, стаскивать с себя одежду с гламурным видом.

Я приобрела корсет с подвязками, перчатки и туфли на двенадцатисантиметровом каблуке. Когда я принялась во все это облачаться, ярлыки еще оставались на месте. На все про все мне потребовался час.

Я попросила тебя подождать меня в спальне. Ты не сопротивлялся, поскольку в тот день очень устал. Каждые пять минут я окликала тебя, чтобы убедиться, что ты еще не заснул.

Застегнуть в одиночку корсет было не легче, чем наковальне пересечь Атлантику. Но это оказалось еще ничего по сравнению с подвязками! Они наотрез отказывались что-либо цеплять. Наверное, их изобрел какой-нибудь человеконенавистник, тот же самый, что и «легкие открывалки» для жестяных банок.

Через час я была готова. В платье с застежкой спереди, в скрывающемся под ним корсете с полуприцепленными чулками и в стрингах, у которых я с трудом отличила перед от зада, я включила музыку (You Can Leave Your Hat On[55]) и приковыляла в спальню, стараясь не свалиться с каблуков.

Увидев меня, ты пришел в восторг, глаза у тебя заблестели.

Я начала делать танцующие движения, как мне казалось, довольно томные, с плавностью бревна, угодившего в горный поток. Ноги у меня болели, но я старалась этого не показывать. Одну за другой я расстегнула кнопки платья, и оно соскользнуло на пол. Ты рывком приподнялся с кровати, лицо у тебя сильно покраснело.

Вдохновленная этими признаками возбуждения, я расстегнула заколку, встряхнула распустившимися волосами и закружилась. Каблук запутался в платье, я потеряла равновесие, но не упала, вовремя прислонившись к стене. Как ни в чем не бывало я включила этот элемент в свою композицию и стала тихонько подрагивать всем телом в ритме музыки, опираясь о стену спиной. Ты приложил руку к животу и облизнул языком губы. Как же я была счастлива, что прислушалась к совету Жюли!

Медленно, покачивая бедрами, я приблизилась к кровати. Сняв одну туфлю, я поставила ногу на постель и стала спускать чулок, глядя тебе прямо в глаза. Я никогда не видела тебя таким раньше. Казалось, еще мгновение, и ты взорвешься.

Тогда я сняла второй чулок и, встав на четвереньки, поползла к тебе. Но я не успела до тебя добраться, как ты неожиданно вскочил с кровати и побежал по направлению к ванной комнате.

Когда музыка смолкла, а я продолжала, замерев, стоять на четвереньках, я услышала звуки, которые поначалу не смогла понять. Тебя рвало всю ночь.

На следующий день врач меня успокоил: обычная вирусная инфекция. Я поверила, конечно, но на всякий случай больше никогда не доставала из ящика корсет.

· Глава 39 ·

Нонна настояла, чтобы я пошла вместе с ней на рынок. Сначала я подумала, что ей просто захотелось провести со мной время, но, увидев, до какой степени она меня нагрузила поклажей, мне пришло в голову, не принимает ли она меня за кедди[56].

Не было торговца, возле которого мы бы не остановились. «Никогда не знаешь, где можно встретить хороший товар». Для проформы я ворчала. На самом же деле мне нравилось ее общество, мне доставляло удовольствие видеть, как она ощупывала дыни маленькими, покрытыми жилками руками или тихонько просила взвесить ей кило томатов, «только не слишком мягких, пожалуйста». С тех пор как она переселилась на другой конец страны, в моей жизни стало чего-то не хватать.

— Сейчас ты намного лучше выглядишь, чем после приезда, — сказала она, идя под руку со мной.

— Я поставила перед собой такую цель!

— Ты правильно решила, значит, считай это двойным комплиментом. Тогда, возможно, у тебя хватит решимости рассказать, как ты себя на самом деле чувствуешь?

Когда Бен меня бросил, Нонна была единственным человеком, с кем я поддерживала связь по телефону. Ни с кем другим мне разговаривать не хотелось. Только она могла выслушивать мои бесконечные «этого не может быть» и не вешать трубку. А потом я регулярно сообщала ей новости, однажды даже поделилась с ней, что, возможно, он никогда не вернется. Я не способна была ее обманывать, тем более говорить это ей прямо в лицо.

— Я на самом деле себя лучше чувствую. Отпуск подействовал на меня благотворно, во что просто невозможно было поверить!

— Здесь ты окружена людьми, которые тебя любят, а это лучшее противоядие от уныния.

Нонна остановилась и внимательно посмотрела на меня.

— Ты правильно сделала, что приехала, дорогая. Знаю, у тебя было единственное желание: валяться в постели и ждать, когда все пройдет само собой. Если бы я дала себе волю, я тоже замуровала бы себя в четырех стенах после смерти папули и твоих дядюшек. Половина меня так и осталась мертвой. Но вы, мои детки, внучата, правнуки, заставили меня продолжить жить дальше. Когда у тебя кончаются силы, можно взять немного у других.

Уж не знаю, прилично ли было со всей дурацкой мочи чмокнуть бабушку в щеку прямо посреди груд цуккини и кругов швейцарского сыра, но что сделано, то сделано. Подняв голову, я увидела человека, который пристально меня разглядывал. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить его: это был Максим, тот самый брюнет в белой футболке, с которым я познакомилась в клубе. Мне захотелось сделать вид, будто я его не заметила, но он уже приближался ко мне.

— Привет, Полина!

— Привет! — ответила я, пытаясь выглядеть естественно, хотя на весу держала годовой запас провизии.

Я стояла несколько секунд в нерешительности, смущенно улыбаясь, но тут инициативу взяла в свои руки Нонна.

— Не представишь мне твоего друга?

— Конечно. Максим, мы познакомились с ним в клубе, где я встречалась с подругами. Максим, это моя бабушка.

Они пожали друг другу руки, а потом она внезапно отошла, привлеченная новинкой — соковыжималкой для лимонов. Я пребывала в прежнем состоянии, прижимая пакет картошки к животу.

— Отошла тогда от вечеринки?

— Проспала до одиннадцати утра. Что и говорить, нам не по двадцать лет!

«Нам не по двадцать лет!» Скоро я окончательно перейду на банальности типа: «яблочко от яблони…», «и это только начало» или «влегкую!».

— Я тоже долго не мог уснуть. Но мне было очень приятно провести с тобой вечер, правда! Подружка осталась довольна своим днем рождения?

— Видимо, да, раз она хочет там отмечать его все последующие годы.

— Тогда мне нужно постараться опять там очутиться в следующем году.

Он пристально на меня посмотрел. Его призыв становился все более и более откровенным. На него было приятно смотреть, глаза у него оказались еще красивее при дневном свете, он казался забавным, довольно чувственным… Но у меня не было ни желания, ни времени, ни возможности предложить ему что-нибудь, кроме улыбки.

— Ты пришел сюда за покупками? — попробовала я сменить тему.

— Нет, просто погулять и пофотографировать, отсюда открывается очень красивый вид.

Взгляд его становился все более настойчивым. Нонна вернулась как раз в тот момент, когда моя картошка готовилась превратиться в картофельное пюре; она была очень довольна новым приобретением.

— Ладно, пока, мы продолжим, а то уже становится тяжело со всем этим ходить. Хорошего дня, Максим, рада была тебя снова увидеть!

Он потянулся ко мне и поцеловал в щеку, пожал руку Нонне, перед тем как уйти. Он уже отошел на несколько шагов, когда я заметила, как он что-то положил на упаковку клубники. Свою визитку.

· Глава 40 ·

— Ну, так что будем делать с папой?

Ромену никак не удавалось уснуть. И он почему-то решил, что и я не должна спать тоже.

— Думаю, мы ошиблись: если бы он начал пить, это уже выяснилось бы.

— Я не уверен… На этой неделе он дважды куда-то исчезал. Как ты считаешь, куда он ходил? Или у него есть любовница.

— Прекрати нести чушь.

— А почему нет? Согласись, странная это какая-то игра в прятки.

Я как раз пыталась избавиться от преследовавшего меня образа отца с другой женщиной, когда в дверь нашей комнаты тихо постучали.

Не дождавшись ответа, вошел Милан и уселся на кровати.

— Вы не спите?

Да, поспать, видно, не придется.

— Мне требуется совет. Хочется помочь одному парню. Он влюблен в девушку и думает, что и он ей нравится, но не знает, как ему взяться за дело. Ты, наверное, давно прошел через это, Ромен, подскажи, как ему стоит поступить?

— А ты сам-то когда-нибудь встречался с девушкой? — задал вопрос брат.

Милан покраснел. Парню, говоришь. Я улыбнулась:

— Это Лу?

Он кивнул.

— Легко! — произнес Ромен. — Споешь ей песню под гитару, это стопроцентный успех.

— Если она услышит, как я пою, то подаст жалобу на агрессивное поведение, найди что-нибудь более приемлемое.

— Можешь сделать тату с ее именем, я так сделал для Томаса, и он был в восторге.

— Неплохо! — воскликнул Милан.

Нет, они точно соревновались в том, кто тупее.

— Надеюсь, вы не серьезно? Милан, неужели ты собираешься делать наколку с именем девушки, которую едва знаешь? Представляешь выражение лица твоего отца?

— Да теперь это сводится легче легкого.

— Ромен, ты только что породил монстра, думай теперь, как с этим справиться!

Брат пожал плечами.

— Я считал, что это хорошая идея. Если у тебя есть получше…

— Конечно, будет. Мне надо немного поразмыслить.

Милан затряс головой и направился к двери.

— Забей!

— Не уходи, Милан! — воскликнула я. — Я обязательно тебе помогу, можешь на меня рассчитывать.

— Вообще-то я приходил к Ромену, все в порядке, пока!

В конце концов, это уже становилось обидным.

— Тебе не нужен мой совет?

Опустив голову, он пробормотал:

— Не хочу тебя обидеть, но нет, спасибо.

Ромен с интересом наблюдал за спектаклем. Только попкорна не хватало. Я попыталась понять:

— Но почему?

— Обещаешь, что ничего никому не скажешь?

— Хм.

— Пообещай, — настаивал подросток.

— Хорошо, обещаю.

— Все дело в моем отце.

— В твоем отце? Но он-то тут при чем?

— На днях я слышал, как он сказал, что Бен ушел из семьи по твоей вине. Так что я предпочту обойтись без твоих советов, как ты понимаешь, прости.

Он открыл дверь и вышел, прежде чем я смогла выдавить из себя хотя бы один звук. Даже Ромен был в шоке. Он нежно погладил меня по спине.

Какая же маленькая неблагодарная дрянь, этот Милан! Очень надеюсь, что Лу передаст ему свой герпес.

20 декабря 2009 года

Несколько раз я уже пыталась все отменить. Если уж так необходимо праздновать тридцатилетие, я бы хотела это сделать только с тобой.

Ты знал, что перспектива перейти этот рубеж вовсе не приводила меня в восторг. Для того, кто стремится все держать под контролем, в осознании того, что время течет сквозь пальцы помимо его воли, есть нечто тревожащее. Я предупредила тебя, что хотела бы провести этот вечер как самый обычный, так как не видела причин отмечать очередную веху своего старения.

Натали предложила мне поужинать с ней в ресторане. «Ты не можешь полностью проигнорировать день своего тридцатилетия». Я ответила, что как раз очень даже могу, но она задела мою чувствительную струну: ей просто необходимо было поговорить со мной, у нее тяжелейшее моральное состояние. Да и ты подтолкнул меня к этой встрече.

— Я вернусь рано, — пообещала я, поцеловав тебя. — Мне довольно будет и одного блюда, а десерт мы съедим вместе с тобой.

— Ладно, до скорого!

Ты растянулся на диване. Боже, как мне хотелось остаться с тобой!

Натали с сигаретой в руке ждала меня возле входа в ресторан.

— Сейчас докурю, и войдем.

Я поняла, что действительно что-то произошло, когда она зажгла уже третью сигарету. Она не говорила, а буквально тараторила, словно стремясь не оставлять мне возможности подумать.

Мы с ней проследовали через весь зал. На полпути я увидела тебя. Ты сидел в конце длинного стола с моими родителями, сестрой, братом, Голубкой, Жюли, Самирой, Жеромом, Себастьеном, Марком и еще одной женщиной. Я не сразу ее узнала, но она смотрела на меня с откровенным волнением. Оказывается, ты разыскал мою подругу детства — Кумбу.

Ты все организовал, убежденный, что я останусь довольна, несмотря на все мои протесты. Выходит, ты знал меня лучше, чем я сама.

Вечер прошел почти идеально. Непринужденная, дружеская атмосфера, много смеха, воспоминаний, картошка фри по-домашнему. Но чтобы праздник прошел совсем уж идеально, мне кое-кого не хватало.

Она появилась как раз перед тортом. Поезд ее опаздывал, и пришлось пересесть на такси, чтобы успеть хотя бы к финалу. Я бросилась в ее объятия. Нонна, дорогая моя! С тех пор как она переехала в Страсбург несколько недель назад, я места себе не находила.

Вернувшись за стол, я перехватила твой взгляд. Ты был счастлив, потому что счастливой была я.

· Глава 41 ·

Никогда столько не нервничаешь, как в ситуации, когда пытаешься изо всех сил не нервничать. Бен должен был прийти с минуты на минуту, и чем больше я старалась обуздать признаки волнения, тем меньше они этому поддавались. Последний разговор по телефону был настолько приятным, что надежда помимо моей воли полностью захватила мои мозги, вытеснив оттуда остатки разума. Ноги у меня дрожали, сердце трепетало, дыхания не хватало, в животе спазмы то ли от страха, то ли от возбуждения. Я переполнилась нетерпением, куда больше Жюля, который сегодня капризничал с самого утра. Мы сидели на бордюрчике, окаймлявшем пляж, напротив дома, и считали секунды, правда, из разных соображений.

— Как же папа обрадуется, когда тебя увидит! — сказала я.

— А я не обрадуюсь.

Он опустил голову и начал тихонько всхлипывать. Я схватила его на руки, моего малыша, и начала баюкать.

— В чем дело, дорогой? Почему ты загрустил?

— Я не хочу видеть папу. Никогда больсе. Я хочу всегда быть с тобой!

Сердце мое сжалось. С момента нашего приезда сюда Жюль лишь однажды обмочился в постели, из чего я сделала вывод, что ему стало гораздо лучше. Вначале он только радовался от переезда к моим родителям — новенькая спальня, три человека, всегда готовые поиграть с ним, чудесные дедушкины тортики, бабушкины объятия. Как и мне, ему понадобилось время, чтобы понять: такая обстановка может оказаться не временной, а постоянной, и вот тогда в полной мере проявилось чувство горечи. Началось нытье: «Я хочу домой», «Хочу, чтобы у меня были и папа, и мама», пришли ночные кошмары, вспышки гнева, беспричинные слезы. Я пробовала подбирать слова, которых не могла найти для самой себя. Трудно заставить примириться с ситуацией, возникшей против твоей воли.

Я училась в четвертом или пятом классе, когда развелись родители Кумбы, моей лучшей подруги. Однажды на перемене она достала из кармана их свадебную фотографию, разорванную на мелкие кусочки. Отец выбросил ее в мусорный бачок, а она вытащила ее оттуда всю, до последнего обрывка. Мы взяли клей «Клеопатра», сложили кусочки и наклеили их на лист бумаги, а потом она заплакала: «Как бы я хотела склеить и моих родителей тоже». Два дня спустя учительница сказала нам, что Кумба с мамой уехали, и в школу она больше не вернется. Мне никогда не забыть ее взгляда в тот день, когда мы склеивали фото. Тот же взгляд я видела теперь в глазах моего бедного малыша.

Когда он родился, мы были так счастливы после нескольких лет бесплодных попыток зачать ребенка, что решили сделать себе тату из наших трех инициалов. Бен с внутренней стороны бицепса, а я на бедре. Я спросила Бена, готов ли он, ведь это останется на всю жизнь. «На всю жизнь, как и наша семья», — ответил он.

Я крепко прижала к себе Жюля. Его маленькое тело сотрясалось от рыданий. Это был не тот плач, когда дети требуют мультфильма, не тот, когда они ревут от боли, упав на землю. Слезы исходили из самой глубины его существа, беззвучные, невидимые слезы, которые невозможно осушить никаким платком.

— Все будет хорошо, малыш, все будет хорошо. Мы навсегда останемся семьей, ты ведь знаешь. Папа тебя очень-очень любит, ты прекрасно проведешь с ним время.

И тут я почувствовала, как две маленькие руки вцепились в мое тело. В этот момент мне захотелось вернуть его к себе в живот и защитить от всего на свете.

— Привет, дружище!

Я не услышала, как подошел Бен. Он предстал перед нами с подарочным пакетом в руке и улыбкой на губах. Жюль сразу отпрянул от меня, заслышав голос отца. Красочный пакет оказался для него более притягательным, чем мои объятия. Мгновенно осушив слезы, он потянулся к отцу, который тут же взял его на руки.

— И что это, старина, с тобой случилось?

Пожав плечами, я ответила:

— Большое горе, потому что он не хотел расставаться с мамой.

— Ах, вот оно что! То же самое происходит каждый раз, когда ему приходится и со мной прощаться.

БУМС!

— А что там внутри? — спросил Жюль.

Бен помог ему распаковать коробку и извлечь на свет божий машину, которая могла превращаться в динозавра. Затем он повернулся ко мне.

— Я привезу его завтра, у меня забронирован номер в отеле, хорошо?

Больше никаких улыбок. Ледяной тон. Родители дали ему неправильное имя, стоило бы назвать его Мистером Фризом[57].

Я кивнула, не в состоянии произнести ни слова. Я никак не ожидала от него такого поведения после сердечного, почти нежного разговора по телефону. Он поставил Жюля на землю, и два мужчины моей жизни, рука в руке, отправились создавать воспоминания, в которых мне не было места.

Когда я вернулась, дом был пуст: все отправились провести день на новенькой яхте Жерома. Я улеглась на кровать и на какое-то время замерла без движения, уставившись в потолок, который жил явно более насыщенной и интересной жизнью, чем моя собственная. Потом, сама не зная почему, словно меня кто-то дергал за веревочки, как марионетку, взяла телефон, маленький кусочек картона, что лежал на дне шкатулки, и набрала номер Максима.

25 января 2010 года

В течение нескольких последних недель у меня на передней стороне бедра, справа, в самом верху, поселился какой-то маленький твердый шарик. Обнаружила я его случайно, когда однажды полезла в карман брюк. Шарик этот не был заметен и никак меня не беспокоил. Однако одна из моих коллег посоветовала мне срочно проконсультироваться у врача.

К доктору ты пошел вместе со мной. Моего лечащего врача не оказалось — он слег с инфарктом пару недель назад — и его заменял другой, которого я видела впервые.

Им оказался человек лет шестидесяти, серьезного вида, с практически нечитаемым, как у многих врачей, почерком. С крайне ответственным выражением лица, которого, очевидно, требовала особая важность возложенной на него функции, он чаще, чем требовалось, вставлял «мадам» и «я вас попрошу». Я бы не удивилась, если бы рецепты его оканчивались какой-нибудь витиеватой формулой типа «с глубоким уважением».

Все это не помешало ему мгновенно разобраться с этим делом и ограничиться коротким вердиктом. Шарик оказался вполне безобидным, по всей вероятности, это была глубокая липома. Он мог бы мне назначить УЗИ, если бы я на этом настаивала, или даже удалить, если бы она начала болеть или разрастаться.

Я надела брюки, ты мне улыбнулся, а затем обратился к доктору с самым серьезным видом:

— Теперь я тоже могу кое-кому дать по яйцу!

И вы оба засмеялись.

· Глава 42 ·

Раз пятьдесят я отменяла звонок. Набирала номер и тут же сбрасывала. Подтолкнул меня к этому разговор с Жюли, которая в конце концов меня убедила: «Это тебя ни к чему не обяжет, но будет возможность хорошо провести вечер».

Максим предложил встретиться на пирсе Тьера в шесть вечера. Когда я подошла, он уже был на месте и двинулся навстречу, чтобы меня поцеловать.

— Я так рад, что ты позвонила. Ты не страдаешь, случайно, морской болезнью?

— Нет, а в чем дело?

— В том, что мы сейчас отправимся с тобой на водную прогулку! — сказал он, показывая на внушительного вида катамаран, приближавшийся к причалу. — Он совершает двухчасовой круиз по Аркашонской лагуне, и я подумал, что это может быть здорово. На борту собирается обычно человек двадцать, не больше, мы будем лакомиться устрицами и печеньем. Нравится идея?

— Даже очень нравится.

Шкипер с помощником подняли паруса, и судно медленно заскользило по волнам. Мы уселись на сетчатом тенте в носовой части катамарана, и у меня возникло ощущение, что я парю над водой.

— Смотри! — воскликнул Максим. — Домики на сваях!

— Это свайные хижины Птичьего острова[58], а ты не знал?

— Нет, не знал. Просто великолепно!

— Разве ты не взял камеру?

— Нет, я оставил ее сегодня дома, думаю, она на меня сильно обидится за сегодняшний день.

— И я прекрасно ее пойму: пропустить такое!

— Но я хотел все внимание посвятить тебе. Только тебе.

Он улыбнулся. «Гусиные лапки» делали его еще привлекательнее.

— Пойду принесу нам устриц. Ты по-прежнему заправляешься апельсиновым соком?

— Нет, сегодня я хочу колу. Сегодня у меня все шиворот-навыворот.

Он ушел, смеясь. Джинсы ему тоже были очень «к лицу».

Мы как раз проплывали мимо оконечности мыса Ферре — длинного языка почти дикой земли, вторгнувшегося в морской простор и словно воплощавшего конец мира, — когда Максим взял меня за руку. Чисто рефлекторно я отдернула ее, только потом оценив недопустимую резкость своего жеста.

— Прости, я не ожидала…

— Все в порядке, я понимаю. Я сам стал инвалидом в области чувств.

Мы, кажется, вошли в зону турбулентности. И я не имела в виду море.

— Я один вот уже три года, я даже не уверен, что все еще умею целоваться! — рассмеялся он.

— Три года?

— Да. Никого с момента разрыва с матерью моей дочери.

— Добровольный выбор?

— Да. Мне нужно было вновь обрести себя и посвятить все свое время дочери: она очень тяжело переживала наше расставание. И я ждал зова сердца.

Не спуская с меня глаз, он снова положил руку на мою. На этот раз я не осмелилась ее убрать.

Мы продолжали сидеть так какое-то время, безмолвные, впечатленные расстилавшимся перед нами потрясающим видом. Ветер покрывал воду мелкой рябью, в которой отражалось заходящее солнце, а сбоку вырисовывалась величественная гряда дюны Пила. Давно, очень давно я не ощущала себя настолько внутренне свободной.

Максим казался таким же сосредоточенным, как и я. Он сидел по-турецки, поджав ноги, закрыв глаза и подставив лицо ветру.

— Просто фантастика, да?

Он кивнул без единого слова.

— И как тебе пришла в голову эта мысль?

Нет ответа. Он по-прежнему сидел с закрытыми глазами, рука его вцепилась в мою.

— Максим?

Он повернул голову и открыл глаза. В них можно было отчетливо прочитать: «Съеденные устрицы отчаянно просятся на свободу». Я начала нервно смеяться.

— О, черт, да у тебя морская болезнь! Держись, мы почти приехали. Смотри прямо перед собой и старайся дышать поглубже!

До причала он оставался совершенно неподвижным. И смертельно бледным. Издалека люди могли его принять за носовую фигуру. При высадке он первым ступил на твердую землю, и на лице его отразилось неимоверное облегчение. Когда он помогал мне спускаться, его щеки уже порозовели.

— Прости, мне очень жаль, — проговорил Максим, когда мы стали удаляться от его кошмара.

— Не извиняйся, твоя задумка и в самом деле была прекрасной. Будь уверен, я никогда не забуду этот вечер.

21 сентября 2010 года

Каждый день я измеряла температуру, чтобы составить «кривую фертильности», то есть график наиболее подходящих условий для зачатия. Я использовала тесты на овуляцию, чтобы определить наиболее благоприятные дни. После каждой близости с тобой вставала в позу «березка».

Отчаяние изменило наши отношения. Мы уже не занимались любовью, а делали ребенка.

Через полтора года мы обратились к специалисту. Он посоветовал нам подождать еще немного, поменьше об этом думать и по возможности уехать в отпуск. Я серьезно подумала о том, чтобы вытолкнуть медика в окно.

Тем не менее мы вняли его советам. Ты действительно слишком много работал, мы отдалились друг от друга, и пришло время нам снова встретиться. Я зарезервировала на неделю номер на Корсике, чтобы освежить в памяти наше свадебное путешествие, не забыв при этом рассчитать период овуляции.

Мы провели на Корсике шесть чудесных дней: целовались, обсуждали разные темы, помимо счетов и работы, смеялись, плавали, спали вволю, занимались любовью, говорили друг другу вполне осмысленно разные ласковые слова, которые для нас давно превратились в обыденность.

И мы были готовы оставаться в этом отеле и на пляже вечно и любить друг друга до скончания света.

Через десять дней после нашего возвращения я проснулась посреди ночи, почувствовав влагу между ног. Я все сразу поняла. Видимо, и на этот раз ничего не получилось.

Я тут же отправилась в туалет, и кровь подтвердила мои опасения. Я наскоро приняла душ, утопая в слезах, а потом заметила на полочке голубую с белым коробочку. Остался единственный тест. Последний.

Не знаю, зачем я это сделала. Может, повлияли огорчение, надежда, потребность еще сильнее оплакать потом этого ребенка, который никак не приходил.

Я не стала ждать трех минут, все равно ведь ничего не получится.

Почти машинально я поднесла пластинку теста к мусорному бачку. И вот тогда-то я и увидела ее — бледную, однако, несомненно проступившую розовую полоску.

Так, в туалете, я впервые обнаружила присутствие нашего ребенка.

Наверное, я оказалась из числа женщин, у которых зачатие сопровождается кровотечением.

Я побежала в спальню, включила свет и принялась скакать по кровати, громко крича. Ты мгновенно проснулся и смотрел на меня с ошарашенным видом. Тут же я поднесла пластинку, пропитанную мочой, к твоим глазам, так близко, что ты вполне мог подцепить любое заболевание, передающееся половым путем.

— Не может быть!

— Может!

— Правда?

— Да!

— Блин!

— Да, блин, да!

Заснуть нам так и не удалось. Всю ночь мы не сводили глаз с розовой полоски, опасаясь, как бы она не исчезла.

Мы стали родителями.

· Глава 43 ·

Впервые я посмотрела на часы около полуночи. Возле карусели мы купили мороженое — ананасовое для меня и мятно-шоколадное со взбитыми сливками для «носовой фигуры».

В этот вечер, впервые за много месяцев, время летело слишком быстро. Максим все время шутил, оставаясь внимательным, непринужденным. И очень притягательным. Слова его звучали искренне, он был далек от условностей и манерничанья. Все, что он говорил, шло у него прямиком изнутри, не проходя чистилища рассудка.

Когда ему было двенадцать, его родители погибли в автокатастрофе. Вместе с сестрой их поместили в приемную семью. Он нормально питался, хорошо одевался, но единственные ласки, которые он тогда знал, исходили от собаки. Поэтому, когда у него самого родилась дочь, она стала для него всем. Он на три года ушел с работы, чтобы заняться ее воспитанием. С уходом ее матери ничего не изменилось, та даже не пыталась получить опеку над малышкой. Она поселилась недалеко от Марселя и брала ее к себе, чтобы проводить с ней половину отпуска, что вполне устраивало Максима. Вообще первое, что бросалось в глаза при взгляде на него, — это его улыбка. Ну а то, что за ней пряталось, могло быть намного лучше.

— До чего великолепна эта карусель! — произнес он, разглядывая раскрашенных деревянных лошадок.

— Она здесь стояла еще во времена, когда я была совсем маленькой, мы часто на ней катались с сестрой и братом. Каждый раз при виде ее я совершаю прыжок в детство.

Максим встал и подал мне руку.

— Давай прокатимся!

Нет, морская болезнь, как видно, даром не проходит.

— Ты рехнулся? Это же для детей!

— Отлично, мы с тобой тоже дети, только большие! Давай, давай, не должны же мы перестать веселиться только потому, что постарели?

Я не двинулась с места, пока он покупал билеты.

— Надо поторопиться, она скоро закроется! — сказал он, вернувшись.

— Но здесь же столько народа… — прошептала я. — Никто так не делает!

Максим огляделся. Всего лишь группа подростков толпилась возле автомобиля да две пары приветственно махали своим ребятишкам, катавшимся на карусели под музыку.

— Да ладно, всем наплевать! Они вовсе не обратят на нас внимания, а даже если и обратят, то просто увидят людей, которым тоже захотелось повеселиться.

Несколько секунд продлилось мое молчаливое сопротивление, а затем я окончательно уступила девчонке, получившей контроль над моим телом. Она и заставила меня влезть на дельфина. Максим взгромоздился на лошадку рядом. Картонный анархист[59].

Но едва завертелась карусель, как я мгновенно забыла о том, что рядом люди, забыла обо всем. Все мелькало вокруг, одна картинка сменялась другой: волны, набережная, сосны, снова волны, набережная, сосны… Пахло йодистыми водорослями, вафлями, пахло свободой.

Пока мы кружились без остановки, я чувствовала на себе неотрывный взгляд Максима.

— Почему ты на меня смотришь? — спросила я, когда дельфин слегка замедлил свой «бег».

— Просто.

— У меня что-то на лице?

— Да. Радость.

Он немного сентиментален, но очень мил.

· Глава 44 ·

Рестораны позакрывались, улицы обезлюдели. Остались лишь несколько компаний да влюбленные, которые изо всех сил замедляли шаг, чтобы подольше протянуть счастливые мгновения свидания.

Мы с Максимом сидели у кромки воды, погрузив ноги в песок, и откровенничали под тихий плеск волн.

Потом я подобрала туфли:

— Поздно, я пойду спать!

— Уже? Не хочешь побыть еще немного?

— Мне понадобится час, чтобы хорошенько очистить ноги от песка, так что у нас еще есть какое-то время…

— Точно! Когда ты говорила, что слегка придурочная, ты явно не врала!

— Да? От такого слышу. Напомнить, что у тебя вместо звонка на телефоне песенка «Отпусти и забудь!»?[60]

Он засмеялся и поднял руки вверх.

— Ладно, сдаюсь! Но в качестве самозащиты скажу, что это просто ради дочери. У меня также есть игра, как правильно воспитывать щенков.

— Я вообще не уверена, что с тобой стоит иметь дело.

Максим снова принял серьезный тон и вперил в меня многозначительный взгляд.

— Ты так говоришь, потому что еще не видела моего железного пресса!

На этот раз я не удержалась и прыснула со смеху. Если бы еще вчера кто-нибудь сказал мне, что я весь вечер прохохочу с незнакомцем и вообще не буду думать о Бене много часов подряд, я бы решила, что этот кто-то просто обкурился.

За последние несколько лет со мной иногда бывало такое, что я представляла, будто Бена больше нет в моей жизни. Такие «радостные» мысли обычно являлись, чтобы составить мне компанию во время бессонницы. То он вдруг попадал в автомобильную аварию, то угасал после длительной борьбы с неизлечимой болезнью, не выпуская моей руки. И тогда я говорила себе, что никогда, никогда не полюблю никого другого. Не существовало на нашей планете другого такого человека, настолько безупречно совместимого со мной. Но даже если бы такой человек и существовал, это ничего бы не значило для меня, ведь пришлось бы все начинать сначала. Узнавать этого другого, его прошлое, характер, учиться ему доверять, приспосабливаться, угадывать его настроение… Есть такие люди, которым надоедает привычное, кто жаждет все новых и новых ощущений, процесса познавания другого человека. Но меня если что и приводило в приятную дрожь, то именно возможность разделять жизнь с тем, кто знает меня, как никто другой, у кого от меня нет ни тайн, ни секретов, кого я понимаю с первого взгляда, кто живет в каждом моем воспоминании. Стоило мне только представить свою жизнь без него, и у меня перехватывало дыхание от подступавшей тревоги. Но стоило мне услышать его дыхание рядом с собой, как все мое существо переполнялось счастьем.

В тот вечер Максиму удалось развеять некоторые мои иллюзии. Незнакомец может оказаться приятным. Я могу встречаться с новыми людьми и разделять вместе с ними чудесные мгновения жизни. Даже если кое-кто из них и является скрытым фанатом фильма «Холодное сердце».

Он вскочил на ноги, чтобы помочь мне встать, слишком сильно потянув меня за руки, так, что я оказалась прижатой к его телу.

— Я не хочу возвращаться домой, — прошептал он хриплым голосом.

Отступив на шаг, я принялась отряхивать песок с ног, старательно избегая его взгляда.

— Все было просто здорово. Но сейчас мне действительно нужно идти ложиться спать.

— А может, выпьем немного у меня? В смысле, у моей сестры, но она уехала на свадьбу, так что квартира на все выходные в моем распоряжении.

— Нет-нет, спасибо, Максим, но я предпочту отказать.

— Как хочешь.

Он не скрывал разочарования. Мне стало как-то неудобно. Я думала, что не дала ему ни малейшего повода рассчитывать на что-то большее, но, очевидно, я перешла разумный порог времени в том, что касалось развития любовных отношений. Я его расстроила, а мне становится очень не по себе, когда я так поступаю с людьми. И тем не менее я решила, что идти к мужчине, только чтобы его не огорчать, — идея не самая лучшая.

Как только мы вышли на набережную, Максим обулся и, присев передо мной на корточки, стал тщательно очищать от песка большой палец моей ноги.

— А может, все-таки зайдешь ненадолго? Просто выпьем по стаканчику, это тебя ни к чему не обязывает.

— Спасибо, Максим, но правда нет, еще раз спасибо.

— Ладно, я не настаиваю.

Хорошо, что он это сказал, потому что все выглядело именно как принуждение.

Он проводил меня до Пляжного Домика, больше не сказав ни слова.

На мои попытки заговорить отвечал односложно. Он мне очень напоминал Жюля, когда я отказывала ему в покупке игрушки.

Вскоре мы уже стояли перед воротами.

— Мы пришли. Большое спасибо за этот вечер, Максим. Все было просто идеально. Давно я ни с кем так прекрасно не проводила время.

— Жаль, если на этом все закончится, — произнес он, — прикасаясь к моим губам поцелуем.

Прежде чем я поняла, что происходит, его язык глубоко проник мне в рот. Я осторожно его вытолкнула, прежде чем он успел добраться до миндалин.

— Максим, прости…

— Забудь, ладно, иди, — ответил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Ты считаешь, я поступаю неправильно?

— Скажем так, я тебя не понимаю. Мы отлично провели время, мне казалось, что мы друг другу понравились, и мне непонятно, почему ты не захотела большего?

— Думаю, между нами уже произошло достаточно много, жаль, что ты так не считаешь.

— Скажи тогда, зачем ты мне позвонила?

— Как это зачем?

— Ты ведь первая позвонила, согласись? Почему ты это сделала?

Я по-прежнему глупо молчала несколько секунд, стараясь понять смысл его вопроса.

— Потому что я думала, что провести вечер с приятным молодым человеком вовсе не подразумевает того, что я должна с ним переспать.

— Ты прекрасно поняла, чего я ожидал, ведь я давал тебе свой номер телефона не для того, чтобы играть с тобой в «Монополию».

Теперь, пожалуй, я предпочла бы Максима Сентиментального.

— Может, тебе стоило объявить программу заранее, тогда не было бы разочарований.

— А ты, ты должна была…

Ему не хватило времени, чтобы докончить фразу, как открылась калитка и появилась Голубка, задрапированная в халат из белого атласа.

— Уважаемый господин, не хочу показаться недостаточно куртуазной, но скажите, где вы получили столь свинское воспитание?

Мои глаза заметались от Голубки к Максиму. «Носовая фигура» приобрела багровый оттенок.

— Что?

— У людей принято так: если человек говорит «нет», это означает, что он отказывается от того, что вы ему предлагаете. Моя внучка не хочет вашей слюны, так что будьте любезны держать ее во рту для собственных нужд.

Максим злобно рассмеялся и пошел прочь без единого слова.

Впервые в жизни мне захотелось сжать Голубку в объятиях. Но ее ледяной взгляд притормозил мой порыв.

— В следующий раз я буду тебе очень благодарна, если ты станешь говорить тише, когда встречаешься с любовниками. Ты меня разбудила, и теперь я не засну до утра.

Она вернулась в дом, а ее белый халат развевался, словно плащ супергероя.

10 декабря 2010 года

В течение трех месяцев наш ребенок имел материальное воплощение лишь в розовой черточке на тесте да в показателях анализа крови. Мы не знали, к чему готовиться, чего ждать, наслушавшись самых разных мнений. И мы не возлагали слишком много надежд, идя на первое свидание с нашим ребенком.

На всякий случай мы принарядились: а вдруг он увидит нас через экран?

Разве не странно было настолько сильно любить кого-то, кого ты даже ни разу не видел.

Доктор попросил меня лечь на кушетку. Ноги у меня дрожали. Он поднял мне футболку и намазал гелем мой плоский живот, который я тщательно обследовала каждое утро в надежде обнаружить на нем выпуклость. Но ничего подобного не показывалось.

Мы держались за руки. Я тебе никогда не говорила об этом, чтобы не испортить момента, но ты чуть не раздробил мне три фаланги.

Прижав датчик к моему животу, доктор несколько секунд двигал его скользящими движениями. На экране в этот момент мелькало что-то вроде черно-белого фильма в тумане. Наподобие комедии «Где Чарли?»[61], специального варианта для будущих родителей.

— Это его живот, — сказал врач, указывая на что-то серое на экране.

Мы кивнули. Скажи он нам, что там их было четыре, мы все равно бы поверили.

— Вот его голова, а это — рука. Он только что пошевелился, вы видели?

Я видела и, судя по моим сжатым фалангам, ты видел тоже. Наша детка, наш ребеночек, наша маленькая любовь только что шевельнулась. Именно в этот момент я впервые поняла, что он жил. Вероятно, внезапная радость заставила меня сильно побледнеть. Врач немедленно на это отреагировал и принял меры, продолжая давать краткие комментарии, затем нажал кнопку, и раздался звук, немного напоминавший конский топот.

Ты заплакал, мои фаланги тоже, но мне было все равно. Мы услышали, как билось сердце нашего крошечного продолжения.

· Глава 45 ·

Когда я была маленькой, если меня что-то сильно огорчало, спасение было одно: поскорее обнять своего плюшевого мишку, только он мог меня успокоить. Сегодня мой мишка куда более вертлявый и не такой плюшевый, как тот, но в самом процессе ничего не изменилось.

— Мама, ты меня задушишь!

Я освободила Жюля, твердо обещая себе прибегнуть к тем же аргументам, когда он захочет вновь превратить мой живот в батут.

Ночь я провела задаваясь вопросом, почему я все-таки позвонила Максиму? Я так и не нашла ответа, но все же подумала, что это было как-то связано с моей потерей доверия к людям. Услышать несколько комплиментов, хотя бы немножко восстановить минимум веры в себя, провести вечер с очаровательным молодым человеком, чтобы снова научиться доверять другим. И по всем пунктам ничего не удалось. Я ненавидела себя за то, что втянула в этот эксперимент Максима. Но ненавидела и Максима, поскольку он использовал меня для достижения свих низменных целей. Ненавидела я и Бена, который бросил меня в ров со львами, приучив меня к жизни с котенком. Он бы никогда так не поступил.

Я смотрела на Бена. Мне так хотелось ему сказать, как сильно я его люблю, но мои губы оказались разумнее меня.

— Как вы провели время, здорово?

— Все было отлично, не так ли, дружище?

— Да. Мы собирали ракуски, а потом ели морозеное, а после катались на карусели.

Оставалось надеяться, что там не оказалось в тот момент странной женщины верхом на дельфине.

— Можно тебя на минутку? — спросил Бен.

Губы у него были стиснуты, и он не знал, куда девать руки, а все это было плохим знаком.

— Жюль, попрощайся с папой и заходи в дом, пожалуйста. Сидни ждет тебя, посмотри, у нас в бассейне новый замечательный круг!

Он спешно поцеловал отца в щеку и побежал к воротам. Как бы я хотела сделать то же, что и он, если бы, конечно, меня держали ноги.

— Сядем на скамейку? — предложил Бен.

Все намного хуже, чем я думала. Я ощутила сухость в горле и сильное сердцебиение. Присесть — хорошая идея.

Мысленно я перебрала все возможности. Он кого-то нашел. Он хочет, чтобы мы подписали документы о разводе. Он уверен, что больше меня не любит. Он умрет. Я умру. Бен тоже, видимо, не решался заговорить, но набрался духу и ринулся с места в карьер.

— Вот уже некоторое время я кое о чем думаю, но не знаю, как тебе сказать.

— Давай, я готова.

— Знаешь, мне ведь тоже тяжело. Это вовсе не та жизнь, о которой я мечтал. Пытаюсь привыкнуть, но все слишком сложно.

— Не тяни, Бен, говори.

Он уставился в какую-то точку на земле и выпалил одним духом:

— Я хочу получить совместную опеку над Жюлем.

20 марта 2011 года

Первый день весны — чудесное время, чтобы навсегда распрощаться с жизнью. Твоя бабушка со стороны отца так и сделала, во сне. В церкви собралось человек двадцать.

Ты был ее единственным внуком. После смерти твоего отца дедушка с бабушкой перенесли на тебя всю свою любовь. Ты был их маленьким королем, они отправляли тебя путешествовать, приобщали к искусству и всему прочему, сделали тебя лучшим изо всех мальчиков на свете. Каникулы ты всегда проводил у них в Бретани, у тебя там своя комната, переполненная игрушками, а еще их поцелуи, переполненные любовью.

Мы старались вырываться к ним на выходные, как только представлялся случай. И двумя месяцами раньше мы у них гостили. Бабушка восхищалась моим огромным животом, в котором уже происходило движение, дедушка предавался бесконечным рассказам о прошлом, которые мы знали наизусть, снова и снова мы разглядывали фотографии, на которых ты был ребенком, да ты немного и становился им, когда они были рядом. Как всегда, провожая нас, они довели нас до калитки и долго стояли, махая нам вслед, пока мы не скрылись за углом улицы. Эти два согбенных силуэта, становившихся все меньше и меньше, остались в моей памяти последним образом их семейной пары.

Ты был безутешен. Я старалась изо всех сил держаться. Все были уверены, что твой дед уйдет первым. Он сам тоже.

В сером выходном костюме он казался еще меньше ростом, чем обычно. На нем был тот же галстук, что он надевал в прошлом году на шестидесятилетие их брака. Ты обнимал дедушку за плечи одной рукой, не помню, кто поддерживал его с другой стороны.

Он неуверенным шагом подошел к возвышению, на котором стоял гроб. Я от волнения взяла тебя за руку. Старик поднес ко рту микрофон, чтобы обратиться к ней в последний раз.

«Моя дорогая Жанна, моя милая жена! Виктор Гюго сказал: «Ты больше не там, где была, но ты везде, где я». Это правда. Я слышу, как ты бранишь меня за оставленную чашку, вижу твою улыбку, с которой ты смотришь на меня, когда я бреюсь, я чувствую твой запах на подушке. Ты в моем сердце, в моей голове, ты здесь — со мной.

Мне посчастливилось, что мое существование пересеклось с судьбой такого незаурядного, необыкновенного человека. Спасибо тебе за твою нежность, любовь, терпение, за твое чувство юмора, твою способность сопротивляться. Спасибо тебе за все это счастье. Спасибо, что ты сделала мою жизнь лучше.

Поцелуй нашего сына за меня и скажи, что скоро, очень скоро, я к вам приду. Я последую за тобой. До скорого свидания, любовь моя».

Мы оставались с твоим дедушкой до вечера, а потом вернулись домой.

В машине ты положил руку мне на бедро:

— Я не вынесу, если так случится, что ты уйдешь раньше.

— Мы в безвыходном положении, потому что я — тоже!

— Да нет, я серьезно. Я не смогу жить, зная, что тебя здесь нет.

— Тогда уйдем вместе.

— Согласен. Лекарства?

— Почему бы и нет. Но мы должны подыскать что-то более надежное, чем успокоительное.

Ты улыбнулся.

— Плевать, мы с тобой будем жить долго-долго.

— Поселимся в доме престарелых и будем прятать шоколадки под матрасом.

— Отличная идея! И будем слушать «Нирвану», отплясывая с ходунками пого[62].

— И кормить друг друга супом маленькими ложечками.

— Каждое утро я буду делать тебе макияж и прическу!

— Хорошо. А я — брить тебе усы.

— Да, и я тоже буду брить тебе усы.

В первый день лета твой дедушка сдержал обещание, данное своей нежной возлюбленной.

· Глава 46 ·

Я часто видела один и тот же сон. Рука Бена находилась в моей, я пыталась удержать ее изо всех сил, но она ускользала. Покидала меня. Медленно и неумолимо.

На этот раз все выглядело по-другому. Рука, ускользавшая от меня, была совсем маленькой, и я знала ее наизусть. Я узнавала пальчики, которые столько раз ласкала, ноготки, которые подстригала всегда с предельной осторожностью, узнавала эту негу и сладость, что бывает только в детской ладошке. Никогда раньше я не прикладывала столько сил, чтобы ее удержать, я скорее рассталась бы с собственной рукой, чем отпустила ее. Но она ускользала, убегала, и я ничего не могла с этим поделать.

И тут что-то залезло мне в нос.

Я внезапно проснулась. День в полном разгаре, в доме уже звенели голоса, наверное, я очень долго спала. Передо мной стоял Жюль и, засунув пальчик мне в ноздрю, с улыбкой наблюдал за мной.

— Почему ты хрипис, как свинюска, когда спис?

Я схватила его в охапку и утащила под простыню, покрывая звучными поцелуями. Он урчал и давился от смеха, а мне хотелось одного — чтобы это никогда не прекращалось.

Как никто, я понимала Бена. Я и раньше удивлялась, как он мог видеть сына всего четыре дня в месяц. Я немедленно согласилась с таким его требованием, потому что оно казалось мне нормальным и оставалось частью моих убеждений. Согласилась, да, но потом, когда вернулась домой, меня стошнило, мне пришлось лечь, и всю ночь я провела, согнувшись пополам от чудовищных кишечных спазмов.

— Я люблю тебя, мой дорогой.

— Я тозе тебя люблю.

И я всегда буду любить тебя всеми силами моей души.

14 апреля 2011 года

Мы сняли со стен фотографии. Разобрали кровать-мезонин. Скатали ковер. Сложили белье. Вынесли диван.

В нашей новой квартире были три спальни, большой балкон и жалюзи с автоматическим управлением. Но, опустошая нашу старую квартирку, которая приютила нас больше чем на десять лет, мы испытывали чувство, что теряем часть совместного прошлого.

Эти стены стали футляром, вместившим историю нашей любви.

В этой кровати ты спросил, хочу ли я иметь ребенка.

В этой ванной комнате я спросила тебя, а хочешь ли ты его иметь.

И в этом туалете я узнала, что так оно и будет.

Вроде бы впереди нас ждало светлое будущее. Но сколько бы мы ни пытались улыбаться, улыбки были ущербны — в них словно не хватало нескольких зубов. Отъезд из старой квартиры прошел под знаком боли.

Теперь в ней оставались только сумки. Всю мебель и коробки уже разместили в грузовике. Мы были одни в пустой квартире. Молча, в последний раз мы обошли ее, словно хотели записать на карту памяти каждую деталь, а потом так же молча направились к двери.

— Пошли! — вдруг бросил ты, схватив меня за руку.

Я проследовала за тобой через гостиную на балкон.

Достав ключ, ты, не сразу приладившись, прочертил на стене дома инициалы: «П» и «Б». Я улыбнулась, потом взяла у тебя ключ и добавила «Ж».

· Глава 47 ·

Отпуск подходил к концу. Через три дня мы должны были вернуться домой. Когда я сюда приезжала, я еще не знала, удастся ли мне выдержать безделье и собственное семейство больше чем сутки. Теперь, можно сказать, я вошла во вкус. Это все-таки здорово — поздно вставать, загорать, распластавшись в бассейне, читать в тени деревьев, укладываться спать с младшим братишкой, миловаться с Нонной, посмеиваться над характером Голубки, «переучиваться» жить с родителями, заново открывать для себя качества сестры — все, что я держала от себя на расстоянии столько лет и что теперь позволит мне двигаться дальше, шаг за шагом. Но самое главное во всем этом — то, что я могла посвящать уйму времени Жюлю. Я всегда была для него свободна. Никаких деловых встреч, постоянно забивающих тебе голову, никакой посудомоечной машины, которую приходится разгружать, в то время как ребенок тебе что-то пытается сказать, никаких поисков няни, поскольку ты работаешь. Я была здесь, все время с ним.

Сегодня утром, когда я спросила его, чего бы ему хотелось сделать, с ответом он не замедлил:

— Хочу пойти на пляз.

Никакой гримасы, по крайней мере, внешне, я себе не позволила. И начала собирать пляжную сумку, пока он отправился к бассейну за новым плавательным кругом.

Песок больше меня не раздражал, соль тоже. Осознание того, что теперь мой сын будет отсутствовать в моей жизни половину времени, приглушает тривиальные вещи и выделяет те, которые важны. В последнее время я часто вспоминала фразу, произнесенную доктором Паскье во время одного из наших сеансов: «Вам был дан шанс пройти жизненное испытание. Теперь вы принадлежите к тем людям, кому дано видеть суть». Тогда, помню, я чуть не устроила ему одно из таких «жизненных испытаний» тут же на месте, зато теперь я понимаю, что он хотел до меня донести. Я это, можно сказать, прочувствовала на своей шкуре.

Сегодня днем я записала в свою внутреннюю память бесценные минуты. Крик Жюля, увидевшего у своих ног краба; Жюля, бегущего и затем прыгающего в воду; Жюля, собирающего ракушки, чтобы сделать «озерелье для мамы»; уверения Жюля в том, что он совсем-совсем не замерз, хотя у самого зуб на зуб не попадал; Жюля, завернутого в полотенце и прижимавшегося ко мне всем тельцем. Сынок, мой малыш. Как же быстро ты растешь! Я не в состоянии растянуть время, но зато могу придать ему плотности.

Возвращаясь с пляжа, мы поехали кружным путем и вышли на пешеходной улице, чтобы поесть мороженого.

— Давай, сынок, лучше сядем на скамейку, иначе, если будешь есть на ходу, выронишь его, как в прошлый раз.

Повторять не пришлось. Мой послушный сын, с носом и подбородком, перепачканными шоколадом, тут же уселся рядом со мной.

— Хорошо ты сегодня провел день, Жюль?

— Да, у меня очень много ракусек! — подтвердил он, показывая на ведерко со своими сокровищами.

И вдруг он посмотрел на меня так серьезно, что даже бровки сошлись на переносице:

— Какая ты милая, мамочка!

Пока я пыталась вернуть нормальную консистенцию своему сердцу, я вдруг увидела отца, шедшего в нашу сторону. Я помахала ему, но он нас не увидел. Когда я уже собиралась встать и окликнуть его, он, быстро оглянувшись по сторонам, нырнул в проулок. Я сразу же догадалась, куда он направлялся. На этой улочке было единственное торговое заведение — тот бар, в котором мы его не так давно застукали.

20 мая 2011 года

Услышав мой плач, доносившийся из ванной комнаты, ты немедленно бросился ко мне.

— Что происходит?

Выглядела я как нельзя более привлекательно: одна нога на бортике ванны, другая на полу, руки упирались в бедра, да еще эти толстые хлопковые трусы.

— Не могу больше, — прохлюпала я. — Огромная, как слон, меня и краном не сдвинуть, все везде болит. Вот, хотела накрасить ногти на ногах, но, как видишь, не смогла.

— Это нормально, милая, ты на восьмом месяце беременности.

Я продолжала плакать, это было сильнее меня, все мышцы моего лица пустились в пляс сами собой, так что я не могла их контролировать.

— Да знаю, я с радостью жду ребенка, но порой это так тяжело! Я ни во что не могу влезть, скоро мне придется довольствоваться скатертью.

— Понимаю, но ведь это так замечательно, что ты можешь носить в себе жизнь. Мне бы хотелось это испытать.

— Это действительно волшебно. Мне правда нравится чувствовать в себе нашего сына, особенно когда он делает батут из моей промежности или отрабатывает приемы карате на моих ребрах.

И снова принялась плакать. Видя, что демонстрация сочувствия не сработала, ты решил действовать по-другому.

Ты притащил меня в гостиную, заставил сесть на диван, а ноги велел положить на журнальный столик. Затем открыл флакончик лака и стал красить мне ногти.

Как же ты старался! Об этом свидетельствовали и кончик языка, высунувшийся от усердия, и продолжительность самой операции. Час с четвертью для десяти ногтей — это своего рода рекорд!

Гордый и счастливый от выполненной миссии, ты возвестил об окончании работы.

Тогда я посмотрела на результат.

Мои ноги напоминали лицо младенца, которому впервые в жизни дали полакомиться морковным пюре. Красные следы виднелись повсюду, вплоть до щиколоток.

И тут ты расхохотался во всю глотку, я тоже. Ногти тебе украсить не удалось, но мой моральный дух ты поднял здорово.

· Глава 48 ·

Эмма и Ромен были так же обескуражены, как и я. Вернувшись домой, я собрала их в своей комнате. Решение пришло само: мы застанем отца в баре, надеясь, что этого окажется достаточным, чтобы он понял пагубность своих действий. Алкоголь — это палач. И я не хотела, чтобы отец вошел в число жертв.

Спустившись в сад, Ромен громко объявил:

— Мы сходим за сардинами для ужина.

— Не могли бы вы побыть пока с ребятней? — спросила Эмма.

Жером и Нонна откликнулись, кивнув ей, Голубка сделала вид, что не расслышала. Мама, как всегда, еще не вернулась с пляжа.

На этот раз мы решили отправиться пешком: найти место для парковки в дневное время в городе было немыслимо.

Эмма казалась озабоченной:

— Он страшно на нас рассердится. Ему будет ужасно стыдно…

— Черт, да он чуть не сдох от этого! — Ромен был в ярости. — Очень надеюсь, что ему будет стыдно! А ты, Полинка, что, не согласна?

— Согласна, конечно. Но думаю, ему понадобится помощь.

Оставшаяся часть пути прошла в полной тишине. В памяти поневоле всплывали годы, когда отец чуть не загубил свою жизнь из-за бутылки. Мне было лет десять, когда я впервые стала понимать, что в семье что-то не так. Мама нас оберегала, делала все возможное, чтобы мы ни о чем не догадывались. Но когда мамы дома не было, именно я принимала у нее эстафету, чтобы не дать младшим слишком рано столкнуться с недетскими проблемами.

Он старался пить тайно, скрываясь, хотя эффект был налицо. Достаточно было просто проследить за ним, куда он ходит, чтобы узнать, где в этот момент находилась его сегодняшняя порция алкоголя. Помню, как-то мама работала, мы все вместе играли в «Монополию», а отец беспрестанно бегал в туалет. И каждый раз, когда он оттуда выходил, он становился чуть более пьяным, чем раньше. Когда я в свою очередь туда пошла, я открыла шкафчик, где хранились туалетная бумага и чистящие средства. Там-то она и стояла — горделивая, наглая. Я сразу же выплеснула остатки в унитаз, чтобы она перестала нас травмировать. На следующий день бутылка переместилась в гараж. Затем в корзину для грязного белья. И совсем немного от ее содержимого — в банку из-под кофе.

Так он старался усыпить свой дух, заставляя молчать свои чувства. Вероятно, он хотел забыть о вещах, о которых мы по молодости ничего не могли знать. Его не удовлетворяло просто опьянение, нет, ему требовалось напиваться почти до полного бесчувствия. Я помнила его полузакрытые глаза с тяжелыми веками, нечленораздельную речь, обмякшее тело и заторможенный мозг. Передо мной до сих пор стояла картина: он сидит рядом с плеером, куда вставлена кассета со старыми заунывными песнями, голова его низко опущена, плечи поникли. Пьянство — это место, куда уходят те, кто не хочет быть нигде, место, где можно отчасти умереть, но не так чтобы совсем.

Жестокое испытание для ребенка — видеть, что его отец приводит себя добровольно в подобное состояние. В голове моей до сих пор теснятся образы, от которых я предпочла бы избавиться навсегда. Я не помню толком, как прошло празднование моего десятилетия, однако отчетливо вижу, как отец пытается прикурить сигарету не тем концом, поднося зажигалку по меньшей мере сантиметров за двадцать от нее. Я плохо помню, как получала медаль за плавание, зато хорошо помню, как на обратном пути он, посадив меня на багажник мопеда, завернул в бар, взяв с меня слово, что я никому не расскажу. Не помню, какие чувства я испытала, получив школьный аттестат, зато помню, как тащила отца на своем плече, а ему едва удалось доковылять до дома. Я даже не помню последних слов моего обожаемого дедушки, произнесенных им перед смертью, зато помню бесчувственное тело отца, который валялся в коридоре и не реагировал на мои крики.

Как же я гордилась тем, что отцу удалось-таки одолеть эту гидру, ударить ее оземь и отрубить ей все головы. Лишь бы только они не начали отрастать снова, как хвосты у ящериц.

Мы подошли к бару. Время словно сместилось, словно сегодня со мной сюда пришли четырнадцатилетняя сестра и девятилетний братишка, и я должна была их оберегать. Поэтому я вошла первой.

В баре за столиками сидели в основном семьи перед порциями блинов и прохладительными напитками. Немало одиноких клиентов расположилось на барных стульях. Кое-кто просто подходил и покупал сигареты. Бородатый человек за стойкой внимательно посмотрел на нас. Отца нигде не было видно.

— Его здесь нет, — с облегчением произнесла Эмма.

— Подожди, мы сейчас спросим.

Я приблизилась к бару и обратилась к высокому бородачу:

— Доброе утро, господин, мы ищем нашего отца, несколько раз мы видели, как он заходил в ваш бар. Невысокий человек, около метра семидесяти трех, седой, с залысинами. Одет в бежевые бермуды и черную футболку.

Бармен смотрел на меня так, словно я говорила по-молдавски.

— Погодите, я покажу вам фотографию, — вмешался брат.

Он вытащил телефон и стал прокручивать изображения, пока не нашел нужного, после чего показал его бородачу.

— Вот, это он.

Это была фотография, сделанная у бассейна. На отце были солнцезащитные очки и кепка.

Я покачала головой:

— Да, так это ему и поможет! У тебя случайно нет еще его фото в капюшоне?

Взгляды всех сидевших в баре обратились на нас. Мы стали главным развлечением дня.

— Я понял, кто это, — сказал бармен.

Если бы надежда была видимой, мы бы увидели, как она отлетела. Значит, так все и было.

— А откуда я могу знать, что вы его дети?

— У нас что, физиономии похожи на следователей ФБР, так, что ли? — усмехнулся брат. — Вы можете нам помочь или нет?

Бородатый внимательно изучал нас в течение нескольких секунд, поглаживая рукой свои длинные волосы, потом указал на лестницу в глубине зала.

— Он наверху, в отеле.

— Что?! — закричала сестра. — Какого черта он делает в отеле?

Вокруг нас послышались сальные смешки. Демис Руссос[63] вздохнул:

— Ну а вы как думаете, что можно делать в отеле посреди дня, да еще с женщиной?

5 июня 2011 года

Акушерка предупредила: ваш сынок на подходе, скоро, очень скоро он появится на свет.

Крохотные одежки были тщательно выстираны, выглажены и сложены в стопку.

Детская подготовлена и украшена, несколько дней мы провели, рисуя на стенах холмистые пейзажи и зверушек, развешивая рамки и движущиеся подвесные фигурки, застилая кроватку и пытаясь разместить все мягкие игрушки. «Материнский чемоданчик» был собран и застегнут. Мы были готовы. И ждали этого момента с нетерпением.

В девять вечера я ела шоколадное мороженое, когда нестерпимая боль пронзила мне низ живота.

Несколько дней назад у нас уже случилась ложная тревога, поэтому стоило подождать, чтобы симптомы подтвердились. Спустя двадцать минут все сомнения исчезли.

Я орала благим матом:

— Пора, начинается!

У меня был уверенный голос котенка, который вознамерился подражать льву.

— Можно мне принять душ перед дорогой? — спросил ты.

Отвечать не пришлось. Взгляда котенка тебе хватило.

За все время поездки в роддом радио ты не включал. С четкими интервалами, которые становились все короче, я начинала перевоплощаться в Бьянку Кастафиоре[64].

На каждой выбоине и неровности я принималась тебя бранить.

Но тебе, видимо, требовалось намного больше, чтобы с твоего лица сошла самодовольная улыбка.

— Вам в родильную палату? — спросила акушерка в приемном покое.

Я густо покраснела. Возможно, к этому времени мне удалось немного обуздать свою боль.

Сначала нас поместили в бокс, чтобы проверить, нет ли очередной ложной тревоги. Но на этот раз все было серьезно, и нас тут же перевели в родильную. Вот тут-то и начались мои страхи.

— Я умру, — простонала я, пока вокруг моего живота устанавливали оборудование.

Ты нежно гладил меня по голове:

— Нет, не умрешь.

— Ты назло так говоришь, будешь мне возражать, тогда уж точно умру!

Ты засмеялся. Я тоже, перед тем как очередная схватка согнула меня пополам.

Я спросила, нельзя ли мне сделать перидуральную анестезию, но акушерка ответила, что нужно еще немного подождать, так как родовые пути недостаточно расширены. Ах так! Я готова была расширить ее собственную морду, но сдержалась.

Тогда я попыталась дышать по методике, которую нам преподавали на курсах подготовки к родам, одновременно отгоняя преследовавшие меня навязчивые картины. Размер головки ребенка, размер моего влагалища, квадрат, который пытается протиснуться в круг, море крови…

Во время родов Ромена у мамы началось сильное кровотечение. Она чуть не умерла, врачи сказали отцу, что вряд ли она переживет эту ночь. Мне тогда было семь лет, и событие, которое ожидалось как счастливое, обернулось кошмаром. Когда мама вернулась домой после длительного пребывания в больнице, я дала себе слово, что ни за что на свете не стану подвергать себя подобному риску. И вот оно — мой собственный ребенок лезет головой в мою интимность подобно барану, который ломится в незнакомые ворота.

За два часа, которые мы с тобой там провели, я успела испытать все: голод, жажду, боль, однако не имела права ни есть, ни пить, ни получить обезболивающее.

Это время прошло между ожиданием, хождением по коридорам, чтобы помочь шейке раскрыться, дискуссиями насчет нашей будущей жизни втроем, стонами от боли. С равными интервалами кто-то из врачей приходил смотреть, как продвигаются дела. И вот наконец они пришли втроем, начался «день открытых дверей» моей вагины.

У тебя не было схваток, но ты в полной мере разделял мои тревоги.

Ведь ты готовился стать отцом. В течение нескольких месяцев ты прочел массу книг по этой теме, смотрел по телевидению соответствующие шоу, консультировался с друзьями, которые уже успели через это пройти. Мне было очень приятно понимать, что ты делал все от тебя зависящее ради успеха нашего общего дела.

— Сейчас я позвоню анестезиологу, и мы сможем сделать перидуральную анестезию, — сообщила акушерка.

Кажется, я ответила, что люблю ее.

Через час боль почти исчезла.

Работающая аппаратура позволяла постоянно слышать стук сердца нашего малыша, и это был один из тех волшебных моментов, которые навсегда остаются в памяти.

Взяв тебя за руку, я посмотрела в твои глаза.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Наши воспоминания не могли не стать идеальными.

— Ты — мужчина моей жизни.

Ответный кивок.

— Я так счастлива быть с тобой, ты — самый замечательный человек в мире.

Ты улыбнулся и поцеловал меня. Затем сел в кресло у подножия кровати, открыл рюкзак и достал оттуда пирожные, бутылку колы и портативную игровую приставку.

— Не возражаешь, если я немного поем? Я больше не выдерживаю.

И вот тут я задалась вопросом, сможет ли процедура развода подпортить наши великолепные воспоминания? Но подумать над этим как следует у меня просто не хватило времени: в палату вошла акушерка, чтобы оценить ситуацию.

— Все идет хорошо. Ваш ребеночек не должен больше задерживаться, он скоро появится!

Ты сразу отложил и приставку, и пирожные, сев рядом со мной. Так мы провели вместе, рука в руке, больше часа, наслаждаясь моментом, о котором столько мечтали. Все далеко не так ужасно в конечном итоге, сказала себе я. А потом почувствовала, что у меня внизу живота что-то происходит.

И правда, все оказалось вовсе не так ужасно. Поверьте на слово.

· Глава 49 ·

Бородатый разрешил нам подняться по лестнице в номер двенадцать. Стоя перед дверью, мы не знали, как поступить: постучаться, сразу открыть или убежать. В такие моменты ты даже не предполагаешь, что в следующую секунду все произойдет иначе. Эмма осторожно поднесла руку к двери, давая понять, что все-таки стоит постучать.

— Ладно, давайте, — прошептал Ромен.

Я молча кивнула, но времени на то, чтобы постучать, у нас не оказалось. Дверь неожиданно открылась, на пороге выросла фигура отца. Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел нас. Он напоминал кролика, ослепленного светом фар.

— Что вы здесь делаете? Случилось что-нибудь?

Дверь открылась во всю ширь, и за его спиной появилась женщина.

— Мама? — удивленно произнес брат.

— Мам, а ты что здесь делаешь? — повторила я.

Немая сцена. Будь это фотография, можно было бы вообразить целую кучу сценариев. Родители, застигнутые на месте преступления собственными детьми в гостиничном номере. Дети, изумленные тем, что их родители до сих пор сохранили сексуальную активность. Семейка Кроликов-Ослепленных-Светом-Фар в полном составе.

— Пойдемте поговорим, — предложил отец, проходя в номер.

Мы проследовали за ним с чувством огромного облегчения. Любовницей отца оказалась не бутылка и не незнакомка, которой я намеревалась свернуть шею.

В номере все было просто, но элегантно, чего никак нельзя было предположить, судя по внешнему виду заведения. Все втроем мы уселись на кровати, нервно похихикивая.

Родители стояли напротив нас примерно в том же состоянии.

— Как вы узнали? — спросил отец.

— Да мы ничего и не знаем, — ответила Эмма.

Мама, волнуясь, проговорила:

— Вы хотите сказать, что по чистой случайности оказались перед дверью нашего номера?

— Мы думали, что папа тебе изменяет, — брякнул Ромен.

— Что?

— Все не совсем так, — сочла я своим долгом добавить. — Сначала мы решили, что ты снова начал пить.

— Да ну?

Глядя на их потрясенные лица, мы залились громким смехом и поведали им всю историю целиком: первые подозрения, слежка, встреча возле бара, его регулярные отлучки, постоянное желание побыть одному.

— Почему вы стали приходить сюда? — не выдержала Эмма.

— Чтобы спокойно поиграть в игру «Эрудит», дорогая моя, — ответила мама абсолютно серьезно.

Все снова залились хохотом. Она продолжила:

— Мы женаты уже более сорока лет. Вот нам и захотелось придать немного остроты нашим отношениям, а для этого нет ничего лучше, чем тайные встречи в незнакомой обстановке.

Отец смотрел на нее, словно перед ним стояла статуя из чистого золота.

— И оказались правы, мы словно обрели второе дыхание!

— Повседневность, общие забыты и привычки — все это приводит к тому, что мы начинаем забывать друг о друге. Как это ни парадоксально, мы практически не расстаемся, но не бываем вместе. А здесь, напротив, только мы, никого, кроме нас. Нам это было необходимо, в последнее время нам было довольно сложно…

— Вот как?

Прозвучало это из моих уст немного жестче, чем я хотела. Родители для меня всегда оставались на редкость удачной парой. Поодиночке, напротив, каждый из них был уязвим. Вместе же они казались нерушимыми. Прожив столько лет, они до сих пор целуются, и вовсе не сухими братским поцелуями, какими пожилые супруги награждают друг друга вместо приветствия. Насколько я себя помню, по выходным отец всегда приносил маме завтрак в постель. Она же, в качестве компенсации, рада смеяться от души любой его шутке, даже самой плоской. По вечерам они непременно предаются разгадыванию кроссвордов, а потом отправляются спать, чтобы перед сном вместе почитать «в четыре глаза» какую-нибудь книжную новинку. Я видела, как отец плакал только потому, что мама грустила. Я видела, с каким состраданием и терпением мама делала отцу массаж после сеансов химиотерапии. И когда она ушла из дома, я ни одной минуты не сомневалась, что не из-за него. Никогда я не рассматривала их как пару, но всегда как некую неделимую сущность. И уж тем более я не могла представить, что им когда-либо приходилось преодолевать зоны турбулентности.

Когда мы ссорились с Беном, я всегда приходила в настоящее бешенство. И это было ненормально. Если люди влюблены, им непозволительно бросаться друг на друга, как диким зверям. Как-то он сказал мне, что я уж слишком идеализировала союз своих родителей. Отец Бена умер очень давно, и мне всегда казалось, что у него просто не было достойного примера перед глазами. А вдруг я ошибалась? Возможно, я просто слишком высоко задрала планку, на невозможную, недоступную высоту? Не чересчур ли я требовательна? И не был ли прав Жером, сказав, что разрыв с Беном произошел по моей вине?

— Как и у всех семейных пар, — сказала мама, пожимая плечами, — и у нас бывали периоды, когда мы с трудом переносили друг друга, так называемые кризисы отношений. Да если вам порассказать…

Отец шикнул на нее, не давая продолжить. Как будто нам всем еще по шесть лет. Не хватало только, чтобы они заговорили по-английски, чтобы мы ничего не поняли.

— Так что же у вас есть нам «порассказать»? — спросил Ромен.

— Нет, ничего.

— Мама, скажи хоть ты! — воскликнула Эмма.

Я не настаивала. Я поняла, что она собиралась сказать, и ничего не желала знать. Мне не хотелось знать, что мои родители на деле оказались не идеальной парой.

— В прошлом году мы едва не расстались, — сказал отец. — Назначили встречу с адвокатом, а потом Тьерри и Надин посоветовали нам пройти курс семейной психотерапии, им это оказалось очень полезно. Мы ни на йоту не верили в терапию, однако сумели потом увидеть некоторые вещи под другим углом.

— Психотерапия нам очень помогла. Доктор «прописал» нам как можно больше времени проводить наедине. Дома мы тоже пытались выкроить минутку-другую, но с моей работой это не всегда удавалось. И тогда мы решили, что отпуск для этого — золотое время. Ну, теперь-то вы верите?

Брат и сестра засмеялись. Но требовалось еще одно подтверждение:

— Итак, вы не собираетесь разводиться?

Мама простонала:

— Да нет же! Когда ты перестанешь все время нервничать, Полина? Принимай наконец жизнь такой, какая она есть. Невозможно все предугадать наперед. Где гарантия, например, что, выходя отсюда, мы с вами не угодим под грузовик?

— Если бы этот ужасный момент можно было немного отсрочить, я бы успела сообщить вам хорошую новость! — возвестила вдруг Эмма.

Воцарилась мертвая тишина, словно на сцену опустился занавес.

— Собираешься написать еще одну книгу? — спросил отец, широко раскрыв глаза.

Она улыбнулась:

— Нет, я беременна! Мы не планировали, это снова возврат к пеленкам, но мы очень счастливы. Сегодня ровно три месяца, и я ждала этого срока, чтобы сообщить вам!

— Опять? — вырвалось у мамы, прежде чем она овладела собой. — Поздравляю, дорогая!

Ромен поцеловал сестру вслед за мамой, потом пришла моя очередь. Я обняла Эмму и крепко прижала ее к себе. Она скользнула губами к моему уху и прошептала «прости», что болью отозвалось в моем сердце.

5 июня 2011 года

— Ну же, давайте, тужьтесь!

— Но я уже не-е-мо-о-гу-у!

— Нет, можете, давайте, еще раз!

— Говорю же, не-е-т!

— Давайте, вдох, и как следует потужимся! Вот, уже головка показалась!

— Гннннннннннииииии… (оказывается, я произвожу очень странные звуки, когда тужусь).

— Давай, милая, ты справишься!

— Ненавижу! Все из-за тебя!!!

— Давайте, госпожа Фремон, сейчас поглубже вздохнем и еще разок потужимся. Давайте!

— У меня нет сил… пусть остается там, пусть…

— Ну же, почти все, еще немного потрудитесь!

— Гниииииииииииии…

— Сильней, еще сильней, госпожа Фремон!

— ГННИИИИИИИИИИИИИИИ!..

— Еще чуть-чуть!..

— Больше не могу! Я знала, что он не сможет вылезти!

— Давайте, не останавливайтесь! Давайте!

— Все будет хорошо, милая, ты — самая сильная!

И в этот самый момент у меня с языка слетели слова, которые иначе как ругательствами не назовешь. Я и сама поразилась, что знаю столько подобных выражений.

А потом…

Наша любовь, наша крошка сделала свой первый глоток воздуха.

5 июня 2011 года в 16.41 Жюль стал частью этого мира.

Было совсем тихо. Только его тоненький голосок, который слушала тишина.

Ты сам отрезал пуповину, а потом акушерка приложила нашего сынка к моей груди. Добро пожаловать в мир, маленький человек, любовь моя!

Боль исчезла, страх тоже. Он был со мной, возле моей груди, с его крохотными ручками, цеплявшимися за меня, с маленькой головкой, покрытой темными волосами, и глазками, прекрасными глазками, которые смотрели прямо в мои глаза. Словно они меня уже знали. Мы были его родителями. Это был наш сын.

— Привет, кроха Жюль!

Этим мгновениям никогда не повториться. Все было полно смысла.

Какое-то время мы молча оставались так, все трое, наши с Беном руки были связаны этим маленьким существом, который отныне вошел в нашу семью. Если в конце моей жизни мне скажут взять с собой одно-единственное воспоминание, я выберу его.

Акушерка унесла Жюля, чтобы его взвесить, измерить и одеть. Ты уткнулся лицом мне в шею и стиснул меня в объятиях изо всех сил.

— Спасибо, любовь моя!

— Это тебе спасибо.

· Глава 50 ·

— У тебя все в порядке? — поинтересовался брат во время нашей традиционной беседы перед сном.

Лежа в постели, уставившись в потолок, мы воспроизводили сцену за сценой нашего сюрреалистического вторжения в номер к родителям.

— Все великолепно, а почему ты спрашиваешь?

— Ты знаешь почему.

— Не хочу об этом говорить. Я рада за Эмму, искренне рада.

— Хорошо. Если тебе будет нужно, ты знаешь: я всегда рядом.

— Спасибо, братишка. А когда ты рассчитываешь познакомить Томаса с родителями?

— Когда они будут готовы.

Опершись на локоть, я внимательно посмотрела на него.

— Когда ты будешь готов, вот в чем вопрос. Не понимаю, отчего бы у них могли возникнуть проблемы с Томасом?

— Если не считать того, что у него есть пенис, ты это имеешь в виду?

— Могло быть и хуже. У него мог оказаться недоразвитый пенис.

Ромен сделал вид, что шокирован моим заявлением. Я примолкла.

— Ты ведь прекрасно знаешь, как они отреагировали на мое заявление, что мне нравятся мужчины…

— Это было десять лет назад! Надеюсь, с тех пор их взгляды обрели некоторую широту.

— О чем ты говоришь! Уверен, они готовы были обратиться к колдуну, чтобы он отвратил меня от этого зла.

Я отлично помню, как все происходило. Ромен, вне себя от горя, сразу же бросился к нам, ко мне и Бену. Тогда, в свои восемнадцать, он был готов кричать всему миру, как сильно влюблен. Так что остановился он на нас, двух людях, способных его понять.

Родители испытали шок. Они не ожидали такого, нет, они никогда не думали ни о чем подобном. Мама плакала, а отец спросил, уверен ли Ромен, что это не может измениться когда-либо. В тот вечер брат узнал, что нередко счастье одних заканчивается там, где начинается несчастье других.

Тем же вечером они ему перезвонили, извинились, сказали, что на него не в обиде, что он по-прежнему остается их любимым сынком, короче, наговорили кучу неловких, ненужных слов, которые лишь усугубили чувство вины брата. Он никогда больше не говорил с ними на эту тему. Папа с мамой знали, что сын несколько лет жил с Томасом. Они много раз предлагали Ромену познакомить их, но он всегда отказывался.

Я погладила его по руке.

— Знаешь, не так давно папа сказал мне, что он досадовал на себя за свою тогдашнюю реакцию. Он утверждал, что они просто очень испугались за тебя. Конечно, это их не оправдывает, они неправильно себя повели, но мне все же кажется, что они уже готовы.

Тихий стук не оставил времени для ответа. Дверь открылась, и вошел отец, а вслед за ним и сестра.

— Можно с вами поговорить? — спросил отец. — Мне никак не удалось заснуть, я встретил на кухне Эмму и подумал, неплохо было бы нам всем вместе собраться.

Они оба сели в ногах кровати. Отец выглядел очень серьезным, каким мне редко приходилось его видеть. Он прокашлялся и, оглядев нас всех по очереди, начал:

— Простите меня, дети. Сегодня днем, в гостиничном номере, я увидел в ваших глазах тревогу. Все это по моей вине. Я не понимал последствий, которые могли до такой степени отразиться на всей вашей жизни. Я подверг вас испытаниям, на которые ни один отец не имеет права. Как бы я хотел вернуть время вспять и все исправить! Но это невозможно. И все же я попытаюсь вам объяснить, вдруг вы меня поймете, но главное — вы должны избежать тех же ошибок.

Помню, как в детстве мы не сводили с него глаз, когда он рассказывал нам сказки. На этот раз мы слушали его собственную историю. Он продолжил:

— Своего отца я всегда видел только пьяным. Домой с завода он постоянно возвращался навеселе. И по его манере парковаться мы уже знали, каково его настроение: добродушное либо агрессивное. И чаще бывало второе. Однажды он разбил гитару моего брата о голову моей сестры. До сих пор у нее на голове сохранился шрам, который болит время от времени. А как-то раз он решил повеситься на занавеске в душе, которая, разумеется, просто упала на него сверху. И это нас вовсе не удивляло, таковы были наши будни. Мы привыкли к тому, что он не переставая употреблял алкоголь. В первый раз я выпил, когда мне было одиннадцать, в четырнадцать я уже вовсю таскался с братьями и дружками по концертам, и всегда с бутылкой в руке. Пили, чтобы придать своей жизни видимость праздника, для куража, чтобы не робеть перед бандами соперников. В двадцать пять я познакомился с вашей матерью. Любовь с первого взгляда. Мы решили с ней жить вместе, то есть втроем: она, я и моя любовница-бутылка. Матери она не нравилась, и я стал ее прятать. Несколько раз я пытался с ней порвать, выбросить ее из моей жизни, но она каждый раз возвращалась, чтобы снова мне досаждать. Я настолько же ее ненавидел, насколько и любил. За ее вкус, запах, за воздействие на меня. А потом появилась ты, Полинка, милая моя детка. Со своей беззубой улыбкой и цепкими коготками, хватающимися за мою руку. И тогда я обратился к специалисту и попросил о помощи. И еще к двоим. В целом я прошел три курса лечения, но вино оказалось сильнее меня.

Он глубоко вдохнул и посмотрел на Ромена и Эмму. Мы все утопали в слезах. Отец продолжил:

— Мне было стыдно за себя. Я думал тогда только об этом. Думал больше, чем о чем-либо другом, даже о вас. Знаешь, Полинка, шрамик у тебя на лбу — тоже из-за меня. Ты полезла на высоченное дерево, а я даже не смог тебя поддержать, ибо был мертвецки пьян. А когда я оставался сидеть с тобой, Эмма, я просто сажал тебя перед телевизором, чтобы получить возможность спокойно пить. О тебе, Ромен, однажды я и вовсе забыл. Тебе пришлось дожидаться возле закрытых дверей школы, пока мама не забрала тебя после работы. А это было уже глубокой ночью. В общем, отцом я оказался никудышным. И я даже не могу гордиться тем, что бросил пить ради вас. Бросил я из-за того, что узнал о своей болезни и испугался смерти. Мне так жаль, что я не смог стать для вас достойным отцом. Я оказался слишком слабым. Но теперь я хочу, чтобы вы хорошо усвоили одно и не имели больше никаких сомнений: с пьянством покончено навсегда. Никогда я не примусь за старое. Прошлого не исправить, но, клянусь, возврата к нему не будет.

Он низко опустил голову и больше ничего не сказал. Отец раскрыл сундук со своим прошлым и вывалил перед нами, будто дело не терпело отлагательств, будто тяжкий груз воспоминаний выжигал его изнутри. Первой отреагировала Эмма: она нежно обвила руками шею отца и положила голову ему на плечо. Ромен, с другой стороны кровати, на четвереньках подполз к отцу и сделал то же самое. Несколько секунд я смотрела на эту трогательную картину, чтобы она запечатлелась в памяти, и присоединилась к ним.

· Глава 51 ·

Ноги мои стискивали держатели гинекологической кушетки. Напротив на красных бархатных креслах сидели акушерка, Бен и его мать. Наблюдая за мной, они ели попкорн, нацепив на нос 3D-очки. В дверь кто-то постучал. Оказалось, что это Винни-Пух. Он вошел в комнату и приблизился ко мне с горшочком в руке:

— Шейка расширилась до восьми, так что теперь все пойдет скорее. Я слегка смажу медом промежность, и это ускорит процесс.

Промежутки между схватками становились все короче. Во время каждой над окном пролетал садовый гномик. Вдруг акушерка встала с места и быстро заскользила ко мне на коньках.

— Тужьтесь, госпожа Фремон, давайте!

— Тужься, дорогая, тужься! — подбадривал меня Бен, нажимая кнопки игровой приставки.

И тут свекровь достала из декольте микрофон и принялась напевать:

— «Даже тужиться не надо, чуть нажмешь, и вот он — гель! Нежной пеной хоть залейся, мыть, не мылясь, — наша цель!»[65]

Я тужилась изо всех сил.

— Push, push, push, I can see his head![66] — ревела акушерка.

Сделано последнее усилие, и он родился. Бен перерезал жемчужное ожерелье, которое нас связывало. Акушерка положила его на меня. Он великолепен: шелковистая шерстка идеально голубого цвета, огромные уши и такой смущенный, пристыженный вид, что так бы и съела его, как конфетку.

— Как вы его назовете?

Бен посмотрел на меня, он был взволнован, и мы хором ответили, ибо дело было давно решенное:

— Осликом.

Мне не хватило времени увидеть продолжение — сильный стук в дверь избавил меня от безумного сновидения. Ромен вскочил, как от толчка.

— Какого черта?

— Кажется, кто-то постучал в дверь.

— Это входит у них в привычку… — пробурчал он, открывая дверь.

По ту сторону стояли бледные как смерть Эмма и Жером.

— Помогите, пожалуйста! Милан пропал.

21 сентября 2011 года

Это решение мы приняли в день рождения Жюля. Ты предложил, а я сразу согласилась. Чертовы гормоны!

Тысячу раз я готова была пойти на попятный, но ты меня успокаивал. Всего-то три буковки, быстро, как моргнуть глазом, не успеешь ничего почувствовать, а тату уже сделано. Что-что, а убеждать ты умел. Ты, наверное, сумел бы впарить шампунь самому Гарри Розельмаку[67].

Татуировщик носил прическу «банан» в стиле старых рокеров и полную палитру на коже, наподобие книжек-раскрасок. Он сидел в кресле и попивал кофе, беседуя с одним из приятелей, который оглядел нас с ног до головы, видно, спрашивая себя, какого черта мы здесь делаем, такие прикинутые. Дело в том, что прямо перед визитом к татуировщику мы договорились наконец о встрече с воспитательницей Жюля из детского сада, так что не могло быть и речи, чтобы явиться к ней на свидание в лохмотьях.

Я чуть было не сказала, что уже делала себе татуировки хной, прокалывала уши и мне нередко случается ходить в джинсах, но вовремя остановилась. Когда идешь к гинекологу, нет смысла говорить, что ты уже и раньше сдавала мазки.

Татуировщик встал.

— Кто пойдет первым?

Ты с большим мужеством произнес:

— Она!

— Почему я?

— Обычная галантность.

Когда мастер сказал мне раздеться, я готова была потребовать общий наркоз. Я послушно сняла верх — чтобы увидеть верхнюю часть бедра, этого было достаточно. Но он велел снять и низ тоже. Я спросила, зачем? Он ответил: что значит, зачем?

Я посмотрела на тебя, ты кусал губы, чтобы не лопнуть со смеху. Ты знал. Я втянула посильнее живот, сдвинула юбку на бедра и сняла ее. Мне показалось, что голос мастера тату слегка дрогнул, когда он объяснял мне, где именно собирался делать наколку.

Когда я снова взглянула на тебя, ты уже просто вытирал глаза.

Утром, перед тем как отправиться на встречу с воспитательницей, мы сильно опаздывали. Выйдя из душа, я с полузакрытыми от сна глазами надела белье, приготовленное накануне. А потом, когда я пошла в туалет, обнаружилось, что мои трусики, скорее всего, выдержали схватку с тигром в стиральной машине. Сзади, под резинкой, зияла дыра, которая вполне могла соперничать с Пропастью Падирака[68].

Татуировщик не засмеялся. Он был профессионалом.

Он наколол три инициала в нижней части моей спины: Жюля, твой и мой, а затем позволил мне одеться и занялся тобой.

Ты, хитрец, выбрал внутреннюю часть бицепса. Трусы показывать не пришлось. Когда ты засучил рукав, татуировщик сказал тебе снять рубашку. Ты спросил, зачем? И получил тот же ответ, что и я. Когда ты стоял перед ним, обнаженный до пояса, я прочла в твоем взгляде ту же мучительную растерянность. И тоже закусила губу, чтобы не засмеяться.

Дело в том, что в прошлые выходные ты провел весь день на пляже вместе с Натали и Марком. Ты впервые с рождения Жюля потратил столько времени на себя лично. Было жарко. Очень жарко. И ты заснул на самом пекле. Марк был настолько любезен, что предварительно намазал тебя солнцезащитным кремом. Однако, как выяснилось впоследствии, наносил он его не слишком тщательно, а работал, так сказать, «крупными мазками», очевидно, приняв твое тело за картину. Так что в течение трех дней мы любовались великолепными белыми узорами на красно-багровом фоне.

Закончив работу, татуировщик, дав рекомендации по заживлению ран, проводил нас до двери и в заключение сказал, что мы на редкость гармоничная пара.

Мы сделали вид, что не поняли юмора, а затем отправились домой, смеясь, как дети, в нашей праздничной одежде, под которой скрывались убогие трусики и съежившееся мужское достоинство.

· Глава 52 ·

— Успокойся и начни сначала, — сказал Эмме отец.

Сестра сидела на диване и говорила так быстро, что мы ничего не могли понять. Мы тесно окружили ее, напрягая все свое внимание, хотя чего можно было требовать от людей в шесть часов утра.

— Нужно действовать как можно скорее, на счету каждая минута!

Чувство времени у моей сестры было развито сверх меры. Жером положил руку ей на плечо, перехватив эстафету:

— В исключительных случаях Милану разрешено приходить домой не позднее полуночи. Мы заснули раньше, поскольку полностью ему доверяли. Ведь он никогда не нарушал договоренности. Встав ночью в туалет, я прошел мимо его комнаты. Дверь оказалась открытой, в кровати его не было. Сотовый его прозвонил в абсолютно пустой комнате.

— С ним, должно быть, что-то случилось, — простонала Эмма. — Это так на него не похоже. Я люблю его, словно собственного сына, мне никогда этого не пережить…

Голубка воздела очи горе.

— Не следует ли сразу связаться с похоронным бюро, или все-таки подождем, пока найдут тело?

— Мама! — возмутилась моя мать.

— Не моя вина, что у твоей дочери размягчение мозгов.

— Вы знали, куда он собирался пойти? — спросил брат.

Жером покачал головой.

— Обычно он присоединялся к своей компании, группе приятелей, с которыми здесь познакомился. Они слонялись то тут, то там, по разным местам, разве можно точно знать?

— Нужно идти его искать! — возвестил мой отец, поднимаясь. — Организуем несколько групп и обследуем все наиболее вероятные места. Жером и Ромен отправятся в порт. Эмма и Полина обойдут пляжи. А ты, дорогая, вместе со мной пройдешься по центральным улицам. Мама, Голубка, вы сможете побыть с детьми? Они проспят еще несколько часов.

— Конечно, ступайте и ни о чем не беспокойтесь, — ответила Нонна.

— У меня есть время надеть джинсы? — спросила я.

Полные укора взгляды сестры и мамы были мне ответом.

Мы быстро обулись, накинули куртки и отправились на поиски пропавшего подростка.

Улицы все еще спали, но небо, розовея, потихоньку оживлялось. Моя длинноногая сестра шла так быстро, что я едва за ней поспевала. За ночь мои ночные шорты превратились в стринги, и попадись нам полицейские, меня бы посадили.

Эмма крутила головой во все стороны, непрестанно крича: «Милан! Милан!» От волнения ее голос дрожал, невозможно было представить, что творилось в ее душе. Я осматривала встречавшиеся на пути переулки, заглядывала под прислоненные к стенам домов лодки, под пирс, не в состоянии найти нужных слов, чтобы как-то успокоить сестру.

В течение последних трех недель, что мы прожили бок о бок, мы с Эммой так и не сблизились. Я делала попытки, но она всегда держала дистанцию. Как будто делала все возможное, чтобы наши жизненные пути оставались параллельными линиями и никогда не пересекались. Поэтому мне приходилось наблюдать за ней только издалека.

Когда я выпорхнула из семейного гнезда, Эмме исполнилось восемнадцать, и она пребывала в уверенности, что за ней однажды обязательно явится принц на белом коне. В ее комнате постеры с портретами лошадей соседствовали с любовными романами, и, поскольку ей было трудно расстаться с коллекцией Барби, она соорудила куклам уютный домик на стеллаже, укрытый от посторонних взоров. Раньше она постоянно приходила ко мне в постель и поверяла свои мечты о будущем муже, будущих детях и о том, какой у нее будет красивый дом. Я с завистью смотрела на изящный носик и длинные черные ресницы сестры, слушая ее уверения в том, что по-настоящему она начнет жить, только когда встретит любовь, настоящую любовь. И в ожидании прихода этой любви она к ней готовилась.

И вот прошло пятнадцать лет. Теперь у нее были заботливый муж, трое детей, два дома, еще две квартиры и собственная конюшня, и она точно знала, что будет носить, чем питаться, и где находиться в каждый момент времени в течение ближайшего месяца. Все ее стеллажи и полки предназначались для строго определенных вещей, меню выверено диетологом, одежда распределена в соответствии со временами года, затем по критерию «нарядная — будничная», а уж потом по цветам. Каждое происшествие или особенность минувшего дня заносились вечером в специальную тетрадь, дабы ничто не было вверено случаю, и все с единственной целью, чтобы волшебная сказка продолжалась и после слов «Они поженились и у них родилось много детей».

Долгие годы мы встречались с сестрой только на нечастых семейных обедах. Обычно мы говорили о детях, о тех, что уже были или собирались появиться, обменивались несколькими словами о прогнозе погоды — идеальная тема для тех, кому нечего друг другу сказать, и я всегда возвращалась домой со странным чувством, что больше не узнаю свою сестру. Бен надо мной посмеивался; весь обратный путь я только и делала, что злилась, с одной стороны, на то, что наши отношения пришли в столь жалкое состояние, а с другой, что Эмма, такая мягкая и добрая со всеми, демонстрировала по отношению ко мне стойкую холодность.

Но как-то вечером, наблюдая, как она дает грудь дочери, рассказывая при этом Сидни сказку про Белоснежку, я впервые поняла, что искренне рада за нее. Да, я считала ее взгляд на брак устаревшим: она зависима от мужа, — считай, подчинялась ему во всем, — а он, вполне очевидно, был далеко не безгрешным. Эмма расцвела за время той жизни, о которой с детства мечтала, она уже вполне реально играла в куклы, не имея нужды прятаться от людей. На фоне собственного семейного краха разве имела я право судить кого бы то ни было? Да, у меня было полное право радоваться за свою сестренку, настолько отличающуюся от меня самой.

Чем больше проходило времени, тем тревожней и пронзительней становился голос Эммы. Наверное, то же было бы и со мной. Если бы исчез Жюль, я превратилась бы в орущего петуха. Я тихонько положила руку ей на плечо.

— Эмма, мы обязательно его найдем. Может, он потерял счет времени, забавляется и ни о чем не думает. Я ничуть не сомневаюсь, что с ним все хорошо.

Она не замедлила шаг и вообще никак не отреагировала. Я продолжила скакать за ней, как лошадь, заботясь лишь о том, чтобы не запнуться о выступавшие корни. Мы прошли всю набережную, но не обнаружили нигде и следа Милана. Наконец Эмма остановилась, уперев руки в бока, почти бездыханная. Лицо ее было искажено смертельной тревогой, на фоне бледной кожи выделялись темные круги вокруг глаз.

— Все будет хорошо, все уладится, — сказала я, гладя ее по плечу.

— Да какое тебе до всего этого дело? — взревела она. — Умоляю, только не строй из себя сочувствующую! Какая тебе разница, пропал Милан или нет? Какая тебе разница, что я умираю от страха? Ну, скажи? Никакой! Тебе глубоко плевать на всех нас, в том числе и на меня. Так что сделай милость, не притворяйся!

Я застыла на месте. Во-первых, потому, что никогда не видела ее в таком состоянии, а во-вторых, потому, что ее слова меня глубоко обидели. Это она-то, эгоистка до мозга костей, осмелилась мне бросить в лицо такое? И не будь она в таком ужасном положении, уж я-то знала бы, что ей ответить.

Она развернулась и направилась к центральному пляжу. Я пошла за ней, но теперь уже на расстоянии, потому что была оскорблена. Когда мы проходили мимо пирса, ее телефон зазвонил.

— Алло! Да. О, спасибо огромное! Спасибо! Но где он был? Ладно. Спасибо. Я скоро буду.

Отключившись, Эмма рухнула на скамейку и принялась безудержно рыдать. Все тело ее дрожало, сотрясаемое спазмами. Мне захотелось ее обнять, прижать к себе, но я испугалась, что получу пинок. Я остановилась поодаль и стояла молча, испытывая огромное облегчение.

Через несколько секунд Эмма обратила ко мне залитое слезами лицо.

— Прости, пожалуйста, — проговорила она, — я и сама не ожидала, что так разнервничаюсь.

Я осторожно присела рядом.

— Не важно. Ты была в страшной тревоге и сказала больше, чем думаешь на самом деле.

Сестра высморкалась и покачала головой.

— Ничуть. Я не должна была на тебя кричать, однако, я думала именно то, что сказала.

— Думала то, что сказала? — повторила я, чтобы убедиться, что я правильно расслышала.

— Сейчас неподходящий момент, мне нужно быстрее ехать к Милану. Хотя ты и не спрашиваешь ничего, я тебе скажу, что он не захотел возвращаться в Бордо, чтобы не расставаться со своей возлюбленной.

Я резко вскочила со скамейки.

— Да черт же тебя возьми! В конце-то концов! Никогда, ни разу, я не посмела назвать тебя эгоисткой, хотя нет никого, кто был бы так же зациклен на себе, как ты! Сколько раз ты мне звонила за последний год? Ни разу. Ты хоть побеспокоилась однажды, как твой племянник пережил развод родителей? Если что и важно для тебя, то только ты сама и благополучие твоих мужа и детей. Ты сильно изменилась, Эмма, стала вызывающей, претенциозной, равнодушной. Я больше тебя не узнаю.

Она зло вытерла оставшиеся слезинки — свидетельство ее слабости.

— Все правильно, я стала равнодушной. Но только по отношению к тебе. Потому что ты меня бросила в свое время, Полина. Мы же были как близнецы с тобой, были неразлучны, поверяли друг другу все свои тайны, а ты вдруг взяла и ушла жить к Бену. Ты ведь знала, какие сложные были у меня отношения с мамой, знала, что папа пьет, мне тогда было только восемнадцать, а Ромену тринадцать, и ты нас бросила. И хуже всего, что вы поселились всего в нескольких километрах от нас, ты могла бы к нам приходить, позвать нас к себе в гости, и что? Ничего подобного! День за днем мы крутились, как могли, учились жить без тебя. А ты удостаивала нас своими визитами только на Рождество или дни рождения, когда у тебя просто не было другого выхода!

Голос Эммы больше не дрожал. Он обрел свою обычную уверенность.

— Прошло пятнадцать лет с тех пор, как ты меня бросила, даже не задумавшись о том, какое зло может мне причинить эта разлука. Девять лет я ждала, когда же ты наконец вспомнишь обо мне, а потом появился Жером. Но и это нисколько тебя не взволновало. В тот вечер, когда я должна была тебя с ним познакомить, ты внезапно отменила встречу, помнишь? Я заранее заказала столик на четверых, и нам пришлось ужинать вдвоем, нос к носу. Ты предала меня, Полина, так что мне пришлось жить дальше так, как у меня получалось. И мне было бы намного проще в жизни, если бы тебя и вовсе никогда не существовало, если бы у меня не было старшей сестры, с которой мы когда-то были так близки. А теперь, потому что тебе пришлось пройти через жизненное испытание, ты позволяешь себе меня судить? Осмеливаешься читать нравоучения? Да, я не спрашивала, как ты, но по крайней мере дважды в неделю я звонила папе и узнавала о тебе новости. Ну а ты, что ты знаешь обо мне, старшая сестрица? Знаешь ли, например, что я несколько раз в месяц посещаю врача, только чтобы удостовериться, что у меня нет смертельной болезни? А знаешь, что я ежедневно встаю утром задолго до того, как проснется мой муж, чтобы успеть накраситься и чтобы он не увидел меня без макияжа, такой, какая я есть? Известно ли тебе, что у меня мания как минимум трижды стирать новые вещи, прежде чем я смогу их на себя надеть? А то, что Сидни проходит обследование, поскольку есть подозрение, что у нее синдром Аспергера?[69] Знаешь ты, что моего мужа почти никогда нет рядом? Что я постоянно сплю в комнате Нумеа, прислушиваясь, дышит ли она? Не беспокойся, Полина, я ни в чем тебя не виню. Это все не имеет к тебе прямого отношения. Но ты была первым человеком, который внушил мне желание жить в сказочном мире, а не в реальном. Итак, будь добра, когда тебе в следующий раз захочется меня осудить, спроси себя, а вправе ли ты это делать. На этом все, мне нужно к Милану поскорее.

И не оставив мне времени на ответ, Эмма встала и быстро зашагала к Пляжному Домику. А у меня глухо забилось сердце — везде, в груди, в шее, в ушах, и слезы заструились по щекам. Я чувствовала себя раздавленной, обиженной, одинокой. Эгоисткой.

· Глава 53 ·

— Здравствуйте, доктор Паскье, с вами говорит Полина Фремон.

— Доброе утро, госпожа Фремон.

— Я должна вам кое-что сказать.

— Сейчас у меня консультация, не могли бы вы позвонить позже?

— Это ненадолго, обещаю.

— Слушаю.

Я сделала глубокий вдох. Мне нужно было ему это сказать, обязательно. Другого случая могло не представиться.

— Я очень хочу поправиться.

— Отлично, госпожа Фремон, мы обсудим это при нашем следующем свидании. — На мгновение он заколебался, а затем добавил: — Это лучшая новость за сегодняшний день.

28 апреля 2012 года

Это был сюрприз, и мне удалось сохранить его в тайне. И поскольку внешне он никак не проявлялся, прятать ничего не приходилось, то, можно сказать, это далось мне не так уж трудно. Хотя по природе своей я не склонна что-то подолгу утаивать. Обычно, когда я готовлю сюрприз, мне приходится прибегать к непрестанным угрозам самой себе, чтобы немедленно тут же все не выложить. Если этого не делать, то я становлюсь похожей на доску объявлений, где написано: «Задай мне поскорее вопрос, и я во всем признаюсь». Мне, например, нельзя покупать заранее подарки к Рождеству, потому что я готова их преподнести сразу по выходе из магазина, а потом мне приходится покупать что-нибудь еще непосредственно перед самим праздником.

Но на этот раз я себя преодолела.

Стараясь не привлекать внимания, я часами тайно выбирала идеально подходящий отель. И нашла-таки милое романтическое гнездышко для празднования нашей семилетней годовщины семейной жизни в Биаррице, с видом на океан и гидромассажной ванной.

Также по секрету от тебя я договорилась с Натали, чтобы она взяла к себе Жюля на недельку.

Столь же тайно я собрала чемодан и спрятала его в багажнике машины. С той же скрытностью я съездила на заправку и залила полный бак, чтобы не задерживаться в дороге. И тайно завела будильник на ранний час, чтобы мы в полной мере воспользовались этим чудесным днем.

Накануне я отправилась спать с загадочной улыбкой, представляя твое изумленное пробуждение. Закрыв глаза, я рисовала в воображении наш номер, шум волн, йодистый запах моря, солнце, атмосферу отдыха, нас двоих.

И уснула я, уже видя нас в нашем чудесном раю.

Первый тревожный звоночек прозвенел около двух часов ночи. Послышалось чихание, потом еще одно. Жюль никогда не простужался летом. Нет, впервые такое не могло случиться именно в этот день! После нескольких минут полной тишины я, окончательно успокоенная, снова заснула.

Часом позже, когда Жюль начал сопеть во сне, он, чьим крепким, спокойным сном я хвасталась перед всем миром, я решила, что он просто увидел дурной сон. Подойдя к кроватке, я постаралась его успокоить, шепча, что все в порядке, дорогой, никаких страшилищ в твоем шкафу нет, постарайся заснуть, но все может измениться, если ты не позволишь нам съездить в эти выходные к морю.

К шести утра наши шансы уехать были обратно пропорциональны температуре, которую показывал термометр.

В девять я позвонила в «Скорую», прося их к нам приехать, а заодно и Натали, чтобы она оставалась дома.

А в десять я показывала тебе фотографии сюрприза, которого ты чуть не удостоился. Ты сказал, что важно вовсе не это, а намерение. Мне сразу же захотелось дать тебе под дых, но я сдержалась. Ведь и твое намерение заслуживало уважения.

К полудню у Жюля еще оставались признаки простуды, но он уже прекрасно себя чувствовал.

В восемь часов вечера, когда Песочник[70] вместе с лекарством от простуды засыпал все что нужно в глаза нашему сыну, ты сказал, что у тебя тоже заготовлен для меня сюрприз.

Ты вышел, я услышала, как ты завел машину и уехал, и я надеялась, что твой сюрприз не окажется фокусом: смотри, вот я был, а теперь меня нет!

Через полчаса ты вернулся и попросил меня зажечь свечи, пока ты будешь расставлять угощение на столе в гостиной.

А в десять, лежа на диване перед телевизором и смакуя очередную серию «Скандала»[71] под чудный аромат, распространявшийся по гостиной от чизбургеров и картошки фри, мы оба думали одно и то же: как же все-таки здорово, что семь лет назад мы сказали друг другу «да».

· Глава 54 ·

Милан сидел, уткнувшись в телефон. Интересно, не использует ли он нос вместо стилуса? Остальные ели в полной тишине. Это был наш последний ужин в Аркашоне, здорово подпорченный неудавшейся попыткой бегства мальчика прошлой ночью. Я едва ковырялась в тарелке, у зеленой фасоли — и у той был обиженный вид.

— Вы собрали вещи? — завела беседу Нонна.

Сестра кивнула, мама тоже. Впечатление, что все играли в молчанку. Голубка вздохнула:

— После цирка, устроенного вчерашней ночью, он ужинает вдвоем с экраном телефона. У ребенка жесткий дефицит воспитания…

— Мама, ну пожалуйста! — одернула ее моя мать.

— Если бы ты больше думала о семье, чем о работе, внуки умели бы себя вести как следует. Но никто из вас не видит ничего особенного в том, что подросток весь ужин проводит на «Гугуле».

Вилка брата замерла, наши с ним взгляды пересеклись. Это был финиш.

— Где-где? — спросил он, закусив себе щеки изнутри.

— На «Гугуле». Все это недопустимо! Ничуть не жалею, что наш отпуск подошел к концу.

Ромена мы потеряли! Он пытался задушить смех салфеткой, но его выдали икота и выступившие на глазах слезы. Я еще надеялась сдержаться, но это было так заразительно! Пока Голубка вставала, чтобы удалиться к себе, я все же хихикнула. Она бросила на меня злобный взгляд:

— А тебе стоило бы обратиться к логопеду по поводу сына. Он не выговаривает «ж» и «ш», а ты только кудахчешь, как наседка.

Эффект не замедлил наступить: наседка прыснула со смеху.

— Полина! — укоризненно произнесла мама. — Не смей издеваться над бабушкой!

— Все нормально, мам! Мне ведь уже не десять лет.

— Да, но пока ты живешь под моей крышей, ты обязана принимать мои правила.

— Твои правила? — возмутилась Голубка, обернувшись к маме. — С каких это пор ты устанавливаешь правила? Ты всегда была за панибратство с детьми и не можешь быть для них…

— Хватит! — взревел Милан, рывком вставая с места и опрокидывая стул. — Хватит! Я больше не могу оставаться в этой семье, где все друг на друга орут! Вы даже не понимаете, как вам повезло, что вы имеете возможность побыть все вместе! Вы просто бросаетесь словами направо и налево, словно только и ждете, чтобы кто-нибудь оступился, чтобы тут же на него наброситься! Это же немыслимо! Мы могли бы отлично провести вместе отпуск, а вы сами все испортили!

После этой тирады он, подобрав стул, двинулся в направлении кухни.

— Милан! — окликнула его моя мама. — Вернись! Все это сплошные глупости! Невинная перепалка между матерью и дочкой, не делай из этого трагедию!

Он продолжил идти, не оглядываясь. Когда он проходил мимо окна, до нас, уже издалека, донесся его голос:

— Пользуйтесь этим, пока вы все здесь. Мне тоже хотелось бы затеять невинный спор со своей мамой. Только будьте осторожны: матери, они иногда умирают.

23 июня 2013 года

Произошло это в воскресенье. Обычно ты вставал первым и будил меня. На этот раз все было по-другому. Я тихонько вышла из комнаты, стараясь не шуметь. Когда я закрывала дверь, ты стонал, и разумеется, я решила, что это ты видел меня во сне.

Впервые с момента своего рождения Жюль проводил выходные у твоей мамы. Она очень настаивала, ты тоже увидел в этом возможность провести время со мной, я согласилась, хотя и боролась с ежеминутным желанием позвонить, чтобы узнать, как там мой сын.

В одиннадцать часов ты все еще лежал в постели. Ты впервые получил возможность поваляться подольше, и тебя можно было понять.

В полдень я начала волноваться. Как-то я прочла статью, в которой рассказывалось о внезапной смерти младенца во сне. Не исключено, что такое могло случиться и со взрослым.

Я пришла проверить, все ли в порядке, готовясь намочить указательный палец и сунуть его тебе под нос. Когда же я открыла дверь, то увидела тебя живым и невредимым. Ты лежал посреди кровати, уставившись в потолок.

— С тобой все в порядке? — спросила я.

— Мммммпффффф.

— Это значит «да» или «нет»?

— Мммммпффффф.

— Ты не можешь говорить?

— …

— Но скажи что-нибудь!

Ты приоткрыл губы с таким трудом, что это невозможно было подделать, а потом простонал четыре слова. Вернее, даже не простонал, это было что-то среднее между мычанием и хрипом.

— У нас есть обезболивающее?

С тех пор как мы познакомились, ты ни разу ничем не болел. Поэтому я стала тебя расспрашивать, чтобы понять, о чем могла идти речь.

В результате допроса выяснилось, что у тебя болело все тело, не было сил встать, голова словно зажата тисками, дыхание сильно затруднено, тебе хотелось пить, тебя тошнило, ты наверняка испытывал еще массу симптомов, о которых я ничего не знала.

После всего мной перечисленного ты еще долго вздыхал, что означало: «Давай без меня, я сильно тебя задерживаю».

Я вышла из спальни и через несколько секунд вернулась с термометром. Твой взгляд изменился: из страдальческого он превратился в скептический.

— Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

— Повесь его на шею, что за вопрос?

— А я уж испугался, что ты заставишь меня засунуть его… ну, ты знаешь куда.

— …

— Что? (Испуганный взгляд.)

— Да, ты засунешь его именно туда, ну, ты знаешь куда.

— Под язык, ты хочешь сказать?

— Можешь и туда. Но знай, что несколько дней назад он был там, где ты знаешь, у твоего сына.

В конце концов ты смирился и померил температуру там, где ты знал. Температура оказалась нормальной.

Два часа спустя после звонка в «Скорую» мы уже сидели с тобой в приемном покое. В зале ожидания другие больные смотрели на тебя с сочувствием: голова по самые плечи ушла в толстый вязаный шарф, несмотря на жару, скрещенные на груди руки, закрытые глаза, — можно было подумать, что ты депутат, заснувший на заседании парламента. Жалость жалостью, но никто не предложил тебе пройти без очереди. Твоя голгофа продлилась полтора часа. С каждой минутой ты все ниже сползал на стуле. Когда за тобой пришла медсестра, ты напоминал подушку.

В кабинет ты прошел сам, очень медленным шагом. Я молилась о том, чтобы ты сумел дойти сам и тебя не пришлось бы везти на кресле-каталке.

Через десять минут ты вышел примерно в том же состоянии. И только когда медсестра напутствовала меня заявлением «Держитесь!», я начала нервничать.

Когда мы шли к машине, я долго не осмеливалась задать тебе главный вопрос. Несомненно, у тебя было что-то серьезное. А я-то еще пару часов назад смеялась над тобой…

В конце концов, больше не в состоянии терпеть, я спросила:

— Ну?

— Что «ну»?

— Что у тебя оказалось?

Ты выждал пару секунд, прежде чем ответить. Щадя меня, разумеется. А потом самым слабеньким из твоих голосов ты соизволил огласить мне вердикт врача:

— Похоже, самая обычная простуда.

· Глава 55 ·

— Спокойной ночи! — сказала я Ромену, выключая свет.

— Спокойной ночи, сестренка! Как же приятно мне было делить все эти ночи с тобой. Я безумно рад, что ты приехала.

— Я тоже.

— Правда?

— Конечно. Думала, и двух часов не выдержу, а вместо этого провела замечательный отпуск, на что совсем не рассчитывала. Только никому не говори, но я с удовольствием осталась бы еще на недельку.

— Ух ты! Но будь начеку, ты теперь практически вернулась в лоно семьи.

— Да, ты прав, нужно поговорить об этом с моим психотерапевтом.

Ромен повернулся на бок и обхватил руками мой живот.

— Но я рад, что вновь нашел свою старшую сестренку.

У меня вырвался смешок, так всегда бывало, когда меня захлестывали эмоции.

Завтра скобки закроются. Придется вернуться к реальной жизни, не зная, что меня ждет впереди. Мое будущее — «Киндер-сюрприз». Я понятия не имею, что в нем, не знаю, понравится ли мне содержимое, но мне придется с этим разбираться.

Перед отъездом я отправлю Бену последнее письмо-воспоминание. Я могла бы написать их еще тысячи, погружаясь в нашу историю и воскрешая один за другим моменты нашего совместного бытия, соучастия, которые так украшали наше существование. Доверяя эпизоды нашей жизни бумаге, я то хохотала, то рыдала от избытка чувств, то ощущала пронзительную боль. Но это лишь укрепляло во мне уверенность, что мы снова найдем друг друга и у нас еще остался этот шанс.

Если Бен не вернется, я потеряю свою вторую половинку. Я, без малейшего сомнения, уверена, что никогда больше никого не полюблю так, как люблю его. И предпочту всегда жить в одиночестве, чем снова испытать любовь, но уже по сниженной цене. Нет, я не боюсь жить одна. Я боюсь жить без него.

4 сентября 2014 года

Наконец-то наступило четвертое сентября[72].

Ночью мы плохо спали. В голове теснились тысячи разных вопросов. А вдруг воспитательница окажется недоброй женщиной? Что, если сын натрет ноги новыми ботинками? Не почувствует ли себя брошенным нами, родителями? А что, если все три будильника, которые я завела, возьмут да и не прозвонят?

И когда я уже совсем отчетливо представила, как он поднимает на нас свои огромные, полные слез глаза, всеми силами пытаясь вогнать слезы внутрь и не дать им пролиться, когда я почувствовала, что и мои на подходе, я поняла, что уже пора вставать.

Для нас начало учебного года вовсе не было пустяком, житейской условностью.

Не было и грустью, напротив, даже очень большим праздником — наблюдать, как он взрослеет, как в нем формируется характер, как у него отрастают крылья.

Немного опасений, потому что мы не знали, что впереди.

Чуть ностальгии, потому что это означало, что период жизни, когда мы были только втроем, завершился.

И совсем капелька эгоизма, потому что ребенок впервые ступал на большую лестницу, ведущую вверх, делая шаг к самому себе, но уже отдаляясь от нас.

Снова и снова мы проверили, не забыли ли чего. Ранец. Фартук. Сказать, что я его люблю. Одеяло. Медвежонок. Метки на одежде. Сказать, что я его люблю. Кружка. Сменное нижнее белье. Сказать, что я его люблю.

Мы посмотрели друг на друга, словно оценивая, кто из нас выглядит более удрученным, и засмеялись: мы вовсе не выглядели подавленными, у нас просто был идиотский вид.

Пришло время его будить.

— Ку-ку, дорогой!

— Привет!

— Мы сегодня идем в садик!

— Что, правда?

— У тебя там будет куча друзей, будет весело, очень здорово!

— Да! Мамочка, мозно я возьму свое яичко?

В моих глазах — немой вопрос, обращенный к тебе.

— Мама, ну мозно зе? Мне так хочется взять его в садик и поиграть там!

Я чуть было не собралась объяснить Жюлю, что он сможет взять оба своих яичка, но ты все понял. Он хотел взять свою машинку, красную «Маккуин».[73]

Зв время поездки до детского сада я успела сделать 1 258 776 фотографий. Последняя улыбка перед детсадом, последняя гримаса, последние сдвинутые бровки, последнее подмигивание, последний жест ножками, когда правую он поставил на левую: все это происходило перед решающим моментом — новой жизнью в детском саду.

Мы припарковались на стоянке, испуская радостные крики, скорее чтобы придать настроения нам самим. На самом же деле у меня в животе ощущалось нечто вроде схваток, не исключено, что уже частично «отошли воды». Но вполне возможно, мне это только показалось.

Какие же они были маленькие, он и его товарищи по детству, окруженные мебелью, соответствующей им по росту. Маленькие завтрашние люди. Некоторые плакали, другие цеплялись за родителей. Жюль молча оглядывал все вокруг, новую обстановку, которая очень скоро станет ему хорошо знакомой.

Воспитательница сказала, что теперь нам следует уйти и забрать наших детей в полдень.

Жюль не сводил с меня взгляда, и в этот момент я их заметила. Я сделала вид, что ничего не происходит, но хорошо видела их, эти подступившие и непролитые слезы. Как мне захотелось схватить его в объятия, крепко прижать к сердцу, осушить слезы поцелуями и послать к черту проклятое начало учебного года, которое делало его таким несчастным. Но в таком случае получилось бы еще хуже, так что я засунула свое желание в карман вместе с остатками леденца, поцеловала сына и сказала, что очень скоро мы вернемся и ему здесь будет весело.

До его выхода из здания детского сада мы считали секунды. Ох, сколько же их прошло, этих секунд!

Мы пробовали чем-то занять себя, убить время, но оно все никак не кончалось и оставалось живым.

В полдень он наконец появился на пороге с рюкзачком за спиной и довольной улыбкой на лице.

Мы сразу же принялись его тормошить, обнимать, говорить, как мы рады его видеть, как нам его не хватало, как мы соскучились. Он кивнул и спросил, где же все-таки его машинка «Маккуин»?

· Глава 56 ·

Дом был приведен в порядок, бассейн накрыт брезентом, чемоданы отнесены в машину. Пляжный Домик погрузился в сон. Не успели мы отъехать, как нас уже взяла в плен ностальгия. Последний кофе под деревьями. Последний душ с видом на море. Последнее объятие Нонны на пороге. Последняя игра в прятки Жюля и Сидни. Если вы несколько недель проводите вместе, привычки создаются сами собой.

Напоследок, чтобы наше пребывание в Пляжном Домике закончилось живописными картинами, Жером предложил перед отъездом устроить пикник на отмели д’Аргуин. За штурвалом новенькой яхты, одетый как капитан Стубинг[74], он уверенно вел нас в сторону длинной песчаной косы, отделяющей мелководье Аркашонского залива от вольных океанских вод.

Проезжая мимо домиков на сваях, или, по-местному, «ходулей», мы опередили катамаран, на котором Максим недавно возил меня на прогулку. Пассажиры с бокалами в руках шумно восторгались панорамой. Спереди, на сетчатом тенте судна, я вдруг заметила знакомую фигуру. Я даже глазам своим не поверила: Максим рядом с хорошенькой блондинкой сидел в той же напряженной позе, с глазами, устремленными в никуда. Не оставалось сомнений, что его снова не вовремя застигла морская болезнь. И я невольно спросила себя, скольких же еще таких дур, как я, ему удалось провести?

Нам не единственным пришла в голову изумительная идея устроить пикник на отмели д’Аргуин, несмотря на облачную погоду: множество людей прибывало сюда на катерах, водных мотоциклах или лодках, чтобы полюбоваться редкой красотой здешних мест. Голубка по-своему оценила многолюдье:

— Замечательно. Прямо как в лаборатории на сдаче анализов в субботу утром.

С недовольной миной она разложила шезлонг и уселась лицом к дюне Пила. Рядом с ней мы расстелили большой плед, достали бутерброды, салаты, чипсы и напитки и сели, чтобы насладиться последней трапезой в семейной обстановке. Нонна устроилась возле меня на надувной подушке. Мама расположилась напротив папы. Сестра напоминала Мадонну — одна рука на животе, вторая обхватила Нумеа. Брат выглядел грустным. Милан сидел немного в сторонке, не выпуская руки Лу.

Я только собралась надкусить свой бутерброд с ветчиной, маслом и корнишоном, когда Жером взял пластмассовую вилку и постучал о стаканчик.

— Я хотел бы поблагодарить всех, что вы откликнулись на мое приглашение. Было здорово, что мы смогли принять всех вас в Пляжном Домике. Я бесконечно рад, что сумел собрать всю семью, и уверен, что каждый унесет с собой только приятные воспоминания о первом лете, проведенном вместе, и очень надеюсь, что вслед за ним будет много других. За Пляжный Домик!

Мы подняли стаканчики с апельсиновым соком и повторили хором:

— За Пляжный Домик!

— И вот теперь мы снова заживем прежней жизнью, каждый своей, — заметил брат.

— Ни за что! — возразил отец. — Мы станем часто собираться вместе, и я побалую вас своими чудесными блюдами!

Нонна положила руку мне на бедро:

— Я постараюсь чаще к вам приезжать.

— Что касается меня, то я возвращаюсь в свою усыпальницу, — простонала Голубка.

— Хочешь пожить у нас дома? — предложила вдруг мама.

Отец посмотрел на нее так, словно собирался вот-вот хлопнуться в обморок.

— Полина собирается снимать квартиру, — продолжила она. — Ты могла бы поселиться в ее комнате.

— Я еще ничего не нашла, — вмешалась я.

Мама хладнокровно взглянула на меня.

— Ну, значит, найдешь. Ты же не можешь жить у нас вечно, иначе тебе не удастся начать жизнь с новой страницы. У нас ты только и делаешь, что пасешь своего сына. Подумай о нем: ему нужна стабильность, Жюль должен чувствовать, что он у себя дома.

Пикник этот, ничего не скажешь, был потрясающей идеей, и как же здорово, что я приняла в нем участие! Я плотно сжала зубы. Мой ответ только ухудшил бы ситуацию. Но в то же время я чувствовала, как гнев, зародившийся где-то в животе, выворачивая кишки и проникая повсюду, прямиком рвался к моему рту, и я уже ничего не могла с этим поделать.

— Мама, скажи, в чем твоя проблема со мной?

— Что? — удивленно произнесла она, поскольку разговаривала в тот момент с Жеромом.

— Почему ты сразу переходишь к нравоучениям, стоит тебе со мной заговорить? Что я тебе сделала, что ты до такой степени на меня злишься?

Она подняла брови. Все смолкли. Даже мой вечный адвокат в лице Нонны.

— Я думаю, ты все превратно поняла, Полина. Мне совершенно не за что на тебя злиться, а нравоучений я читаю тебе ничуть не больше, чем всем остальным… Да, я часто нахожу твое поведение чересчур жестким и, боюсь, именно оно привело к разрыву с Беном, да, я говорю тебе все это в лицо, так уж я устроена, не могу держать в себе то, что думаю на самом деле. Ты же ничего никому не прощаешь, ведь так? Так я избавлю тебя от иллюзий: все мы несовершенны. Я далека от идеала, твоя сестра тоже, отец в том же числе. Да и ты сама отнюдь не совершенство. И знаешь, если бы ты прекратила копаться в чужих недостатках, ей-богу, мы все вздохнули бы спокойно!

Я почувствовала, что слезы уже готовы брызнуть у меня из глаз, но не дала им возможности пролиться. Без слов, стараясь избегать устремленных на меня со всех сторон взглядов, я встала и отошла как можно дальше.

· Глава 57 ·

Я сидела на пляже, пытаясь найти успокоение в мерном движении волн. На этой стороне отмели д’Аргуин бушевал океан. Гигантские, вспененные гребни, накрывавшие серферов, постепенно утрачивали силу и приползали умирать на песок.

Услышав легкий скрип приближавшихся шагов, я обернулась. Передо мной стояла Нонна со своей надувной подушкой в руке.

Я помогла ей сесть рядом.

— Знаешь, твоя мама вовсе не злая.

— Я никогда этого и не утверждала.

— Но ты болезненно воспринимаешь ее замечания. Не скажу, что они всегда оправданны, это так, иногда она ведет себя раздражающе, не умеет облечь свои соображения в правильную форму. У меня ушло немало времени, прежде чем я ее оценила, когда твой отец нас познакомил. Но я думаю, что таким образом она хочет донести до людей, что она о них беспокоится.

— Ну-ну…

— Я действительно так думаю! Смотри: она себя ведет таким образом исключительно с тобой и твоей сестрой. Вы очень отличаетесь от нее, любите, чтобы все у вас было под контролем, а она привыкла пускать дело на самотек. Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что она видит свою вину в том, что вы такие тревожные и все хотите взять в свои руки, вот она и пытается, пусть и неловко, как может, подвигнуть вас к более произвольному поведению, к большей свободе.

— О чем ты говоришь! Почему тогда она старается меня выпереть поскорее из собственного дома?

— Разумеется, потому, что она видит тебя несчастной на протяжении многих месяцев и думает, что радикальные перемены в жизни помогут тебе двигаться дальше. Вероятно, она волнуется за Жюля… Знаешь, что бы ты ни говорила, твоя мать всегда делала все возможное, чтобы вас защитить. И это не всегда легко ей давалось. Не забывай, что Голубка — ее мать.

— Хм-м-м. Не уверена, что этим можно объяснить ее откровенную неприязнь ко мне.

Нонна взяла меня за руку.

— Полина, меньше всего на свете я хотела бы обидеть тебя, но и промолчать тоже не смогу. За последнее время тебе пришлось пережить много невзгод, немудрено, что твое видение вещей несколько искажено. Но ты не должна все время пребывать в таком состоянии. Конечно, у моей милой внучки есть характер, и довольно упорный, но я знаю, что ее отличает терпимость и умение сомневаться. И она все еще здесь, моя внучка, но ты должна помочь ей избавиться от брони, в которую заковала ее горечь.

Ты не можешь обвинять других во всех мыслимых недостатках и при этом не видеть собственных. Ты ведь не из таких людей. Не позволь жестоким ударам судьбы изменить тебя, душенька. Ведь у тебя золотое сердце, будет жаль, если это произойдет.

Слова Нонны прозвучали для меня как пощечина. Что, если она права? Мне кажется, мама беспощадна по отношению ко мне, но ведь и обратное не менее верно. Словно внутри меня растет снежный ком гнева против нее и требует постоянной подпитки. Будто я постоянно вижу искаженный образ мамы сквозь призму своей обиды.

Тем временем более мощная, чем остальные, волна приближалась к побережью. Серфер решил ее покорить и начал направлять доску, скользившую на полной скорости. Огромная «труба» засосала его, вскоре доска выскочила из пены, и серфера стало бросать во всех направлениях: то рука показывалась из кипящего пенного месива, то нога, наконец, когда волна сломалась, его потащило к берегу и, оглушенного, выбросило на песок.

Я испытывала примерно то же состояние.

· Глава 58 ·

После пикника я не сказала ни слова. Когда мы вернулись в порт, под предлогом, что мне нужно сделать кое-какие покупки, я оставила Жюля на попечение отца и решила немного пройтись одна. Мысли сталкивались в голове, словно машинки детского автодрома, и мне нужно было привести их в порядок. Но брат явно задумал составить мне компанию.

— Подожди, Полинка, я с тобой!

Я не замедлила шага, надеясь, что он сам все поймет.

Не тут-то было. Если бы ему привелось родиться животным, он был бы пиявкой.

— Сердишься?

— Ничуть.

— Значит, прекрасно имитируешь рассерженную девчонку.

В чем-то он был, конечно, прав. Скорее я грустила, что отпуск закончился, причем так, что все перевернулось с ног на голову на проклятом пикнике. В ушах до сих пор звучали слова Нонны, что я и сама замечала в себе изменения, о которых та говорила… Все что угодно, но только рассерженной меня нельзя было назвать. Я уже собиралась обо всем этом поведать Ромену, как вдруг увидела парочку: они стояли возле карусели лицом к морю. Максим и блондинка, с которой он прогуливался на катамаране.

Я собралась свернуть в сторону, чтобы не пройти мимо.

— Что ты делаешь? — спросил Ромен.

Кивнув, я указала на Максима:

— Не хочу с ними столкнуться.

— Парень, с кем ты встречалась той ночью?

— Да. Недавно я видела его на катамаране с девушкой, мне кажется, у него есть хорошо разработанный план по затаскиванию своих жертв в постель. А раз так, значит, он вовсе и не в отпуске здесь у сестры, да и дочери у него никакой нет. Думаю, что…

Ромен не дал мне закончить. Он отошел от меня и направился прямиком к Максиму. Парочка стояла спиной к нам и не заметила его. Обернувшись, Ромен помахал мне, намекая, что он собирается сделать, а я сделала ему знак, что в таком случае я его убью.

Дойдя до Максима, он обошел его и встал к нему лицом. Не давая ему времени отреагировать, он обнял его и прикоснулся губами к его губам. Максим грубо его оттолкнул, брат отступил на несколько шагов, и я увидела, что он что-то ему говорит, размахивая руками и делая вид, что не понимает его, и качает головой. Максим делал угрожающие жесты, постоянно поглядывая на блондинку, чтобы убедиться, что она все еще здесь. В конце концов брат протянул руку Максиму, от которой тот отказался, и отошел от них, пожимая плечами и подчеркнуто низко опустив голову.

Когда Ромен присоединился ко мне, еле удерживаясь от смеха, наши взгляды с Максимом встретились. Будь у него лук, он метнул бы в меня стрелу. Я ответила широкой улыбкой, не без капельки торжества, а затем продолжила идти рядом с братом на редкость легкой, одной из самых «соблазнительных» своих походок.

· Глава 59 ·

Странно возвращаться к себе домой после долгого отсутствия. Еще более странно возвращаться домой не к себе.

В тишине все время чудится что-то не совсем нормальное. Мозг уже успел привыкнуть к смеху, крикам, чайкам, волнам. Точно такую же ностальгию я испытывала в детстве, когда мы возвращались из Биаррица, где успели провести много времени вместе.

— УУУААААААААА!

Если судить по моим чуть не лопнувшим барабанным перепонкам и по его улыбке, я могла бы сказать, что Жюлю очень понравилось новое убранство его комнаты. Если же судить по львиным морщинам моей матери, я бы сказала, что она оценила его гораздо меньше.

— Когда ты спрашивала разрешение внести изменения в комнату сестры, я не думала, что все зайдет так далеко.

— Не волнуйся, я все верну в прежний вид, когда уйду.

— Я этого не говорила.

— А я и не говорю, что ты это сказала.

— Ты меня утомляешь, Полина.

— Успокойся, мама. От этого бывает опущение внутренних органов.

— Прекратите! — вмешался отец, обнимая нас обеих за плечи. — Вы постоянно нападаете друг на друга, хотя очень друг друга любите. Не пора ли найти иной, более достойный способ общения?

— Я сто раз тебе говорила, что лично я делаю для этого все возможное, я стараюсь! — оскорбилась мама. — С тех пор как она здесь живет, я забочусь о ней, я даже готовлю завтрак! Но и она должна вносить свой вклад, а не ершиться по каждому пустяку!

На меня уставились три пары глаз: отца, матери и собаки. Мне кажется, они все от меня чего-то ждали.

— Хорошо, я постараюсь не так остро реагировать.

— Обещаешь? — настаивал отец.

— Обещаю попробовать.

— Ну-ка поцелуйтесь!

— Папа, все в порядке…

— Нет, поцелуйтесь!

— Какой же ты тяжелый, Патрик, сними с меня руку!

— Поцелуйтесь!

Я приблизила щеку к матери, она сделала то же; наши щеки встретились. Намек понят: я должна была сделать первый шаг. Я обняла и поцеловала маму, она меня тоже. Отец взревел «Оле!», Жюль подбежал к нему и тоже закричал, подражая ему. Мина залилась лаем. Я не собачий переводчик, но, думаю, она приняла нас за сумасшедших.

Мне стало неловко от такой принужденной близости. Я принялась мысленно искать выход, и как только нашла, тут же заявила, что пойду посмотрю почту, и побежала к двери.

Почтовый ящик был полон. Счета-фактуры, листовки, открытки и одно письмо, адресованное мне.

Белый конверт, ничего особенного, но мое сердце тут же удесятерило свои удары.

Почерк Бена.

Он мне написал.

Это, несомненно, хороший знак.

Привет Полина!

Я прочел все наши воспоминания. Из них я не забыл ни одного.

А вот ты, напротив, скрыла существенную часть нашей истории.

Теперь моя очередь напомнить тебе о некоторых важных эпизодах.

Их тринадцать. Первый прилагается.

До скорого,

Бен.

24 января 2012 года

Всю вторую половину дня мы то и дело обновляли твою почту.

В лаборатории сказали, что результаты будут готовы около шестнадцати часов.

И вот пришло письмо. Ты кликнула. Открылась новая страница. Ты ввела секретный код. Появился документ.

Несколько секунд мы молчали, нужно было время, чтобы осмыслить то, что соответствовало этим цифрам. А когда поняли, я схватил тебя в охапку, и мы принялись танцевать по всей квартире, тесно прижавшись друг к другу.

У Жюля должен был появиться братишка либо сестренка.

· Глава 60 ·

Голубоватые очки и рубашка в тон — за время отпуска доктор Паскье ничего не изменил в своих пристрастиях. Я приготовилась к новой исповеди перед великим и ужасным Гаргамелем[75].

— Расскажите мне все. Как прошел отпуск в кругу семьи?

Мне было нужно сказать так много, что слова полились из меня потоком. А ведь необходимо было успеть выговориться за время консультации и ничего не упустить: ни моего гнева против матери, который я вполне осознала в себе, ни предполагаемого рецидива отца и последствий нашей слежки. Обиды сестры и ее жалкое существование, тронувшее меня до глубины души. Совместная опека над Жюлем, которую потребовал Бен. Моя возродившаяся дружба с братом. Отношения между мамой и бабушкой. Разговор с Нонной. Максим. Выздоровление Жюля, который перестал мочиться по ночам. Время, главное, время, позволившее мне задуматься о многом. Отсылка наших общих воспоминаний Бену.

— Он как-нибудь отреагировал? — спросил доктор.

Мне хватило четверти секунды на обдумывание ответа, который вылетел сам собой:

— Нет. Никакого отклика.

— Ну и что вы об этом думаете?

— Не знаю. Возможно, ему нужно еще немного времени, чтобы окончательно поставить точку.

Он склонил голову.

— За время вашего отпуска произошли какие-нибудь изменения в отношении ваших ожиданий насчет мужа?

— Нет, описывание наших воспоминаний лишь укрепило во мне уверенность: Бен — моя родственная душа. Но я не исключаю возможность и того, что у него на этот счет другое мнение. Теперь я знаю, что он может и не вернуться.

— Как вы себя чувствуете, когда это представляете?

Я закрыла глаза.

— Мне очень больно. Ужасно думать, что, может быть, только я и чувствую нашу любовь. Но разница в том, что теперь я считаю, что могу справиться.

В глазах великого мага загорелся интерес.

— А что, собственно, изменилось?

Я напустила на себя отстраненный вид.

— Может быть, он пережил нашу историю совсем не так, как я. И некоторые обстоятельства привели к тому, что он от меня отдалился…

— Что, например?

— Не знаю.

Он прищурился и внимательно на меня посмотрел. Настоящий «детектор лжи».

— Уверены, что не знаете?

— Да, уверена.

Он долго молчал с видом инквизитора. Я же тем временем рассматривала фотографии на стенах, шторы, ручки на столе. Все что угодно, только чтобы не смотреть правде в лицо.

— Если вы мне всего не расскажете, Полина, я не смогу вам помочь. Вы же понимаете?

Я кивнула. Во рту у меня пересохло. Мне захотелось поскорее уйти отсюда. Я не была готова.

— Не хочу вас подгонять, — продолжил он, — однако мы приступили к терапии уже несколько месяцев назад, но пока так и не подобрались к причине, которая вас гложет изнутри.

У меня на глазах выступили слезы, и резко заболел живот.

— Вы ничего не обязаны говорить, конечно. Когда вы пришли ко мне в первый раз, ваша мама рассказала мне об одном очень значительном для вас жизненном эпизоде. И помните: я здесь, чтобы вам помочь.

Ненавижу его. Ненавижу маму. Ненавижу Бена. Я ненавижу мой мозг, который подсовывает на первый план все, о чем я мечтаю поскорее забыть.

Видимо, придется рассказать.

Я вдохнула как можно глубже, хотя дыхание оказалось судорожным и прерывистым.

— Это правда. Я вам далеко не все рассказала.

20 сентября 2012 года

Пришел я точно — минута в минуту. Ты уже лежала на кушетке, когда я появился в кабинете. Ты посмотрела на меня укоризненно.

Я сказал в свое оправдание, что работы было столько, что я просто потерял счет времени.

Врач, проводивший УЗИ, попросил меня сесть и стал намазывать гель на твой живот. Потом он поднес датчик, и волшебство началось.

Мы видели ее уже в третий раз. Скоро мы сожмем ее в своих объятиях. Нашу дочь.

Вот она подняла вверх ручку, будто хотела с нами поздороваться. Я не спускал глаз с монитора, я был заворожен. Неужели это мы с тобой сделали? Магия чистой воды!

Ты взяла мою руку, и я почувствовал, как в твоих пальцах забилось твое сердце. Взгляд перестал таить обиду, стал светлым, расслабленным.

Мы уже однажды прошли через это, но на сей раз все было по-другому: мы знали. Знали, какой ураган любви вскоре поглотит нас, какой безбрежной станет наша радость, когда мы впервые ее увидим, какой гордостью и счастьем переполнятся наши сердца, когда мы будем любоваться ею спящей, какой безумный смех станет вызывать у нас каждая ее новая милая гримаска. Мы знали, что вновь познаем великий смысл существования, ради которого только и стоило жить.

Врач отключил аппаратуру и сказал, что все в порядке. Уже недалек тот час, когда наша дочка явится на свет. Он спросил, успели мы выбрать для нее имя или нет.

Мы уже купили для нее мягкую игрушку — маленького ослика, которого выбирали все втроем, крохотные комбинезончики, цветные обои для отделки ее комнаты, кроватку, мыльце, носочки, платьица, коляску и уж имя, разумеется, выбрали. Я ответил доктору, что ее имя будет Амбра. В нем был заложен прекрасный смысл. По-гречески оно означало «бессмертная».

· Глава 61 ·

— Что ты здесь делаешь?

Так меня встретила сестра, милейшее существо.

— Мама сказала, что тебя положили в больницу, вот я и решила навестить.

Когда я протянула коробку конфет, на ее лице нарисовалась гримаса. Ладно, сочтем это улыбкой. Я села на кресло, у подножия кровати.

— Так что случилось?

— Появились кровотечение и боль. Произошла отслойка плаценты. С ребенком все хорошо, но меня решили несколько дней подержать под капельницей для рассасывания гематомы. А оставшиеся пять месяцев я буду лежать на сохранении. Остается все-таки…

Она осеклась на полуфразе и отвела взгляд.

— Что остается?

— Нет, ничего, — ответила сестра.

— Скажи.

Эмма затрясла головой, глаза ее налились слезами.

— Есть риск, что ты его потеряешь?

Она кивнула, отчаянно стараясь удержаться от слез.

Мне немедленно захотелось убежать оттуда. Не было сил, чтобы справиться с этим даже в воображении. Но моя сестренка, под белой простыней, с тоской на лице, требовала моей заботы и внимания. Я опустилась на корточки рядом с ее кроватью, на уровне живота, сложила руки рупором и проговорила:

— Привет, малыш! Меня зовут Полина, я — твоя тетя, как ты там поживаешь?

И прижалась ухом к простыне.

— Он в полном порядке, — доложила я сестре, перед тем как возобновить разговор с моим будущим племянником или племянницей. — Твоя мама очень за тебя волнуется, но я уверена, что все пройдет как надо, ведь так? Ну вот, я так и думала. Что-что? Ах, вот оно что! Ладно, я ей скажу сейчас же. Даже очень хорошо все пройдет. Ну, пока! Я вас оставлю, но мы скоро опять увидимся. Берегите себя!

Сестра внимательно на меня посмотрела, она выглядела озадаченной. Я постаралась принять самый что ни на есть серьезный вид.

— У меня для тебя есть сообщение от малыша. Он просит передать, что овощи — это, конечно, прекрасно, но и капелька шоколада совсем не помешает.

Эмма засмеялась. Я вернулась на свое место в кресле и стала подыскивать тему, чтобы отвлечь сестру от мрачных мыслей.

— Как продвигается книга?

— Уже есть подробный план, а когда я буду сидеть дома, у меня появится много свободного времени, чтобы ее написать, — сказала она, выдержав довольно долгую паузу. — А как дела у тебя?

Я поняла, что она сделала над собой усилие, чтобы задать свой вопрос.

— Да у меня все в порядке. Я вернулась к работе, Жюль пока с Беном, все как всегда, — обычная рутина.

— Думаешь, Бен вернется?

— С каждым днем все меньше.

— Желаю тебе этого всей душой. Думаю, если бы Жером от меня ушел, я бы этого не пережила.

Сравнение прозвучало весьма неуклюже, но я же обещала Нонне приложить все усилия для нашего примирения. Больше всего меня бесило то, что этот идеальный муж изменял моей сестре с некой Камиллой (да, очевидно, и не только с ней), и я никак не могла решить, что правильно — рассказать Эмме или утаить правду.

Дверь в комнату открылась, и вошла сестра с креслом-каталкой.

— Добрый день! Пришло время делать УЗИ.

Я встала и взяла свою сумку.

— Вы можете остаться, госпожа.

Улыбнувшись сестре, я отрицательно покачала головой. Нет, я не смогу. Я наклонилась к Эмме, поцеловала ее в лоб и направилась к выходу. Уже в дверном проеме меня настиг ее голос:

— Спасибо большое, что пришла меня навестить, Полинка!

8 октября 2012 года

Мы с Жюлем гуляли в парке, когда раздался твой звонок. Ты сказала, что время пришло, и она скоро появится на свет. Я вернулся к машине и отвез малыша к своей матери.

По дороге я рассказал ему, что эту ночь он поспит у бабушки, а завтра я заберу его, и он увидит маму и младенца. Вряд ли он что-то понял из моих объяснений, но повторил несколько раз: «младенца?»

Перед расставанием я покрепче прижал его к себе и сказал: «Скоро увидимся!» В тот день он в последний раз был нашим единственным ребенком.

Дома ты меня уже ждала, мы собрались и сразу поехали в роддом.

Всю дорогу ты стискивала зубы, чтобы не кричать. Я хорошо усвоил урок первого раза: никаких колдобин и ямок, игровых приставок и пирожных.

Тяжело было видеть, как ты страдаешь, притом что сам я ничего не мог сделать. Чувствовал себя беспомощным. Я говорил с тобой о том о сем, лишь бы тебя отвлечь, помогал регулировать дыхание, разрешал вонзать ногти в мою руку.

Три месяца тебя тошнило, много недель подряд ты спала сидя, и самое большее, что я мог сделать, это просто помогать тебе в такие моменты.

Подъехав к больнице, мы задержались на несколько минут перед входом. Жизнь для нас снова должна была измениться. Наша семья увеличится, сердца — тоже. Счастье никогда не кажется таким большим, как в момент, когда собираешься к нему прикоснуться. Мы пожелали доброго пути нашей маленькой Амбре, признались, как нам не терпится с ней увидеться, и двинулись навстречу нашему кошмару.

· Глава 62 ·

В августе жизнь в агентстве замирала. Вернее, погружалась в сонное состояние, описать которое можно лишь в духе репортажа о ночной жизни коал под вербенами[76]. Предприятия позакрывались, почти никто не звонил, потенциальные кандидаты прохлаждались на пляже, коллеги разошлись по отпускам, не считая Паскаля, директора и Жозе, менеджера по торговле, которые продолжали работать у себя в офисах наверху. Я занималась тем, что раскладывала скрепки по цветам, чтобы не клевать носом, как вдруг дверь открылась. Ко мне направлялся улыбающийся мужчина.

— Здравствуйте, я ищу работу электрика, нет ли у вас таких вакансий?

Я пригласила его сесть, обрадованная, что его визит внесет хоть какое-то разнообразие в мой бесцветный день.

— В настоящее время вакансий нет, ведь большинство компаний в августе закрыты, но я заведу на вас карточку кандидата, и, если появится интересующее вас предложение, мы немедленно вас известим.

— Очень хорошо.

Я открываю файл и начинаю опрос.

— Какие у вас есть дипломы?

— Никаких.

— Может быть, вы окончили курсы по электротехнике?

— Нет.

— Хорошо. Все в порядке, не волнуйтесь, это не так уж важно. Ваша область требует, прежде всего, практических навыков.

С лица мужчины по-прежнему не сходила улыбка. Я продолжила:

— Расскажите немного о вашей работе, какой у вас имелся опыт в этом направлении?

— Однажды я установил розетку и довольно часто меняю электролампочки.

Я внимательно на него посмотрела, ожидая, что сейчас его слова окажутся шуткой, и он мне поведает о серьезных работах, которые ему приходилось выполнять. Но ничего подобного не произошло.

— Наверняка вы занимались чем-то более основательным в области электротехники, вспомните.

Поразмыслив немного, он ответил:

— Однажды я починил друзьям радиатор.

Хорошо. Я подумала, что его, вероятно, слегка шибануло током.

Но мне совсем не хотелось его обижать и к тому же снова получить выговор от Паскаля, чтобы меня отправили в бессрочный отпуск. Как ни в чем не бывало, я продолжала заполнять регистрационную форму.

— Отлично. Какого рода договор вас устроит?

— Я согласен на любой, но предпочел бы CDI[77].

— Понятно. Каковы ваши требования относительно зарплаты?

— Никаких.

Странно, однако.

— Вы уже составляли резюме?

— Нет, не составлял.

— ОК. Думаю, теперь у нас есть все, что необходимо. Я возьму ваши контактные данные, чтобы мы могли с вами связаться, и на этом все. Ваша фамилия?

— Лермитт с двумя «т». Как у Тьерри[78], слышали?

— Спасибо. Ваше имя?

— Бернар.

Я впилась в него взглядом. Никаких признаков насмешки. И тем не менее он же издевался надо мной, как это могло быть иначе! После Рене Крота теперь Рак-Отшельник![79] А кто будет следующим? Марк Пейдж? Жан Бонно? Мари Куштуала?[80]

— Это ваше настоящее имя?

— Да, а что? — ответил он, не переставая улыбаться.

Лицевые мышцы изрядно помучили меня, но я их обуздала. Что-что, а полученный урок я усвоила хорошо.

— Да так, ничего, господин Лермитт. Вы зарегистрированы, все будет в полной сохранности дожидаться вас, пока у нас не появится возможность вам что-нибудь предложить.

Мужчина встал с места и протянул мне руку.

— Спасибо, госпожа, надеюсь, до скорой встречи!

— Вам спасибо, что…

Аплодисменты не позволили мне договорить. Возле лифта с торжествующим видом стоял Паскаль. «Соискатель» присоединился к нему и хлопнул его по плечу. Мне потребовались секунды, чтобы сложились кусочки головоломки.

— Полина, я, кажется, уже говорил вам о моем брате — Жан-Марке, комике? Он согласился разыграть небольшую сценку, дабы я окончательно уверился, что вы полностью поправились. Теперь я спокоен, вам явно гораздо лучше!

Мужчины рассмеялись, гордые, что сумели меня провести.

Он прав, мне намного лучше. Доказательство: он еще жив.

8 октября 2012 года

Акушерка приподняла твою футболку и прижала датчик к животу. Двинула его в сторону, скользнула им, и еще, и еще. Потом она молча вышла из палаты.

Ты подняла глаза к небу, сказав, что если поломка, то это всегда случается именно с нами. Я улыбнулся, надеясь, что у них есть запасное оборудование.

Вскоре акушерка вернулась вместе с молодым человеком, который представился интерном. Он вез тележку с другим аппаратом УЗИ. Он спросил, ощущаешь ли ты движения ребенка. Смеясь, ты ответила, что наверняка она готовится к ответственному шагу и потому ведет себя спокойно уже несколько часов.

Интерн опять намазал тебя гелем и положил прибор на твой огромный живот. Как раз под ним наша дочь сейчас собиралась в свой трудный путь и вскоре должна была прийти к нам. Он заскользил датчиком в разных направлениях. Снова и снова.

Экран был повернут лицом к нему, так что мы не могли ничего рассмотреть. Но я увидел, что брови интерна сдвинулись.

Мне все стало ясно раньше, чем тебе.

Я не осмеливался на тебя посмотреть, не хотел, чтобы ты узнала.

Но слезы, которых я не в состоянии был сдержать, открыли тебе правду.

Ты поняла. Я увидел в твоих глазах ужас.

Оставались несколько секунд, когда все еще было возможно, хотя уже и не могло быть таковым: неисправность устройства, некомпетентность интерна, случайная кратковременная остановка сердца перед решающим усилием. Но потом голос медика развеял наши последние надежды…

Он выразил сожаление: сердце ребенка больше не билось.

Свет в палате продолжал гореть, шум в коридоре не прекратился, так же продолжали сновать туда-сюда врачи и медсестры, мир вращаться не перестал. Но начиная с этого мгновения наши с тобой сердца стали биться с чуть меньшей силой.

· Глава 63 ·

Боль — это бумеранг. Если очень постараться бросить его подальше, он непременно вернется прямо тебе на голову.

Можно сделать вид, что ее не существует, попробовать никогда не говорить о ней, но она продолжает присутствовать в нас, затаившись в самой глубине нашего существа, и ждет малейшей возможности, чтобы вновь заструиться по нашим венам.

Мне было настолько больно, что я думала, что умру. Я даже этого хотела. Исчезнуть, чтобы навсегда перестать чувствовать. Но оставался Жюль.

Я думала, если я перестану об этом говорить, то можно будет сделать так, будто этого никогда с нами не происходило.

Я думала, что, если запретить себе об этом думать, со временем воспоминание станет таким неясным и расплывчатым, что вроде как и не будет вовсе нам принадлежать.

Уход Бена дал выход этой затаенной боли.

Я не просто потеряла мужчину своей жизни, но и того, с кем я через это прошла. Он присутствовал во всех моих воспоминаниях о ней. Он был тем, кто все знал. Расставшись со мной, он забирал с собой все, что у меня оставалось от нее.

Письма Бена заставили меня понять это до конца.

Бумерангом по голове — это всегда больно.

8 октября 2012 года

Они много раз брали у тебя кровь.

Они задали тебе много вопросов.

Социальный работник объяснила тебе, что должно было произойти дальше. Роды должны пройти естественным образом, а потом можно было выбирать — видеть ребенка или нет, записывать его как члена семьи или нет, организовывать похороны либо нет. Она спросила, все ли мы поняли, мы ответили «да», хотя на самом деле ничего не понимали.

Когда психолог поинтересовался, есть ли у нас к нему вопросы, ты спросила, смогут ли они оживить нашу дочь, когда она родится?

Поместили нас в то же самое родильное отделение, где пятнадцать месяцев назад появился на свет Жюль.

Тебе сказали, что могут прямо сейчас сделать перидуральную анестезию. Ты пожала плечами. Разве можно было чем-то заглушить твою боль?

Мы ждали нашу дочь молча.

Из соседних палат доносились крики новорожденных.

Мы не отпускали рук друг друга.

Теперь им не нужно было заставлять тебя тужиться. Ты словно хотела вытолкнуть ее сама, чтобы она поскорее покинула твое тело, где она уже не была в безопасности.

Мы хотели остаться с ней наедине.

С нашей маленькой Амброй.

У нее были длинные тонкие пальчики и крошечный нос. Такой же, как у ее старшего братишки. Уверен, что глаза у нее тоже голубые. Она была очень красивой. Казалось, она просто спит.

Мы несколько раз прижали ее к себе, сказали, как сильно мы ее любим, ты спела ей колыбельную, которую всегда пела Жюлю, сказала, что братишка, несомненно, обожал бы ее, мы погладили ее совсем крошечные ножки, пухленькие бедра, покрытые пушком ушки, горячие щечки.

А потом они за ней пришли.

До свидания, Амбра, наша бессмертная малышка!

· Глава 64 ·

Я приехала к своей сестре первой, отправившись к ней сразу из агентства. Родители и Ромен должны были присоединиться к нам позже.

Из больницы ее выписали, но до окончания срока беременности Эмма должна была сохранять постельный режим. Жером поставил для нее кушетку в гостиной, где она и лежала, когда я пришла.

— Ты выглядишь гораздо лучше! — сказала я, целуя ее.

— Кстати, ты тоже!

Сидни подбежала и бросилась меня обнимать. Я прижала девочку на несколько секунд к своей груди. Мы провели вместе три недели, и это нас очень сблизило.

— Тетя, а где Жюль? — спросила она, ерзая от нетерпения.

— Он со своим папой.

— И они не придут?

— Нет, дорогая, не придут.

— Ну же, Сид! — вмешалась Эмма. — Иди к себе в комнату, тебя ждет Джейн.

Девочка послушалась, явно разочарованная. Сестра объяснила:

— Джейн приходит к нам раз в неделю давать уроки английского Сидни и Милану. Она потрясающая, у детей с ней быстро пошли дела в гору. Когда придет время ехать в Штаты, все будет намного проще.

— Представляю, разумеется. А Жерома что, нет?

— Уехал в Лос-Анджелес на всю неделю. Открывает там новое агентство, ведь он никак не может остановиться! Бедняга, как все это оказалось некстати, он очень расстроен, что пропустит такое событие.

— Да что он пропустит?

Она загадочно улыбнулась:

— Событие, ради которого мы решили собраться все вместе сегодня вечером…

Мне не хватило времени, чтобы узнать подробности: раздался дверной звонок, и на пороге показались родители с букетом цветов.

«Событие», ради которого мы собрались этим вечером, явилось час спустя.

— Простите за опоздание! — бросил брат, открывая дверь.

Выглядел он не так, как обычно. На лице — застывшая улыбка, щеки пылали. Сделав к нам несколько шагов, он замялся, прервав свою речь.

— Это я попросил Эмму собрать всех вас у нее. Сначала думал пригласить вас в ресторан, но поскольку она не может выходить…

Родители смотрели на него так, словно он читал новогоднее стихотворение.

— Я давно планировал это сделать. И теперь, когда я полностью готов, я не хочу больше ждать.

Он развернулся и снова открыл входную дверь. Я все поняла раньше, чем фигура незнакомца появилась в комнате.

— Это Томас… мой будущий муж!

Я посмотрела на родителей — никакой реакции. Ни единого жеста, ни звука, ни малейшего изменения в выражении лиц. Подумав, не пора ли им делать прямой массаж сердца, я вдруг увидела, как мама резко встала и подошла к Томасу. На мгновение мне стало страшно, уж не влепит ли она ему затрещину, но она, приблизившись, целомудренно поцеловала его. Отец тоже поднялся с места и сдержанно протянул ему руку. Ромен посмотрел на меня, и я едва заметно подмигнула в ответ. Если для всех нас это была самая обычная вечеринка, то для него — один из наиболее важных моментов жизни.

Мы почти заканчивали суши, заказанные Эммой, когда я внезапно подумала, что она что-то уж слишком долго не возвращается из туалета. Мне пришлось оставить родителей с Томасом, которому они уже предложили называть их «папа» и «мама»: если так и дальше пойдет, скоро им придется сделать тату его физиономии на ягодицах! Ромен парил на вершине блаженства.

Эммы в туалете не оказалось. Я услышала ее голос и пошла по направлению к спальне. Дверь туда была приоткрыта, и я хотела войти, но замерла на месте, услышав разговор сестры по телефону.

— Тебе пора остановиться, правда. Я беременна и хочу полностью сосредоточиться на моей семье. Да, я уверена, что это ребенок Жерома. Прекрати, пожалуйста. Ты сильно все усложняешь. Нет, я этого никогда не говорила. Да, у меня были к тебе чувства. Но теперь все давно в прошлом. Камиль, пожалуйста, больше никогда не звони мне.

В коридоре на меня напал столбняк. Как бы я хотела никогда не слышать того, что только что услышала! Почему нельзя время от времени полностью стирать куски памяти? Кто он, этот Камиль?

Я и с места не сдвинулась, когда Эмма вышла из комнаты с телефоном в руке. Увидев меня, она насторожилась. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, выбирая, подобно животным, между прямым столкновением и ухаживанием. Затем она улыбнулась мне:

— Полагаю, нам нужно поговорить.

11 октября 2012 года

Мы предполагали, что вернемся домой с маленькой девочкой, а вернулись с пустыми руками. К счастью, Жюль был слишком мал, чтобы это понять.

Я закрыл дверь в детскую Амбры. Ты настояла, чтобы на ней оставалась табличка с ее именем.

Всю неделю ты провела в нашей супружеской постели. Словно поставила жизнь на паузу. Ты отказывалась есть, мыться, говорить, видеть людей, которые осмеливались продолжать жить. Мне пришлось взять на себя заботу о Жюле — кроме детского садика, он все время проводил только со мной. В отличие от тебя, мне было необходимо соприкасаться с жизнью. Я занимался спортом, встречался с людьми, таскался по магазинам. Делал все, чтобы доказать себе, что жизнь продолжалась.

Я часами сидел возле тебя, молча. Мне было страшно оттого, что столько боли могло сосредоточиться в таком маленьком помещении, и я опасался, что она и меня засосет окончательно. С каждым приходящим днем я старался делать хотя бы маленький, но шажок к выздоровлению. Ты же своим состоянием убивала целые три жизни.

Мне было очень плохо, но мне хотелось, очень хотелось выкарабкаться, перестать страдать.

Тебе было очень плохо. Просто очень плохо. И все.

· Глава 65 ·

— Я тебе все расскажу, а потом мы больше не будем об этом говорить. Никогда, ты меня поняла?

— Ты не обязана ничего рассказывать.

Сестра утащила меня в свою комнату и улеглась на постель, скрестив руки на животе.

— Знаю, что не обязана. Но мне кажется, я почувствую себя лучше, если выскажусь, будто бы побываю на исповеди.

Я, конечно, пришла в восторг от своей новой роли священника.

— В школе у Сидни есть подружка, это ее лучшая подружка, по имени Марго. В прошлом году однажды вечером она у нас переночевала. В ту неделю ее отец, Камиль, должен был остаться на ночное дежурство, он-то нам ее и привел. Жером тогда улетел в Майами. Пару минут мы с ним пообщались, ровно столько, чтобы он дал мне кое-какие рекомендации, а я его заверила, что с Марго все будет в порядке. И в то же время между нами словно пробежал ток. Да такой сильный, что он даже остался с нами поужинать…

Она немного помедлила, затем продолжила свой рассказ так, словно говорила сама с собой.

На следующей неделе Камиль ей перезвонил. Оказывается, он непрестанно думал о ней и захотел с ней встретиться. Она разыграла недоумение, но, что греха таить, с того вечера она и сама не в состоянии была думать ни о чем другом. Она сопротивлялась сначала: нет, она уж точно не из таких женщин. Она чувствовала себя безнадежно испорченной, даже когда тайком просматривала в каталоге «Редут» страницы с мужским нижним бельем, а тут такое!

В течение следующего месяца он ей то и дело звонил, повторяя, что она заслуживала большего счастья, чем вечно отсутствующий муж, что она просто потрясающая. Она слушала слова, наполнявшие ее уверенностью в собственных чарах, однако оставалась неприступной твердыней. А потом все прекратилось. Ни единого звонка, ни одного сообщения. Так прошла неделя, потом полмесяца. На третьей неделе, когда Жером опять уехал в Нью-Йорк, Эмма уговорила дочку снова пригласить любимую подружку к ним переночевать. Камиль привел ее и остался на ужин. И не только на ужин.

— Это продлилось недолго, я быстро пришла в себя. И поняла, что совершила ошибку, ужасную ошибку. С ним у меня возникло ощущение свободы, будто я слетела с тормозов. Впервые за столько лет мне ничего не требовалось контролировать. Но эту связь необходимо было прекратить, и когда Жером предложил мне завести еще одного ребенка, я увидела в этом подходящий предлог.

Однако в случае с Камилем все оказалось совсем не так просто. Сначала он пытался ее удержать, удвоив ласки и комплименты, то есть действовал вполне приличными методами, но потом, когда маска была сорвана, под всеми этими нежностями и поцелуйчиками ей открылось нечто весьма неприятное. Начались оскорбления, угрозы, шантаж, что он раскроет их связь Жерому, испортит ей репутацию в школе, короче, он буквально применил на практике все рекомендации «Руководства для оскорбленного эго». Сестра не на шутку испугалась. Не сразу после возвращения мужа, но все-таки она ему открылась.

— Он сказал, что заметил, что со мной что-то не так, однако подобного и представить не мог. Надо ли говорить, что он был просто уничтожен, и мне показалось, что он никогда не сможет меня простить.

Эмма вздохнула, и я воспользовалась этим, чтобы вставить слово:

— В Аркашоне я услышала, как Жером разговаривал по телефону с какой-то Камиллой. Тогда я не сомневалась, что это женщина и что он тебя обманывает. И я долго мучилась сомнениями, рассказать тебе обо всем или нет…

— Он бы никогда так не поступил. Верность для Жерома очень важна, его мать всю жизнь страдала от измен его отца, и он очень сильно по этому поводу переживал. Его единственная любовница — работа. Иногда я чувствую себя одинокой, но ни в чем другом я не могу его упрекнуть.

Да это еще и мягко сказано, ведь ты знаешь Жерома: его сдержанность, одежда, монашеский образ жизни, все это и привело…

— А Камиль не желает тебя отпускать?

— До последнего времени он за меня цеплялся, но поскольку возможность шантажа исчезла, он отстал. А тут, узнав, что я беременна, вдруг вдолбил себе, что он — отец ребенка.

— А это не так?

— Это могло быть, если бы его сперматозоиды шесть месяцев где-то блуждали, прежде чем найти мою яйцеклетку.

Я рассмеялась, сестра вслед за мной, но затем она снова стала серьезной.

— Считай, что этого разговора никогда не было.

В моем взгляде появилась насмешка, просто чтобы ее позлить.

— Ну, это мы еще посмотрим… Ты и правда считаешь меня большой эгоисткой?

— Да конечно же нет! Если тебе кто-нибудь скажет подобное, пошли его ко мне, я быстро набью ему морду!

Мы посмотрели друг другу в глаза, смеясь, как когда-то в детстве: лучшие подруги, наперсницы, верные сообщницы. Не остались ли в нас, где-то глубоко, под многослойной коркой взрослости, все те же дети, которыми мы когда-то были?

Эмма перекатилась на бок и встала с кровати. Поддерживая ее, я помогла ей добраться до гостиной.

Дети были поглощены мультфильмами. Милан склонился над планшетом. Мама, стоя у окна, разговаривала по телефону. За столом отец, брат и Томас выглядели как-то странно, они казались встревоженными. Никто не разговаривал. И хорошо. Главное, чтобы отец не спросил, кто из этих двоих — невеста.

— Что происходит? — поинтересовалась Эмма, заваливаясь на кушетку.

— Ничего-ничего, — отводя взгляд в сторону, ответил отец.

— Надеюсь, никто не умер? — насмешливо произнесла я.

Отец посмотрел на меня с ошарашенным видом.

Милан оторвал нос от экрана и буркнул в сторону Эммы:

— Они не хотят при тебе говорить, потому что ты беременна, но у Голубки только что случился инсульт.

15 октября 2012 года

Я и не знал, что существуют такие маленькие гробы. На кладбище мы смогли с ней в последний раз попрощаться. На нее надели белую пижамку, связанную Нонной, и такой же чепчик. Мы положили в гроб рядом с ней фотографии наши и Жюля, а также всех, кто ждал ее рождения и любил, одного из трех плюшевых осликов, письма, которые мы ей написали, и одну из машинок старшего братишки.

Гроб закрыли. Я никогда раньше столько не плакал. В тот момент я думал, что так и не смогу остановиться. Ты едва не потеряла сознание, и тебе помогли сесть. Мы с тобой были едины в нашей боли.

Ты сжимала в руке крохотный шерстяной носочек, который на нее надели сразу после рождения. Второй лежал у меня в кармане рубашки. Возле сердца.

Собрались все наши близкие. Трогательные слова. Белые цветы. В этот день было много солнца. Выбранные нами мелодии. Рыдания. Объятия. Много любви.

Когда гроб опустили в землю, я услышал крик, который ты постаралась задушить в себе. И я ничего не мог сделать, чтобы тебе помочь, тело перестало мне повиноваться.

Все было кончено. Похороны Амбры стали нашим последним совместным делом с ней.

· Глава 66 ·

Бен утверждал, что не забыл ничего из того, что я ему описала в моих воспоминаниях. Но и я ничего не забыла из того, что он описал мне.

Я точно помнила, что почувствовала, когда интерн произнес слова, которые изменили все. Ужас. Я не испугалась, что это причинит мне боль, не испугалась смерти, я вообще не испугалась за себя. Мне стало страшно, что я буду вынуждена продолжать жить без той, на кого возлагала столько надежд, которую уже так живо себе представляла и с таким нетерпением ждала. Которую уже так сильно любила.

Я прекрасно помнила, как принимала перед родами душ. В белоснежной ванной комнате зеркало отражало женщину, несущую в себе жизнь. Вспенив дезинфицирующий гель, я размазала его по моей натянутой, обескровленной коже, испытав ни с чем не сравнимое удовольствие оттого, что я разделила этот момент с дочерью, которая готовилась вскоре покинуть мое тело.

Я помнила нежность ее щечек и маленьких ножек в моих ладонях, ее тяжесть на моих руках, вмиг обессилевших. Помнила, что подумала тогда: если я очень-очень сильно поверю в это, глазки ее откроются, и гнетущая тишина немедленно огласится ее громким криком.

Я помнила, как Бен достал телефон, чтобы ее сфотографировать, и что я сочла это неуместным. Но я никогда не перестану благодарить его за то, что он тогда сделал. Теперь отпечатки маленьких стоп, сделанные в роддоме, снимки УЗИ и эта фотография — все, что у меня есть на случай, если мне захочется провести немного времени наедине с моей доченькой.

Я помнила, как перестала принимать пищу; помнила, как опустошала под душем переполненные бесполезным молоком груди; как долго еще ощущала в пустом животе толчки маленьких ножек; помнила подушки, насквозь пропитанные слезами; помнила, как Жюль требовал назад свою маму, переставшую чувствовать себя его мамой; помнила черную дыру, в которой я оказалась, убежденная, что мне из нее уже не выбраться.

В моей памяти сохранились все сочувственные взгляды, все руки, старавшиеся держать мою, все сдерживаемые с трудом слезы близких, их предложения о помощи, материальной в том числе, всю их благожелательность и любовь, которой они нас с тобой окружили. Я помнила и свою боль, которую я испытывала от бестактности и непонимания все тех же близких: «Вы еще так молоды, у вас будут и другие дети», «В природе все предусмотрено, и, если такое случилось, значит, этому суждено было случиться», «Все-таки это легче сейчас, когда вы еще ее не узнали как следует, гораздо хуже было бы ее потерять, например, в двухлетнем возрасте».

Я ничего не забыла, но боюсь, что однажды это произойдет. Боюсь, что время сотрет детали, изменит истину. Однажды ночью, совсем недавно, я вдруг поняла, что больше не помню, как я ее целовала. Я знала, что поцеловала ее, но не могла вспомнить, как это было, куда поцеловала: в лоб, щечку, носик, губки? Картинка улетучилась, я перестала помнить ощущение своих губ на ее коже.

Иногда мне хочется, чтобы время остановилось навсегда, чтобы не отдаляло ее от меня еще больше.

22 октября 2012 года

И вот однажды утром — на третью неделю после потери Амбры — ты вышла из спальни. Ты помылась, поела и улыбнулась. А потом взялась убирать квартиру, за исключением ее комнаты.

Вечером, уложив Жюля, ты сказала, что позвонила в социальную службу и намерена прервать свой декретный отпуск и возобновить работу — поскольку в данном случае, по закону, отпуск по беременности и родам сохранялся в полном объеме. Ты считала, что это глупо, и была решительно настроена вернуться в агентство.

Мне-то показалось, что твое решение не вполне обдумано, ведь ты столько дней провела взаперти в неадекватном состоянии. Была ли ты вообще способна приступить к работе? Я спросил, действительно ли ты хорошо себя чувствуешь и не лучше ли было бы нам обсудить это вместе. Но ты так на меня тогда взглянула, что я понял твое твердое намерение ни с кем ничего не обсуждать. А потом ты сказала, что мы больше не должны возвращаться к этому разговору. Что мы больше не будем никогда говорить о том, что с нами произошло.

Затем ты встала и вышла из комнаты, заявив, что тебе необходимо поехать в автосервис помыть машину.

· Глава 67 ·

Для Голубки ее неожиданный инсульт прошел почти без последствий. Почти.

— Они не разрешили мне даже самой надеть халат, представляешь? И укладку я не могу подправить, ничего мне не разрешают!

Лежа в отделении интенсивной терапии, она явно не ощущала никаких неудобств от недавно произошедшего с ней несчастного случая. Почувствовав, что она больше не владеет левой рукой, к счастью, Голубка догадалась воспользоваться правой и позвонить в «неотложку». Ей вовремя была оказана помощь, и с тромбом успешно справились. На следующий день ее должны были перевести в обычную палату, где ей предстояло провести несколько дней под наблюдением врачей, прежде чем вернуться домой. В ожидании этого счастливого события я, мама и брат по очереди навещали ее, стараясь не утомлять долгими визитами и все же скрашивая ее одиночество.

— Скоро ты вернешься к себе, и уж там будешь надевать все, что только захочешь.

Она скривилась и взглянула на меня неприязненно.

— Стоило бы мне каждый день получать инсульты, чтобы вам пришлось почаще меня навещать…

Мне не удалось удержаться от смеха.

— Если ты пришла, только чтобы посмеяться надо мной, можешь возвращаться!

— Перестань, Голубка! Я пришла, потому что мне приятно провести с тобой время, так давай не будем его портить.

— Я все равно хочу тебя предупредить, чтобы потом не было разочарований: я все завещаю церкви!

— Правда? — Я начала собирать сумку. — Не стоит тогда зря и времени терять! Хорошего дня, Голубка!

У нее на лице отразился испуг. Я разразилась хохотом, прежде чем она успела нажать кнопку звонка. Пожав плечами, Голубка произнесла с явным облегчением:

— По крайней мере, с тобой не так скучно, как с твоей матерью. Сегодня утром она знаешь что придумала? Начала читать мне вслух «Книгу моей матери» Альбера Коэна[81]. А я предложила оставить ей эти восхваления до моих похорон, когда я уже ничего не буду чувствовать.

Я представила себе эту сцену, и мне стало грустно.

— Ты к ней жестока.

— Нисколько не жестока, но честна — бесспорно, — сухо возразила бабушка. — И я никогда не могла притворяться, потому и разводилась трижды.

— Можно спросить?

— Ну, уж, коль мы дошли до этой точки…

— Тебе хотелось иметь детей?

Она вздохнула раздраженно.

— В те времена вопрос так не стоял. У меня были другие планы, и все же я женщина. Я вовсе не монстр, я провела прекрасные моменты с твоей мамой, но уж слишком мы с ней оказались разные. Она — чувствительная, слабая. Вероятно, и я что-то упустила, но невозможно было изменить того, что получилось.

— Мама очень тебя любит, знай это.

— Да твоя мама полюбит и древесный ствол, лишь бы он питал к ней привязанность! Ты — другая, ты сильная. Жизнь тебя не пощадила, но и ты не дала так просто себя угробить. И правильно сделала. Жизнь — это череда испытаний. И главное, не дай себя сломать мужчине, ты стоишь большего. Ты всегда была самой умной из всех них.

Если бы она не замолчала, мне пришлось бы вызвать медсестру. Столько любезностей из уст Голубки — очевидно дурной знак.

— Только не повторяй ошибок своей матери, — продолжила она, — не засоряй себе сердце бессмысленными чувствами. Это просто мыльные пузыри, которые будут мешать достижению твоих целей.

И это хорошо, что Бенжамен взял опеку над сыном с тобой на равных, хорошо и то, что у вас нет других детей, но все это ты поймешь позже. Ты должна стать самым важным человеком для себя самой.

Меня ошеломила жестокость ее слов.

Я терпеливо подождала еще некоторое время, пока она не сказала, что я уже ей наскучила и могу уходить, а потом я ушла от бабушки, которая носила свои колкости с той же непринужденностью, с какой другие носят драгоценности.

Теперь все могли окончательно успокоиться: Голубка пребывала в прекрасном здравии.

2 декабря 2012 года

Странная вещь: чем успешнее ты вырывалась из своего состояния, тем глубже я в него погружался. Я думал, что мой траур по дочери закончился, но оказалось, что он еще и не начинался.

Я словно увязал в зыбучих песках. Тщетными оказывались мои попытки забываться в работе, забавляться с Жюлем, делать вид, что все идет по-прежнему. Все это было одним лишь притворством. Моя жизнь превратилась в сплошную фальшивую мелодию.

Мне просто требовалось говорить с тобой об этом. Ты была единственным человеком, кто разделял мою боль, единственным, кто мог меня понять. Ты была матерью Амбры, ее вторым родителем.

Но когда я произнес ее имя, твои глаза стали наливаться слезами. Подбородок начал мелко дрожать. Ты промолчала. И тогда я понял: если я потревожу покров, который ты набросила на свое горе, ты не выдержишь. Я оставил покров в покое и записался на прием к психиатру.

· Глава 68 ·

Я опоздала на целые четыре минуты. Когда я потом расскажу это доктору Паскье, он меня поздравит. Тем не менее руки у меня вспотели и мне казалось, что весь земной шар ждет меня, чтобы продолжить вращаться.

Утром будильник прозвонил раньше обычного. Ведь сегодня был первый день начала занятий в детском саду. За время каникул Жюль успел войти в другой ритм жизни, и мне хотелось, чтобы он спокойно вышел из него, без всякой спешки. Со вчерашнего дня все было приготовлено и разложено по местам: новые ботиночки, форма, новенький ранец, с которым он, наверное, не расставался бы даже во сне, если бы я позволила, его карты, удостоверяющие личность, кружка для завтрака.

Но в момент ухода из дома все вдруг начало портиться. Жюль не хотел возвращаться в детский сад. Он вцепился в мою ногу, и по щекам его текли горькие слезы. Как бы ни пытались мы все — я, мама, мой отец и мой брат — его урезонивать, мой сынок отказывался идти в детский сад.

Тем временем минуты шли, и мое беспокойство росло с каждой из них, я уже прикидывала, а не связать ли мне его и в таком состоянии доставить воспитательнице? Но когда он, с дрожащим подбородком, сказал мне: «Я хочу остаться с тобой, остаться навсегда», я поняла, что он боялся. И то, что целый месяц перед этим он провел без меня, сыграло в этом не последнюю роль.

На то, чтобы во мне проросла подходящая идея, потребовалось несколько минут. Я сняла со своего запястья браслетик-«фенечку», который носила с лета. И одела его на руку Жюлю, обернув несколько раз и крепко-накрепко привязав.

— Так частичка мамы всегда будет с тобой. Сегодня вечером я тоже приду за тобой, и мы все вместе отправимся в парк, договорились?

— А круассан с шоколадной начинкой купишь?

Круассан послужил решающим аргументом, и вскоре мой бунтарь уже вытирал нос и слезы рукавом, который еще оставался чистым, и во всю прыть побежал к машине.

Когда мы подошли, Бен уже стоял перед воротами. Жюль поспешил к нему.

— Смотри, папа! Мама дала мне свой браслетик!

Он улыбнулся мне, я улыбнулась ему, и какое-то время мы решали, стоило ли нам поцеловаться. Затем все втроем мы направились к старшей группе садика.

Я часто говорила Жюлю, что, несмотря ни на что, мы всегда останемся семьей. В это утро, когда каждый из нас держал в руке ладошку Жюля, это было верно, как никогда.

Воссоединение с приятелями происходило постепенно, но в быстром темпе. Сначала ребята наблюдали друг за другом издалека, потом подходили ближе, а кончалось тем, что каждый тянул другого за рукав, уже приглашая поиграть вместе.

Жюль довольно небрежно ответил на наше прощание с ним.

— Как ты, все в порядке? — спросил Бен, когда мы пересекали двор.

— Да, все хорошо. Я дала себе слово не реветь сегодня — надо же, в конце концов, смириться с тем, что он вырастает!

Боковым зрением я увидела, что он повернулся ко мне.

— Я не про начало учебного года говорю, а о своих письмах.

Нет, сегодня я запретила себе плакать, это точно.

— Они меня взволновали…

— Прости.

— Нет, ты правильно сделал. Сурово, но необходимо. Я наложила повязку на рану, не обработав ее. Ты эту повязку снял, так пусть зарубцовывается естественным образом.

Он проводил меня до машины. Я открыла дверь, и он мне нежно улыбнулся. Мне было приятно, что наши отношения вошли в спокойную фазу. Но, Боже, до чего же я его еще любила!

14 февраля 2013 года

Тот вечер мы провели в ресторане вдвоем. Психиатр посоветовал мне постараться больше сблизиться с тобой, и я заказал столик в «нашем ресторане», а твой брат взял на себя заботу о Жюле.

Мы почти все время молчали. Словно заново учились ходить после серьезной аварии. Вели разговоры на случайные темы, лишь бы не касаться того, что нас действительно мучило. Оба мы напоминали детей, игравших в «папу» и «маму».

Постепенно беседа стала более естественной, мы поговорили о Жюле, о нас, даже немного поулыбались. Все вроде было как раньше, но не таким легким, чуть ущербным. Мы словно потеряли ту часть невинности, что еще оставалась в нас от детей, которыми мы когда-то были. Теперь мы окончательно повзрослели, и самым жестоким образом.

Вернулись мы не поздно. Жюль уже спал, твой брат ушел, и у нас обоих в мыслях промелькнуло одно и то же: мы не занимались любовью уже четыре месяца.

По твоему желанию я погасил свет. Было приятно вновь почувствовать твое тело, кожу. Мы цеплялись друг за друга, словно за саму жизнь. Мы ласкали друг друга, ты целовала мое тело, я вдыхал запах твоей шеи, ты стонала, и у меня кружилась голова. Но постепенно я заметил, как твое тело напряглось. Несколько минут ты оставалась неподвижной, потом осторожно отстранилась.

Ты сказала, что не можешь, что это все из-за твоего тела. Я ответил, что понимаю. Тебе непременно хотелось узнать, не рассердился ли я? «На что, по-твоему, я мог бы рассердиться?» — возразил я. «На все» — был ответ.

Я изо всех сил сжал тебя в объятиях. Ты ненавидела свое тело, не сумевшее защитить нашего ребенка. Как бы хотел я найти нужные слова, чтобы тебя разубедить, но они не приходили. Я совершенно не злился на тебя: ты нисколько не была виновата в том, что случилось. Сомнений в этом у меня не было. Но я и сам больше не мог уже дотронуться до твоего живота без мысли о той, которой он раньше принадлежал.

· Глава 69 ·

На кладбище оказалось совсем мало народа. У Голубки почти не было друзей. На траурной церемонии присутствовали только мы — ее семья, да еще представитель дома престарелых.

Мама находилась в страшном состоянии, от горя ноги у нее подкашивались, так что мы с отцом поддерживали ее с двух сторон.

В среду, как всегда по вечерам, с тех пор как Голубку выписали из больницы, мама к ней заскочила. Найдя мать в отличной форме, в свойственном ей боевом настроении, она быстро ушла, сказав: «До завтра!»

Однако тем же вечером у Голубки случился повторный, более тяжелый инсульт, лишивший ее жизни.

Мне редко приходилось видеть, как плакала мама, последний раз — на похоронах моей дочери. Она выглядела такой беззащитной, что казалось, будто черное платье сейчас окончательно растворит ее в себе.

Брат положил мне руку на щеку. А я и не почувствовала даже, что по ней текли слезы.

С Голубкой мы никогда не были близки. Она прожила свою жизнь так, словно задалась целью оттолкнуть от себя всех, кто хоть сколько-нибудь мог ее полюбить. И при всем этом она была очень талантлива. Мне будет здорово не хватать ее едких замечаний во время семейных посиделок, однако грустила я совсем не поэтому. Скорее мне очень хотелось утешить маму, но я знала ее так плохо, что не представляла, как это сделать.

3 марта 2013 года

Пока ты была на работе, я зашел в аптеку. На улице я выбросил в урну рецепт и поспешил домой, чтобы припрятать лекарство.

Когда я сказал психиатру, что мне никак не удается встать на ноги, он порекомендовал мне курс антидепрессантов. Сначала я отказался, но потом все же решился. Ведь когда хромают, то используют костыли. Почему бы и мне не начать чувствовать себя лучше?

Но я не хотел, чтобы ты об этом узнала. Я боялся, во-первых, испугать тебя, а во-вторых, твоего осуждения. Тебе в отличие от меня становилось все лучше и лучше. Твоим костылем стала рутина. Ты привыкла все раскладывать по местам, классифицировать, строить четкие планы. И без того ты всегда была более организованной, чем я, однако после несчастья это превратилось у тебя в манию. Теперь ты еще более рьяно стремилась контролировать все, чтобы ни в коем случае не оказаться застигнутой врасплох. Если бы ты узнала, что я прибегаю к медикаментам, ты бы меня не поняла.

Нужно было спрятать лекарство где-нибудь повыше, чтобы его не смог достать Жюль. И в то же время в таком месте, куда ты никогда не залезала. Я отправился в комнату Амбры и спрятал коробочку под крохотными боди на верхней полке шкафчика. Кончиками пальцев я вдруг что-то нащупал там. Картон. Вытащив его, я на несколько секунд потерял разум.

Это была точно такая же коробочка с антидепрессантами, как моя. На ней были написаны дозировка и твои имя и фамилия.

Несколько минут я разглядывал две одинаковые коробочки. Раньше мы никогда не стали бы скрывать этого друг от друга. Мы переживали одну и ту же боль, но не разделяли ее. Слишком сильно желая щадить один другого, мы начали отдаляться.

· Глава 70 ·

— Кажется, я начинаю свыкаться с мыслью, что он может никогда не вернуться.

Слетевшие с губ слова удивили меня саму. Словно мое тело знало о некоторых вещах еще до того, как они попадали в мозг. На лице доктора Паскье появилось довольное выражение каменщика, отлично положившего кладку.

— А помните нашу первую встречу? — спросил он. — Я тогда говорил вам о различных этапах траура. Принятие — последний.

— Я не уверена, что на самом деле нахожусь на этом этапе, однако у меня больше нет желания перерезать себе вены, держа в другой руке его фотографию.

Он испустил смешок, прежде чем вновь обрести вид искушенного профессионала.

— Внутреннее согласие отпустить вовсе не означает прекратить любить. В этом никакая терапия вам помочь не сможет. На это способно только время. Ваша идея отправлять ему общие воспоминания в виде писем мне кажется удачной. И то, что он поступил подобным образом, тоже очень хорошо. Я использую этот опыт с другими пациентами в подобной ситуации, непременно.

— А комиссионные?

— Теперь не подлежит сомнению, что вы окончательно выздоровели. Если серьезно, то это просто отличная идея, поскольку она позволила вам пережить очень важные моменты вашей истории и научиться противостоять им. У вас двоих оказалось абсолютно разное видение вещей. Вы, разумеется, благодаря вашему инстинкту самосохранения, оставили в памяти только самые лучшие воспоминания. В случае с вашим мужем все вышло по-другому: драма, которую вы с ним пережили, одержала верх над всем остальным.

— Интересно, продолжал бы он меня любить, если бы Амбра была…

— Об этом мы не узнаем никогда. Понимаете ли, две пары из трех расстаются после потери ребенка. Это крайне разрушительный фактор даже для наиболее привязанных друг к другу людей. Утрата ребенка — это уничтожение планов на будущее, изменение самой структуры семьи, разрушение родительской роли. В вашем случае вы оба создали для себя определенные механизмы защиты. Вы, например, развили в себе супербдительность, которая не позволила бы вам ни в чем ошибиться, а ваш муж предпочел уйти от реальности. Этапы траура, о которых я говорил, вы прошли не только с разной скоростью, но и в совершенно различной манере. Это классический случай, почти всегда так и бывает, однако он приводит к такому отчуждению, которое уже почти невозможно преодолеть, даже когда в механизмах защиты уже нет острой нужды.

— Как все это сложно! В голове у меня ураган мыслей. Некоторые постоянно вертятся где-то на заднем плане, так что порой мне кажется, я могу от них сойти с ума.

Он пристально смотрел на меня, поглаживая свои кондитерские щеки.

— Вам приходилось когда-нибудь чистить бассейн?

Ох уж этот доктор Паскье с его странными вопросами!

— Нет, а что?

— Когда бассейн грязный, то вода — мутная, непрозрачная, ой как не хочется в нее погружаться! Чтобы очистить бассейн, сначала нужно как следует отскрести дно, снять со стенок всю грязь и поднять ее наверх. Только тогда можно убрать все это с помощью насоса и уничтожить. Ну, так вот, вы — и есть бассейн.

Уж не принимает ли он наркотики?

— Все ваши травмы поднимаются на поверхность, — продолжил он. — Процесс это долгий, болезненный, но необходимый, чтобы все переварилось и ушло в нужное место. Знаете, есть нечто такое, подтверждение чему я нахожу буквально в каждом дне жизни.

Он взял паузу, словно чтобы придать больше весу дальнейшим словам:

— Если что-то заканчивается не так, как вы хотите, это вовсе не означает, что это не заканчивается хорошо.

Затем он повторил, хотя и другими словами, на этот раз медленнее:

— Если нам кажется, что все закончилось плохо, это не обязательно так и есть на самом деле.

Я кивнула, понимая, что он только что выдал мне свою самую главную мысль.

— Только вы можете решить, каким образом извлечь позитивный момент из каждого события. Это — единственное, что мы действительно можем контролировать. В течение многих месяцев вы позволяли себе действовать неверно. Но это был единственный способ понять, как стоит действовать правильно.

Глядя на его красную оправу очков, красную рубашку и красные часы, я подумала, что каждый человек хотя бы раз в жизни имеет право заполучить своего личного Деда Мороза.

12 апреля 2014 года

Твои родители пригласили нас на обед. После ухода Амбры они стали к нам особенно предупредительны, и это заметно смягчило твои отношения с матерью.

Отец твой просто устроил пир горой и даже достал серебряные приборы.

Пришли все: твои брат и сестра с Жеромом, Сидни и Миланом. Во главе стола восседала бабушка Голубка.

Весь обед отец и брат непрестанно шутили, всеми силами пытаясь нас развеселить. Твоя мама без конца гладила тебя по голове, стоило ей пройти мимо. Чувствовалось, что ей хотелось сделать и больше, но она не знала, как к тебе подступиться. Надо сказать, ты была в полном порядке. Никогда я не видел тебя раньше такой довольной в кругу твоей семьи.

Мы только принялись за десерт, когда твоя сестра встала и сказала, что у нее есть для всех нас важное сообщение. Поскольку руки она держала на животе, сомнений в продолжении ни у кого не возникло. Она взглянула на Жерома, и они хором провозгласили, что ждут ребенка.

На несколько секунд взгляды присутствующих задержались на тебе, после чего раздались шумные поздравления. Ты сидела с каменным лицом, на нем застыла бутафорская улыбка, подобно приклеенным усам клоуна. Наконец ты встала, механически направилась к Эмме, поцеловала ее, а затем снова села на место. Но я один видел, что ты с трудом сдерживала слезы.

Однако это был еще не конец.

Будущие родители сказали, что собираются попросить тебя о чем-то очень важном. Они все обдумали, и у них не было никаких сомнений в правильности этого решения. Да, они хотели, чтобы ты стала крестной. Зная о ваших натянутых отношениях с сестрой, я был поражен.

Твой отец закашлялся. Голубка испустила смешок. Ты открыла было рот, но слова так и не вышли. Тогда ты встала, взяла сумку и ушла.

· Глава 71 ·

Мама настояла, что сама разберет вещи, оставшиеся от Голубки. Мы сделали вид, что принимаем и понимаем ее решение: пусть она пойдет туда первой, а мы с отцом и братом присоединимся позже. Когда спустя немного времени она открыла нам дверь, в ее глазах читалась благодарность.

Голубка не любила накапливать воспоминания. Приходя к ней, я всегда чувствовала себя здесь чужой, даже не понимая почему. И только опустошая шкафы, трогая ее вещи, я наконец поняла, поскольку объяснение было очевидным. Мир Голубки был заполнен только нужными вещами: скорее функциональной, чем эстетичной мебелью, устаревшими, но исправными бытовыми приборами, посудой, рассчитанной на одного человека, и аппаратом «Минитель»[82]. Никаких фотографий, картинок в рамочках, безделушек в память о каком-нибудь путешествии, никаких книг. И только элегантная одежда да украшения свидетельствовали о том, что здесь когда-то жил человек.

Мы быстро освободили гостиную и кухню, и когда нанятый нами небольшой фургончик заполнился, отец с братом совершили свое первое паломничество в «Эммаус»[83], а мы с мамой тем временем решили привести комнату в порядок. С тех пор как мы сюда пришли, у мамы все вызывало бурю эмоций. Она без конца всех поучала, сетовала, что все делается слишком медленно, жаловалась на недостаток света, запихивала в коробки вещи кое-как, торопясь. Мы с ней почти не разговаривали. Да, все оказалось куда труднее, чем я предполагала. Я понимала, что пришла сюда в последний раз в жизни. В последний раз я вдыхала запах супа, смешанный с ароматом освежителя. В последний раз я находилась в этом доме, и теперь мне хотелось как можно скорее его покинуть. Моя бабушка умерла. Голубки никогда больше не будет на свете.

Я удивилась, когда увидела, что мама засовывает в общую коробку драгоценное ожерелье.

— Ты даже не оставишь себе это колье? Она так его любила!

— Нет. Она сказала, что хочет оставить все свои деньги церкви, а все имущество передать в «Эммаус».

— Но ты же можешь что-нибудь оставить себе на память!

Она разразилась рыданиями и упала на кровать. Я села рядом с ней, пытаясь ее успокоить, хотя сама с трудом сдерживала слезы.

— Как мне больно за тебя, мама!

— Ничего, сейчас все пройдет, — произнесла она, вытирая щеки ладонью. — Вставай, ну-ка, бери себя в руки.

— Мама, но у тебя есть полное право не сдерживать себя. Ты только что потеряла мать, кто же тебя осудит за это?

Она покачал головой.

— Ей бы это не понравилось. Она всегда терпеть не могла, когда я раскисала.

— Но ведь всего несколько месяцев назад ты сама мне говорила, что нужно дать выход своему горю, что нехорошо делать вид, будто ничего не происходит! Помнишь?

— Это совсем другое дело.

— Интересно почему?

— Потому, что ты моя дочь. Это я должна тебя утешать, но никак не наоборот. Мать не должна проявлять слабость перед своими детьми. Особенно, когда они маленькие и нуждаются в ней.

Я смотрела на нее, не понимая. Она провела руками по своему лицу и вдруг резко встала.

— Вот, я уже начинаю говорить бог знает что. Давай продолжим работу! Тебе осталось разобраться с постельным бельем, а я займусь одеждой.

Я только что положила в коробку безупречно выглаженную наволочку, когда вдруг увидела сотрясающуюся от плача спину матери.

— Мама, что с тобой?

Она повернула ко мне залитое слезами лицо и протянула какую-то бумагу.

— Вот, нашла в ящике для нижнего белья…

Это было пожелтевшее от времени письмо, написанное изящным почерком и адресованное Голубке под ее настоящим именем.

4 июня 1941 г.

Моя дорогая Марсель!

Это уже второй твой день рождения, который я провожу вдали от тебя. Твой образ стоит перед моими глазами, и я очень надеюсь, что этот день будет прекрасным. Я знаю, что у тебя появилось много замечательных подружек и сестры-воспитательницы хорошо о тебе заботятся. Может, для тебя специально сегодня приготовят вкусный десерт?

К сожалению, я не смогу быть рядом с тобой. Помню, я обещала тебя регулярно навещать, но, увы, часто все происходит совсем не так, как мы хотим. Я очень надеюсь, что в самом скором времени тебя отсюда заберу. Тогда я смогу тебя кое с кем познакомить, она просто прелесть! У нас с Луи родилась дочка! У нее совсем твой ротик, и я уверена, что ты ее безумно полюбишь.

Я часто думаю о тебе.

Нежно целую мою птичку, приносящую мир, — мою милую голубку.

Мама.

Подняв глаза на маму, я увидела, что она не переставала плакать. Не уверенная, что я все поняла правильно, я осмелилась спросить:

— Ее ведь бросили, да?

— Я не знала. Голубка говорила, что ее мать умерла, когда ей было десять лет, но, судя по дате письма, тогда ей было уже двенадцать. Видимо, она немного изменила свою историю.

Мне хотелось поговорить об этом, но подбородок мой задрожал, привычный спазм сдавил горло, и я погрузилась в глубокую печаль. Я бесконечно жалела эту брошенную девочку, которая наверняка перечитывала письмо тысячи раз, задаваясь вопросом, почему мама за ней не приезжает? Теперь я лучше понимала женщину, которая позволила себе отрастить для самозащиты множество колючек. Не любить, не позволять себе любить, чтобы не страдать.

Я вдруг почувствовала себя бесчувственной деревянной куклой, с руками, вытянутыми вдоль тела. Не думая ни о чем, я бросилась к маме и сжала ее в объятиях. Несколько долгих минут она не двигалась и плакала без удержу. Затем вдруг выпрямилась, открыла окно, вдохнула полной грудью и повернулась к шкафу.

— Ну, хватит! Перестань меня расхолаживать, я собиралась закончить все это поскорее.

3 декабря 2014 года

Мы все вместе возвращались из парка с Жюлем. Мы много смеялись, он начинал говорить все лучше и лучше, и слушать, как он рассказывает о своей маленькой жизни, было счастьем, составленным из кусочков, как лоскутное одеяло. Этому способствовало даже то, что он не выговаривал «ж» и «з», и мы даже подумывали, а стоило ли вести его к логопеду, пусть бы так и говорил всю свою жизнь.

Пока ты принимала душ, а Жюль играл в своей комнате, я устроился перед телевизором. Когда я уже начинал клевать носом, до меня донесся плач Жюля. Я сразу же пошел в его комнату, с ним рядом уже была ты, и выражение твоего лица не предвещало ничего хорошего.

Он капризничал, потому что ты не разрешила ему поиграть с голубым осликом. Сын сжимал в объятиях маленькую плюшевую игрушку. Видя его горе, ты немного смягчилась. Ты объяснила, что он не должен был входить в ту комнату, и снова попросила его вернуть ей ослика.

Малыш не мог тебя понять. В его доме были игрушки, к которым он не смел прикасаться. Когда ты присела перед ним на корточки, он внезапно спросил, не для его ли сестренки были приготовлены эти игрушки? Сердце у меня чуть не остановилось. Ты тоже замерла в неестественной позе. Мы попросили его повторить, что он сказал, поскольку не знали, что ему ответить. Со всей невинностью, свойственной его возрасту, он объяснил, что у Нумеа, младшей сестрички Сидни, в ее комнате повсюду разбросаны игрушки, и брать их другим детям не разрешали. Вот он и подумал, что, может быть, и у нас так же?

Ты переключила внимание Жюля на другую игрушку и ушла убрать ослика на место.

Ночью, когда я пришел к тебе в постель, я хотел обсудить это с тобой перед сном. Прошло уже два года, настало время освободить комнату Амбры и рассказать обо всем сыну. Я не хотел, чтобы у него в голове образовалась путаница. Ты стала резко возражать, что он, дескать, еще слишком мал и это ничего не даст. Тогда я сказал, что мой психиатр, например, придерживается другого мнения. Тут ты и вовсе взбеленилась: да плевать ты сто раз хотела на моего психиатра, я всегда думал только о себе, это все, на что я способен…

Я взял тебя за руку и сказал, что с некоторых пор мы сильно изменились. Ты согласно кивнула. Ты тоже это знала. Я сжал челюсти изо всех сил, чтобы не расплакаться. Я спросил, как ты думаешь, сможем ли мы это преодолеть вместе? Ты снова кивнула, а потом повернулась к стенке и пожелала мне спокойной ночи.

· Глава 72 ·

Полина!

Я отправил тебе все свои воспоминания, которые я хотел бы, чтобы ты прочитала.

Такое впечатление, что за эти несколько недель я снова прожил всю нашу совместную жизнь.

Можно поговорить об этом, если ты не против.

Обнимаю тебя,

Бен.

· Глава 73 ·

Сегодня годовщина свадьбы моих родителей. Сорок один год вместе — это заслуживает уважения.

Они захотели отпраздновать это событие вместе с нами. Эмме все еще нельзя вставать, так что мы решили собраться у нее. Лежа в длинном платье на кушетке в гостиной, она поглаживала свой живот так, словно это огромный хрустальный шар: никогда бы не подумала, что она всего лишь на седьмом месяце. Даже в том, что касается беременности, у нее всегда все получалось лучше, чем у остальных.

— Он так много двигался на последнем УЗИ! Акушерка сказала, что никогда подобного не видела, она думает, что это будущий футболист.

— Или танцор! — заметил брат.

— О, нет! — вмешался отец. — Все танцоры — гомики.

Я заметила, как в глазах Ромена и Томаса промелькнул ужас. Отец сделал паузу, и когда эти двое уже готовы были взорваться, разразился смехом, довольный своей шуткой.

— Вам повезло, Патрик, что я никогда не нападаю на тех, кто слабее меня, — осмелел наконец Томас.

В то время как отец готовился вспрыснуть это знаменательное событие шампанским, зазвонил мой телефон. Я вышла, чтобы поговорить, и оказалось, что это Натали.

— Я тебя не побеспокоила?

— Нет, я у сестры, мы празднуем годовщину свадьбы родителей.

— Ах вот оно что! Тогда я сейчас предоставлю тебе прекрасную возможность смыться оттуда.

— Даже не думай… Ты не поверишь, если я скажу, что сейчас я прекрасно провожу время?

Пока она кудахтала о чем-то, я вышла в сад и остановилась перед окном. Сквозь тонкие шторы я смотрела на сестру, так любившую всегда во всем перебарщивать, на маму, которая, наоборот, вечно что-то недоделывала, на отца, что постоянно был на коротком поводке у жены, на брата, которому не хватало уверенности в себе, — и меня вдруг охватила огромная нежность ко всем этим людям, полным разными, не всегда приятными особенностями, к этой «несовершенной» семье, к которой принадлежала и я. К семье, принимавшей меня такой, как я есть — напичканная недостатками.

— Мне нужно срочно прекратить лечение у психотерапевта, иначе он превратит меня в сентиментальную барышню.

— Да нет, можешь продолжать, у тебя еще есть над чем работать! — усмехнулась Натали.

— Да ну тебя к черту! Кстати, а что ты звонила-то?

Она хотела обсудить со мной вечеринку-сюрприз на день рождения Жюли. Несколько минут мы поболтали, как лучше устроить ей эффектный «нежданчик» — наше фирменное блюдо, после чего я вернулась в гостиную.

Ко времени подачи десерта мама уже была слегка навеселе. Слегка — мягко сказано. Если точнее, она пропиталась алкоголем, как губка после затопления квартиры соседями. Когда она принялась стучать — слишком громко — ножом по бокалу, мы все слегка забеспокоились.

— В связи с последними событиями я кое-что поняла, — произнесла она удивительно ясным голосом. — Уже очень долго я скрываю от вас правду с целью вас защитить. Но думаю, что это возымело скорее обратный эффект…

У Томаса запершило в горле.

— Пойду-ка выкурю сигарету, — сказал он, вставая.

Мама сделала знак, чтобы он сидел на месте.

— Ты можешь остаться, Томас, я не возражаю.

— А потом, глупо было бы начинать курить в тридцать лет, — добавил Ромен.

Томас снова сел. Мама продолжила:

— В моей жизни всегда была только одна мечта: быть хорошей матерью. Я подождала, пока вы втроем пойдете в школу, и продолжила учебу, чтобы стать акушеркой. Я всегда старалась, чтобы у вас ни в чем не бывало нужды, и, главное, я всегда стремилась вас от всего оберегать. Мне хотелось как можно дольше скрывать от вас темные стороны жизни. Хотелось видеть вас счастливыми.

Она икнула. Я взглянула на брата, глаза его горели ожиданием.

— Двадцать лет назад у меня была тяжелая депрессия. Мне неизвестна точная причина этого, но я на месяцы была выбита из колеи, перестала справляться со всем на свете: с домашними делами, работой, детьми, отцом, который не переставал пьянствовать; я вдруг поняла, что не справляюсь с ситуацией совершенно. Мало-помалу я потеряла вкус ко всему, стала нетерпимой к другим, превратилась в другого человека.

Она прервала речь, отхлебнула глоток и продолжила. Никто из нас не шелохнулся, из страха, что порыв ее угаснет.

— Однажды утром, когда мы ехали в школу, вы затеяли какую-то ребячью возню в машине. И внезапно я почувствовала, что у меня бешено забилось сердце. Я отчетливо увидела, как я круто поворачиваю руль и направляю автомобиль в глухую стену тупика. На самом деле увидела. Не знаю, как мне удалось тогда с этим справиться, не поддаться искушению. В тот день я не пошла на работу, вернулась домой и сразу все рассказала вашему папе. Мы много над этим размышляли и приняли единственно верное в таких случаях решение. Вам я оставила записку, поскольку мы решили скрыть от вас мое состояние, чтобы вы не волновались, и провела в больнице около года. Новости о вас мне регулярно сообщал папа, мне вас страшно не хватало, но я имела твердое намерение окончательно поправиться, чтобы не представлять для вас опасности, когда вернусь.

Она снова сделала паузу. Тишина стояла такая, что было слышно, как она сглатывала слюну.

— Я не жалею, что тогда я на время от вас ушла, думаю, иного выхода и не было. Но мне стоило сказать вам правду. Людям чаще легче принять то, что они знают, чем то, что от них прячут. Желая вас уберечь, я сделала прямо противоположное. И во мне навсегда сохранилось чувство вины за то, что я когда-то пыталась разрушить семью.

Отец обнял ее за плечи.

Брат, сестра и я напоминали восковые статуи.

Я часто размышляла, где находилась мама весь тот 1995 год. Чего только я не передумала: что она ушла к другому мужчине, что у нее какая-то болезнь, что она нас всех разлюбила, что стыдилась моей полноты. Мне кажется, я простила бы ей любой из этих сценариев, если бы знала его. Но незнание оставляло полную свободу воображению. В голове ребенка чувство вины нередко обращается в устойчивый комплекс. И это чувство вины способно произвести страшное опустошение.

Мне захотелось сказать маме, что я нисколько на нее не сержусь. Она поступила так, как смогла, что она все равно самая лучшая мама на свете, что она имеет полное право на существование с теми картами, которые ей достались при раздаче. Хотелось сказать, что она не виновата в том, что семья получилась настолько разобщенной. Но все, что мне удалось тогда, это громко разрыдаться. Печаль, слишком долго остававшаяся взаперти, в конце концов вырвалась наружу в виде потока слез, я просто была пароваркой в самом конце программы. Все смотрели на меня: я пыталась справиться с дыханием, но ничего не получалось. Тогда, чтобы все успокоились, я проговорила между двумя громкими всхлипами:

— Не волнуйтесь, это от облегчения.

· Глава 74 ·

Жюль заснул у меня на коленях, пока я перебирала его волосики. Осторожно, на цыпочках, стараясь не наступить на скрипучий резиновый коврик и разбросанные повсюду остроконечные игрушки, я перенесла его в кроватку и вышла из комнаты. Теперь я была готова насладиться очередной серией «Ко-Ланты»[84].

Мама разгадывала кроссворд, у ее ног примостилась Мина. Я села с мамой рядом.

— Ты, кажется, хотела со мной поговорить?

Она отложила в сторону журнал и сняла очки.

— Да. Я давно хотела тебе кое-что рассказать, но, принимая во внимание, что все это произошло двадцать лет назад, я все никак не могла выбрать подходящего случая. Теперь, когда ты все знаешь, это особенно важно. Это было одной из причин, подтолкнувшей меня к тому, чтобы во всем признаться.

Я приготовилась к худшему. Она продолжила:

— Речь пойдет о Жюле. Ты должна с ним об этом поговорить.

— Поговорить? О чем?

Не успела я произнести эти слова, как уже все поняла. Я мгновенно замкнулась в себе.

— Полина, я знаю, что тебе не нравится обсуждать эту тему, но наша семья — доказательство того, что иногда секреты могут нанести огромный урон отношениям.

— Я не хочу об этом говорить.

— Знаю, но ты должна услышать это от меня. Ты говорила, какую боль причинили тебе письма Бена, твои страдания даже невозможно представить, но все-таки ты должна. Твой сын имеет право знать историю своей семьи.

Я хотела только одного: поскорее встать с дивана и запереться в своей комнате. Но я не двинулась с места.

— Мама, пожалуйста…

— Когда я училась на акушерку, нам преподавали специальный курс на эту тему. Один из моих коллег рассказал нам свою историю, которая произвела на меня глубокое впечатление. Еще до его рождения родители коллеги потеряли ребенка во время родов. И никогда ему об этом не рассказывали. В четырнадцать лет он узнал об этом случайно из семейного дневника. Он так и не простил родителям того, что они скрыли от него, что у него был брат. Психолог, наша преподавательница, подтвердила: из этого никогда нельзя делать тайны. Не стоит возвращаться к этой теме ежедневно, но ребенок должен знать, чтобы это стало для него естественным событием. Это необходимо для его душевного здоровья, ясно тебе?

— Хорошо, мам, я поняла, — произнесла я, вставая. — Я пойду спать…

— Почему ты так плохо воспринимаешь все, что я тебе говорю?

— А почему ты всегда даешь мне понять, какой я ужасный человек? Впечатление такое, что все, что я делаю, неправильно, а то, что мне следует делать, по твоему мнению, я никогда не делаю? Есть ли что-нибудь во мне такое, что тебе хоть немного нравится?

Несколько секунд я наблюдала за мамой в ожидании ответа, которого не последовало. Она сидела неподвижно, глядя в пустоту. Я молча развернулась и ушла в свою комнату, разочарованная.

Войдя в спальню, я вдруг почувствовала, что в ней чего-то не хватало. Чего-то неощутимого, незначительного; и тем не менее этого не хватало, и я отлично это чувствовала. Я напрягла мозги и постаралась вычислить, чего же именно. Потом поняла — гнева. Впервые за столько времени я не испытывала гнева, ни малейшего.

· Глава 75 ·

Пока я рассказывала о маме, доктор Паскье резко встал и подошел к окну. Я впервые увидела его во весь рост. Теперь я знала, что и носки у него тоже подобраны в тон к остальной одежде, а брюки достаточно коротки, чтобы можно было это оценить.

— Подойдите ближе, — прошептал он.

Я тоже встала и присоединилась к нему. Он кивнул в сторону улицы.

— Что вы видите?

— Улицу, здания, машины…

— А что сегодня необычно?

— Понятия не имею. Может быть, дождь?

Он удовлетворенно кивнул.

— Да, сегодня идет дождь. Большинство людей его не любят. А вам нравится дождь?

Я отрицательно покачала головой.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, я всегда терпеть не могла дожди. Я не переношу того, что вызывает у меня печаль. Дождь, серое небо, ночь, романы с несчастливым концом, телевизионные репортажи, аэропорты. Мне кажется, меня пугает несчастье в любом виде. Каждый раз, чувствуя грусть, я боюсь погрузиться в нее окончательно и уже не выплыть.

На самом деле я ни о чем таком не думала. Произнося слова, я попутно их осмысливала.

— Вы только что прошли через дождливый период, без сомнения, один из наиболее мрачных в вашей жизни. Немудрено и естественно, что вы промокли до костей. Однако вы сумели выплыть, не так ли?

— Так.

— Как вам это удалось?

На обдумывание понадобилось несколько секунд:

— Я говорила себе, что рано или поздно это пройдет, цеплялась, как могла, за любые приятные вещи, даже самые ничтожные.

Я увидела на его лице широкую, во весь рот, улыбку.

— Вот. Вы все поняли.

— Я не вполне уверена…

— Вам больше не нужно бояться несчастья. Чем сильнее давят на вас его тиски, тем больше человек способен оценить позитивные моменты. Когда счастье воспринимается как что-то обычное, его не замечают.

Слова доктора прошли сквозь мои железные доспехи и застряли в сердце. Я впервые почувствовала, что счастье должно было уйти из моей жизни, чтобы я поняла, насколько им дорожила.

Глядя на меня пронзительно, он медленно, как всегда, когда считал высказывание важным, проговорил:

— Больше всего можно осознать счастье, только находясь на пике несчастья.

— Но это значит, что мы должны оставаться несчастными до конца дней?

— Нет! Это означает, что какова бы ни была ситуация, в ней всегда есть нечто позитивное для тех, кто в состоянии его разглядеть. Стоит один раз это понять, и все, в том числе и сама жизнь, обретает куда больше вкуса.

Мы молча наблюдали, как по стеклу стекали крупные капли. Месседж был понят. Мне не следовало бояться дождей. Аромат счастья сильнее в дождь.

· Глава 76 ·

Возвращаясь с работы, я, как всегда, забрала почту. Там оказался только рождественский каталог и еще конверт без марки. Я понадеялась, что это письмо от Бена. Я давно ждала его. Наверняка он наконец-то выбрал время, чтобы мы обсудили с ним наши письма, как он написал в своем последнем послании. Но почерк оказался другим, зато я без труда узнала округлые буквы и затейливо выписанные прописные.

На кухне отец готовил ужин, мама ему помогала. На этой неделе Жюль оставался у Бена, и дома было тихо. Прежде чем удалиться к себе, я поцеловала родителей и перекинулась с ними несколькими словами.

Покидая кухню, я украдкой посмотрела на маму, но она старательно отвела взгляд в сторону. Я отправилась к себе в комнату с письмом в руке и с сумкой через плечо, недоумевая, с чего это ей взбрело в голову писать мне.

· Глава 77 ·

Дорогая Полина!

Разговоры не всегда нам с тобой удаются, но мне тоже хотелось бы кое-что рассказать, назвав это «нашими воспоминаниями».

Люблю тебя до конца времен.

Мама.

20 декабря 1979 года

Было страшно, холодно и очень больно.

Мне исполнилось двадцать четыре года, и я впервые собиралась дать жизнь новому существу. Я не знала, чего следовало ожидать, поскольку мама никогда не затрагивала со мной подобных тем. Единственное, что приносило мне успокоение, это прикосновение к моему животу, в котором временами уже толкалось крошечное создание.

21 час 42 минуты

Твой рост составлял 48 сантиметров, весила ты 2,9 килограмма, но я уже знала, что ты займешь целиком, сколько бы его ни было, все место в моем сердце. Твоя крохотная ручка лежала в моей, и я дала себе обещание, что непременно стану хорошей матерью.

Мне больше не было страшно, холодно и больно. Я стала твоей мамой.

4 июня 1982 года

Сегодня ты нарисовала своего первого человечка. Ты сказала: «Это мама». У него было квадратное туловище и ножки короче головы, но, помнится, я показывала его всем, с кем только ни встречалась на этой неделе.

5 ноября 1986 года

Сегодня ты весь день плохо себя чувствовала. Я оставила тебя дома, пока отец был на работе, а сестренка в садике. Ты лежала на диване под одеялом, а я перебирала твои волосы, читала тебе книжки или пела твою любимую песенку «Выигрышный «мистраль»[85].

Когда пришло время идти ко сну, ты так сильно разрыдалась, словно вылила весь свой запас слез, и сказала, что хочешь спать со мной.

В ответ на мои расспросы ты сказала, что, когда я рядом, у тебя не так сильно болит живот.

В ту ночь папа, скорчившись, спал на твоей постели, а ты спала, прижавшись ко мне. До утра я не сомкнула глаз, но какое это имело значение: со мной рядом моя любимая девочка, которая тоже любила меня больше всего на свете.

9 февраля 1987 года

Ромену исполнилось пять дней. Рождение его было трудным, я чуть не умерла, и меня только что перевели в палату, где я и познакомилась с моим мальчиком.

Папа сходил за вами к Нонне и дедушке. Эмма бежала, едва увидев палату, а ты держалась сзади и смотрела на меня издалека с изменившимся лицом. Ты очень испугалась, что потеряешь меня, и еще не пришла в себя. Вставать мне было нельзя, я широко расставила руки, и ты сразу бросилась ко мне, захлебываясь от рыданий. Через несколько минут я предложила тебе взять на руки твоего братца. Ты затрясла головой. Папа стал настаивать. Тогда ты, поджав губы, заявила, что, поскольку он едва не лишил меня жизни, ты никогда-никогда его не полюбишь, не скажешь ему ни единого слова, а сама никогда не будешь иметь детей.

Надо было бы записать тогда твою речь.

8 мая 1988 года

Я делала себе макияж. Ты сидела на краешке ванной, и твоя сестренка, подражая тебе, тоже. Вы обе с интересом за мной наблюдали.

— Ты красивее всех во Франции, мама! — сказала Эмма.

— Нет, ты красивее всех во Вселенной! — переплюнула ты соперницу.

— Я люблю тебя аж до самого Северного полюса, — добавила сестра.

— А я люблю тебя до самой Луны!

— А я — я люблю тебя до бесконечности!

Ты задумалась на мгновение, ибо что могло быть больше бесконечности? В зеркале я увидела, как твои глаза наполнились слезами. Тут я повернулась к вам и сделала предложение, которое привело вас обеих в восторг:

— Девчонки, хотите я вас тоже накрашу?

Где-то через час ты пришла ко мне в кухню — веки голубые, розовые губы — и сказала:

— А я люблю тебя до конца времен.

2 апреля 1992 года

Ты была влюблена в Винсента, но он любил Валентину.

Тебе не хотелось никуда выходить из комнаты, не хотелось есть, и, если бы ты могла перестать дышать, ты бы это сделала.

Я взяла лист бумаги, карандаш и потратила час на рисунок. Результат моего творчества я просунула под дверь твоей комнаты, и мне не пришлось слишком долго ждать, чтобы услышать твое хихиканье.

Это был комикс, изображавший жизнь Винсента и Валентины, какой она будет, когда им стукнет по пятьдесят: семеро детей, три кошки и две морские свинки.

Через две минуты ты вышла из комнаты, спросив, не осталось ли еще лазаньи.

20 декабря 1995 года

Я имела право отлучаться из больницы при условии, что предупреждала заранее. Предупредила я всех еще за месяц.

Из лицея ты вышла одной из последних и весело смеялась с подружками, но я знала тебя слишком хорошо, чтобы не заметить отсвета грусти в твоем взгляде. Ты очень сильно похудела.

Издалека я не слышала твоего голоса, но мне казалось, что он звучит у меня в ушах. Подошел автобус, ты оглянулась по сторонам, но в этот момент я спряталась за деревом, откуда меня не было видно. Ты села в автобус, и какое-то время я еще видела твои волосы, движения головы.

Когда я вернулась в больницу, на душе уже стало немного легче. Моему ребенку исполнилось шестнадцать, и я сама сделала себе замечательный подарок.

15 апреля 2000 года

Сегодня ты впервые познакомила нас со своим молодым человеком.

Целый час ты провела в ванной комнате, готовясь к этому событию. Да в этом и не было особой нужды: с тех пор как Бен вошел в твою жизнь, ты вся светилась от счастья.

Он явился, опоздав на полчаса, с двумя букетами — для тебя и для меня. Не сводя с тебя влюбленного взгляда, он был остроумен, раскован, моментально нашел общий язык с папой и даже поиграл немного на приставке с Роменом.

Когда он ушел, ты спросила, что мы о нем думаем. И мы ответили чистую правду: мы были от него в восторге. Но кое о чем я умолчала: я бы предпочла хризантемам какие-нибудь другие цветы.

5 июня 2011 года

Он спокойно спал, такой крошечный, на твоих руках. Ты улыбалась открыто и счастливо, без малейшей тени грусти, совсем как в детстве. У Бена глаза все еще сверкали гордостью и довольством. На пленке памяти я запечатлела этот момент бесконечной благодати.

После долгих лет ожидания Жюль только что сделал тебя мамой, а меня — мамой мамы.

15 октября 2012 года

Мне так хотелось сейчас занять твое место, облегчить твою боль. Ты казалась прозрачной, исчезала в руках, которые тебя обнимали. Когда ты была маленькой, я пела тебе песенки, чтобы смягчить твои девчоночьи горести. Но ни одна песня в мире не смогла бы утолить твою печаль — ты присутствовала на похоронах собственного ребенка.

Я подождала вместе с тобой, пока все разойдутся. Проводила тебя к машине, пока Бен улаживал формальности. Ты села на пассажирское сиденье, а я на водительское, потом я открыла тебе свои объятия, и ты прижалась ко мне. И тогда я стала напевать тебе песенку о счастливой «выигрышной» конфетке, которую ты так любила, особенно то место, где говорилось о смеющихся детях.

· Глава 78 ·

Они все еще возились на кухне, когда я вышла из спальни. Мама подняла на меня глаза:

— Как же они надоели, все эти каталоги, не так ли?

Я кивнула.

— Ты права, меня они страшно раздражают! Но, представь, на этот раз попалось кое-что интересное.

— Неужели?

— Да. Именно то, что я давно искала.

Она улыбнулась, а потом продолжила что-то обсуждать с отцом.

· Глава 79 ·

— Мама, у меня сердце болит!

— Правда? Покажи, где болит, дорогой!

Жюль показал на свою попу. Надеюсь, что к тому времени, когда он будет признаваться девушке, «что любит ее всем сердцем», он усовершенствует свои знания анатомии.

С тех пор как он вернулся от отца, совсем недавно, Жюль только и делал, что на все жаловался. У него то сердце болело, то ноги, то ему было скучно, то он умирал от голода, то валился с ног от усталости. Таково было физическое проявление смешения эмоций: радости от встречи со мной и печали от расставания с отцом.

Я увела его в свою комнату. Как всегда, он взобрался ко мне на кровать и начал по ней прыгать. Ни слова не говоря, я открыла шкаф, достала с полки большую белую коробку и открыла ее. Он взвизгнул от радости, видя, как оттуда появился любимый ослик.

— О! Это мне?

— Давай, дорогой, сядь рядом со мной, я должна тебе рассказать одну историю.

Я показала ему фотографию моего огромного живота, чтобы ему проще было вспомнить, розовый браслетик, который на нее надели при рождении, ее маленькие отпечатки ножек, носочки. Объяснила ему причину, по которой мама и папа иногда становятся грустными, и это вовсе случается не из-за него, и потом, ведь совсем не запрещено немного поплакать, когда тебе захочется…

Я не была уверена, что он все это понимал, но слушал он очень внимательно, прижав к себе ослика. Голос порой у меня срывался, сердце щемило, но серьезный взгляд моего маленького сына давал мне силы дойти до конца.

— Если ты захочешь об этом со мной поговорить, что-нибудь спросить или уточнить, ты можешь сделать это, когда захочешь, хорошо, милый?

— Но, мама, это значит, что моя сестра никогда уже не придет?

— Да, мой дорогой, ее больше нет с нами.

Он довольно долго размышлял над услышанным, глядя перед собой. Потом пожал плечами.

— Ну ладно, это не так уж важно, я стану заботиться об ее игрушке.

· Глава 80 ·

Два месяца спустя

Две спальни на первом этаже дома, небольшой сад, кустик мимозы. Я сразу поняла, что нам здесь будет хорошо.

— Куда положить эту коробку? — спросил брат, сопровождаемый таким же нагруженным, как и он, Томасом.

— В комнату Жюля. Ту, где на стенах нарисованы холмы.

У сына теперь своя комната. Бо́льшая из двух, с огромным окном, видом на сад и множеством лампочек, украшенных звездами, на потолке. Кровать он выбрал двухэтажную, с лесенкой, по которой было легко взбираться наверх. Я сначала воспротивилась, но потом велела своим страхам идти куда подальше.

У него уже не те упрямые кудряшки — волосы постепенно разгладились, щечки, где прежде не было живого места от поцелуев, немного впали, да и от своего милого нашим сердцам речевого дефекта он избавился после нескольких сеансов у логопеда. Не могу сказать, что я равнодушно взирала на то, как мой ребенок постепенно взрослел, — от ностальгии по малышу никуда не деться. Совсем скоро голос его огрубеет, на лице появится первая растительность, он станет отвергать мои объятия, и вообще я перестану быть для него главным человеком на свете. Но пока всего этого не произошло окончательно, я пользовалась каждым днем своего неслыханного счастья быть матерью этого прелестного существа.

Не знаю, каким человеком он станет, я попытаюсь всеми силами создать из него лучший вариант того, что заложено в нем природой, но и у природы есть для нас немало сюрпризов, придется все же довериться ей в остальном. Я такая мать, какой могу быть, как и моя мама, как и мои бабушка и прабабушка до меня были такими — какими могли быть.

— Сидни, иди посмотри мою комнату! — воскликнул Жюль, увлекая за собой кузину в свои владения.

Сестра с Жеромом вошли в квартиру. Мой свояк держал за руку Нумеа, которая еще плохо ходит, а на руках у Эммы Парис — от роду ему неделя.

— О, как здесь все блестит! — бросила сестра, прищурившись от обилия сверкающих деталей в комнате.

Я крепко их обняла:

— Спасибо огромное, что пришли!

Приоткрыв одеяльце, я поцеловала малыша в лобик.

— Хочешь подержать? — предложила сестра.

— Я привезла его из роддома, не стоит злоупотреблять приятными вещами!

Жером засмеялся и ушел помочь моему отцу собирать кровать Жюля, а Эмма тем временем выбрала свободный уголок на загроможденном вещами диване и устроилась там с обоими малышами. Я отправилась на кухню, где мама разбирала посуду.

— Ты уверена, что квартира достаточно просторна? — спросила она, распаковывая тарелки.

— Да, здесь полно подсобных помещений, для двоих просто идеальный вариант. Это будет наш маленький кокон!

Она кивнула, не до конца убежденная моими словами:

— Ты могла бы подождать, пока не подыщешь что-нибудь получше…

Я только расхохоталась, что вызвало у мамы недовольную гримасу.

Слишком уж многое и слишком долгое время разделяло нас, чтобы мы в один прекрасный день обрели по-настоящему искренние, безмятежные отношения, но теперь у нас появилось главное, чтобы иметь возможность хотя бы приблизить этот день. Я всячески стараюсь не спорить с нею по малейшему поводу, а она в свою очередь старается делать мне поменьше замечаний. Остаются, бесспорно, кое-какие шероховатости, но злопамятность, к счастью, окончательно растворилась во взаимопонимании. Время, возможно, довершит остальное.

Все они ушли, когда уже опустилась ночь. Отец уходил последним. Целуя меня в щеку, он шепнул мне на ушко:

— Надеюсь, мы часто будем видеться?

— Обещаю, папа, большое вам спасибо, что приютили меня на столь долгое время.

Мама издали попрощалась со мной, помахав рукой, и они оба ушли, показавшиеся мне отчего-то сразу постаревшими.

Жюль лежал на кровати с пластиковым динозавром в руках.

— Наш дом такой классный!

— Ты прав, мой мальчик, но мы с тобой забыли сделать что-то очень важное.

Вне себя от любопытства, он вышел вслед за мной наружу. Мы пересекли сад, дойдя до почтового ящика. Тогда я вынула из кармана маленький кусочек картона и вставила его в небольшое окошко.

Жюль Фремон

Полина Марионне

Подняв сына на руки, я крепко прижала его к себе. Наконец-то мы были у себя дома.

· Эпилог ·

19 часов 58 минут

Мы договорились встретиться с тобой в «нашем ресторане», наверху дюны Пила. Закончить мы должны были там, где все началось. Ты предложил мне поехать в одной машине, но я отказалась. У меня не было уверенности, что я смогу в случае чего вернуться домой, крепко стоя на ногах.

20 часов 00 минут

Бен уже ждал меня за столиком возле панорамного окна. Он побрился. Мои ноги выбивали дробь. Словно им не терпелось развернуться и уйти. Однако мне удалось сесть, улыбаясь, словно я вовсе и не была потрясена тем, что мы вновь встретились с ним, чтобы попрощаться навсегда. Мне казалось, что я присутствую на наших похоронах.

— Очень рад тебя видеть.

— Я тоже.

Он провел рукой по щеке. Годами я пыталась расшифровать значение его жестов, поз, выражений лица. Не знаю, сколько лет у меня уйдет на то, чтобы все это забыть.

20 часов 05 минут

— Давай сразу покончим со всем неприятным? — предложил он.

— Хорошая мысль.

Достав из сумки небольшую стопку, я протянула ему бумаги. Быстро пробежав глазами цифры, он еще раз внимательно все перечитал, достал ручку, взглянул на меня, поставил свои инициалы на каждой странице и полную подпись в конце.

— Твоя очередь.

Я не перечитывала. Текст я знала наизусть. Взяв ручку, я подписала документ своей девичьей фамилией.

Бракоразводный процесс формально начался.

20 часов 10 минут

Я и не пыталась сдерживать свое горе. Он тоже. По его щеке покатилась слеза. Я взяла его за руку. Мы вместе провели пятнадцать лет, почти половину наших жизней, кто лучше меня мог его знать, да и кому, как не ему, было лучше всех знать меня? Стоило ли притворяться?

— Мне только хотелось сказать, что я ни о чем не жалею, — произнес он сдавленным голосом. — Редкая удача — прийти к тебе и починить твой компьютер в последний день 1999 года. А дальше мне повезло разделить все эти годы с тобой. Я очень счастлив, что ты мать моего сы… моих детей. Никого другого я не хотел бы видеть на твоем месте.

Он осторожно погладил большим пальцем мою руку. Я чувствовала себя очень несчастной. Как бы мне хотелось, чтобы все произошло по-другому. До сих пор я убеждена, что Бен — моя родственная душа, моя половинка, но я поняла, что он больше меня не любит. Наша пара добралась до места назначения, исчерпав себя.

Мы заблудились в пути из-за изношенности и рутины отношений, из-за произошедших с нами изменений, из-за страшного испытания, конечно, из-за всего этого, вместе взятого.

— И я ни о чем не жалею. Ты — прекрасный человек, Бен. Ты сделал меня по-настоящему счастливой. Мне будет очень тебя не хватать.

— Я всегда буду рядом, если тебе что-нибудь понадобится.

— Знаю. Я — тоже.

20 часов 15 минут

Официант едва спас нас от утопления в невидимых слезах, явившись взять заказ. Машинально мы переключились на более легкие темы: быстрое и безболезненное принятие Жюлем жизни попеременно у обоих родителей (он уже успел оценить ее преимущества), новый парень Жюли, страсть соседа сверху к уборке пылесосом по воскресеньям.

21 час 30 минут

Моя тарелка осталась почти нетронутой, когда мы вместе решили, что нам, пожалуй, пора по домам.

Наши машины были припаркованы рядом.

— Может, поедем вместе? — предложил Бен, пока я открывала дверцу своего автомобиля.

Я не возражала, только если он не поведет слишком быстро.

Мы почти не видели друг друга в тусклом мерцании потолочного светильника машины, но я ощущала его всем своим существом, так близко, рядом со мной. Мне хотелось погладить его по лицу, приникнуть губами к его губам, сказать, как сильно я его люблю. До такой степени люблю, что даже принимаю его уход, хотя способна сделать невозможное ради того, чтобы он остался.

Не говоря ни слова, вдруг он раскрыл руки и привлек меня к себе. Я прижалась головой к его телу, жадно вдыхая его запах, запах наших воспоминаний, в стуке его сердца слышался наш последний, наш прощальный танец. Мы несколько минут оставались единым целым в объятиях друг друга, затем с неслышным горьким вздохом расстались, оторвались и вновь стали двумя людьми, решившими расстаться навсегда.

Когда я повернулась к Бену на прощание, до меня, словно дыхание, донесся его шепот:

— Спасибо тебе за все, Полина. Это было здорово.

21 час 45 минут

Хорошо, что я взяла свою машину.

Жаль только, что нет стеклоочистителя для глаз.

22 часа 30 минут

— Мама, ты что, меня не поцелуешь?

— А ты все еще не спишь?

Брат объяснил, что они засмотрелись мультфильмом, и он только что его уложил.

Я поднялась по лесенке в постель Жюля и легла рядом с ним. Он прижался ко мне, и я стала привычным движением перебирать его волосы.

— Мама, а ты уйдешь?

— Почему ты об этом спрашиваешь, дорогой мой?

— Потому что в мультфильме мама рыбки в конце концов уходит.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не уйду, Жюль. Спи спокойно, мой мальчик.

Прошло совсем мало времени, и его дыхание замедлилось, руки расслабились, и легкое похрапывание песней вошло мне в уши.

И тут меня охватил невероятный прилив счастья. На ум пришла фраза, сказанная некогда доктором Паскье: «Если нам кажется, что все закончилось плохо, это не обязательно так и есть на самом деле».

Ты можешь спать спокойно, малыш. Я с тобой. И я сделаю все для того, чтобы наша жизнь была прекрасной.

КОНЕЦ

· Благодарности ·

Эта книга написана одним человеком, но она не увидела бы свет без многих других…

Из трех моих романов тот, который вы только что прочитали, возможно, самый личный. В процессе его написания я испытывала не только душевную боль, но и успокоение, а представить его вам было для меня одновременно и тревожно и волнующе. Но у меня ни разу не возникло сомнения, я знала, что именно эту историю обязана вам рассказать.

Обычно, когда я пишу книги, сидя один на один с экраном компьютера, у меня нет ни малейшего представления о том, как их воспримут читатели. По натуре я оптимистка, но только не когда это касается лично меня. «Они придут в ужас», «Я их разочарую», «Они пришлют мне по почте посылку с тухлыми помидорами» — вот какие меня охватывают страхи. Признаюсь, что сообщения, адресованные мне в социальных сетях или по электронной почте, все те добрые слова, которые я слышу от вас на выставках или автограф-сессиях, — это сокровища, которыми я бесконечно горжусь, считая их бесценными.

Прежде я думала, что чтение и написание книг — процесс сугубо личный. Как же я ошибалась: на самом деле книга — это мостик, который один человек перекидывает к другому. Во время такого обмена эмоциями между писателем и читателем возникает та близость, которая сродни людям, одинаково или похоже воспринимающим одни и те же вещи. Возникает ощущение, что вы давно знакомы и отлично понимаете друг друга, хотя никогда и не встречались. Вам порой хочется броситься в объятия этих людей, рассказать им, например, о том, как вы провели недавнюю вечеринку, но в ваших отношениях непременно присутствует неловкость, — именно потому, что это первое знакомство. Слова, напротив, обладают такой властью, что преодолевают эту неловкость без всякого труда.

Поэтому вполне логично, если первую и главную благодарность я приберегу для вас, мои дорогие читатели.

Спасибо за ваши слова: написанные, произнесенные или даже невысказанные, но подразумеваемые. За ваш энтузиазм, который заставляет меня неустанно двигаться вперед. За вашу доброжелательность, питающую мой оптимизм.

Спасибо за то, что вы принимаете мои эмоции именно такими, какими я хочу их вам передать. За то, что вас волнуют вещи, которые волнуют и меня. За доказательство того, что, возможно, в чем-то, в глубине души, мы все немного похожи.

Спасибо тебе, сынок, что ты включил свет, позволивший заиграть красками этой книге. Спасибо, что наполнил нашу жизнь своей неиссякаемой радостью. Спасибо тебе за то, что ты стал главным персонажем моей книги жизни. Я люблю тебя.

Спасибо, А.,[86] за то, что, подобно вспышке молнии, твое существование на миг озарило нашу жизнь. Оно было кратким, однако твое место в наших сердцах — неизмеримо огромно.

Спасибо тебе, моя любовь, что ты неизменно со мной. Мне не хотелось бы делить жизненный путь ни с кем другим. Спасибо, что ты позволил мне воплотить в жизнь мою мечту, спасибо за то, что ты стал моим первым рецензентом и испытывал ощущение счастья только оттого, что видел меня счастливой.

Спасибо тебе, мама, за поддержку, за достоинство и гордость, за любовь и силу. Без тебя и меня бы не было.

Спасибо Марии, моей самой лучшей сестренке в мире (за то, что тебе пришлось вновь увлечься чтением, чтобы мне помочь).

Спасибо тебе, папа, что ты нашел в себе силы бросить свою пагубную привычку. Я горжусь тобой.

Спасибо Нонне и дедушке за их бесконечно доброжелательное и полное надежд отношение к моему творчеству. Какое счастье разделять все это с вами!

Спасибо моим дорогим рецензентам за то, что они смогли сохранить объективный взгляд на вещи и подпитывали меня «горючим», когда мне его недоставало: Маме-Мюриэль, Maпюс-Мари, Taти-Мими, Попьетт-Фаустин, Шатон-Гаель, Maинe-Maрин, моим «бертиньякам[87] любви»: Серене Джулиано Лактаф, Синтии Кафка, Софи Анрионне и Мари Варей[88].

Огромное спасибо редакторам издательства Fayard за то, что они приняли меня как члена своей семьи, занимаясь моими книгами с таким энтузиазмом и великодушием, и я благодарю персонально: Александрину Дюхен, Софи де Клозе, Софи Шарнавель, Жерома Лессю, Дэвида Стрепенна, Полину Фор, Кароль Содейо, Ариану Фубер, Анну Линдлом, Лили Сальтер, Веронику Эрон, Мари Лафит.

Спасибо редакторам издательства Le Livre de Poche, давшим моим книгам вторую жизнь и работавшим над ними с неменьшим рвением, и особенно Одри Пети, Веронике Карди, Констанс Трапенар, Сильви Навеллу, Анне Будар, Флоранс Мас, Жан-Мари Собести.

Спасибо большое Франс Тибо за ее такие прекрасные слова о моих книгах. Франс испытывает то же чувство гордости, что и я, когда я говорю о ней: «мой пресс-секретарь».

Спасибо книжным магазинам, оказавшим моим романам радушный прием, позволивший им поскорее дойти до своих читателей.

Спасибо представителям СМИ, которые первыми рассказали широкой публике о моих историях и сделали это с таким воодушевлением.

Спасибо блогерам, которые с самого начала вдохнули жизнь в слова моих книг, чтобы они стали известны как можно большему числу людей.

Примечания

1

Боб Марли (1945–1981) — ямайский музыкант, вокалист и композитор. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Марка шампанского премиум-класса.

3

Аркашонский залив (Басен д’Аркашон) — приливная лагуна на территории природной области Гасконских Ландов, во французском департаменте Жиронда региона Аквитания.

4

Бернадетта Субиру (1844–1879) — католическая святая, которой, по ее уверениям, являлась Дева Мария.

5

Хорошо, я скажу по-английски (искаж. англ.). Дословно: «Да, я очень хорошо говорила по-английски».

6

Английский сериал конца 1960-х — начала 1970-х гг.

7

Имена детей Эммы и Жерома — Милан, Сидни, Нумеа, а затем и Парис — соответствуют названиям городов (Милан, Сидней, Нумеа, Париж).

8

Коммуна во Франции, расположенная в департаменте Сен-Сен-Дени региона Иль-де-Франс. Первая часть названия «Нуази-ле-Сек» происходит от латинского nucetum «ореховая роща»; вторая часть — французское слово sec («сухой») говорит о том, что в этой местности мало природных источников.

9

Высокосортное сухое красное вино защищенного наименования места происхождения региона Бордо (так называемое гран крю).

10

Аркашон — город на юго-западе Франции (регион Новая Аквитания). Считается одним из главных исторических курортов атлантического побережья Франции.

11

Марка кофемашины.

12

Речь идет о сбоях в работе компьютерных систем, которых опасались после 1 января 2000 г.

13

Имеются в виду курсы BTS (brevet de technicien supérieur), дающие среднее специальное образование; обучение (обычно в лицее) продолжается два года и имеет практическую направленность.

14

Французская фамилия Pasquier происходит от слова Пасха (Pâques). У католиков на Пасху принято печь сдобные булочки, пироги либо фигурные печенья.

15

Карту медицинского страхования.

16

«Семь» (англ. Seven) — американский триллер в стиле неонуар, снятый Дэвидом Финчером по сценарию Эндрю Кевина Уокера. Лента рассказывает о расследовании серии убийств, связанных с семью смертными грехами.

17

Белоснежная дюна Пила, или Пилат, расположенная в горле Аркашонского залива на юго-западе Франции, считается самой крупной в Европе. Она имеет высоту 108 м, простираясь вдоль побережья более чем на 3 км. Ширина песчаного бархана составляет порядка 500 м.

18

Базз Лайтер — астронавт, герой мультфильма.

19

«В поисках Немо» — американо-австралийский мультфильм про приключения любознательного сынишки рыбы-клоуна.

20

Рене Ля Топ (рус. Рене Крот) — французский анимированный певец, созданный в 2009 г. студией Fox Mobile Group. Внешне Рене Ля Топ больше напоминает сурка, чем крота.

21

То есть «мертвая природа».

22

«Чупи и Дуду» — детский мультсериал совместного производства Канады, Бельгии и Франции.

23

Нечто вроде двухъярусной кровати, где вместо нижнего яруса остается свободное пространство с целью экономии места.

24

Главная площадь города Бордо и одна из самых больших площадей в Европе.

25

Песенка на креольском языке популярной в 1980-х гг. поп-группы из Французской Гвианы и Французской Вест-Индии «Ля Компании креоль». Cлова означают приблизительно следующее: «Шизик, чего ты ждешь?»

26

Барри Уайт (1944–2003) — американский певец в стиле ритм-энд-блюз, пик популярности которого пришелся на середину 1970-х гг.

27

Скрэббл (рыться в поисках чего-либо, англ.) — настольная игра, в которой игроки соревнуются в образовании слов с использованием буквенных деревянных плиток на доске, разбитой на 225 квадратов. В русскоязычной среде известна также под названиями «Эрудит» или «Словодел».

28

Дражич — герой популярного австралийского телесериала конца 1990-х гг. «Школа разбитых сердец», девятнадцатилетний красавец, которого сыграл австралийский актер Каллэн Мулвей (р. 1975).

29

Ригидность — термин психологии, означающий неспособность субъекта действовать в новых ситуационных условиях.

30

Роберт Питер (Робби) Уильямс (р. 1974) — британский певец, автор песен и актер.

31

Имя Марсель, как мужское, так и женское, происходит от имени древнеримского бога войны Марса.

32

Усэйн Болт (р. 1986) — ямайский легкоатлет, 8-кратный олимпийский чемпион и 17-кратный чемпион мира в беге на короткие дистанции.

33

Персонаж «Звездных войн», величайший злодей.

34

Французский сериал «Жизнь прекрасна» (с 2004 г. по наст. время) рассказывает о жителях вымышленного района в Марселе. Каждый эпизод охватывает один день и повествует о работе, личной и повседневной жизни героев.

35

Примерно так в 1970-е гг. звучала реклама жевательной резинки торговой марки «Голливуд»; «Свежесть жизни» — концепция марки «Голливуд» — актуальна и в наши дни.

36

В городе Майами (Флорида, США) находится знаменитый природный парк «Эверглейд» с фермой аллигаторов, в котором рептилии часто лежат вдоль дорог без всякого ограждения.

37

Популярная карточная игра для детей.

38

Популярная игра-викторина. В переводе с английского означает: «обычное преследование, просто преследование, обычная погоня, простые достижения».

39

Во французском языке имя Laure, слова l’or (золото) и l’autre (другая) близки по звучанию.

40

«Шестьдесят девятый — эротический год» — песня Сержа Генсбура (Serge Gainsbourg, наст. имя Люсьен Гинсбург; 1928–1991), известного французского поэта, композитора, автора и исполнителя песен, актера и режиссера.

41

Ко-Ланта — остров в Таиланде. Один из эпизодов одноименного сериала (с 2011 г.) рассказывал о «дегустации» личинок пальмового долгоносика.

42

Ла-Тест-де-Бюш — коммуна на юго-западе Франции, административный центр одноименного кантона в округе Аркашон.

43

Видео, наделавшее много шума в интернете, на котором кошка, отвернувшаяся от миски и увидевшая длинный огурец, демонстрирует крайнюю степень испуга. По мнению ученых, реакция кошки объясняется тем, что она принимает неизвестный ей предмет за змею или другого хищника.

44

Речь идет о Carcinus maenas (лат.) — виде ракообразных из семейства Portuidae. Взрослые крабы достигают 60 мм длины и 90 мм ширины.

45

Снэпы — набор снимков, который включает в себя минимум шесть фотографий.

46

Большинство современных смартфонов поддерживают третье поколение мобильной связи (3G), а некоторые модели поддерживают мобильную связь четвертого поколения (4G). Так, в случае с 4G скорость загрузки картинок возрастает, быстрее загружается карта в приложении, есть возможность смотреть HD-ролики в онлайн режиме. В случае с 3G имеются ограничения по скорости, поэтому картинки загружаются медленнее.

47

Squats (англ.) — приседания.

48

Кап-Ферре (мыс Ферре) — небольшой городок в ста километрах от Аркашона, устричная столица Франции.

49

«Снежинка» — один из низших уровней обучения начинающих горнолыжников.

50

Раклет — швейцарское национальное блюдо из расплавленного жирного сыра.

51

Серф — техника скольжения с плоским ведением лыж.

52

Трасса со значительной крутизной для опытных лыжников.

53

Парижская улица Мира знаменита своими высокими ценами на недвижимость.

54

Образу жизни (англ.).

55

Песня американского певца, аранжировщика и кинокомпозитора Рэнди Ньюмана (р. 1943), использованная в фильме «Девять с половиной недель» (1986) во время сцены стриптиза и ставшая «гимном стриптиза».

56

Кедди (англ.) — помощник игрока в гольфе, в чьи обязанности входит перенос спортивного инвентаря.

57

Мистер Фриз (Freeze (англ.) «замерзать», «заморозка») — вымышленный суперзлодей, враг супергероя Бэтмена. Имя Бенджамен (фр. — Бенжамен) означает «младший сын», «любимый ребенок», «баловень».

58

Птичьим островом называют участок суши в центре Аркашонского залива. Сегодня хижин на сваях осталось всего две, и они считаются символом не только острова, но и всего Аркашонского залива. Там же расположен орнитологический заказник Ле-Теш.

59

Намек на героев американского телевизионного сериала в жанре криминальной драмы «Сыны анархии», или «Дети анархии» (2008–2014).

60

Строка песенки из американского полнометражного мультфильма «Холодное сердце»; 2013.

61

Английская музыкальная комедия режиссера Дэвида Батлера (1952).

62

Пого — танец панков; прыжки на одном месте с характерными размахиваниями руками и ногами.

63

Демис Руссос (1946–2015) — известный греческий певец, обладатель роскошной бороды и длинных волос.

64

Бьянка Кастафиоре — вымышленная оперная дива из «Приключений Тинтина» (популярного европейского комикса XX в.), которую отличали крайне раскатистый голос и пристрастие к восклицанию «Misericordia!» («Силы Небесные!»).

65

Мать Бена напевала слоган, рекламирующий гели для душа Palmolive Magic Pouss’Mousse, в которых впервые была использована насосная система, превращавшая гель для мытья в маслянистую пену. Игра слов заключена в том, что первая часть названия прежней, ныне не существующей, марки — Pouss’Mousse, — на базе которой в 1980-х гг. была создана эта линейка, созвучна во французском языке со словом «тужься».

66

«Тужьтесь, тужьтесть, тужьтесь, я уже вижу его головку!» (англ.)

67

Гарри Розельмак (р. 1973) — популярный французский теле- и радиожурналист, который всегда стрижется наголо.

68

Пропасть Падирака — огромная пещера в Южных Альпах, кратер диаметром 35 м и глубиной 99 м, сформировавшийся при обрушении пещеры.

69

Синдром Аспергера — одна из форм аутизма.

70

Песочник — сказочный старик, засыпающий песком глаза детям, чтобы они спали.

71

«Скандал» — американский политический триллер-телесериал.

72

Во Франции учебный год начинается 4 сентября.

73

На французском языке марка этой детской радиоуправляемой машины звучит примерно так же, как «мое яичко» (тестикул, семенник — la couille; разг.).

74

Герой американского телесериала «Лодка любви» (The Love Boat; 1977–1986).

75

Гаргамель — персонаж из мультсериала, фильмов и комиксов «Смурфы», мечтающий стать великим магом.

76

Коал, живущих (а также спящих на ветвях) исключительно в эвкалиптовых лесах Австралии, трудно представить «под вербенами». Однако в Австралии распространены некоторые виды вербены — растения, благоприятно воздействующего на нервную систему и способствующего глубокому сну.

77

Сontrat à durée indéterminée (фр.) — трудовой договор на неопределенный срок.

78

Тьерри Лермитт (р. 1952) — французский актер, известный преимущественно по ролям комедийного плана.

79

Bernard-l’hermite (фр.) — рак-отшельник.

80

Речь идет о псевдонимах популярных французских инстаграм-блогеров.

81

Альбер Коэн (1895–1981) — один из наиболее выдающихся и читаемых писателей во Франции.

82

«Минитель» — французская компьютерная информационная система, созданная в конце 1970-х гг. До появления интернета оставался самым популярным в стране телекоммуникационным средством. Аппарат, выдававшийся бесплатно, представлял собой небольшой терминал с экраном и клавиатурой. В 2012 г. сеть прекратила свою работу, сохранив единственную функцию — общения между пользователями.

83

«Эммаус» — название международной благотворительной организации для помощи бедным и нуждающимся. Произошло от названия селения в Израиле, упомянутого в Евангелии от Луки.

84

«Ко-Ланта» — французское реалити-шоу, основанное на популярном международном формате Survivor. Премьера сериала состоялась 4 августа 2001 г. Ко-Ланта — большой остров на юге Таиланда.

85

«Выигрышный «мистраль» — конфеты, вид карамели, которые поштучно продавались в послевоенной Франции. Внутри фантиков примерно половины из них была изображена картинка, дававшая право на бесплатное получение второй такой же конфеты.

86

Вероятно, речь идет об умершем ребенке (сыне).

87

Луи Бертиньяк (р. 1954) — французский гитарист, певец и автор песен.

88

Речь идет о молодых французских романистах и блогерах.

Content

Виржини Гримальди
Аромат счастья сильнее в дождь

· Пролог ·

· Глава 1 ·

· Глава 2 ·

· Глава 3 ·

· Глава 4 ·

· Глава 5 ·

· Глава 6 ·

· Глава 7 ·

· Глава 8 ·

· Глава 9 ·

· Глава 10 ·

· Глава 11 ·

· Глава 12 ·

· Глава 13 ·

· Глава 14 ·

· Глава 15 ·

· Глава 16 ·

· Глава 17 ·

· Глава 18 ·

· Глава 19 ·

· Глава 20 ·

· Глава 21 ·

· Глава 22 ·

· Глава 23 ·

· Глава 24 ·

· Глава 25 ·

· Глава 26 ·

· Глава 27 ·

· Глава 28 ·

· Глава 29 ·

· Глава 30 ·

· Глава 31 ·

· Глава 32 ·

· Глава 33 ·

· Глава 34 ·

· Глава 35 ·

· Глава 36 ·

· Глава 37 ·

· Глава 38 ·

· Глава 39 ·

· Глава 40 ·

· Глава 41 ·

· Глава 42 ·

· Глава 43 ·

· Глава 44 ·

· Глава 45 ·

· Глава 46 ·

· Глава 47 ·

· Глава 48 ·

· Глава 49 ·

· Глава 50 ·

· Глава 51 ·

· Глава 52 ·

· Глава 53 ·

· Глава 54 ·

· Глава 55 ·

· Глава 56 ·

· Глава 57 ·

· Глава 58 ·

· Глава 59 ·

· Глава 60 ·

· Глава 61 ·

· Глава 62 ·

· Глава 63 ·

· Глава 64 ·

· Глава 65 ·

· Глава 66 ·

· Глава 67 ·

· Глава 68 ·

· Глава 69 ·

· Глава 70 ·

· Глава 71 ·

· Глава 72 ·

· Глава 73 ·

· Глава 74 ·

· Глава 75 ·

· Глава 76 ·

· Глава 77 ·

· Глава 78 ·

· Глава 79 ·

· Глава 80 ·

· Эпилог ·

· Благодарности ·

Примечания