С. Джей-Джонс

Песнь теней

S. Jae-Jones

Shadowsong

© 2018 by S. Jae-Jones

© Ю. Капустюк, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящается чудовищам и тем, кто нас любит

Когда уйду, не забывай меня,

Ушедшую в безмолвный мир иной.

Где не коснёшься ты меня рукой,

И не вернусь к тебе, как прежде, я.

Когда, в один погожий день, поймёшь,

Что будущего больше нет со мной,

Не забывай меня, любимый мой.

И знай, мольбой былого не вернёшь.

Быть может, ты забудешь обо мне,

А вспомнишь ненароком – не грусти.

Все злые мысли и дела прости.

Мне вспоминать о них безумно жаль.

Ты их забудь с улыбкой в тишине.

Не вспоминай и прочь гони печаль.

Кристина Россетти. «Помни»[1]

Францу Йозефу Иоганну Готтлибу Фоглеру,

на адрес маэстро Антониуса в Париже

Мой дорогой Зефферль!

Говорят, в день, когда умер Моцарт, шел дождь.

Наверное, Господь оплакивает музыкантов в дни их похорон. Когда мы хоронили папу на церковном кладбище, дождь лил как из ведра. Священник прочел молитвы над телом папы с несвойственной ему быстротой; ему не терпелось скорее укрыться от дождя, грязи и слякоти. Помимо родных на похоронах присутствовали лишь папины приятели из таверны, которые немедленно ретировались, как только поняли, что никаких поминок не будет.

Где ты был, mein Bruderchen[2]? Где ты сейчас?

Отец оставил нам богатое наследие, Зефф, состоящее, во-первых, из музыки, а во-вторых – из огромных долгов. Бесчисленное количество раз мы с мамой проверяли счета, пытаясь увязать то, что мы должны, с тем, что можем заработать. Мы боремся, чтобы не опуститься на самое дно, стараемся удержаться на плаву, но гостиница медленно увлекает нас вниз, в забытье. Наши запасы истощаются, как и деньги.

Но нам, по крайней мере, удалось наскрести достаточно средств и похоронить папу на чистом участке на церковной земле. Папины кости, по крайней мере, будут покоиться рядом с его предками, а не попадут в нищенскую могилу за пределами города. По крайней мере, по крайней мере, по крайней мере.

Я бы очень хотела, чтобы ты был здесь, Зефф. Ты должен был быть здесь.

Почему ту молчишь?

Полгода прошло, а от тебя ни весточки. Неужели мои письма опаздывают и приходят по адресу, когда ты уже в другой гостинице, в другом городе, готовишься к следующему выступлению в рамках гастролей? Поэтому ты не ответил? Тебе известно, что папа умер? Что Кете порвала помолвку с Гансом? Что Констанца ведет себя все более странно и эксцентрично, что мама – мужественная, непоколебимая, несгибаемая мама – рыдает тайком, когда думает, что мы ее не видим? Или ты молчишь, чтобы наказать меня за те месяцы, что я провела вдали от тебя, в Подземном мире?

Любовь моя, мне очень жаль. Если бы я могла написать тысячу песен, тысячу слов, я бы в каждой песне, в каждом слове сказала тебе, как мне жаль, что я нарушила данное тебе обещание. Мы обещали друг другу, что расстояние нас не разлучит. Мы обещали писать друг другу. Мы обещали делиться друг с другом своей музыкой на бумаге, чернилами и кровью. Я нарушила эти обещания. И надеюсь, что ты меня простишь. Мне столь многое нужно тебе рассказать, Зефф. Так много всего, что я хочу, чтобы ты услышал.

Пожалуйста, напиши как можно скорее. Мы по тебе скучаем. Мама скучает, Кете скучает, Констанца скучает, но больше всего по тебе скучаю я.

Твоя навеки любящая сестра,

автор «Эрлькёнига»

Францу Йозефу Иоганну Готтлибу Фоглеру,

по адресу маэстро Антониуса

Париж

Mein liebes Bruderchen[3]!

Еще одна смерть, еще одни похороны, еще одни поминки. Фрау Берхтольд на прошлой неделе была найдена мертвой в своей постели с инеем на губах и серебристым шрамом поперек горла. Ты помнишь фрау Берхтольд, Зефф? Она вечно бранила нас за то, что мы развращаем хороших, богобоязненных деревенских детей своими жуткими байками о Подземном мире.

И вот она умерла.

Она третья за этот месяц, кто ушел таким путем.

Мы все опасаемся чумы, но если это чума, то это эпидемия, какой мы еще не знали. Ни сыпи, ни синяков, никаких признаков болезни, никаких симптомов. Усопший выглядит целым и невредимым, как будто к нему не прикасались, если не считать серебристых отметин на губах и на шее. Они умирают ни с того ни с сего – и старые, и молодые, и мужчины, и женщины, здоровые и немощные, крепкие и слабые – умирают все.

Поэтому ты не пишешь? Ты здоров, цел и невредим? Ты вообще жив? Или следующее письмо с твоим именем разобьет нам сердце и заставит организовать еще одни похороны?

Городские старожилы бормочут себе под нос зловещие предзнаменования. «Заколдованные, – говорят они. – Помеченные гоблинами. Проделки дьявола. Запомните наши слова: быть беде».

Помеченные гоблинами. Серебро на шее. Иней на губах. Я не знаю, что все это значит. Когда-то я верила, что любви достаточно для того, чтобы мир продолжал вращаться. Достаточно, чтобы преодолеть Древние законы. Постепенно в нашей скучной, отсталой деревушке происходит гибель здравого смысла, неприятие просвещенной мысли и возвращение к забытым ритуалам. Я тому свидетельница. Соль на каждом пороге, перед каждой дверью. Даже старый пастор защитил ступени нашей церкви от зла, нанеся на них сплошные белые линии, стирающие, однако, границы между верой и суеверием.

От Констанцы никакого толку. Она в эти дни почти не разговаривает и совсем не похожа на ту бабушку, какая была у нас прежде. По правде говоря, она меня беспокоит. Констанца выходит из своих комнат очень редко, а когда выходит, мы не знаем, чего от нее ждать. Порой она присутствует в настоящем, все подмечает, раздражается и вспыхивает, как раньше, но в другие дни кажется, будто она живет в другом году или даже другой эпохе.

Кете и я каждый вечер послушно оставляем поднос с едой перед ее комнатой, но каждое утро он остается нетронутым. Она может откусить кусочек хлеба или сыра, или оставить капли молока на полу, похожие на следы шагов феи, но, кажется, единственное, чем живет Констанца, – так это страхом и верой в Эрлькёнига.

Но чтобы продолжать жить, одной веры недостаточно.

Помешательство у нее в крови, как говорит мама. Мания и меланхолия.

Помешательство.

Мама говорит, что наш отец пил, чтобы прогнать своих демонов и заглушить бурю внутри. Его дедушка, отец Констанцы, тонул в этом водовороте. Поначалу папа тонул в выпивке. Я этого не понимала, пока демоны не появились у меня самой.

Иногда я боюсь, что водоворот внутри меня. Помешательство, мания, меланхолия. Музыка, волшебство, воспоминания. Вихрь, кружащийся вокруг правды, которую я не хочу признавать. Я не сплю, поскольку боюсь знаков и чудес, которые вижу при пробуждении. Колючие виноградные лозы ранят здоровые ветви, невидимые черные когти стучат и клацают, а на лепестках распускающегося цветка выступает кровь.

Как бы мне хотелось, чтобы ты был рядом. Тебе всегда удавалось направить мои блуждающие, запутанные мысли и оформить дикие заросли, созданные моим воображением, в красивый, дивный сад. На моей душе лежит тень, Зефферль. Не только усопшие бывают помечены гоблинами.

Помоги мне, Зефф. Помоги разобраться в себе.

Всегда твоя,

автор «Эрлькёнига»

Францу Йозефу Иоганну Готтлибу Фоглеру,

на адрес маэстро Антониуса в Париже

Любимый мой!

Сезоны сменяют друг друга, а от тебя по-прежнему ни слова. Зима прошла, но оттепель задерживается. Деревья дрожат на ветру, на их ветках никак не появится новая жизнь. Воздух больше не пахнет льдом и дремотой, но и бриз не приносит с собой аромата влажности и зелени.

Я не ступала в Рощу гоблинов с самого лета, а клавир в твоей комнате стоит нетронутым с тех пор, как умер папа: пожелтевшая слоновая кость и выцветшие черные клавиши, на которых никто не играет.

Я не знаю, что рассказать тебе, mein Bruderchen. Я дважды нарушила данные тебе обещания. Во-первых – тем, что была недоступна, и во-вторых – тем, что не могу писать. Не слова, а мелодии. Гармонии. Аккорды. Соната Брачной ночи не завершена, последняя часть все еще не написана. Когда солнце высоко на небе, а мир светел, я нахожу несметное число оправданий для того, чтобы не сочинять музыку, – в пыльных углах, в бухгалтерских книгах, в запасах муки, дрожжей, сахара и сливочного масла, в повседневных мелочах, связанных с поддержанием гостиницы.

Но в темноте ответ другой. Между закатом и рассветом, в те часы, когда в лесах озорничают кобольды[4] и хёдекены, остается лишь одна причина.

Король гоблинов.

Я была с тобой нечестна, Зефф. Я не рассказала тебе всю историю, поскольку думала, что сделаю это лично. Я не верила, что смогу облачить ее в слова, поскольку слов недостаточно. Но я все же попробую.

Жила-была девочка, которая играла свою музыку для маленького мальчика в лесу. Она была дочерью хозяина гостиницы, а он был Владыкой Зла, но ни один из них не был целиком таким, каким казался, поскольку просто все бывает лишь в сказке.

В течение года я была невестой Короля гоблинов.

Это не сказка, mein Bruderchen, а истинная правда. Два года назад Эрлькёниг похитил нашу сестру, и я отправилась в Подземный мир на ее поиски.

Но вместо этого нашла себя.

Кете знает. Кете лучше кого бы то ни было знает, каково это – быть захороненной в царстве гоблинов. Но наша сестра не понимает того, что поймешь ты: что я не была заперта в тюрьме Эрлькёнига, а стала Королевой гоблинов по своей воле. Она не знает, что похитившее ее чудовище – это чудовище, которое принадлежит мне. Она думала, что я вырвалась из тисков Короля гоблинов. Она не знает, что он меня отпустил.

Он меня отпустил.

Все эти годы, что мы сидели возле ног Констанцы и слушали ее рассказы, она никогда не говорила нам, что произошло после того, как гоблины тебя забрали. Она ни разу не говорила о том, что Подземный мир и верхний мир настолько же близки, настолько и далеки – словно две стороны зеркала. Жизнь за жизнь. И должна умереть девушка, чтобы земля снова ожила. От зимы к весне. Она никогда нам этого не рассказывала.

Но что наша бабушка должна была нам поведать, так это то, что вовсе не жизнь заставляет мир вращаться; а любовь. Я держусь за эту любовь, поскольку это – обещание, позволившее мне выйти обратно из Подземного мира. От него. Короля гоблинов.

Я не знаю, чем заканчивается эта история.

О, Зефф. Это трудно, это гораздо труднее, чем я думала, – встречать каждый новый день такой, какая я есть, одинокой и цельной. Я очень давно не ходила в Рощу гоблинов, потому что не могу посмотреть в глаза своему одиночеству и раскаянию, потому что отказываюсь обрекать себя на полужизнь, наполненную тоской и сожалениями. Любое упоминание, любое воспоминание о тех часах, проведенных в Подземном мире с ним, с моим Королем гоблинов, является для меня агонией. Как я могу продолжать жить, если меня преследуют призраки? Я чувствую его, Зефф. Я чувствую Короля гоблинов, когда играю, когда сочиняю сонату Брачной ночи. Прикосновение его рук к моим волосам. Его губы на моей щеке. Звук его голоса, который шепчет мое имя.

Помешательство у нас в крови.

Когда я в первый раз отправила тебе страницы из сонаты Брачной ночи, я подумала, что ты прочтешь сквозную тему в музыке и подкинешь мне пару идей. Но я должна в одиночку исправлять свои ошибки. Я ушла, поэтому решение за мной – писать окончание или нет. В одиночку.

Я ушла. Я хочу сбежать. Я хочу проживать жизнь во всей ее полноте – наполненную земляникой, шоколадным тортом и музыкой. И признанием. Принятием. Здесь я этого не нахожу.

Поэтому я смотрю на тебя, Зефф. Только ты меня поймешь. Я молюсь о том, чтобы ты понял. Не покидай меня, не заставляй столкнуться с этой темнотой в одиночестве.

Пожалуйста, напиши. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Твоя в музыке и в безумии,

автор «Эрлькёнига»

Марии Элизабет Ингеборг Фоглер

Маэстро Антониус умер. Я в Вене. Приезжай скорее.

Часть I. Навеки твой

Только подле тебя я могу жить, или не жить вовсе.

Людвиг ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной[5]

Вызов

– Конечно же нет, – сказала Констанца, ударяя по полу тростью. – Я запрещаю!

После ужина мы все собрались в кухне. Мама мыла за гостями посуду, а Кете поспешно сооружала для нас быстрый перекус из spätzle[6] и жареного лука. На столе текстом вверх лежало письмо Йозефа – источник моего спасения и конфликта с бабушкой.

Маэстро Антониус умер. Я в Вене.

Приезжай скорее.

«Приезжай скорее». Слова моего брата смотрят на нас со страницы, суровые и простые, но мы с Констанцей не можем сойтись во мнении, что именно они означают. Я решила, что это вызов. Бабушка думала иначе.

– Запрещаешь что? – возразила я. – Написать Йозефу ответ?

– Потакать твоему брату в этой прихоти! – Обвинительным жестом Констанца энергично ткнула в лежащее на столе между нами письмо, а затем махнула рукой в сторону темной улицы, неизвестности за нашим порогом. – Этой… музыкальной чепухе!

– Чепухе? – спросила мама, резко прекратив отскребать кастрюли и сковороды. – Какая чепуха, Констанца? Ты имеешь в виду его карьеру?

В прошлом году мой брат оставил привычный для него мир, чтобы воплотить свои мечты – наши мечты – и стать всемирно известным скрипачом. На протяжении нескольких поколений гостиница была семейным хлебом и маслом, а музыка всегда была нашей жизненной силой. Когда-то папа служил придворным музыкантом в Зальцбурге, где и повстречал маму, в те времена – певицу в труппе. Но все это случилось прежде, чем папина расточительность и мотовство загнали его обратно в баварскую лесную глушь. Йозеф был самым лучшим и ярким из нас, самым образованным, самым дисциплинированным, самым талантливым, и он смог то, что все мы, остальные, не сделали или не могли сделать: сбежал.

– Не твоего ума дело, – сорвалась на невестку Констанца. – Не суй свой длинный нос в дела, в которых ничего не смыслишь.

– Это и мои дела тоже, – парировала мама, раздувая ноздри. Обычно она была хладнокровной, спокойной и собранной, но наша бабушка знала, чем ее задеть. – Йозеф – мой сын.

– Он принадлежит Эрлькёнигу, – пробормотала Констанца, и в ее темных глазах лихорадочно засверкали искры веры. – А не тебе.

Мама закатила глаза и вернулась к мытью посуды.

– Хватит нести всякую околесицу о гоблинах, старая ведьма. Йозеф уже слишком взрослый для этих дурацких сказок.

– Скажи об этом ей! – Констанца подняла свой скрюченный палец и направила его на меня с такой силой, что мне в грудь будто ударила молния. – Она верит. Она знает. Она несет на своей душе отпечаток прикосновений Короля гоблинов.

Беспокойная дрожь пробежала по моей спине, ледяные пальцы заскользили по коже. Я ничего не сказала, но почувствовала на себе любопытный взгляд Кете. Прежде она вместе с мамой насмехалась над суеверной болтовней нашей бабушки, но со временем моя сестра изменилась.

Я изменилась.

– Мы должны подумать о будущем Йозефа, – спокойно сказала я. – О том, что ему нужно.

Но что было нужно моему брату? Письмо пришло лишь накануне, а я уже зачитала его до дыр, и оно затерлось от моих вопросов, которые я не задала и на которые не получила ответа. «Приезжай скорее». Что он имел в виду? Присоединиться к нему? Как? Зачем?

– Что нужно Йозефу, – сказала Констанца, – так это вернуться домой.

– И зачем это моему сыну возвращаться домой? – спросила мама, злобно атакуя старые ржавые пятна на помятой кастрюле.

Мы с Кете переглянулись, но продолжили молча заниматься делом.

– То-то и оно, что незачем, – горько продолжила она. – Это лишь долгое и изнурительное путешествие в богадельню. – Она бросила щетку, которая упала с неожиданно громким стуком, и мыльными пальцами сжала переносицу. Борозда между ее бровей появилась и исчезла, как делала постоянно со дня папиной смерти, с каждым днем становясь все глубже.

– И оставить Йозефа одного? – спросила я. – Что он будет делать так далеко и без друзей?

Мама прикусила губу.

– Что, по-твоему, мы должны сделать?

У меня не было ответа. Нам не хватало средств ни на то, чтобы поехать к нему, ни на то, чтобы отправить его домой.

– Нет, – решительно заявила мама, покачав головой. – Йозефу лучше остаться в Вене. Попытать счастья, проявить себя и оставить свой след в мире, как предначертано Господом.

– Важно не то, что предначертано Господом, – мрачно произнесла Констанца, – а то, чего требуют Древние законы. Если вы обманом лишите их жертвы, то расплачиваться будем мы все. Нагрянет Охота и принесет с собой смерть, погибель и разрушение.

Кто-то вскрикнул от боли. Я с беспокойством оглянулась и увидела, как Кете посасывает костяшки пальцев в том месте, где случайно порезалась ножом. Она торопливо продолжила готовить обед и принялась нарезать сырое тесто для лапши, но теперь ее руки дрожали. Я взялась готовить spätzle вместо сестры, а она благодарно отошла в сторону жарить лук.

Мама с отвращением фыркнула:

– Только не это снова.

Они с Констанцей были на ножах с тех пор, как я их помню, и их пререкания стали таким же привычным фоном, как гаммы, которые репетировал Йозеф. Даже папе не удалось их примирить, поскольку он всегда прислушивался к матери и не спешил принимать сторону жены.

– Не будь я уверена в том, что тебе, занудной гарпии, уготован комфортный насест в Аду, я бы молилась о твоей вечной душе.

Констанца шлепнула ладонью по столу, заставив письмо – и всех нас – подпрыгнуть.

– Как ты не понимаешь, что я пытаюсь спасти душу Йозефа? – закричала она, брызгая слюной.

Мы были ошеломлены. Несмотря на свою раздражительную и вспыльчивую натуру, Констанца редко выходила из себя. Она была по-своему последовательной и надежной, как метроном, шагающий туда-сюда в интервале между пренебрежением и презрением. Наша бабушка была устрашающей, а не пугливой.

В моей голове раздался голос брата. «Я здесь родился. Я должен здесь умереть».

Я небрежно бросила лапшу в кастрюлю и ошпарилась брызгами кипятка. Из глубин памяти всплыл незваный образ угольно-черных глаз на лице с резкими чертами.

– Девочка, – хриплым голосом промолвила Констанца, глядя на меня в упор. – Ты знаешь, какой он.

Я ничего не ответила. Мы с Кете продолжали готовить. Гробовую тишину в кухне нарушало лишь бульканье кипящей воды и шипение поджаривающегося лука.

– Что? – спросила мама. – Что ты имеешь в виду?

Кете посмотрела на меня искоса, но я как ни в чем не бывало растягивала spätzle и бросала лапшу в сковороду с луком.

– Да о чем ты говоришь, ради всего святого? – спросила мама. Она повернулась ко мне. – Лизель?

Я знаком попросила Кете принести мне тарелки и начала накрывать на стол.

– Ну? – усмехнулась Констанца. – Что скажешь, девчушка?

«Ты знаешь, какой он».

Я подумала о беспечных надеждах, о мольбах, которые я бросала в темноту, будучи ребенком, – мечтах о красоте, признании, похвале, но ни одно из них не было таким лихорадочным и отчаянным, как желание, которое я загадывала ночами, пронизанными надрывным плачем моего братика. Кете, Йозеф и я – мы все в детстве заразились скарлатиной. Кете и я были постарше, а Йозеф – совсем еще младенцем. Для меня и сестры худшее осталось позади, а вот брат, переболев, стал другим ребенком.

Подменышем.

– Я точно знаю, кто мой брат, – тихо сказала я, обращаясь больше к себе, нежели к бабушке, и поставила перед ней тарелку, наполненную до краев лапшой и луком. – Ешь.

– Тогда ты знаешь, почему Йозефу следует вернуться, – сказала Констанца. – Почему он должен прийти домой и жить.

В конце концов, мы все возвращаемся.

Подменыши не отходят далеко от Подземного мира; без него они чахнут и исчезают. Мой брат мог находиться за пределами досягаемости Эрлькёнига лишь благодаря силе любви. Моей любви. Моя любовь дарила ему свободу.

Затем я вспомнила ощущение длинных тонких пальцев, царапающих мою кожу, как ветки ежевики, сотканное из рук лицо и тысячи голосов, которые шипели и шептали: «Твоя любовь – это клетка, смертная».

Я посмотрела на письмо на столе. «Приезжай скорее».

– Ты собираешься ужинать или нет? – спросила я, демонстративно глядя на полную тарелку Констанцы.

Она надменно посмотрела на еду и фыркнула:

– Я не голодна.

– Ну, ничего другого ты не получишь, неблагодарная ворчунья. – Мама яростно ткнула вилкой в свою тарелку. – Удовлетворить твои особые запросы мы не в состоянии. Нам и на такую еду едва хватает денег.

Ее слова грозно прогремели посреди нашего ужина. Пристыженная Констанца взяла вилку и принялась за еду, вместе с лапшой пережевывая угнетающее заявление мамы. Хотя мы выплатили после смерти папы все его долги, на месте каждого уплаченного счета появлялся новый, подобно протечкам на тонущем корабле.

Когда мы закончили ужинать, Кете собрала тарелки, а я начала их мыть.

– Идем, – сказала мама, протягивая руку к Констанце. – Я отведу тебя в постель.

– Нет, не ты, – с отвращением ответила бабушка. – Ты никчемная, вот ты какая. Девчонка поможет мне подняться наверх.

– У девчонки есть имя, – сказала я, не глядя на нее.

– Разве я с тобой разговариваю, Элизабет? – резко ответила Констанца.

Ошеломленная, я подняла голову и увидела, что бабушка смотрит на Кете.

– Я? – удивленно спросила сестра.

– Да, ты, Магда, – раздраженно сказала Констанца. – Кто же еще?

Магда? Я взглянула на Кете, затем на маму, которая выглядела такой же озадаченной, как и мы. «Иди», – велела она сестре одними губами. Кете скорчила рожицу, но подала руку бабушке и поморщилась от боли, когда Констанца со всей своей злобой сильно ухватилась за нее.

– Клянусь, – тихо сказала мама, глядя, как они вдвоем поднимаются вверх по лестнице. – Она с каждым днем все больше сходит с ума.

Я вернулась к мытью посуды.

– Она стара, – сказала я. – Наверное, этого стоило ожидать.

Мама фыркнула:

– Моя бабушка оставалась в здравом уме до самой смерти, а она была старше, чем Констанца сейчас.

Я молча опускала тарелки в бадью с чистой водой, после чего передавала их маме, чтобы она их насухо вытирала.

– Лучше ее не осуждать, – сказала она скорее себе, чем мне. – Эльфы. Дикая Охота. Конец света. Иногда даже кажется, что она действительно верит в эти байки.

Отыскав на своем переднике чистый краешек, я взяла тарелку и вместе с мамой начала вытирать посуду.

– Она стара, – повторила я. – Подобные суеверия бродили в этих местах всегда.

– Да, но это просто сказки, – нетерпеливо возразила мама. – Никто в них не верит. Иногда я не знаю, понимает ли вообще Констанца, где мы живем – в реальном мире или в мире выдуманных ею небылиц.

Я промолчала. Мы с мамой высушили все тарелки, положили их на место, протерли столешницы и убрали грязь с кухонного пола, после чего по отдельности отправились в свои комнаты.

Что бы ни думала мама, а жили мы не в придуманной Констанцей сказке, а в жутком реальном мире. В мире жертв и сделок, гоблинов и Лорелеи, мифов и волшебства и Подземного мира. Я, выросшая на бабушкиных историях, я, побывавшая невестой Короля гоблинов и ускользнувшая от него, как никто другой знала, какие последствия ждут тех, кто преступит управляющие жизнью и смертью Древние законы. Грань между реальным и вымышленным была такой же ненадежной, как память, а я жила где-то посередине между ними, между красивой ложью и уродливой правдой. Но я об этом не говорила. Не могла говорить.

Потому что если Констанца сходила с ума, то и я тоже.

Игру мальчика называли волшебной, и люди с хорошим вкусом и туго набитыми карманами выстроились в очередь на улице у концертного зала, чтобы отправиться в путешествие по неизвестным мирам. Концертный зал был маленьким и уютным, количество мест около двадцати, но мальчику и его спутнику еще ни разу не доводилось выступать перед столь многочисленной публикой, и мальчик нервничал.

Его учителем был известный скрипач, итальянский гений, чьи пальцы давно сковали возраст и ревматизм. Во времена расцвета маэстро говорили, что Джованни Антониус Росси своей игрой заставляет ангелов плакать, а дьявола плясать, и любители симфонической музыки надеялись, что в его загадочном юном ученике смогут уловить хотя бы отблеск дарования старого виртуоза.

«Найденыш, подменыш», – шушукались любители симфонической музыки. Его обнаружили играющим на обочине дороги в баварской глуши.

У мальчика было имя, но оно затерялось среди всех этих перешептываний. Ученик маэстро Антониуса. Златовласый ангел. Прекрасный юноша. Его звали Йозефом, но этого никто не помнил, кроме его товарища, его аккомпаниатора, его возлюбленного.

У этого компаньона тоже было имя, но никто не считал его достойным упоминания. Темнокожий мальчик. Негр. Слуга. Его звали Франсуа, но никто не утруждал себя произнесением этого имени, кроме Йозефа, который хранил имя возлюбленного на своих губах и в своем сердце.

Этот концерт ознаменовал вступление Йозефа в культурное венское общество. С тех пор, как Франция обезглавила большинство представителей знати и выслала оставшихся за границу, маэстро Антониус обнаружил, что его чемоданы становились все более худыми в его неродном парижском доме, тогда как богатые патроны вливали все свои сбережения в армию Бонапарта. Поэтому старый виртуоз уехал из города революции и вернулся в город своих величайших триумфов, надеясь поймать золотую рыбку с помощью более юной и очаровательной наживки. Сейчас их приютила у себя баронесса фон Шенк, в салоне которой и должен был состояться концерт.

– Не подведи меня, мальчик, – сказал маэстро, когда они стояли за кулисами, ожидая своего выхода. – Наш заработок зависит от тебя.

– Да, маэстро, – ответил Йозеф осипшим от волнения голосом. Он дурно спал этой ночью, его желудок скрутился в нервный клубок, а сны то и дело прерывал наполовину забытый звук грохочущих копыт.

– Соберись, – предостерег его маэстро Антониус. – Никакого нытья и тоски по дому. Сейчас ты мужчина. Будь сильным.

Йозеф сглотнул и посмотрел на Франсуа. Юноша едва заметно подбадривающе кивнул, и это движение не ускользнуло от их учителя.

– Довольно, – прорычал маэстро Антониус. – Ты, – сказал он, указывая на Франсуа, – прекрати ему потакать, а ты, – указал он на Йозефа, – соберись с духом. Сейчас мы не можем позволить себе потерять голову. Мы начнем с нескольких подборок моего сочинения, затем, как планировали, перейдем к Моцарту, ça va[7]?

Йозеф сжался под взглядом учителя.

– Да, маэстро, – прошептал он.

– Если сыграешь хорошо – и только если сыграешь хорошо, – то на бис исполнишь Вивальди. – Старый виртуоз буравил своего ученика глазами-бусинками. – И никакой бессмыслицы вроде Эрлькёнига. Эта аудитория привыкла к музыке великих. Не оскорбляй их слух такой чудовищностью.

– Да, маэстро, – едва слышно повторил Йозеф.

Заметив, как покраснели щеки Йозефа и как он сжал зубы, Франсуа обнял своей теплой ладонью кулак возлюбленного. «Потерпи, mon coeur[8]», – как будто говорило это прикосновение.

Но юноша не ответил.

Маэстро Антониус раздвинул шторы, и мальчики вышли к публике, которая вежливо приветствовала их аплодисментами. Франсуа сел за фортепиано, пока Йозеф готовил скрипку. Они посмотрели друг на друга – мгновение, чувство, вопрос.

Концерт начался, как было запланировано. Под аккомпанемент юноши за клавишами ученик сыграл подборки авторства своего учителя. Но публика была искушенной и помнила, какой божественной была игра учителя, каким живым был звук. Этот мальчик был хорош: ноты звучали чисто, фразировка – элегантно. Но не хватало души, искры. Это словно слушать стихотворение знаменитого поэта, переведенное на другой язык.

Возможно, они ожидали слишком многого. В конце концов, талант переменчив, и те, чей талант пылал ярче остальных, долго не протягивали.

«Ангелы заберут Антониуса, если дьявол не доберется до него первым», – когда-то сказали о старом виртуозе. Такие дары не предназначались ушам смертных.

Возраст настиг маэстро Антониуса прежде, чем это успели сделать Бог или Дьявол, но было не похоже, чтобы его ученик был отмечен такой же божественной искрой. Публика послушно хлопала после каждого фрагмента музыкального произведения, настраиваясь на долгий и нудный вечер, в то время как стоявший за кулисами старый виртуоз волновался и кипятился, глядя на слабую игру своего ученика.

С противоположного края кулис за выступлением следила другая пара глаз. Это были глаза потрясающего зеленого цвета изумрудов или глубоких вод летнего озера, и в темноте они горели.

Подборки закончились, и Йозеф с Франсуа приступили к сонате Моцарта. В комнате растекалась тишина, унылая, скучная, наполненная невнимательным затишьем благородной скуки. Мягкий храп донесся из задней части салона, и маэстро Антониус безмолвно закипал. Однако зеленые глаза продолжали следить за юношами. И чего-то ждать.

Когда концерт закончился, слушатели поднялись со своих мест, формально вызывая артистов на бис. Йозеф и Франсуа поклонились, а маэстро Антониус схватился за парик, отправляя в воздух облака пудры. «Да спасет нас Вивальди, – подумал он. – Рыжий Священник[9], услышь мои мольбы». Йозеф и Франсуа поклонились еще раз, обменявшись интимным взглядом как ответом на невысказанный вопрос.

Юноша сел обратно за фортепиано, и темные кисти рук в обрамлении белых кружев легли на черные диезы и натуральную слоновую кость. Мальчик зажал скрипку под подбородком и поднял смычок, лошадиный волос дрожал в предвкушении. Йозеф задал темп, Франсуа мягко ответил, и они заиграли, гармонично сплетая мелодию в гобелен.

Это был не Вивальди.

Слушатели выпрямились на стульях и слушали то ли настороженно, то ли озадаченно. Никогда прежде они не слышали такой игры. Никогда прежде они не слышали такой музыки.

Это был «Эрлькёниг».

За кулисами маэстро Антониус в отчаянии закрыл лицо руками. По другую сторону сцены зеленые глаза заблестели.

По комнате будто пролетел прохладный ветерок, хотя никакое дуновение не коснулось ни кружев, ни перьев на шеях слушателей. Их окружил аромат земли, глины и то ли глубоких оврагов, то ли пещер. Был ли это звон капель в пещере или отдаленный грохот погони? Краем глаза слушатели видели, как кружатся и извиваются тени на стенах, как помрачнел обнаженный младенец с лицом херувима, как мрак укрыл резной цветочный орнамент на колоннах в углам салона. Всматриваться в темноту любители музыки не стали из страха, что ангелы и горгульи превратились в демонов и гоблинов.

Все, кроме одного.

Зеленые глаза с оживлением наблюдали за переменами, привнесенными музыкой, а затем исчезли в темноте.

Когда выступление на бис подошло к концу, на мгновение наступила тишина, как будто мир затаил дыхание перед бурей. Затем грянул гром бурных оваций и аплодисментов. Публика ликовала, стараясь не заплакать от смутного беспокойства и восторга, всколыхнувшего их души. Маэстро Антониус с отвращением сорвал с головы парик и в припадке гнева покинул свое место.

По пути он прошел мимо красивой зеленоглазой женщины, которая несла серебряную солонку в форме лебедя. Они склонили головы в приветственном поклоне, и старый виртуоз вернулся в свои комнаты, а женщина, едва заметно прихрамывая, направилась в салон. Он не видел, как она принялась сыпать вдоль порога соль. Он не слышал восхвалений, льющихся в адрес его ученика, и не заметил прибывшего с сообщением почтальона.

– Маэстро Антониус? – спросил курьер, когда зеленоглазая женщина открыла дверь. К ее корсету был прикреплен ярко-алый мак.

– Он отдыхает, – ответила женщина. – Чем могу помочь?

– Не могли бы вы вручить это его ученику, герру Фоглеру? – Почтальон залез в ранец и достал пачку писем, подписанных одной, отчаянной рукой. – Они адресованы на его прежний адрес в Париже, но лишь теперь мы смогли отыскать его здесь, в Вене.

– Понимаю, – ответила женщина. – Я позабочусь о том, чтобы они попали в нужные руки. – Она передала курьеру золотую монету, а тот в ответ склонил шляпу и ускакал в ночь.

Зеленоглазая женщина переступила через соль и вошла в салон, аккуратно, стараясь юбками не стереть защитную линию. Оказавшись в тени, она просмотрела письмо в поисках подписи.

Автор «Эрлькёнига».

Она улыбнулась и засунула письма в корсет, а потом, припадая на одну ногу, отправилась поздравлять мальчика и его темнокожего друга.

А наверху маэстро Антониус рвал и метал и вертелся в постели, пытаясь заглушить звук копыт и вой гончих псов и думая о том, не пришел ли за ним, наконец, Дьявол.

На следующее утро выяснилось, что кухарка украла соль, а старый виртуоз был найден мертвым в своей комнате, с посиневшими губами и серебристым шрамом поперек горла.

Цена соли

Пробуждение на рассвете следующего утра оказалось резким и жестоким. Меня разбудила громкая ругань мамы и Констанцы. Их голоса преодолели весь путь от бабушкиных покоев до комнаты Йозефа, в которой я спала, – так что если уж я услышала их крики из этого дальнего угла гостиницы, значит, и все гости слышали.

– Доброе утро, Лизель! – крикнула моя сестра, когда я вышла из кухни в главный зал. Там уже собрались несколько гостей, одни для того, чтобы поесть, другие – чтобы поворчать и пожаловаться на шум. – Завтрак скоро будет готов?

В голосе Кете сквозила притворная радость, а щеки были скованы заговорщической улыбкой. За ее спиной я разглядела недовольные лица постояльцев. Если бы папа был жив, он бы сгладил все напряженные моменты, развеселив всех своей скрипкой. Точнее, если бы папа был жив и трезв. Если бы папа хоть иногда бывал трезв.

– Что все это значит? – слова мамы звучали звонко, как осколки стекла. – Посмотри на меня, Констанца. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

– А-ха-ха, – нервно захихикала я, пытаясь гармонировать с улыбкой сестры, но моя улыбка вышла еще более неловкой. – Скоро. Завтрак будет готов скоро. Мне просто… гм-м… нужно спросить маму кое о чем.

Кете смотрела на меня во все глаза, не теряя любезного выражения лица. Я сжала ладонь сестры и ловко увернулась от нее, поднимаясь вверх по лестнице в убежище дракона.

Дверь в комнату Констанцы была закрыта, но приглушить яростные крики мамы она не могла. Когда-то мама была певицей в труппе и с тех пор не утратила навыка игры на публику и знала, как превратить свой голос в силу, с которой придется считаться. Я не стала утруждать себя стуком в дверь и повернула ручку, приготовившись увидеть то, что ожидало меня в бабушкиных покоях.

Дверь не сдвинулась с места.

Нахмурившись, я потрясла ручку и попробовала снова. Дверь оставалась плотно закрытой, как будто что-то блокировало вход. Что бы это ни было, оно, казалось, подпирало нижнюю часть двери – возможно, кресло или комод. Я надавила плечом на косяк.

– Констанца? – позвала я, пытаясь настроить свой голос на такую громкость, чтобы гости меня не услышали. – Констанца, это Лизель. – Я снова постучала и надавила еще сильнее. – Мама? Впусти меня!

Казалось, женщины меня не слышали. Я навалилась на дверь с еще большей силой и вдруг почувствовала, что она слегка поддалась и с неожиданным скрежетом сдвинулась вовнутрь. Я давила все сильнее, выигрывая у невидимого противника сантиметр за сантиметром. Наконец, между дверью и косяком образовалось достаточно пространства, чтобы я смогла в него протиснуться.

Войдя, я тут же на что-то наткнулась, споткнулась об огромную кучу грязи, веток и листьев и поцарапала о них колени. Да что это, черт возьми?..

Я стояла, погрузившись чуть ли не по пояс в мягкую глинистую почву с вкраплениями осколков скал и камней. Я посмотрела наверх. Комната Констанцы была разгромлена, каждый ее угол был покрыт грязью и обломками деревьев из леса за окном. На кратчайшее мгновение я забыла, где нахожусь, и мне померещилось, что я стою не в доме, а в зимнем лесу, на земле, покрытой тонким слоем снега. Потом я моргнула, и мир вернулся к своему привычному порядку.

Это был не снег. Это была соль.

– Ты знаешь, сколько стоит соль? – кричала мама. – Знаешь, во что нам это обойдется? Как ты могла натворить такое, Констанца?

Бабушка скрестила руки на груди.

– Для защиты, – упрямо сказала она.

– Защиты? От чего? От гоблинов? – мама горько рассмеялась. – А как насчет долговой тюрьмы? Что ты можешь сделать, чтобы защитить нас от нее, Констанца?

С болью в сердце я поняла, что предыдущей ночью Констанца каким-то образом умудрилась затащить наверх из подвала мешки с солью и перевернула их, вывалив на пол несколько фунтов – запас на несколько месяцев. Это были уже не просто линии вдоль каждого порога и каждого входа, которые мы начертили вместе в последние ночи уходящего года. Бабушка высыпала соль не из предосторожности, а в виде страховки.

Мама заметила меня, стоящую возле двери.

– О, Лизель! – хрипло произнесла она. – Я не слышала, как ты вошла. – Она наклонила голову и стала что-то искать в кармане фартука. Только когда луч позднего утреннего солнца упал на ее щеку, я заметила, что она плачет.

Меня как громом ударило. Мама, которая на протяжении двадцати лет страдала от эмоционального насилия со стороны Констанцы, ни разу не плакала в присутствии детей или свекрови. Она гордилась своим умением стоически переносить перепады настроения и непредсказуемые выходки моих отца и бабушки, но этот поступок ее сломал. Она рыдала над рассыпанной солью, проливала слезы отчаяния и боли.

Я не знала, какими словами ее утешить, поэтому достала из кармана носовой платок и молча протянула его ей. Единственным звуком был жалкий плач мамы, и этот звук пугал меня куда больше, чем любой, самый яростный крик. Мама была стойкой. Находчивой. Ее беспомощность пугала больше, нежели ее рыдания.

– Спасибо, Лизель, – сказала она с заложенным носом, промокнув глаза платком. – Не знаю, что на меня нашло.

– По-моему, Кете нужна помощь с гостями внизу, мама, – спокойно сказала я.

– Да, да, конечно, – согласилась она и ушла, не в силах выдержать более ни секунды в присутствии Констанцы. Мгновение мы стояли там, бабушка и я, глядя друг на друга, на соль и на грязь на полу.

– Девчонка, – просипела она.

Я вскинула руку.

– Не хочу ничего слышать, Костанца. – Я резко отворила дверь чулана в ее комнате и грубо всучила ей ведро и тряпку. – Или ты поможешь мне все убрать, или сейчас же отправишься вниз помогать Кете готовить завтрак.

Констанца поджала губы.

– И ты отпустишь старую слабую женщину одну спускаться по этим ветхим ступеням?

– Тебя это, очевидно, не беспокоило, когда ты тащила из подвала соль, – оборвала я ее. – Приступай, Констанца, или сделай что-нибудь еще полезное. Убери это, – я схватила веник и совок и принялась подметать.

– И оставишь нас беззащитными перед Охотой?

Я с трудом подавила в себе желание схватить бабушку за плечи и встряхнуть, чтобы хоть немного наполнить ее разумом.

– Зимние дни миновали. С нами все будет хорошо.

К моему удивлению, Констанца топнула ножкой, как капризный ребенок:

– Ты что, не помнишь истории, дитя?

Честно говоря, я не помнила. Мы с Йозефом восхищались ужасными кровавыми легендами нашей бабушки о гоблинах, но именно к рассказам об Эрлькёниге я возвращалась снова и снова. Моя рука потянулась к кольцу, которое я носила на шнурке на шее. Серебряное кольцо в форме волка с глазами из драгоценных камней, одним синим, одним зеленым. Король гоблинов всегда был для меня не просто мифом – он был другом, любовником, мужчиной. Я отпустила кольцо и опустила руку.

– Это… призрачные всадники, – сказала я. – Наездники, которые мчатся галопом, ведя за собой смерть, катастрофу и гибель.

– Да, – кивнула Констанца. – Предвестники разрушения и гибели Древних законов. Ты разве не видишь, девочка? Знаки и чудеса?

Я стала смутно припоминать, что она рассказывала мне о Дикой Охоте. Там говорилось, что во главе скакал сам Эрлькёниг. Я нахмурилась, поскольку полагала, что он поднимается в верхний мир только в зимние дни. Или с дьявольским войском? Чтобы найти себе невесту? Однако девушке приходилось приносить жертву, чтобы оживить мир весной. Каждый год? Один раз в поколение? Какими на самом деле были Древние законы, поддерживавшие равновесие между мирами?

– Беттина? – вымолвила Констанца, и я испуганно воззрилась на бабушку. Ее темные глаза были прикованы к моему лицу, но я знала, что мыслями она очень далеко. – Ты видишь?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить свой скачущий разум, пытаясь ухватиться за настоящий момент.

– Вижу что?

– В углу, – каркнула она. – Оно смотрит на нас. Оно смотрит на тебя.

Я моргнула, не зная, кто из нас – моя бабушка или я – потеряли связь с миром. Я не могла уловить суть ее мыслей, не могла следовать за их ходом, не могла понять, кто из нас помешался: только Констанца или и я вместе с ней?

Я покачала головой и оглянулась.

– Я ничего не вижу.

– Потому что это твой выбор – не видеть, – упрямо возразила Констанца. – Раскрой глаза, Беттина.

Я нахмурилась. Констанца иногда называла меня по имени, Элизабет, но гораздо чаще я была просто девчонкой или дитем. Никогда она не называла меня Лизель и уж точно никогда Беттиной. Я с опаской поглядела на бабушку, не понимая, где она сейчас – со мной или в самом разгаре полета своей фантазии.

– Ну? – настаивала она.

Вздохнув, я снова обернулась. Как и прежде, угол пустовал, там не было ничего кроме пыли, грязи, соли и всякой всячины.

– Оно возле твоего плеча, – продолжала Констанца, указывая в направлении моего левого уха.

Клянусь, она с каждым днем все больше теряет рассудок.

– Странный карлик с волосами, похожими на пух чертополоха, и с мученическим выражением лица. – Она искоса посмотрела на меня. На ее тонких губах играла злобная улыбка. – Кажется, ты ему не больно-то нравишься.

Холодок пробежал по моей коже, и на кратчайшее мгновение я ощутила прикосновение крошечных черных коготков к спине. Колютик.

Я резко обернулась, но комната была по-прежнему пуста.

Констанца хрипло захихикала у меня за спиной.

– Теперь ты начинаешь понимать. Ты точно такая, как я. Берегись, Беттина, берегись. Прислушивайся к рогу и лаю гончих псов, потому что они предвещают беду.

Я вырвала ведро из рук бабушки и вручила ей веник и тряпку.

– Пойду, принесу воды из колодца, – сказала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Тебе лучше начать наводить здесь порядок до моего возвращения.

– Тебе этого не избежать. – Лицо Констанцы расплылось в широкой ухмылке, и ее темные глаза удовлетворенно вспыхнули.

– Избежать чего?

– Помешательства, – просто сказала она. – Это цена, которую мы платим за то, чтобы принадлежать Эрлькёнигу.

Джованни Антониус Росси был мертв. Чума или яд, жители Вены точно не знали, но обнаружив, что ученик и его слуга исчезли, стали подозревать последнее. Когда лакей баронессы нашел труп, оказалось, что ничего не тронули. На ногах – ботинки с золотыми застежками, в кармане – серебряные часы, на потрепанных и скрюченных пальцах – перстни с драгоценными камнями. Ворами эти юноши точно не были, но их исчезновение изобличало в них преступников, потому что зачем бежать, коль они невиновны в смерти учителя?

Городская стража пришла за телом, вынесла его и бросила в безымянную могилу, как и все остальные тела. Жители Вены больше не хоронили мертвых в черте города из страха, что болезнь распространится: и знатные, и люди из низов, и богатые, и бедные, все гнили вместе. За похоронным фургоном, выехавшим из городских ворот вниз по улице к кладбищу Святого Марка, не следовала процессия. При жизни маэстро Антониус был знаменитым виртуозом, а после смерти стал еще одним бедным музыкантом.

Из темных переулков Франсуа наблюдал за тем, как сосновый ящик становится меньше, растворяясь вдали. Когда он пришел в комнату старика, чтобы одеть его, и наткнулся на мертвое тело маэстро Антониуса, он сразу понял, что ему придется исчезнуть. Он видел, что происходит с другими людьми его цвета кожи, когда их хозяева умирают при загадочных обстоятельствах. Бесполезно было делиться своим ви́дением произошедшего. Юноша знал, что цвет кожи сделает его мишенью и смерть учителя принесет ему погибель.

Франсуа жил в ожидании этого дня с тех пор, как его вырвали из рук маман и запихнули как багаж на корабль, который перевез его из Санто-Доминго во Францию. У него никогда не будет своего убежища, он никогда не будет в безопасности – таков удел черных жемчужин среди груды обыкновенных. Поэтому, оказавшись на суше, он стал прятаться в норах, стремясь слиться с тенями и отбросами Подземного мира. Так бы он и провел всю жизнь в обществе любовников, мужчин и женщин, в борделях и притонах, если бы не одна его слабость: его сердце.

Он всегда знал, что Йозеф не предназначен для этого мира. Торговля телом, грубость, плотские утехи, грязь, пошлость – от всего этого его друг слабел, увядал и чахнул, но это было не просто отвращение к пошлому и низкому. Любовь, которую Франсуа испытывал к другому юноше, была сладкой и нежной, горячей и свирепой одновременно, но Йозеф никогда не проявлял к Франсуа ничего кроме вежливой заинтересованности. Франсуа знал, что любовь Йозефа к нему носит скорее метафизический, нежели физический характер и что их союз является не плотским, а союзом разума и души.

Вот почему отношение их прежнего учителя к ним было таким невыносимым. И когда Франсуа нашел в то роковое утро Йозефа, стоящего над телом их учителя и глядевшего на него остекленевшим взглядом, он испытал не чувство вины, а один только страх.

Сбежав из Вены, Франсуа и Йозеф нашли пристанище у Одалиски, одной из великих дам Подземного мира. В отличие от работающих на нее девушек она не была турчанкой, но с помощью дешевого шелка и опиума торговала фантазиями на тему Востока. Впоследствии Франсуа пожалел о том, что они остановились у Одалиски. На то было несколько причин, но самой главной из них стал опиум.

Йозеф всегда был утонченным, хрупким, мечтательным – не таким, как все. Он был угрюмым и меланхоличным, и Франсуа научился смирять эти бури терпением и сочувствием, но девушки из притона Одалиски были не столь заботливыми. Большинство из них потонули в опиумном угаре: их огромные глаза блестели, язык заплетался, а движения становились томными и безвольными. Когда они только поселились у Одалиски, Йозеф был тихим и замкнутым, но по мере того как проходили дни, недели и месяцы, Франсуа видел, как голубизна глаз его возлюбленного постепенно поглощается черной тенью фантазий и бреда.

Он пытался прятать флаконы с опиумной настойкой. Стал вести бухгалтерские книги Одалиски, кропотливо учитывая каждый поход в аптеку, к врачу, акушерке. Он ни разу не замечал, чтобы губ Йозефа коснулась хоть капля опиума, но белокурый мальчик становился все более туманным и далеким, произносил загадочные и витиеватые фразы, не договаривал мысли до конца, и его речь походила на лабиринт, mise en abyme[10].

Поначалу Франсуа думал, что причиной недопонимания является его плохое владение немецким. Девочки Одалиски часто говорили о высоком, элегантном незнакомце, который навещал их в этом пронизанном опиумом оцепенении.

– Что за высокий, элегантный незнакомец? – спрашивал их Франсуа.

«Мрак и опасность, страх и ярость, – обычно отвечали они. – Он скачет верхом, с гончими псами, но берегись! Кто посмотрит в его глаза – сойдет с ума».

Франсуа решил, что это лишь причудливые высказывания людей, погрязших в опиумных мечтаниях, пока вдруг однажды не увидел Йозефа, стоящего над телом самой юной девушки, Антуанетты. Она была найдена мертвой в своей комнате – с посиневшими губами и серебристой полосой на горле.

«Высокий элегантный незнакомец! – кричали остальные. – Незнакомец снова нанес удар!»

Но Антуанетта не любила опиум. Не мечтала, как все, погрузиться в бесконечный сон, не мечтала выпить еще чуть-чуть, еще один глоток, чтобы забыться еще один раз.

– Кто этот незнакомец? – спросил Франсуа у Мартины, лучшей подруги Антуанетты в этом доме. – Как он выглядит?

– Он похож на меня, – мечтательно произнес Йозеф. – Я смотрюсь в зеркало, и высокий элегантный незнакомец – это я.

Тогда Франсуа понял, что его возлюбленный ушел в те края, куда он за ним последовать не может, и вспомнил об обещании, данном сестре Йозефа в другое время, в другой жизни.

«Позаботься о нем».

«Обещаю».

И он о нем позаботится.

Позднее той же ночью он украл бумагу, чернила и распечатку сюиты Йозефа под названием «Эрлькёниг» с исправлениями и пометками, сделанными неповторимым, неумелым почерком светловолосого юноши.

– Мне очень жаль, mon coeur[11], – прошептал Франсуа. – Je suis désolé[12].

Медленно и осторожно он вырезал из нее буквы и составил из них мольбу о помощи.

«Маэстро Антониус умер. Я в Вене. Приезжай скорее».

Франсуа надеялся, что любящая сестра Йозефа скоро приедет.

Одному ему с этим не справиться.

Безумные, дикие, верные

Соли больше не было.

Пища стала пресной, и постояльцы жаловались, но у нас не было ни времени, ни средств, ни льгот, чтобы восполнить уничтоженные Констанцей запасы. Мы все еще чудом выкручивались и справлялись, но когда Кете потихоньку призналась мне, что соли не хватит даже на выпечку, я поняла, что положение стало безвыходным.

– Что же делать? – прошептала моя сестра, когда мы спустились в подвал за продуктами. У нас оставалось достаточно муки, корнеплодов и мяса, чтобы продержаться еще несколько недель, но больше ничего не было. После смерти отца городские мясники, булочники и пивовары не горели желанием предоставлять его жене и дочерям такой же кредит и требовали выплаты на руки.

– Не знаю. – Я потерла виски, надеясь облегчить зарождающуюся головную боль. Я плохо спала, меня мучили сны, которых при пробуждении я не помнила. Образы таяли, как снежинки, стоило мне открыть глаза, но тревога сотрясала меня горьким ознобом еще долго после того, как я вставала с постели. – Ты уверена, что денег больше нет?

Кете посмотрела на меня выразительно и сердито. Я не хуже ее знала, что наши денежные сундуки уже давно пылятся без дела. Гостиница пыталась удержать выручку, как решето воду.

– Может, попросим соли взаймы у Ганса, – предложила я.

Лицо Кете ожесточилось. С тех пор как моя сестра разорвала помолвку, с бывшим другом нашей семьи мы почти не виделись. Он уже успел жениться на дальней кузине из Мюнхена, и будущей осенью они ожидали рождения первенца. Нет, мы не могли попросить у Ганса. Больше не могли.

– А как насчет… церковного прихода? – медленно произнесла Кете. – Наверняка кто-нибудь из церкви нам поможет.

Я нахмурилась:

– Ты хочешь сказать, нам нужно принять милостыню?

– Разве у нас есть другой выход? – помолчав, спокойно ответила она.

– Мы не нищие!

– Пока нет. – Хотя ее голос звучал мягко, эти слова стрелой пронзили мою грудь.

– Йозеф мог бы… – начала я, но не договорила.

– Йозеф мог бы что? – Глаза Кете сверкнули. – Выслать нам денег? Как? Каким образом? – Она покачала головой. – У него нет положения, нет работы, а теперь нет и учителя. Мы не можем позволить себе ни привезти его домой, ни поехать к нему. Наш брат в бедственном положении, Лизель, точно так же, как и мы.

Зефферль. При мысли о том, что брат так далеко, мое сердце сжалось от боли. Один ли он? Напуган? Потерян? Ранен? Йозеф был чувствительным, пугливым и не имел друзей кроме Франсуа. Что будет с ними обоими без протекции маэстро Антониуса? Возможно, я могла бы найти способ добраться до них. До Вены. Отбросить наши имена, наше прошлое, и начать все сначала. Найти работу. Заниматься музыкой.

– Лизель.

Идеи приходили одна за другой, все быстрее всплывая пузырями на поверхность моего разума, и кровь закипела и забурлила от возможностей. В конце концов, разве у нас нет дарования? Разве мы не талантливы? Возможно, я нашла бы работу учителем музыки. Возможно, брат нашел бы место в дворянском оркестре. Зачем бороться, пытаясь удержаться на плаву, если настоящее затягивает нас в глубины долговой тюрьмы?

– Лизель.

Мой разум кипел, мысли собирались в поток. Мы могли бы освободиться и уехать. Сжечь гостиницу, танцевать на углях, пировать на золе. Мы могли бы, могли бы, могли бы…

– О! – я испуганно подняла голову.

Кете меня ущипнула.

– Да что происходит? – Сестра смотрела на меня не со злобой, а с тревогой. – Лизель, ты услышала хоть одно слово из того, что я сказала?

Я часто заморгала.

– Да. Пойти в церковь. Принять Божью милость.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Просто… у тебя были такие странные глаза… вот и все.

– О. – Я с отсутствующим видом потерла красный след от щипка Кете, пытаясь привести свои мысли в порядок. – Ты не можешь упрекать меня за нежелание просить милостыню.

Кете поджала губы.

– Гордостью сыт не будешь, Лизель.

Мне совсем не хотелось это признавать, но она была права. Долгое время нам удавалось выживать за счет расположения кредиторов и папиных обещаний все оплатить. Все то немногое ценное, что у нас было, исчезло в ломбарде герра Касселя, на вырученные деньги мы выплатили долги, и больше у нас ничего не осталось. Кольцо Короля гоблинов, подвешенное на простой бечевке, тяжестью давило на мою грудь. Какой бы ни была истинная стоимость этого кольца, для меня оно было бесконечно более ценным. Мой сдержанный юноша подарил его мне, когда мы обменялись клятвами, и снова – когда их нарушили. Это кольцо являлось символом власти Короля гоблинов, но прежде всего оно было обещанием, что его любовь сильнее Древних законов. А как назначить цену обещанию?

– Могу пойти я, если хочешь, – предложила сестра. – Я поговорю со священником.

Внезапно в моей памяти всплыл образ церковных ступеней с дорожками соли. Я помнила, что пастор был самым пожилым человеком в нашем городке – наверное, самым старым после Констанцы. Церковный человек, но я подозревала, что также он был хранителем старой веры.

– Нет, я схожу, – быстро сказала я. – Я поговорю с пастором.

– Пастором? – удивленно спросила Кете. – С этой мерзкой старой крысой?

– Да. – Я смутно помнила, что, будучи ребенком, видела, как пастор оставляет на ступенях заднего крыльца вафли и вино. «Для фей, – говорил он. – Наш маленький секрет, фройляйн». Я была уверена, что он один из тех, кто принадлежал Эрлькёнигу.

Кете была настроена скептически:

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Хорошо, – со вздохом сказала она. – Я скажу маме.

Я кивнула.

– Пожелай мне удачи.

– Не удача нам нужна, – мрачно произнесла сестра. – А чудо.

Улицы выглядели опустевшими. Непривычный для этого времени года холод держал всех взаперти, и городок как будто сжался, пристыженный. На улице почти никого не было, никто не спешил по делам, а те несколько человек, которых я все же встретила, брели, понурив голову и не поднимая глаз. Лица были напряжены, а воздух до такой степени пропитан тревогой, что становилось трудно дышать. Я сказала себе, что ничего странного в этом нет: в конце концов, мы только что похоронили нескольких жителей города, скончавшихся от таинственного мора.

«Заколдованные», – прошептали у меня в голове голоса старейшин.

Я стряхнула с себя тревогу и плотнее завернулась в красный плащ.

Городская церковь стояла на восточной окраине города, и ее западный фасад выходил прямо на рыночную площадь. Ее легко можно было узнать по изогнутой колокольне, которую на протяжении многих лет все отстраивали и отстраивали заново. Наш маленький городок, в отличие от крупных и значительных поселений, не мог позволить себе красивое место для отправления религиозных обрядов. Побеленные стены нашей церкви были уродливыми и грязными, неф и алтарь лишены украшений. Как говорилось в записях, это было самое старое здание на многие мили вокруг, построенное в те времена, когда Карл I Великий еще являлся королем язычников.

В перерывах между службами двери церкви были закрыты, но не заперты, и любой паломник в поисках утешения и успокоения мог зайти внутрь. Я никогда не приходила сюда за милостью Божьей, поскольку, если у меня и было святое место, это была Роща гоблинов. Я сомкнула ладонь вокруг кольца на шнурке и почувствовала себя так, будто готовилась совершить противозаконный, хулиганский поступок. Глядя на деревянные двери, впервые в жизни я заметила, что панели, покрывающие их, украшены резьбой. Фигуры были странными, некрасивыми и кривыми, но детали показались мне симпатичными. Мой взгляд привлекла нижняя часть правой панели, на которой была изображена высокая, худая фигура с бараньими рогами, стоящая посреди цветочного поля. Розы? Маки? …Дьявол? Я прищурилась. Вдоль краев как будто было что-то нацарапано, но очень уж неразборчиво. Письмо? Послание?

Я опустилась на колени, чтобы взглянуть вблизи. Готическим шрифтом там были выведены слова: Ich bin der umgedrehte Mann[13].

«Я – мужчина наоборот».

Дурное предчувствие ледяными пальцами царапнуло мне спину. Я вздрогнула, и волоски на руках встали дыбом.

«Незнакомец приходит, цветы уходят».

Я подскочила и, испуганно взвизгнув, споткнулась о подол собственной юбки. Рядом со мной стоял старый пастор, который возник из ниоткуда, как поганка после весеннего дождя. Я узнала его по пучкам волос на макушке и большому безразмерному черному платью. В этих краях он являл собой привычное зрелище: обычно пастор сидел на ступенях церкви, будто на насесте, как странная маленькая горгулья, и глядел на прохожих из-под кустистых белых бровей.

– П-простите?

– Надпись. Вот что там написано: «Незнакомец приходит, цветы уходят». – Пастор указал на панель передо мной, на которой была вырезана фраза на латыни: HOSTIS VENIT FLORES DISCEDUNT.

Фигура с рогами исчезла, и на ее месте оказался юноша с вытянутыми вперед руками. Его голову венчала корона, а вокруг него резвились и играли ягнята. Это было изображение нашего Владыки и Спасителя, а не дьявола. Не Эрлькёнига.

Я не сошла с ума. Не сошла.

Не сошла.

– Д-да, понимаю, – заикаясь, пролепетала я.

Темные глаза пастора заблестели. При ближайшем рассмотрении я заметила, что мягкие как хлопок волосы торчали и из его ушей, вдоль челюсти и по краю подбородка, делая его похожим на только что вылупившегося цыпленка.

– Ты можешь? Ты можешь видеть то, что перед тобой, но видишь ли ты дальше кончика своего носа?

– Простите? – В замешательстве спросила я и смущенно поднесла ладонь к носу.

Он этого как будто не заметил.

– Читая древние истории, можно многое узнать, – продолжал он. Старый пастор вел церковный реестр, записывая даты рождения, бракосочетания и смерти в нашем городке. – Ты начинаешь видеть модели. Циклы. Ты понимаешь: то, что приходило раньше, придет снова.

У меня не было ответа на столь загадочное утверждение, так что я промолчала. Я начала жалеть, что пришла сюда.

– Но я не думаю, что ты здесь для того, чтобы изучать древние истории, фройляйн, – произнес пастор с лукавой улыбкой.

– Я… г-мм… нет. – Мои пальцы переплелись в складках передника, и я набралась мужества озвучить свою мольбу. – Я пришла… я пришла просить вас об одной милости.

– Милости? – Пушистые и белые как хлопок брови заинтересованно поднялись. – Что Божий дом может для тебя сделать, дитя мое?

Я опустила глаза в пол.

– Наши… наши запасы соли истощились, герр пастор, и я… я была бы очень благодарна вам за вашу помощь и… милость. – Мои щеки горели от стыда, накалив воздух вокруг моего лица.

– Ах. – Голос старика звучал бесстрастно и спокойно, но мне не хватало духу посмотреть ему в глаза. – Это Констанца?

Вопрос напугал меня и заставил-таки на него взглянуть. Прочесть выражение его темных глаз было невозможно, но я ощутила признаки жалости. Жалости и… сочувствия.

– Не совсем, – осторожно сказала я. – Но она, скажем так, была в этом замешана.

– Позволь угадать. Она пыталась защититься от Дикой Охоты.

Я уставилась на линию из белых кристаллов у своих ног.

– Да, – прошептала я.

Старый пастор вздохнул и покачал головой.

– Идем со мной, фройляйн. – Он развернулся и повел меня в северную часть церкви. Отперев маленькую дверку, он открыл ее и пропустил меня вперед. Ступив в тускло освещенное крыло, я постаралась не смахнуть плотную линию соли вдоль порога.

– Следуй за мной.

Я вздрогнула, ощутив на своем локте его сухие длинные пальцы. Потом мои глаза привыкли к сумраку, и пастор осторожно повел меня вниз, по короткому пролету ступеней. У подножья лестницы он открыл еще одну дверь и жестом предложил войти. Я нахмурилась, не зная, куда мы направляемся. В церковные погреба?

Дверь за мной захлопнулась, запечатав меня в полной темноте. Мне вспомнились рассказы о девушках и любовниках, погребенных заживо в склепах и катакомбах, и меня охватил неприятный, ползучий страх. Должно быть, так чувствуют себя те, кого отрезали от мира в могиле.

– Герр пастор… – начала я.

Что-то щелкнуло, и вспыхнуло пламя, зависло в воздухе напротив меня, словно волшебный огонек. Спотыкаясь, я пошла на свет и увидела старого пастора с фонарем в руке, хотя и не могла понять, как он зажег его так быстро, не имея под рукой ни огарка, ни свечи.

– Мы находимся в древней ризнице, – пояснил он в ответ на мой молчаливый вопрос. – Священники здесь облачались, прежде чем подняться к алтарю через этот проход. – Наклонив голову, он указал на дверь на дальней стороне. – Но отец Абеляр предпочитает облачаться в хорах. Говорит, что здесь, внизу, ему неспокойно.

Я мысленно согласилась с нашим священником.

– Что мы здесь делаем? – спросила я.

– Мы обнаружили, что за время той краткой весенней оттепели на прошлой неделе наш подвал затопило, так что перенесли все запасы сюда.

Он осветил фонарем помещение, которое оказалось гораздо больше, чем я предполагала. Помимо бочек с продовольствием, перенесенных сюда из церковных подвалов, я увидела несколько полок, забитых стопками пыльной бумаги, пергаментом и реестрами. Только тогда я поняла, что эти записи были историей нашей маленькой укромной деревушки.

– Ах, да, труд всей моей жизни. – Мерцающий свет фонаря прорезался глубоко сквозь мрак, покрыв лицо старика причудливыми тенями. Его нос сделался длинным и острым, а губы – поджатыми и тонкими. Скулы заострились, превратив улыбку в перекошенную ухмылку. – Я проследил происхождение каждого мужчины, женщины и ребенка в этом городе, – гордо произнес он. – Каждого фрукта, созревшего на грядке из крови и семени, с тех самых пор, как появилась эта деревня. Но есть семьи, которые со временем исчезают. Истории, у которых есть начало и середина, но нет окончания.

– Такое происходит в крошечных деревушках вроде нашей, – сказала я. – Матери, сыновья, отцы, дочери, сестры, братья, тети, дяди, кузены и соседи – со временем мы все перепутываемся так, что и концов не сыщешь.

Пастор пожал плечами.

– Возможно. Но есть тайны, которые даже я не в состоянии распутать. Линии жизни, оборвавшиеся в середине, исчезнувшие, незавершенные. И твоя семья одна из них, фройляйн.

Я бросила на него резкий взгляд.

– Простите?

Он улыбнулся, слегка обнажив пожелтевшие зубы.

– Констанца тебе когда-нибудь рассказывала о своей сестре, Магде?

Магда. Я подумала о том, что иногда бабушка называет этим именем Кете. Мама не обращала на это внимания, объясняя это еще одним признаком угасающего рассудка Констанцы, но я не знала, что у нее была сестра.

– Нет, – медленно ответила я. – Но это имя я слышала.

– Гм-м… – Пастор поднял фонарь, осветив полку в нескольких дюймах над его головой. Он провел пальцами по хребту лет, связанных телячьей кожей, разыскивая нужную книгу, нужное поколение. Его длинные ногти были черными от грязи и чернил. – Ах, вот же она.

Он достал огромный том, почти с него ростом, и с пыльным хлопком опустил его на письменный стол. Книга тотчас же открылась на нужной странице. Держа фонарь над книгой, пастор длинным скрюченным пальцем указал на запись посередине страницы.

МАРИЯ МАГДАЛЕНА ЭЛОИЗА ГАБОР

Магда. Сестра Констанцы. До замужества бабушка носила фамилию Габор.

– Род твоей бабушки был одним из самых древних, хотя и не самых уважаемых, – сказал старик. Я ощетинилась. Хотя я и не носила фамилию Габор, меня это немного задело. – Чудные и странные, большинство из них. Заколдованные, как их называли когда-то.

Я нахмурилась:

– Заколдованные?

Желтая улыбка пастора стала широкой и расплылась по его лицу.

– Безумные, дикие, верные. Те, что живут одной ногой в Подземном мире, а другой – в верхнем.

У меня на затылке зашевелились волосы. Безумие у нее в крови. Но было ли это безумием? Или невидимой связью с чем-то бо́льшим, чем-то за пределами знания? Многие красивые и сломанные ветви моего фамильного дерева были тронуты гением, тягой к творчеству, которая переворачивала их с ног на голову и выворачивала наизнанку. Был у меня прапрапрадедушка Эрнст, талантливый резчик по дереву и плотник, неземные и видоизменяющиеся фигурки которого сочли еретическими и уничтожили. Я до сих пор слышу истории о своей дальней кузине Аннабель, поэтическая и вычурная манера речи которой снискала ей поначалу славу пророка, а затем ведьмы.

А потом был папа. И Йозеф.

И я. Чувство вины забилось во мне при мысли о фортепиано в моей спальне, к которому я не прикасалась с тех пор, как вернулась из Подземного мира.

– Магда была младшим ребенком Элеазора и Марии Габор, – продолжал пастор, передавая мне том, чтобы я прочла сама. Я пошатнулась, взяв его в руки – таким он оказался увесистым, нагруженным многовековым наследием и историей. – Детей было трое: Беттина, Констанца и Магда.

Беттина. Теперь я поняла, почему бабушка так меня называла.

– Что произошло?

Он подбородком указал на книгу передо мной. Листая страницы, я перемещалась вперед и назад во времени, и чем глубже я погружалась в историю, тем тоньше становился пергамент. Агнес, Фридрих, Себастьян, Игнац, Мельхиор, Илзе, Хелена, поколения за поколениями семьи Констанцы. Моей семьи. Целые жизни, прораставшие и увядавшие под моими пальцами. Они рождались, вступали в брак, рожали детей, умирали. Все зафиксировано беспристрастной рукой.

– Не понимаю, – сказала я. – Что я ищу?

Темные глаза пастора пронзили меня.

– Конец. Конец Магды.

Нахмурившись, я вернулась глазами к книге. Младенцы рождались и, если им везло, вырастали. Некоторым так и не удалось выбраться из младенческого возраста; другим выпадало на долю похоронить несколько поколений собственных детей. Это происходило ни с того ни с сего – дело случая. Я не понимала, почему кончина Магды была так важна.

До тех пор, пока не смогла ее найти.

Жизни Констанцы и Беттины были подробно описаны: их рождение и крещение, замужества, дети. История Беттины, кажется, кончилась тем, что она вышла замуж за Анселя Бергманна, но история Констанцы продолжалась через ее детей: Иоганн, Кристоф, Констанца, еще одна Констанца, Георг, еще одна Констанца, Йозеф и Франц. Моменты рождения и смерти каждой моей тети и каждого дяди были отмечены, навеки вписанные в историю чернилами.

Но только не Магды.

Я уходила во времени вперед и возвращалась обратно, ища выход, кончину. Но где бы я ни искала, больше не было никаких следов Магды – ни замужества, ни детей, ни даже смерти. Ее жизнь осталась незавершенной, и если бы не факт ее рождения, зафиксированный пастором несколькими десятилетиями ранее, она могла бы никогда не существовать.

– Здесь нет… нет конца, – прошептала я.

Пастор сложил руки, и они утонули в объемных рукавах.

– Да, – только и сказал он.

– Вы знаете, что с ней произошло? Она умерла? Переехала? Люди не могут просто так… исчезнуть. – Я подняла глаза от страниц тома. Мне было страшно и не по себе. – Так ведь?

– Люди не исчезают, но их истории забываются, – мягко сказал он. – Только верные помнят.

– И вы помните.

Пастор кивнул.

– Ее забрали. Украли. – Он судорожно сглотнул. – Дикая Охота.

Мир сузился до единственной точки фокуса передо мной, до крошечного, устойчивого пламени фонаря. Все остальное погрузилось во тьму, и я чувствовала, будто падаю, по спирали лечу вниз, вниз, в пучину страха. Я попробовала вспомнить все, что знала о Дикой Охоте, – кто они, что они и почему скачут по земле, – но холодная пустота тревоги проникала в самое сердце моего вращающегося как водоворот разума. Рука потянулась к кольцу на шнурке, и ладонь ощутила успокаивающую прохладу украшения в форме волчьей головы.

– Как? – прохрипела я. – Почему?

Пастор ответил не сразу.

– Нет даже двух одинаковых рассказов о дьявольском войске. Одни говорят, что их появление предвещает какую-то ужасную катастрофу: чуму, войну или даже, – он скользнул взглядом по моему стиснутому кулаку, – конец света.

Я еще плотнее сжала кольцо Короля гоблинов.

– Другие говорят, что Охота скачет по странам, когда нарушается равновесие между раем и адом, между Подземным миром и землей, на которой мы живем, и тогда Охота прочесывает весь верхний мир и забирает то, что принадлежит им по праву. Древние законы обретают плоть: получают сталь, зубы и гончих псов, дабы взять то, что им причитается.

Пустота, растущая внутри, угрожала поглотить меня целиком.

– Жертва, – пролепетала я. – Жизнь девы.

К моему удивлению, он пренебрежительно фыркнул:

– Что за жертвоприношение из жизни девы? Сердцебиение? Дыхание? Прикосновение?

Думаешь, твое бьющееся сердце – величайший дар, который ты можешь отдать? Нет, смертный, твое сердцебиение – самое последнее, что есть на свете.

– Тогда что… – Я не договорила. Тогда ради чего была моя жертва? А его? Какую цену заплатил мой сдержанный юноша за то, что позволил мне уйти?

– О, дитя, – со вздохом сказал пастор. – Жизнь – это не тело, – он постучал по моей руке, той, в которой было зажато кольцо Короля гоблинов, – а душа.

– Я не… я не…

– Не понимаешь? – он покачал головой. – Чудные, дикие, странные, зачарованные – о них говорят, что они принадлежат Королю гоблинов. Их таланты – это фрукты Подземного мира, их гений, их страсть, их одержимость, их искусство. Они принадлежат ему, поскольку они – собственность Эрлькёнига.

Собственность Эрлькёнига. Именно так Констанца всегда нас и называла, меня и Йозефа, но я всегда думала, что она имеет в виду тех из нас, кто верит в Подземный мир.

– И Магду забрали из-за ее… талантов?

Лицо пастора помрачнело.

– Магду забрали потому, что она верила. Свидетельствовать об Охоте – безумие, а она уже была безумна.

Внезапно в моей голове пронеслась пугающая мысль.

– Что случается с теми, кто не верит?

Сквозь туман мерцающего света фонаря наши взгляды встретились.

– Думаю, ты знаешь, фройляйн.

Я знала.

Заколдованные.

Король стоит в роще, в плаще с капюшоном, высокий элегантный незнакомец. Он повернут ко мне спиной, его взгляд устремлен в сторону туманного облака, и выражение его лица одновременно и дерзкое, и грустное, когда вдруг воздух наполняет похожий на гром грохот копыт и лай охотничьих собак, напоминающий звон колокола.

Его черты скрывает тень, но пряди белых, похожих на перья волос выбиваются из-под капюшона, а в бледных глазах отражается странный, лишенный глубины свет. В отдалении очертания начинают сливаться в формы, проплывающие лохмотья тумана превращаются в знамена, а дымка – в гривы лошадей, в мужчин. Мужчин с копьями, щитами и мечами. Дьявольское войско.

Они идут, Элизабет.

Король властно вскидывает руку, как будто защищаясь от нападения. От этого броска капюшон соскальзывает назад и обнажает лицо, одновременно и уродливое, и красивое. Кожа плотно обтягивает скулы, темные узоры вьются вокруг линии волос, ушей, челюсти и шеи, и в тех местах, где тени запятнали кожу, она становится чернильно-черной. Темнота ползет по его горлу и охватывает подбородок, а на голове из косматого гнезда серебристых волос вырастают бараньи рога.

Он одновременно и мужчина, и чудовище.

В его бледных глазах когда-то жил цвет, в одном – синий, в другом – серо-зеленый, но теперь они бледные, такие бледные, что зрачки – лишь крошечная черная точка в море белого. Но бледнеют не только его глаза; бледнеют и его воспоминания, его мужская сила, его музыка. Он пытается ухватиться за них руками, которые однажды были стройными и элегантными. Руками музыканта. Руками скрипача.

Элизабет.

Но воспоминания проскальзывают сквозь его пальцы – скрюченные, сломанные, искалеченные. Его ногти почернели и стали похожи на когти, и в каждом пальце появилась лишняя фаланга. Он не может вспомнить звук ее голоса, ощущение ее кожи, запах ее волос, только короткий отрывок песни. Мелодию, мотив. Он напевает ее, чтобы оставаться в разуме, оставаться человеком.

Разве чудовища – это не искаженные смертные?

Стук копыт становится громче, наряду с лязгом стали и треском хлыста.

Не смотри, не смотри. Не смотри, иначе сойдешь с ума.

Король поднимает перед собой руки и закрывает ими лицо. Войско окружает его, оно одновременно и здесь, и не здесь. Опасная компания. Дикая Охота.

«Ее имя», – хором говорят они.

Король качает головой. Отдать ее имя Древним законам означает уничтожить последнее, что в нем остается человеческого, и он проглатывает ее имя, ощущая, как оно согревает пространство там, где однажды находилось его бьющееся сердце. Он ей обещал.

«Ее имя», – повторяет войско.

Он все еще удерживает его, отказываясь уступить. Он заплатит цену. Он понесет наказание.

В третий раз войско не спрашивает. Щелчок, кнут, и король запрокидывает голову в беззвучном реве от боли. Его глаза становятся чисто белыми, чернильные тени пятнами покрывают кожу и полностью поглощают ее. На голове вырастают витиеватые бараньи рога, на лице появляется чудовищное, грозное выражение. Он вскакивает на жеребца, который пятится назад, и испускает дьявольский крик, а его горящие глаза – две звезды на ночном небе. Затем он разворачивается и воспаряет в небеса, чтобы взять то, что принадлежит ему – принадлежит Эрлькёнигу, – и принести обратно в Подземный мир к Древним законам.

А пока он мчит верхом, его сердце продолжает отбивать ее имя.

Элизабет. Элизабет. Элизабет.

Польза бега

Я отправилась домой с мерой соли, которой нам должно было хватить на месяц, если, конечно, до нее не доберется Констанца. Рассказ старого пастора о Магде, Древних законах и дьявольском войске преследовал меня на обратном пути к гостинице, а призрачные копыта отбивали в ушах дробь. Обрывки истории плыли по поверхности моего разума, а я пыталась собрать их и удержать. Когда обрывки облаков наползали на лик луны, Констанца обычно говорила, что это души ушедших, которые примкнули к вечной охоте на небе. Что происходило с украденными? Что произошло с моей пратетей? Я подумала о Роще гоблинов, как мы ее назвали: ольха росла там словно по форме круга, и соблазнительные формы стволов и ветвей замерли, как конечности, в вечном танце.

Я дрожала, но совсем не от ледяного ветра, насквозь продувавшего плащ.

Говорят, что Охота идет по земле, когда нарушается равновесие между Подземным миром и верхним.

Я пересекла границу между мирами, уйдя прошлым летом от Короля гоблинов и своих клятв. Неужели мой уход проделал брешь в ткани мира, выпустив на свободу духов, упырей и жителей Подземного мира? Может, и мне угрожает опасность со стороны Дикой Охоты?

Мои руки были полны соли, но я чувствовала на груди вес кольца Короля гоблинов, которое подпрыгивало с каждым шагом, напоминая биение сердца. Если я нарушила древнее равновесие, тогда грош цена этому обещанию.

«Не оглядывайся», – сказал он. И я не оглядывалась. И не стала бы оглядываться. Но теперь я уже не была так уверена.

По пути домой я искала любые признаки новой жизни, легкие следы зеленого среди серого. Ничего не было видно: ночные заморозки уничтожали все нежные ростки, с трудом пробивавшиеся наружу. Но дни становились теплее. Я шла по тропе, под ногами чавкала грязь. Сезоны продолжали сменять друг друга, как было всегда и как будет впредь.

Но топот копыт все преследовал меня.

Заколдованные.

Я не знала, что сказать Кете. Или маме. Моя сестра пересекла завесу между мирами, но все же не принадлежала Эрлькёнигу. Она верила, но ее вера была простой и незамысловатой. Для нее реальное и нереальное разделяла пропасть, как барьер между верхним миром и королевством гоблинов. Она мягко шла под парусом по спокойной воде, не ведая ни водоворотов, ни вихрей. Я ей завидовала.

В такие моменты я скучала по брату больше всего.

Я подумала о загадочном письме, которое мы получили. «Маэстро Антониус мертв. Я в Вене. Приезжай скорее». Я бы решила, что оно вообще не от Йозефа, если бы не его неповторимый почерк. Недописанные слова, корявые соединения между буквами – рука мальчика, практиковавшего гаммы гораздо чаще чистописания.

Мне столько всего хотелось рассказать Йозефу. Столько всего я пыталась сказать в бесчисленной череде писем, которые пробовала написать, и в тех нескольких, которые на самом деле отправила. Груда черновиков, листы бумаги, преданные огню, а я все подбирала слова, находила их, зачеркивала, теряла, путалась. Так много вопросов, которые я хотела задать, и столько всего я хотела узнать, а еще хотела пожаловаться и объяснить, чтобы покончить, наконец, с этой растущей башней бессмыслицы.

Наконец, я поняла, что слов недостаточно. Музыка была тем языком, которым мы с братом владели лучше всего. Музыка пронизывала все наше существо; музыкальные темы заменяли нам предложения, части произведения – абзацы. Лучше всего мы разговаривали друг с другом тогда, когда говорили наши пальцы – мои на клавиатуре, его на струнах. Лишь своей игрой, а не буквами, я могла заставить Зефферля понять.

Но как заставить понять себя? Внутреннее беспокойство, тревогу. Ощущение неполноты и неудовлетворенности, разочарование вкупе с неспособностью выразить свои идеи на бумаге, будь то в словах или в песне. Я не поспевала за собственным разумом, мысли проносились мимо как в тумане, как пальцы, колотящие по нотам шестнадцатые без оглядки на темп.

Топот копыт становился все громче.

Я вдруг поняла, что это стучит не в моей голове – это настоящая лошадь, скачущая по улице. Я обернулась и заметила всадника, черный плащ которого струился за его спиной и напоминал крылья. Под полями шляпы виднелись светлые волосы и узкие, резкие черты лица. Он сидел верхом на черном жеребце с диким взглядом и оскаленными зубами – создание, вылетевшее прямо из пасти ада.

Мое сердце остановилось. Этого не могло быть – или могло?

Разумеется, это был не Король гоблинов.

Всадник промчался мимо, и я отпрыгнула в сторону, чтобы он меня не обрызгал. Я смотрела, как лошадь с всадником исчезают за поворотом дороги, ощущая при этом странную смесь облегчения и разочарования. Я не выспалась – вероятно, мой разум рисовал привидения там, где их не было. Тем не менее ожидание – надежда – что я снова увижу своего Короля гоблинов, кинжалом пронзило мою грудь. Этого не могло быть. Этого не может быть. Нужно идти дальше.

Каково же было мое удивление, когда лошадь с всадником галопом вернулись обратно.

Я стояла на обочине, ожидая, что они снова промчатся мимо, но при виде меня всадник замедлил бег, перевел скакуна с галопа на бег, затем на шаг и, наконец, остановил его.

– Фройляйн Фоглер? – спросил наездник.

– Д-да, – ошеломленно вымолвила я. – Она самая. Чем могу помочь?

Всадник не ответил, но полез в висевший на боку ранец. Курьер, догадалась я. Почтальон. Затем мое сердце подпрыгнуло. Йозеф!

Он достал маленький кожаный мешочек и нагнулся, передавая его мне. Мешочек оказался довольно тяжелым для своего размера и музыкально зазвенел, когда я взяла его в руки. Заинтригованная, я уже собиралась его открыть и посмотреть, что внутри, когда курьер протянул мне письмо.

Я выхватила письмо из его рук, забыв обо всем на свете и не заботясь о том, что помну края. Я так долго ждала слов – объяснений – от Йозефа, что мне было не до хороших манер или социальных условностей.

Тяжелая дорогая бумага источала едва уловимый сладкий аромат, который сохранился, несмотря на то, что письмо преодолело множество миль. На письме стояла официальная печать и герб с изображением цветка. Роза или, может быть, мак? Вряд ли брат мог отправить такое: бумага, чернила, аромат – все указывало на это, но я цеплялась за надежду, потому что мне хотелось верить, что брат отправит мне письмо. Напишет мне – действительно напишет, – а не забудет обо мне.

– От кого оно? – спросила я.

Но почтальон, исполнив свой долг, лишь слегка коснулся полей шляпы и ускакал прочь. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез вдали, затем взглянула на письмо, перевернула его, и мое сердце заколотилось от возбуждения и ужаса. Там незнакомым, элегантным почерком образованного человека было выведено:

Автору «Эрлькёнига».

– Все в порядке? – спросила Кете, когда я вернулась домой. На буфете лежала куча порубленных корнеплодов и засоленная свинина, а на печке выкипала в кастрюле вода. – У тебя такой вид, будто ты встретила призрака! – Она рассмеялась, но тут же осеклась, глядя на выражение моего лица. – Лизель?

Дрожащими руками я протянула сестре маленький кожаный мешочек.

– Это что – соль? – спросила она, нахмурившись.

– Нет. – Я выгрузила соль на стол, а рядом с ней положила кожаный мешочек. Он музыкально звякнул. – Возможно, это и есть наше чудо.

Кете задохнулась от возбуждения.

– Что это? Для кого? И от кого?

– Я думаю… – сглотнула я. – Думаю, это для меня.

Я подняла письмо, на котором яркими черными чернилами было выведено: «Автору “Эрлькёнига”». Едва ощутимый приторный аромат наполнил комнату и принял жуткие формы, смешавшись с запахом лука и зелени, исходившие от стряпни сестры.

– Должно быть, оно от очень важной персоны! – воскликнула Кете. – Взгляни на бумагу! И, – прищурилась она, – это что? Герб?

– Да. – При ближайшем рассмотрении я все же решила, что на гербе изображен мак, а не роза. Как странно.

– Ну, ты собираешься читать или нет? – Сестра вернулась к приготовлению ужина. – Давай узнаем, что загадочному аристократу потребовалось от автора «Эрлькёнига», а?

Я сломала восковую печать и развернула бумагу.

– «Дорогая мадемуазель Фоглер, – вслух прочла я. – Простите меня за этот в высшей степени неподходящий и неправильный метод общения. Мы с Вами незнакомы, но, прошу Вас, не пугайтесь, когда я скажу, что чувствую, будто мы с Вами друг друга знаем».

– О! Тайный поклонник? – поддразнила меня Кете. – Лизель, коварная девчонка!

Я метнула на нее грозный взгляд.

– Ты хочешь, чтобы я читала, или нет?

– Прости, прости, – сказала она. – Продолжай.

– «В прошлом месяце мне довелось побывать на одном концерте. Там было исполнено необычное музыкальное произведение, которое сыграл на скрипке необычный юноша. Я не в силах в полной мере описать, как сильно тронула меня эта музыка и какой огромный резонанс вызвала, как будто ноты коснулись оголенного нерва моей души».

У меня перехватило дыхание. Необычное музыкальное произведение, исполненное необычным юношей.

Йозеф.

Сестра многозначительно хмыкнула, и я кашлянула, заставляя себя читать дальше.

– «Признаюсь, меня охватила одержимость Вашей работой. Ни один человек в Вене не смог назвать мне имя композитора, но все говорили, что упомянутое произведение было опубликовано в скрытой коллекции работ, которые перед смертью собрал Джованни Антониус Росси. Этот пожилой человек был мне хорошо знаком, и я могу точно сказать, что не очень-то много слышу от него в этой пьесе, если не сказать – вообще ничего».

Должно быть, Йозеф взял мою маленькую музыкальную пьесу и опубликовал ее под именем маэстро Антониуса. Честно говоря, это имело смысл, поскольку старый виртуоз был известным и уважаемым музыкантом. Но какой бы благодарной я ни была за то, что моя работа нашла своих слушателей, тот факт, что «Эрлькёниг» опубликован не под моим именем, терзал и мучил меня, и червь недовольства разъедал мое сердце.

– «Молодой скрипач оказался таким же загадочным, как и Вы, мой дорогой гений, – продолжала я. – После того как старый виртуоз скончался, он и его помощник бесследно исчезли. Боюсь, мне придется взять дело в свои руки».

Смутная тревога переросла в нехорошее предчувствие. Надвигающееся предощущение вторжения, насилия, нарушения границ моего личного пространства выползало из слов автора виноградными лозами, угрожая задушить меня тревогой и смятением. Я продолжила читать молча.

«К несчастью, после смерти маэстро Антониуса блестящий юный скрипач и его темнокожий аккомпаниатор исчезли. Ваши письма были обнаружены среди вещей старого виртуоза. Мне удалось заметить, что письма адресованы Францу Йозефу Фоглеру, и я их сохранил, не позволив им, непрочтенным, оказаться на помойке. Письма были датированы несколькими месяцами ранее и снабжены любопытной подписью: «автор “Эрлькёнига”».

Я не шевелилась. Исчезли? Я подумала о тревожных призывах Йозефа, о том, как он умолял меня приехать к нему в Вену. Сердце сжалось от острого чувства вины. Я должна была ответить ему раньше. Я должна была найти способ приехать к нему. Я должна была прикладывать больше усилий, чтобы оставаться на связи, я должна была, должна была, должна была…

– Что, Лизель? – спросила Кете. – Что там? Ты меня пугаешь.

Дрожа всем телом, я прокашлялась и принялась читать дальше вслух:

– «Я… я не стану гордиться своими дальнейшими действиями, но мне нужно было… нужно было знать, кто является композитором этого произведения. Я… я…» – но голос подвел меня, совершенно угаснув.

«Мне пришлось прочесть одно из посланий, – говорилось далее в письме. – Простите меня, мадемуазель, за столь грубое вторжение в Вашу жизнь, но мне сразу же открылась природа Ваших отношений с герром Фоглером – а именно, что Вы его сестра и муза.

Мои руки дрожали так сильно, что я с трудом разбирала слова на странице.

«Испугавшись, что у них нет друзей и они одни в целом мире, я приложил все усилия, чтобы узнать местонахождение Вашего брата и его компаньона. Не бойтесь, мадемуазель: они в безопасности и обеспечены Вашим верным и самым преданным покровителем и устроителем их карьеры. Теперь, если Ваше сердце сумеет простить чрезмерного поклонника Вашей музыки за это нарушение доверия, поторопитесь приехать к нам в Вену. Такому таланту как Ваш, негодно пропадать в захолустном баварском городке, он должен быть оценен и признан. Средства, влияние, власть – я, Ваш добрый благодетель, выкладываю перед Вами все, чем обладаю. Я не обижусь, если Вы откажетесь от моего предложения, но все же постараюсь уговорить Вас его принять, поскольку надеюсь познакомиться с замечательным разумом, скрывающимся за столь необычной, загадочной музыкой.

В качестве знака доброй воли посылаю Вам денежные средства в размере пятидесяти флоринов, которые Вы можете потратить на свое усмотрение. Потратить их так глупо или так разумно, как Вам захочется, ибо они – мой подарок Вам, благодарность за дар Вашей музыки. Однако если Вы решите потратить их на проезд дилижансом до Вены для Вас и Ваших родных, назовите мое имя доверенному лицу в Вашем городе, и он посодействует в том случае, если понадобятся дополнительные средства для того, чтобы начать здесь новую жизнь.

Искренне Ваш, граф Прохазка фон унд цу Сновин».

– Лизель! – напомнила о себе Кете. – Лизель!

Письмо выскользнуло из моих онемевших рук и, порхая, устремилось к полу. С отчаянным вздохом отложив нож, Кете подхватила лист бумаги, прежде чем он коснулся земли, и сама прочла слова нашего незнакомца-благодетеля.

– Я просто… боже мой… как… – Сестра никак не могла сформулировать фразу, нить, связывающая ее мысли, рвалась, рассеивая слова. Она подняла на меня взгляд, ее голубые глаза светились радостью, облегчением и… надеждой. Она светилась ярче солнца, и мне пришлось отвернуться, чтобы не ослепнуть. На глаза навернулись слезы, и я сказала себе, что дело не в облегчении, а просто сестра ослепила меня своим сиянием. – Неужели это возможно?

Я покорно взяла кожаный мешочек и открыла его. Золото засверкало в лучах послеполуденного солнца, и я высыпала монеты на стол. Кете едва не задохнулась от восторга.

– Что это значит? – вскричала она.

И правда – что это значило? Я через силу улыбнулась, хотя произошедшее порядком выбило меня из равновесия. Конечно, под онемелостью, вызванной шоком, таился источник радости и предвкушения, но все вокруг было похоже на сон. Все развивалось медленно и нереально, как будто я продолжала дремать, застигнутая врасплох на границе сна и пробуждения. Передо мной открылся путь, которого я прежде не видела. Я хотела сочинять музыку. Я хотела отсюда сбежать. Было время, когда я была Королевой гоблинов, когда мои прихоти имели вес, когда я могла лепить мир по своему желанию, и теперь такая возможность выстроилась передо мною, как дорожка из домино.

Но если я чему-то и научилась, будучи невестой Эрлькёнига, так это тому, что за все нужно платить.

– Это… это подарок судьбы! Подумай, сколько всего мы сможем сделать для гостиницы! – Кете пересчитала пятьдесят флоринов с дотошной аккуратностью нищего. – …Сорок семь, сорок восемь, сорок девять, – она счастливо рассмеялась. – Пятьдесят!

Я поняла, что уже целую вечность не слышала ее смеха, раскатистого, звонкого и яркого, как колокольчик, постоянно звучавшего в стенах гостиницы. Я осознала, как сильно рассчитывала на то, что ее смех сумеет прогнать из моего сердца штормовые тучи.

– Конечно, ты поедешь со мной в Вену, – сказала я. Это был не вопрос.

Кете моргнула, удивленная внезапной сменой темы.

– Что?

– Ты поедешь со мной в Вену, – повторила я. – Правда?

– Лизель, – протянула она, и в ее глазах сверкнули слезы. – Ты уверена?

– Разумеется, я уверена, – сказала я. – Это будет прямо как Идеальное Воображаемое.

Она снова рассмеялась, и этот звук был таким же чистым, как звон весеннего утра. Игра «вот если бы…», в которую мы с сестрой играли маленькими детьми, была способом провести время, расширить пространство, ограниченное болью и страданиями повседневности. Мир, в котором мы становились принцессами и королевами, мир, настолько же красивый и волшебный, как тот, что создавали мы с братом.

– Только представь себе, Кете, – я взяла ее за руку. – Нас ждут конфеты и красивые юноши.

Она захихикала:

– А еще шелк, и бархат, и парча, в которые мы оденемся!

– Каждый вечер приглашение на новый бал!

– Маскарады, оперы, вечеринки и танцы!

– Schnitzel[14] и Apfelstrudel[15] и турецкий кофе!

– Не забудь шоколадный торт, – добавила Кете. – Твой любимый.

Я рассмеялась и на мгновение позволила себе представить, что мы снова – маленькие девочки, и наши желания и мечты так же тесно переплетены, как наши пальцы.

– А что, если… – мягко сказала я.

– Не если, – яростно поправила меня сестра. – А когда.

– Когда, – повторила я, продолжая улыбаться.

– Ну же, – сказала Кете, вставая. – Пойдем, скажем маме. Мы едем в Вену!

Вена. Слова, слетавшие с наших губ, вдруг перестали быть просто желанием и превратились в возможность. Мне было радостно и… страшно. Я подумала о маниакальных, безудержных фантазиях, которые плела, и о том, насколько меня пугает неизвестность того, что мы там найдем. Я сказала себе, что мой страх вызван тем, что мы не знаем в Вене никого кроме Йозефа и Франсуа, что потеряемся одни в большом городе без друзей и родных. Чего я не сказала себе, так это того, что это было предостережение, услышанное мною от лица, сотканного из гоблинских пальцев, и обещание, в исполнении которого я не была уверена.

Ты не можешь покинуть Подземный мир, смертная, не заплатив цену.

Я смотрела на сломанную восковую печать, на разорванный пополам цветок мака и спрашивала себя, не ступили ли мы на неверный путь.

В доме завелся кобольд, по крайней мере так заявляли девушки Одалиски. Злобный маленький дух, которому нравилось их разыгрывать – красть безделушки, путать ботинки, перемазывать шелка и ленты пылью и грязью из сада. В небольшом доме, где царствует женский пол, такое случается нередко. Разрезанное платье, порванное кружево – женщины склонны сводить друг с другом счеты.

Но эти фокусы не были проявлениями обиды и мести за неверного любовника, равнодушного клиента или неоплаченную услугу, утверждали девушки Одалиски. Эти шалости были жестокими, своевольными причудами невидимого духа. Происшествия случались ни с того ни с сего – значит, в их основе лежали не раздор, не разногласия, не озорство, а злобный умысел. Элиф потеряла кольцо своей матери с жемчужиной. Духи Алоизии подменили кошачьей мочой. Исчез миниатюрный портрет покойного мужа Одалиски из ее медальона. Безжалостный кобольд безошибочно определял больные места каждой из них и не щадил никого.

Мария и Каролина начали носить в карманах железо. Эдвина и Фатимат смастерили обереги, отпугивающие глаз зла. Сама Одалиска стала сыпать вдоль порогов соль, но никакое заклинание, никакой предрассудок не помогал держать духа в узде.

«Все бесполезно», – произнес Йозеф отдаленным, туманным голосом. Чудовище в зеркале.

К этому времени все уже привыкли к тому, как замысловато светловолосый юноша излагает свои мысли. Он никогда не выглядел привязанным к настоящему и как будто ступал по эфиру и воздуху, а не по земле. Йозеф не был ни невинным, ни непорочным – в конце концов, он ведь жил в публичном доме, – однако вокруг него сохранялась аура неприкосновенности или дистанции, делая его одновременно и притягательным, и отталкивающим. Его можно было часто увидеть слоняющимся по комнатам и коридорам борделя в самые странные часы ночи, молчаливого, как призрак. В те редкие мгновения, когда он заговаривал, его слова воспринимались как пророчество – такое же загадочное, как слова оракула.

Не кобольд, а король. Он скачет верхом впереди смерти. Моей смерти.

Девушки с сочувствием и жалостью качали головами. «Потерянный, – говорили они. – Одурманенный опиумом». И затем тихо добавляли: «Не от мира сего».

И действительно: дни шли, и Йозеф все больше отдалялся от действительности. Франсуа с отчаянием наблюдал за тем, что время как будто уменьшало его компаньона, съеживая его физическое тело, словно не предназначенное для этого мира. Солнечный свет в волосах Йозефа побледнел и превратился в бесцветное золото рассвета и заката, а синева летнего неба в его глазах потускнела и стала похожа на облачную зимнюю серость. Он стал долговязым и слишком высоким, его бледная кожа плотно обтягивала выступающие кости. Он был дуновением, сущностью, бродягой, и Франсуа хотелось лишь одного – снова вдохнуть в легкие своего возлюбленного жизнь и любовь.

Теперь их связывала только музыка, трос, который с каждым днем становился все слабее и тоньше. Поначалу они играли сюиты Вивальди и концерты Гайдна, Моцарта и даже выскочки Бетховена, чаще всего ради увеселения клиентов дома.

«Теперь я – модное заведение», – провозглашал бордель Одалиски.

«До тех пор, пока не взвинтишь цены!» – отвечали клиенты.

Но даже в своей игре Йозеф как будто куда-то ускользал. Его ноты оставались точными и чистыми, как всегда, но душа во время исполнения мелодий находилась не здесь. Его музыка была так же прекрасна, как и прежде, только теперь она стала менее весомой, менее… человечной. Франсуа закрыл глаза и отвернулся.

Поздно ночью в доме можно было услышать, как он наигрывает меланхоличные мотивы и мелодии детства, оставшегося позади и потерянного. Девушки Одалиски тоже бодрствовали до рассвета, но такой уж была природа их торговли. Пространство между сделками, тишина между вздохами – вот где жил Йозеф. Ему нравилось стоять перед зеркалами в комнатах девушек, наблюдая за тем, как мягко изгибается его рука, как бегут пальцы по шее скрипки. Иногда он даже не понимал, где отражение, а где реальность, поскольку чувствовал себя так, будто живет под стеклом, по другую сторону чувства, по другую сторону дома.

Пока однажды стекло не исчезло.

Йозеф не играл «Эрлькёнига» со дня своего последнего публичного выступления, с того дня, когда его в последний раз видели в венском высшем свете. Он боялся чувств, которые вызывала в нем эта композиция: не только тоску по дому, но ярость, отчаяние, разочарование, бессилие, печаль, скорбь и надежду. При маэстро Антониусе он играл эту багатель тайком, делясь музыкой с Франсуа словно секретом. Тогда «Эрлькёниг» казался ему и пристанищем, и бегством, и спасительными объятиями его сестры.

Но теперь в этом произведении чувствовался упрек. Надлом. То, что он вообще испытывает эмоции, делало его уязвимым, ранимым, и Йозеф впадал в приятное оцепенение. Он видел печаль Франсуа, но не разделял ее. Он жил под стеклом, потому что там было безопасно.

Этой ночью он решил вскрыть старые раны.

По своему обыкновению он встал перед зеркалом и заиграл. Едва смычок коснулся струн, как мир изменился. Комнату наполнил аромат хвои и влаги, глубокой зелени спящих лесов и земли. Тени сделали зеркально-синюю ночь еще непрогляднее, и он увидел стоявшего перед ним высокого элегантного незнакомца, который, как и он, играл на скрипке.

Йозеф не ощутил ни страха, ни удивления, но человек напротив показался ему смутно знакомым. Это была фигура из его снов, близкая, словно старый друг. Незнакомец был в плаще и капюшоне, его лицо размывала темнота, но длинные руки и пальцы двигались в унисон с движениями Йозефа. Нота к ноте, фраза к фразе – мелодия звучала в унисон.

Понемногу Йозеф почувствовал, как просветлел его дух. Дверь была открыта, и впервые за долгое время он присутствовал в настоящем. В ушах раздался едва уловимый, но настойчивый грохот. Топот копыт? Или биение его сердца?

Незнакомец находился в комнате, невероятно напоминавшей ту, в которой играл Йозеф. Юноша восторженно наблюдал за тем, как второй скрипач, повернувшись, принялся разглядывать комнату, где-то подобрал гребень для волос, где-то ленту. Он положил в карман кольцо, монету, туфельку. Распутал платок, завязал узлы на корсетных веревках и спрятал коробочку с пудрой на полку, туда, где ее никто не найдет. Незнакомец повернулся к Йозефу, и луч света осветил заостренные уголки его волчьей усмешки. Он мягко приложил палец к губам, и Йозеф заметил, что невольно повторил это движение, словно сам был отражением. На таком близком расстоянии длинные, элегантные ладони скрипача оказались скрюченными и странными, и Йозеф увидел, что в каждом пальце есть лишняя фаланга.

– Кто ты такой? – прошептал он незнакомцу.

Тот поднял голову. Светлые кудри, выбившиеся из-под капюшона, насмешливый наклон подбородка. Йозеф кивнул, и незнакомец ухмыльнулся еще шире. Медленно, осознанно он поднес пальцы с лишними фалангами к краю шляпы и столкнул ее с головы.

На Йозефа смотрело его собственное лицо.

Кобольд, монстр в зеркале – это был он.

Сердце Йозефа колотилось все громче и громче, пока не заглушило все остальные звуки и чувства. Он рухнул на пол, и в этот миг на фоне луны пронеслись тени, призрачные всадники в призрачной погоне.

А снаружи женщина с зелеными, сиявшими в темноте глазами смотрела, как колеблются и дрожат облака, пролетая над борделем Одалиски, и на ее губах играла едва заметная, удовлетворенная улыбка охотницы.

Вихрь в крови

На следующий день я отправила нашему загадочному новому покровителю ответ. Мама обрадовалась новостям и впервые за целую вечность я увидела ее улыбку. Годы отступили с ее лица, смягчив борозду, которая навсегда поселилась между ее бровями с тех пор, как умер папа. Ее синие глаза сияли, щеки разрумянились, и я вспомнила, что наша мама – все еще красавица. Кое-какие гости, должно быть, тоже это заметили и втихаря любовались ею.

Граф Прохазка был, наверное, и в самом деле очень богат, потому что, когда мы назвали его имя доверенному лицу в городе, нам выдали в кредит безбожную сумму денег. Их хватило на дилижанс, багаж и гардероб, и все равно еще кое-что осталось. Я расплатилась с нашими поставщиками в городе, установив новые схемы кредитования для мамы и гостиницы, и мы с Кете позволили себе по маленькой роскоши. Кете купила обрезки ткани для милой новой шляпки, а я – бумагу и новый набор аккуратно подрезанных перьев. Это ничего, что я не сочиняла музыку и не прикасалась к сонате Брачной ночи с тех пор, как вернулась из Подземного мира; я могла писать в Вене. Я буду писать в Вене.

Следующие несколько недель пронеслись как в тумане. Мы плыли в бесконечном потоке приготовлений, на которые уходило все наше время. Я старалась упаковать наши скромные пожитки, выбирая из них те, с которыми легко путешествовать. Я собрала одежду, обувь и пару безделушек, которые чудом остались у нас и не были проданы ростовщику в уплату папиных долгов.

– Что ты собираешься делать со своим клавиром? – спросила Кете. Мы стояли в комнате Йозефа и разбирали мои вещи. – Может, попросим графа отправить за ним, как только мы там обоснуемся? Или ты намереваешься продать его до отъезда?

Я об этом еще не задумывалась. Если честно, я о музыке вообще почти не думала.

– Лизель, – сказала Кете. – С тобой все в порядке?

– Конечно, – ответила я, делая вид, что разбираю свои ноты. – А что?

Она провела пальцами по выцветшим клавишам из слоновой кости. Она нажала на одну ноту, потом на другую, но я чувствовала, что смотрит она на меня. Фа-соль-ми-ре-диез. Ля-ля-ля-фа-диез. Она играла без мелодии, просто так, бесцельно, и меня охватило жгучее чувство зависти. Я завидовала ее свободе, легкомыслию, равнодушию. Для моей сестры музыка была лишь шумовым фоном.

– Просто, – сказала она спустя некоторое время, – я давно не слышала, как ты играешь. Вот и все.

– Я была занята.

– Ты всегда занята, – заметила она. – Но прежде это тебя не останавливало.

Я почувствовала укол – вины, стыда и разочарования. Разумеется, Кете была права. Как бы сильно я ни уставала к концу дня, как бы плотно ни были заполнены мои часы приготовлением пищи и уборкой, я всегда умудрялась находить время для музыки, волшебства и Короля гоблинов. Всегда.

– Удивительно, что ты заметила, – угрюмо сказала я. – Я думала, тебе все равно.

– То, что у меня нет твоих талантов, не означает, что я не замечаю и что мне все равно, – сказала она. – Я ведь знаю тебя.

К моему ужасу, я почувствовала, как глаза наполнились слезами. Я погрязла в повседневности и находила тысячу оправданий своему нежеланию сесть и сочинять музыку столь долгое время, что забыла, что моя музыка – это рыдающая рана, которая не затянется. Доброта Кете была как антисептик, и он жалил и разъедал мою рану.

– О боже, Лизель, – сказала она, пораженная. – Я совсем не имела в виду…

– Нет, нет. – Я тайком вытерла щеки. – Все в порядке. Ты ничего не сделала. Я просто устала, вот и все. Неделя выдалась слишком долгой.

Пронизывающий синий взгляд Кете был преисполнен терпения, но я не стала углубляться в эту тему. Часть меня желала, чтобы я призналась и доверилась ей полностью. И рассказала ей, что давным-давно не играла и не сочиняла потому, что не могла сделать над собой огромное усилие, не могла заставить себя сесть, работать, трудиться. Ведь когда бы я ни работала над своим magnum opus[16], я чувствовала рядом присутствие другого – его прикосновения, его поцелуи, ласки. Потому что боялась, что она меня не поймет; или – что еще хуже – поймет.

– Все в порядке, – повторила я, и почувствовала, как горло щекочет неуместный смешок. – Ну же, почему бы нам не сыграть в Идеальное Воображаемое, пока есть время и мы не заняты скучной уборкой и упаковкой вещей? Я начну. Как только мы приедем в Вену и обоснуемся в наших новых апартаментах, граф Прохазка закатит в нашу честь бал. Там будет Йозеф, он исполнит мой самый новый концерт. Возможно, его друг Франсуа тоже там будет, и они сыграют дуэтом. А ты… на тебе будут самые изысканные наряды и украшения, и самые завидные холостяки Вены будут соперничать за твою руку, забрасывая нас шоколадом, конфетами и… Ой!

Сестра ущипнула меня. Снова. Это, кажется, превращалось в привычку. Кете убрала с моего лица прядь волос и нахмурилась, заглянув мне в глаза.

– Когда ты в последний раз спала? – спросила она.

Я опустила взгляд на свои руки и сжала их в кулаки, противясь желанию спрятать их в карманы передника.

– Лизель.

Я закрыла глаза.

– Это… это Король гоблинов? – мягко спросила она.

Я вздрогнула.

– Нет, – поспешно выпалила я. – Нет. Конечно, нет. – Возможно, это была неправда, но и не совсем ложь.

Кете молчала, но я ощущала на себе ее взгляд.

– А что, – сказала она через некоторое время, – если ты бежишь не в Вену, а прочь от королевства, от которого давно хотела освободиться?

Я порывисто вздохнула и открыла глаза, как будто сестра вытащила из моего сердца занозу, о существовании которой я даже не подозревала. – Кете, я… – Но мой голос ослаб, и я замолкла при виде жалости на ее лице.

– Ты можешь бежать к чему-то или от чего-то, но ты не можешь делать и то и другое одновременно, – нежно сказала она.

На моих ресницах засверкали слезы, но я сдержалась.

– Кто сказал, что я вообще бегу? – сказала я и принужденно рассмеялась. Смех Кете теперь казался гораздо более легким, и я хотела, чтобы она улыбнулась, пошутила, отвела взгляд от мрачных уголков моей души, чтобы они не закрывали ей солнечный свет, не вызывали ее сочувствия.

Но сестра не рассмеялась.

– А, – мягко протянула она, – но какой смысл бежать, – она подняла голову и посмотрела мне в глаза, – если ты на неверном пути?

По мере того как проходили недели и близился час отъезда из гостиницы, слова моей сестры жалили меня как иголки, оставляя дыры в устраивающем меня прежде решении отказаться от сочинительства и наполняя меня чувством вины и обиды. Кете заставила меня увидеть, что я перестала сочинять, что неспособна заставить себя сесть и играть, и это было мне отвратительно. Куда проще было верить в красивую ложь – что я слишком занята, слишком устала, слишком озабочена, слишком что угодно, но только не то, что мне страшно вновь вернуться к сонате Брачной ночи.

Но правда была куда более безобразной.

Я не хотела работать над сонатой Брачной ночи.

Понять, что меня страшит, было несложно. Столь многое терялось в процессе переноса идей на страницу, что меня преследовал страх: музыка, которую я исполняла, могла проиграть в сравнении с музыкой, звучавшей в моей голове. У меня не хватало навыков, не хватало опыта, я была недостаточно хороша.

Но прежде я справлялась с подобными страхами. Я провела год в Подземном мире, вскрывая свою плоть и обнажая свои неуверенность и страхи перед самой собой, чтобы научиться смотреть на них без дрожи. Я с храбростью и мужеством отбрасывала сомнения, а теперь только и делала, что сдавалась.

Чего я не могла вынести, так это надежды.

«Не оглядывайся», – сказал мне Король гоблинов. И я не оглядывалась. Но пусто́ты, оставленные одиночеством в моей душе, на грани сна и пробуждения, были настолько велики, что поглощали меня целиком. Проигрывание сонаты Брачной ночи вызывало призраков, как буквальных, так и метафорических.

Я могла с ними смириться. Я могла проводить время за клавиром по-другому, с другими композиторами, исполняя другие музыкальные произведения. Однако бездна взывала ко мне при виде этих черных и белых клавиш, соблазн нарушить свои обещания и убежать назад, назад, назад.

Дилижанс, который должен был доставить нас в Вену, прибывал через три дня. Почти все приготовления были завершены, оставалось лишь разобрать хлам, осколки нашей жизни. Для Кете это были ленты, обрезки и другие фрагменты нарядов и безделушек, а для меня – мой клавир.

Нам удалось продать инструмент богатому купцу из города, который накопил достаточно, чтобы у него возникло желание наполнить свою жизнь музыкой. Он даже умудрился выписать репетитора для жены и дочерей из самого Мюнхена. Поначалу мы договорились, что клавир заберут после нашего отъезда, но купец передумал и нанял фургон и несколько пар рабочих рук, чтобы доставить клавир в свой дом уже на следующий день.

Мне предстояла последняя ночь с клавиром; я должна была попрощаться с ним, как с истинным другом.

После того как все постояльцы гостиницы уселись ужинать, я села на табурет, одновременно и ощущая неловкость, и не испытывая ее. Деревянное сиденье было таким, как всегда, но все же как будто другим, новым. Я заново открывала для себя инструмент, пробуя его свежими пальцами и окидывая свежим взглядом. Я и забыла, что прежде считала его чем-то само собой разумеющимся.

Лунный свет посеребрил мой мир, осветив пожелтевшую слоновую кость и черные клавиши пианино и сделав их тускло-серыми. Я провела ладонями по клавишам и остановилась. Мои пальцы наполнились тяжестью несыгранных нот. К шее едва слышно прикасались ветки, невидимые пауки поползли по позвоночнику, неуловимый ветерок заиграл с волосами. Я содрогнулась, пытаясь освободиться от паутины сомнений. Груз обещания тяжело давил на грудь, свисая со шнурка на шее. Кольцо с волчьей головой. Его кольцо.

Я сыграла несколько аккордов, мягко и спокойно, хотя находилась довольно далеко от центральной части гостиницы, в бывшей комнате Йозефа, и гости не могли меня услышать. Я прошлась по нескольким гаммам, разогревая пальцы, после чего приступила к экзерсисам Клементи[17]. Я, как могла, бежала другой песни, другой мелодии, прорывавшейся на передний план моего разума.

Чем дольше я играла, тем легче мне становилось. Мой дом не наполнили призраки, в нем не воплотились ни сожаления, ни тоска. Но воспоминания хранил не только разум, но и мышцы, пальцы, сердце. Медленно, но верно музыка начала меняться.

Соната Брачной ночи.

Нет. Я отогнала свои мысли от прошлого и повернула их в сторону будущего, моего брата, Вены.

Вена. Город, где можно сходить на самый последний концерт Гайдна, увидеть последнюю пьесу Шиканедера[18] в Виденском театре[19] или пообщаться с величайшими умами нашего времени в бесчисленных кофейных домах или салонах. Вена, улицы которой наводняли художники и философы, и их беседы текли словно вино. Вена, где не было священных мест, не было уголков, где верхний мир и Подземный встречались.

Где Йозеф был свободен.

Где я могла бы стать свободной.

Я сжала кулаки, выжав из клавира кислые ноты. Нет. Я не буду. Я не стала бы.

И все же, словно лодка, несущаяся против течения, я снова погрузилась в музыку. Свою музыку. В памяти и в подсознании скрипка начала играть вторую часть музыкального произведения, адажио. Я закрыла глаза и позволила увлечь себя в море.

Позволила себе утонуть.

Элизабет.

За опущенными веками рождались образы. Длинные, изящные пальцы на шее скрипки, мягкое движение согнутой руки, тело, то поднимающееся, то опускающееся в плену музыкального прилива.

Я играла.

Работать над сонатой было так же легко и так же трудно, как, например, уснуть. Мое тело инстинктивно знало, как это делается, даже если забыл разум. Мои пальцы сами находили верные клавиши, время от времени прокладывая новые тропы, выискивая новые аккорды. Сочинение музыки – это процесс проработки идеи, сбор отрывков мелодий, звука, ритма и гармонии. Усовершенствование фраз, пауз и размеров. Черновики на черновиках, пока, наконец, не рождается тема, история, решение.

У меня не было решения.

Элизабет.

Рядом со мной на табурет опустилось что-то тяжелое. Аромат хвои и дремучих лесов наполнил комнату, оттененный нотами зимнего льда, хотя на улице уже давно шли весенние дожди. Мое дыхание стало неглубоким и частым, пока я тщетно пыталась утихомирить грохот своего мятущегося сердца.

Элизабет.

Студеный ветерок, едва уловимое дыхание, шепот в ухо. Король гоблинов всегда называл меня Элизабет.

– Будь, ты, со мной, – прошептала я в наполненную шепотом темноту.

Я затрепетала всей кожей, когда чья-то нежная рука убрала волосы с моего лица, а губы мягко прижались к щеке. Моя рука вспорхнула к лицу, как будто я могла пальцами поймать его поцелуй.

– Mein Herr,[20] – сказала я дрожащим голосом. – О, mein Herr.

Ответа не было.

Мне бы хотелось, чтобы я знала его имя и позвала его. «Ты не можешь любить мужчину, у которого нет имени», – сказал он. Он думал, что делает мне доброе дело. От мужчины, каким он был, теперь осталась лишь тень, а его имя более не принадлежало ему, отданное Древним законам в качестве жертвы, которую он заплатил за то, чтобы стать Эрлькёнигом. Но это было не доброе дело. Это было жестоко – жестоко находиться здесь, в верхнем мире, одной, живой, без него. Жестоко отказаться от нашей общей истории.

– Пожалуйста, – хрипло сказала я. – Будь, ты, со мной. Пожалуйста.

Резкий вздох. Удушье от боли. Банкетка, явно застывшая под чьим-то весом рядом со мной, стала легче, и я ждала, что снова почувствую объятия Короля гоблинов.

Но когда я открыла глаза, в комнате было пусто.

В ней всегда было пусто.

Я закрыла лицо руками и заплакала.

Мягкий шорох ветвей, которые касаются друг друга на зимнем ветру, донесся до моего слуха. Я вспомнила о Веточке и Колютике, моих камеристках, о том, как их длинные, скрюченные пальцы стучат по сухим, чешуйчатым ладоням. Гоблинские аплодисменты.

Я вскочила на ноги.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Ответом мне была тишина, но не абсолютная тишина, не такая, как прежде. Я пересекла комнату, вытянув перед собой руки. Гротескные, нездешние твари исчезли и превратились в шторы, стулья и другие обыденные предметы.

Я была одна.

И все же.

Нужно было поспать. Усталость подорвала мои силы, разрушила мою защиту, как прилив разрушает плотину, сделав меня уязвимой перед вихрем в моем собственном сердце. Я разделась до ночной сорочки и, дрожа, быстро юркнула в постель.

Темнота поглотила мои глаза, но сон не шел. Я достигла его берегов, прикладывая усилия и плывя к покою, но он оставался недоступным. Я отчаянно хотела отдохнуть, усыпить глаза, разум и сердце.

Усыпить глаза, разум и сердце.

Не думай. Чувствуй.

– О, mein Herr, – вздохнула я. – Жаль, что я не могу. Жаль, что не могу.

Когда мой разум перешел в объятия сна, я ощутила тяжесть имени на своем сердце. Я сомкнула ладонь вокруг его кольца на шее и попыталась проснуться, попыталась вспомнить, но оно ускользнуло прежде, чем пришли сны.

Она зовет его.

Чудовище поднимает голову, когда из верхнего мира просачиваются звуки музыки. Охота утомила его, а руки и зубы покрылись серебром от душ неверующих. Его бледно-голубые глаза сияют от удовольствия, когда он вспоминает вкус жизни, солнечного света, дыхания и страсти, вкус, который пузырьками взрывался на его языке. Даже теперь они щекочут ему горло, и он запрокидывает голову со смехом, восторгом, неистовством и дикой несдержанностью.

Она зовет на помощь.

С тех пор, как они начали свою вечную поездку по небу, к их бессмертной компании присоединились еще несколько. Танцовщик в роще, певец за кулисами, художник в студии, пророк на аллее. Охота утащила их прочь на бессмертных лошадях сквозь завесу, но живой не в силах перенести перехода. Барьер становится оружием, лезвием, кинжалом в его руке. Невинная кровь проливается, когда принадлежащий Эрлькёнигу присоединяется к дьявольскому войску. Капли падают на землю и расцветают алыми лепестками, как маки на поле. Последние фрагменты живого, они – это все, что остается от людей, которыми они когда-то были.

Проходя через бесконечные пустынные коридоры, чудовище скользит от тени к тени, череда гоблинов крадется вслед за ним. Всю долгую ночь его руки несли меч и щит, а теперь сжимают скрипку и смычок. Подземный мир перестраивается и преобразуется по его воле, но впервые за целую вечность он оказывается в комнате, увешанной зеркалами, с клавиром в центре. Приемная комната.

Камин потух, зеркала потрескались, инструмент покрыт пылью и не настроен, но она все продолжает звать его сквозь завесу.

«Будь, ты, со мной».

Он прижимает конский волос к струнам и позволяет теплому, бархатному голосу скрипки заполнить пространство между ними. Зеркала вокруг отражают не приемную, а тесное и грязное помещение, забитое чемоданами, бумагами и всякой всячиной.

В центре комнаты – девушка. Женщина. Она сидит за клавиром, закрыв глаза, и наигрывает их мелодию. Их историю.

Элизабет.

Ее образ в пламени свечи мерцает, колеблется и дрожит, отражение, которое виднеется на краях пятна света. Охваченные любопытством тени извиваются и корчатся, и чудовищу неимоверным усилием удается их сдержать.

«Пожалуйста, – шепчет он. – Пожалуйста, позволь мне иметь только одно это».

Он играет, и тьма отступает. От его кожи, от волос; бараньи рога на голове становятся легче. Мир наполняется цветом, как и его глаза, один синий, один – зеленый, и чудовище вспоминает, что это значит – быть мужчиной.

Элизабет.

Он садится на банкетку рядом с ней, умоляя ее, заклиная открыть глаза и увидеть его. Быть с ним. Ее глаза по-прежнему закрыты, а пальцы, перебирающие клавиши, дрожат.

Элизабет.

Она шевелится. Он порывисто вздыхает, поднимает ладонь и гладит ее щеку пальцами, все еще скрюченными, сломанными, странными. Его прикосновение проходит сквозь нее как нож сквозь дым, но она дрожит, будто и правда чувствует, как его пальцы щекочут темные уголки ее души, тела и сердца. Она эфемерная и воздушная, как туман, но он не в силах воспротивиться желанию ее поцеловать. Он закрывает глаза и наклоняется к ней, представляя, как его губы касаются ее шелковистой кожи.

Они встречаются.

Вздох. Его глаза широко распахнуты, но ее по-прежнему закрыты. Она поднимает ладонь к губам, как будто там еще живет трепет их неожиданной ласки.

– Mein Herr, – вздыхает она. – О, mein Herr.

«Я здесь, – говорит он. – Взгляни на меня. Побудь со мной. Увидь меня. Назови меня по имени».

Даже открыв глаза, она смотрит сквозь него, а не на него. Темнота шипит и ползет, ветви скрипят на ледяном ветру. Она опускает голову в ладони, ее плечи дрожат, и ее плач куда более горький, чем самая холодная зимняя ночь.

«Нет!» – кричит он. Он хочет утешить и приласкать ее, но не может удержать, не может к ней прикоснуться. Он – призрак в ее голове, беззвучный, молчаливый, бестелесный.

Теням наскучило его барахтанье, и чернильная темнота снова извивается и опутывает его ладони, руки, лицо. Но даже когда Древние законы овладевают им и сжимают его в своих цепких лапах, он, мужчина, продолжает сражаться с чудовищем, в которое он превращается. Он унимает свои мысли и сохраняет последнюю частичку себя незапятнанной и чистой. В последний раз он протягивает руки к ней, впечатав в ее сердце свое имя.

«Оберегай меня, – думает он. – Сохрани меня человеком. Сохрани меня цельным».

Затем он уходит.

Королевство, из которого нужно сбежать

Дилижанс должен был прибыть поутру.

Каково же было мое удивление, когда в тот вечер некоторые жители деревни пришли нас проводить, снабдив подарками, добрыми пожеланиями и непрошеными советами. Булочник и его жена принесли конфет, мясник принес мяса, а пивовар привез пару бочек пива, чтобы выпить за наш отъезд. Постояльцы гостиницы смешались с остальной толпой, и впервые за долгое время состоялся импровизированный праздник. Я была тронута этим визитом и оценила жесты доброй воли, даже если их советы были не совсем уместны.

– Не забывай приглядывать за своей сестрой, Лизель, – сказала фрау Беккер. – Красота бывает безрассудной, а мы не хотим, чтобы Кете связалась с непорядочными людьми.

– У тебя умная голова на плечах, – согласился ее муж. – И нам не приходится тревожиться о том, что тобой воспользуются какие-нибудь проходимцы.

Моя улыбка застыла в гримасе, но я поблагодарила их за шикарный белый торт. В гостинице у нас не водилось столько сахара, чтобы мы могли тратить его на подобную роскошь, так что это лакомство было абсолютнейшим удовольствием, хотя и оставляло неприятный привкус.

Скоро все наши благожелатели, один за другим, выскользнули из двери в сгущающуюся ночь, оставив в наших сердцах предвкушение, тревожное предчувствие и легкую симпатию к крошечному городку, из которого Кете и я так стремились убежать. Мама настояла на том, чтобы мы пораньше легли в постель и не беспокоились о домашних делах, потому что наутро нам нужно было быть бодрыми и отдохнувшими. По блеску в ее глазах я подозревала, что маме не терпелось спрятаться в убежище кухни и поплакать там всласть втайне от нас.

Констанца провела вечер, запершись наверху в своей спальне. Хотя я знала, что это, скорее всего, к лучшему, ее нелюдимость ранила. В конце концов, она ведь снизошла до того, чтобы появиться на празднике в честь прощания с Йозефом.

Это было неразумно, но странная меланхолия овладела мною в нашу последнюю ночь в гостинице. Я должна была быть счастлива. Я должна была радоваться. Моя жизнь простиралась передо мной как золотая тропа, ведущая к бесконечным возможностям, к сияющему городу. Однако я ощущала странную отрешенность от этой перспективы, как будто моя радость ослабевала с каждым днем.

На моей душе лежала тень. Я знала, какие чувства должна была испытывать, каких последствий стоило опасаться, но все было темным, туманным, смутным. Между моими разумом и сердцем выросла преграда. Я подумала о страшных предостережениях старого пастора, о страхе Констанцы перед Дикой Охотой, о странном молодом деревце, вырастающем из половиц. Я знала, что мне следовало беспокоиться. Знала, что должна была об этом размышлять, но той ночью перед новым витком своей жизни я ощущала лишь измождение и усталость.

Даже Кете заметила, что я непривычно сдержанна.

– Не хочешь провести ночь со мной, Лизель? – спросила она, как только все остальные разошлись спать. Мы сидели в главном холле перед камином, глядя на огонь и угольки. – Я была бы рада компании. Как в прежние времена, да?

Девочками мы с сестрой спали в одной кровати, а у брата была своя комната внизу. Тогда я считала отдельную комнату верхом роскоши и представляла, как это прекрасно – провести ночь так, чтобы никто другой не толкался и не вторгался в твои сны. Но как бы я ни лелеяла надежду иметь свой угол, случались периоды, когда оставаться одной было гораздо страшнее, чем то и дело просыпаться от назойливых чужих конечностей.

– Нет, все в порядке, – сказала я, уставившись на огонь невидящим взглядом. – Можешь идти, Кете. Я… я тоже скоро пойду.

Я видела, как она потянулась ко мне, затем передумала, и ее губы скривились в попытке найти слова утешения. Я хотела поднять руку и унять ее тревогу, но не смогла. Моя тень словно закутала меня в саван, и я не могла пошевелиться.

Сестра встала и направилась к лестнице, ведущей наверх в спальню, но вдруг остановилась.

– Лизель, – тихо промолвила она.

– Да?

– Сходи в Рощу гоблинов.

Даже пронзившее меня удивление ощущалось как сквозь пелену.

– Что? – спросила я.

– Сходи в Рощу гоблинов, – повторила она. – Обрети там покой и попрощайся. Ты не можешь начать, не закончив. Иди – и освободись.

Я дотронулась до кольца, висевшего на шнурке.

– Я подумаю об этом.

– В чем твоя проблема? – Глаза Кете сверкнули, и ее голос наполнился внезапной страстью. Мощь ее ярости застигла меня врасплох, но прежде всего я ей завидовала. Мне бы такую силу убеждений, ведь я сама я была крайне нерешительной. – Чего ты боишься? Я не могу больше вынести твоих душевных страданий, Лизель. Не могу вечно быть тебе опорой. Я – не твой костыль.

Я моргнула.

– Прости, что ты сказала?

Она принялась ходить взад-вперед перед огнем.

– С тех самых пор, как ты вернулась из… из того места, где ты была, ты не живешь, а мучаешься. – Не успела я возразить, как она продолжила: – То тебе жарко, то холодно, то весело, то грустно, то ты торопишься, то тормозишь. Иногда я не могу за тобой угнаться, Лизель. Ты – как волчок, который вертится без контроля, а я постоянно смотрю – и жду, что вот-вот случится что-то, что тебя подкосит.

Я была потрясена. Неужели я так сильно изменилась за то время, что провела под землей? Я стала другой Лизель – нет, Элизабет, – не той, какой была прежде, до того, как вошла в королевство гоблинов, но я была все та же я. Все та же душа. По-прежнему потворствующая своим прихотям, эгоистичная, самоотверженная, необузданная. Я сбросила кожу и родилась заново, и теперь я в большей степени я, чем была прежде. Неужели я всегда была такой невыносимой? Неужели со мной всегда было так трудно?

– Я… я… – Слова завяли у меня на языке. – Я не хотела… Прости меня, Кете.

Выражение ее лица смягчилось, но я заметила, что даже мое извинение было ей в тягость. Она вздохнула.

– Не извиняйся, Лизель, – сказала она. – Делай. Перестань упиваться жалостью к себе. Что бы это ни было – покаяние или решимость, я устала держать твое сердце. Если нужно, верни его Роще гоблинов. Я больше не могу его нести.

В глазах защипали слезы. Горячая капля выскользнула из-под ресниц, и я с трудом сдержалась, чтобы не всхлипнуть. «Перестань упиваться жалостью к себе», – сказала она. Это было сложно.

Моя сестра наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Сходи в Рощу гоблинов, – сказала она. – Сходи – и успокойся.

И я пошла.

Ночь была светлой, и я углублялась все дальше в сердце леса.

Чуть раньше в тот день прошел дождь, и на небе все еще висели облака, но яркий, полный лик луны смотрел на меня сверху вниз, касаясь леса и разливая на нем серебристый иней. Но дорогу к Роще гоблинов я отыскала бы даже в черную как смоль ночь. Леса и окружающие их легенды были вытравлены на моих костях, на карте моей души.

Путь оказался одновременно и длиннее и короче, чем я помнила. Расстояние от рощи до гостиницы стало как будто короче, но время, которое требовалось для того, чтобы до нее добраться, казалось, увеличилось. Я удивилась, увидев прямо перед собой Рощу гоблинов, кольцо из двенадцати ольх, которые вынырнули из тени, подобно детям, играющим в прятки. У края рощи я остановилась. В последний раз, когда я здесь стояла, я пересекла границу между мирами. Роща гоблинов была одним из немногих оставшихся мест, где Подземный мир и верхний соединялись, священное место, ставшее таковым благодаря Древним законам и моим воспоминаниям. Я стояла в предвкушении, ожидая, что почувствую, как пересекаю границу, переходя из одного мира в другой.

Ощущение не пришло.

Я вошла в рощу и села, прислонившись спиной к дереву и плотнее закутавшись в плащ.

– Ах, mein Herr, – мягко произнесла я в ночь. – Я здесь. Я, наконец, пришла.

Ответа не последовало. Даже лес был непривычно тих и лишен своего обычного ощущения терпеливого ожидания. Я чувствовала себя неловко, сидя здесь в темноте, как ребенок, который покинул дом, а потом вернулся и нашел его не таким, каким он его помнил. Роща изменилась, но другой ее сделали не данная минута и не провалы в памяти, а пустота.

Я была одна.

На мгновение я задумалась о том, чтобы пойти обратно и вернуться в гостиницу, где было тепло, светло и безопасно. Но я обещала сестре обрести покой, даже если и не знала как. Даже если не было никого, кто мог бы меня услышать.

– Завтра утром я уезжаю в Вену, – сказала я. – И оставляю Рощу гоблинов.

Я не сдержалась и сделала паузу в ожидании ответа, хотя и знала, что он не последует. Я говорила не с собой – это был диалог, хотя единственной участницей была я.

– Я должна быть счастливой. Я и есть счастливая. Я всегда хотела поехать в Вену. Я всегда хотела увидеть мир за пределами нашего крошечного баварского уголка.

Говорить стало легче – как будто я разговаривала с кем-то, а не с собой. Я не знала, хотела бы я, чтобы Король гоблинов мне ответил, или в большей степени я хотела раскрыть здесь, перед ним, перед Древними законами, свое сердце.

– Разве не этому ты учил меня, mein Herr? Любить себя в первую очередь, а не в последнюю? – Мои слова повисли передо мной в облаке тумана. Мое желание обрело дыхание, моя тоска стала осязаемой. С каждой минутой я все больше замерзала, влажный холод проникал сквозь плащ и пронизывал меня до костей. – Разве ты за меня не рад?

И снова тишина. Его отсутствие было почти присутствием, заметной, неизбежной пустотой. Я хотела закрыть этот вакуум, запечатать эту пропасть и исцелить раны в своем сердце.

– Я знаю, что бы ты сказал, – продолжала я. – Иди дальше и живи, Элизабет. Живи и забудь обо мне. – В моей памяти зазвучал его голос, мягкий, выразительный баритон, богатый и теплый, как фагот. Или это был мощный тенор, острый и чистый, как кларнет? Время стерло детали образа Короля гоблинов, превратив его из мужчины обратно в миф, как бы сильно я ни старалась его удержать. Помнить.

– Забыть просто, – прошептала я в пустой воздух. – Проще, чем я думала. Проще, чем я готова признать. Уже теперь я вряд ли смогу назвать точный цвет твоих глаз, mein Herr.

Я провела пальцами по все еще промерзшей земле.

– Но жить? – Под моими ногами и пальцами не было ничего. Ни ощущения таяния, ни спящей зелени, собирающейся прорваться в рост. Все мертвое, пустое, безжизненное. – Жить тяжело. Ты не сказал мне, что будет так тяжело, mein Herr. Ты не сказал об этом ни слова.

Мои конечности онемели от холода, так что я поднялась на ноги и попыталась прогнать тысячи острых иголок, покалывающих кожу. Я стала расхаживать взад-вперед по Роще гоблинов, согреваемая возбуждением и разочарованием.

– Ты не сказал мне, что жить – значит принимать решения, одно за другим, то простые, то сложные. Ты не сказал мне, что жизнь – это не сражение, а война. Ты не сказал мне, что жизнь – это выбор, и что каждый раз, когда я выбираю прожить еще один день, – это очередная победа, очередной триумф.

Теперь меня согревало не только волнение, но и ярость. Она обволакивала меня изнутри, закручиваясь все плотнее. Я сжала кулаки и стиснула зубы. Я становилась пружиной, готовой развернуться. Мне хотелось выдернуть с корнем одно за другим все деревья, хотелось ногтями прорыть себе путь обратно в Подземный мир. Мне хотелось рвать и кричать, разрывать и вопить. Мне хотелось сделать ему больно. Мне хотелось сделать больно себе.

– Я бы хотела, чтобы ты умер, – решительно произнесла я.

Лесное эхо не повторило мои слова, но моя ярость буквально звенела в ушах.

– Да, – повторила я. – Ты слышишь меня, mein Herr? Я бы хотела, чтобы ты умер!

Наконец, лес подхватил мой крик, и сотни безголосых ртов повторили: умер, умер, умер. Мне померещилось, что я услышала узнаваемый смех Веточки и Колютика, моих гоблинок-камеристок во время моего правления в качестве их королевы, и их пронзительное хихиканье поползло вверх по моей коже. Прежняя Лизель ощутила бы укор совести за свои немилосердные слова, но только не новая Элизабет. Не зря Король гоблинов учил меня быть жестокой.

– Конечно, ты бы согласился, – сказала я с горькой усмешкой. – Никто не накажет тебя сильнее, чем ты сам. Ты вполне мог бы стать мучеником. Святой Король гоблинов, готовый умереть за меня, готовый умереть за любовь.

– Но я не такая, как ты, – продолжала я. – Я не святая; я – грешница. Я бы хотела, чтобы ты умер – чтобы я смогла жить. Если бы ты умер, я бы тебя похоронила – в своем сердце и разуме. Я бы оплакивала тебя, а потом отпустила.

Я остановилась и обхватила себя руками под плащом. Моя ярость ослабела, и теперь мое тело пронизывал холод. Я обхватила ладонью кольцо с волчьей головой. Его кольцо. Кольцо, с которым Король гоблинов принес клятву верности.

– А ты вместо этого живешь не-жизнью, – сказала я, держа кольцо перед собой и глядя на него. Оно было старое, потускневшее и даже слегка безобразное. – Не-жизнь, не-смерть. Ты существуешь в пространстве между мирами, между сном и пробуждением, между верой и воображением. Я хочу очнуться, mein Herr. Я хочу пробудиться ото сна.

Я открыла замочек и сняла с шеи шнурок с его кольцом. Дрожащей рукой я положила его в центре Рощи гоблинов.

– Я не буду оглядываться, – сказала я сдавленным голосом. – Только не теперь. Ведь тебя здесь нет, и ты меня не удержишь. Я освобождаю тебя, mein Herr, точно так же, как ты отпустил меня. – Рыдания сковали горло, но я проглотила их и решительно выпрямилась.

– До свидания, – сказала я. Я не обернулась. – Прощай.

Покидая Рощу гоблинов, я то ли ожидала, то ли надеялась, что почувствую на своем плече призрачную руку. Однако, как и в тот раз, когда я покидала Подземный мир, не было ни прикосновения, ни произнесенной призрачным шепотом мольбы остаться. Но я продолжала искать его глазами, своего Короля гоблинов. Я тяжело вздохнула, и моя рука потянулась к кольцу, которого на моей шее теперь не было. Мне почудилось, что я вижу среди деревьев высокую темную фигуру, сопровождающую меня взглядом. Но я не была в этом уверена.

Потом я моргнула, и фигура исчезла. Возможно, никого там и не было, а так проявилось мое безумие, скорбная тоска моего заплутавшего разума. Я повернулась и побрела домой, навстречу своему будущему, навстречу земной жизни.

Я почти дошла до гостиницы, когда полились слезы.

Интерлюдия

Однажды ранним весенним утром дилижанс, везущий пассажиров в Вену, прибыл в гостиницу в Баварии.

Его прибытия ожидали две девушки, державшиеся за руки, – темненькая и светленькая. Простая одежда, скромный багаж, и хотя одна была миловидной, а другая некрасивой, они выглядели как сестры. На их лицах застыло похожее выражение надежды и пустоты, вместе составлявших половинки целого. Пассажиры суетились, пересаживались и ворчали, кряхтели и передвигались, освобождая место для девушек – одной пухленькой, другой тощей. Сестры взялись за руки, и темноволосая уставилась прямо перед собой, не желая признавать демонов, которых видела только она.

Тем временем на расстоянии гор и одной страны от них двое юношей – темненький и светленький – шли по улицам Вены, направляясь из дома, расположенного рядом со сточной канавой, в другой – в лучшей части города. Лакей в коралловом облачении должен был перенести их вещи в новые апартаменты, но их единственным имуществом была одна слегка потрепанная скрипка. Прохожие шарахались в сторону и смущенно прятали взгляд при виде сплетенных рук юношей – одной белой, одной черной.

Темнокожий юноша знал, что удача не улыбается людям его цвета кожи, принадлежащим тому же классу, что и он, и не доверял внезапной удаче, которая привела зеленоглазую женщину в дом Одалиски в поисках его и его возлюбленного. Женщина прибыла с подарками: с предложением о патронаже и письмом, написанным незнакомой для Франсуа, но драгоценной для его светловолосого спутника рукой.

Ваша вера в мою работу делает мне большую честь, и я покорно принимаю Ваше великодушное предложение. Пожалуйста, заверьте в моей бесконечной любви и привязанности моего брата, герра Фоглера. Умоляю Вас, передайте ему, что его семья его не покинула, а его навеки любящая сестра молится о том, что он ее не позабыл.

С огромной благодарностью к Вам,

Автор «Эрлькёнига»

Франсуа зеленоглазой женщине не доверял. Он уже давно понял, что за все нужно платить. Но в Йозефе еще жила вера, он по-прежнему верил в сказки и надежду, волшебство и чудеса. Йозеф взял письмо.

И согласился.

Был уже вечер, когда дилижанс из Баварии въехал в городские ворота. Две сестры оказались напротив дома с апартаментами на площади Св. Стефана, рядом с большим венским собором в самом сердце города. Темноволосая девушка в красном плаще дрожала, выходя из дилижанса, но не от странной для этого времени года весенней прохлады. Она вглядывалась в темный проем двери, ожидая увидеть голубые глаза, светлые волосы и робкую, милую улыбку. Она ждала маленького мальчика. Она ждала своего брата.

Но появившийся на пороге брат не был ребенком, которого помнила Лизель. В шестнадцать лет его уже нельзя было назвать мальчиком. Йозеф сильно вытянулся и был теперь на голову выше обеих сестер. Однако его подбородок был все еще гладким, руки и ноги по-прежнему неуклюжими, а тело нескладным и долговязым. Он был и мужчиной, и ребенком, и ни тем и ни другим.

Мгновение Лизель и Йозеф смотрели друг на друга, молча и не шевелясь.

Затем рванулись друг к другу.

Она раскрыла объятия, и он укрылся в них, как тогда, когда они детьми укрывали друг друга от худших выходок отца. Когда слушали страшные истории, сидя на коленях бабушки. Когда мира для них было слишком много и слишком мало.

– Лизель, – пробормотал он.

– Зефф, – прошептала она.

Слезы, струящиеся по их щекам, были теплыми, со вкусом радости. Они были вместе. Они были дома.

– О боже, Йозеф, ты так вырос! – воскликнула светловолосая сестра.

Йозеф удивленно посмотрел на нее.

– Что ты здесь делаешь, Кете?

Он не заметил, как болезненно дернулось ее лицо.

– Разве Лизель тебе не сказала? – раздраженно фыркнула Кете. – Мы приехали к тебе в Вену!

– Ко мне? – Йозеф обратил свой голубоглазый взор на сестру, и эти глаза были более выцветшими и холодными, чем она помнила. – Вы здесь… вы здесь не для того, чтобы забрать меня домой?

– Домой? – спросила Кете, не веря своим ушам. – Но мы сейчас дома.

Кучер выгрузил их багаж и уехал, оставив импровизированную семью, состоящую из людей, которым некуда было больше идти, но которые скоро переступят порог и начнут подниматься вверх по лестнице в свое новое жилище. Франсуа и домовладелица вышли к ним, чтобы помочь Кете отнести ее вещи в двухкомнатные апартаменты на втором этаже. Сначала хозяйка квартиры, затем Франсуа и наконец Кете вошли в дом, притворив дверь и оставив Лизель и Йозефа на улице. Они были вдвоем, но они были одиноки.

– Дом, – сказал мальчик-блондин далеким голосом.

– Дом, – мягким эхом повторила темноволосая сестра.

Прошло много времени, прежде чем кто-то из них заговорил. Она проехала сотни миль – через поля и леса, через долины и горы, – чтобы быть с ним, однако расстояние между ними только увеличилось.

– Зефферль, – начала она, затем замолчала. Она не знала, что сказать.

– Лизель, – холодно сказал он. Говорить было нечего.

Светловолосый мальчик развернулся и исчез в сумраке их новой жизни, не произнеся больше ни слова, оставив сестру на улице и позволив ей, наконец, понять, что она преодолела множество миль, находясь на неверном пути.

Часть II. Навеки моя

К чему эта глубокая печаль, когда говорит необходимость?

Людвиг Ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной

Странные наклонности

Все началось с приглашения.

– Вам записка, фройляйн. – Фрау Месснер поймала меня возле двери, когда я вернулась с рынка с недельным запасом продуктов. – Судя по всему, еще одно письмо от вашего, – ее губы дернулись, – тайного покровителя.

Нечасто наша домовладелица выползала из своей норки-укрытия на первом этаже, но ничто не выманивало городских жителей из их логова быстрее, чем добротные сплетни, а любой обрывок информации о нашем покровителе-незнакомце был слишком лакомым кусочком, чтобы им не воспользоваться.

– Спасибо, мэм, – вежливо ответила я. Я протянула руку за письмом, но она держала его так, что мне было не дотянуться. Фрау Месснер была невысокой, крепко сложенной женщиной с резкими чертами лица, похожей на пухлого, откормленного хорька, но я не могла завладеть своей запиской, не сократив комфортное для меня расстояние между нами.

– На этот раз его принес слуга в ливрее. – Ее глаза-бусинки метнулись от письма к моему лицу и обратно, приглашая меня – поддразнивая – рассказать больше. – Странный паренек. Маленький, как ребенок, во всем красном, с белым париком, похожим то ли на шапку, то ли на одуванчиковый пух.

Я напряженно улыбнулась.

– Неужели?

– Немногие благородные семьи в Вене наряжают своих слуг в красное, – задумчиво продолжала она. – Но еще меньше людей до сих пор помечают свои письма символом мака. – Фрау Месснер подняла письмо передо мной, и я отчетливо увидела на нем образ цветка, вдавленный в восковую печать. – Ваш покровитель довольно необычный, фройляйн. Теперь я понимаю, как вам повезло в нашем городе.

Я остолбенела. Я пробыла в городе достаточно долго, чтобы понимать, что удача – это по большей части сила и власть. И хотя я не ждала, что наша жизнь будет легкой, чего я точно не ожидала – так это того, как сильно мы будем зависеть от чужой доброты, чужих капризов. Апартаменты, в которых мы проживали, в день нашего прибытия уже были арендованы на наши имена, приглашения влиятельным членам общества были написаны и получены, с владельцами магазинов установлены кредитные линии, а любая наша потребность предусмотрена, устроена и улажена. Наши грубые деревенские манеры уже стали предметом шуток, но чего нам не могли простить – так это нашей удачи. Наша удача не имела ничего общего с успехом и полностью основывалась на связях.

– Понимаю, – сказала я, усилием воли придав лицу нейтральное выражение.

– Я не имела в виду ничего предосудительного, дорогая, – сказала она, но ее усмешка шла вразрез с ее словами. – Граф Прохазка богаче Креза[21], и то, как он решает потратить свои деньги, – сугубо его личное дело.

Румянец выдал мое волнение, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.

– Не будете ли вы так любезны, – произнесла я низким голосом, протянув руку, – передать мне записку.

Фрау Месснер поколебалась.

– Всего одно слово – и вы пойдете. Хочу вас предупредить. – Она с отсутствующим видом трепала край письма, как будто ей не хотелось говорить. – Вы так молоды и так невинны. Не забывайте, что в этом городе водятся опасные хищники, которые охотятся за этой наивностью.

– Я вовсе не так легковерна, – сказала я, как будто защищаясь.

– Я знаю, фройляйн, – сказала фрау Месснер. – Но только… Когда-то я была такой же, как вы. Уютной, домашней, голодной и очень желающей кем-то стать. – Ее взгляд упал на письмо. – Говорят, ваш покровитель довольно эксцентричен и обладает… странными наклонностями.

По спине пробежал холодок.

– Простите, что вы сказали?

Странные наклонности. Мне почудилось, что за ее приторно-сладкими манерами я услышала хихиканье, увидела вопросительные, осуждающие взгляды, которые задерживались на пышной груди моей сестры, на темной фигуре Франсуа, на смазливом лице Йозефа.

Заметив мой испуг, домовладелица продолжала:

– Говорят, что граф и его сторонники – любители мака, – произнесла она заговорщицким тоном.

Я взглянула на красный крест на письме с изображением впечатанного в воск цветка.

– Вы имеете в виду… опиум? Настойку опия?

– Да, – ответила она. – Их дом – это дом безумцев и мечтателей, тумана и видений. Опиум раскрепощает разум и… – она снова усмехнулась, – все остальное. – Ее взгляд прошелся по моей худощавой фигуре, бледной коже, огромным глазам, и в глубине ее глаз-бусинок вспыхнул похотливый огонек.

Я разозлилась.

– Да как вы смеете? – спросила я низким голосом.

Фрау Месснер подняла брови.

– Слухи распространяются по городу быстрее огня, фройляйн, – сказала она. – А сказки, которые выходят из дома Прохазки, – самые взрывоопасные из всех.

Мое терпение иссякло.

– Я ценю ваш совет, – коротко сказала я и выхватила письмо у нее из рук. Затем развернулась и направилась вверх по лестнице к нашим апартаментам.

– Я говорю это не из подлости или жестокости, Элизабет, – крикнула она мне вслед. – Последняя девушка, которую Прохазки взяли под свое крыло, исчезла при… сомнительных обстоятельствах.

Я остановилась на лестнице.

– Это была простая и бедная деревенская девушка, – продолжала она. – Их дальняя родственница… по крайней мере, так они говорили. Насколько мне известно, она была особой фавориткой графини. Она им как дочь, говорили они.

Спустя мгновение я сдалась под натиском любопытства и повернулась лицом к фрау Месснер.

– Что с ней случилось?

Домовладелица скорчила гримасу.

– Это был… несчастный случай. В их загородном доме. В Богемии. Подробностей очень мало, но сообщалось о чем-то вроде… ритуала. На следующее утро девушка исчезла, а один из их друзей был найден мертвым.

– Мертвым? – ошарашенно переспросила я.

– Ага, – кивнула она. – Они утверждают, что никакой насильственной смерти не было, – фыркнула она. – Но молодого человека нашли в лесу с инеем на губах и странной серой отметиной на горле.

Мой живот скрутило в болезненном спазме. Заколдованный.

– Конечно, это только слухи, – поспешно добавила она, заметив выражение моего лица. – Но только… вы умная девушка, и голова у вас ясная, Элизабет. Делайте выводы сами и прислушивайтесь к себе – вот и все.

Я провела большим пальцем по восковой печати на письме, следуя за изгибами маковых лепестков. Как бы мне ни хотелось это признавать, но домовладелица лишь озвучила мои собственные сомнения по поводу нашего покровителя. Мы не встречались с графом Прохазкой и не видели его со времени нашего приезда в Вену. Ни разу. Сообщений от него было мало, приходили они редко и по большей части касались наших домашних дел – одежды, продуктов, арендной платы. Для человека, которому так не терпелось доставить нас до Вены, он, кажется, совсем не был заинтересован в том, чтобы увидеть нас в городе. Чем дольше мы здесь находились, тем труднее и труднее мне становилось игнорировать свою тревогу.

– Благодарю вас за предупреждение, – медленно произнесла я. – Я непременно приму ваш совет во внимание. – Я подобрала складки юбок и продолжила путь наверх, когда фрау Месснер в последний раз позвала меня по имени:

– Элизабет.

Я замерла.

– Будьте осторожны. – Выражение лица фрау Месснер было жестким. – Не волков нужно остерегаться, а овечьих шкур, которые они носят.

Кете и Франсуа были дома, когда я вернулась в наши апартаменты. Сестра в окружении ярдов ткани сидела на кровати, склонив светлую голову над шитьем, а Франсуа нарезал и сшивал выкройки на столе. Из нас четверых – моей сестры, брата, Франсуа и меня – только Кете обладала практическими навыками, благодаря которым мы могли получить хоть какой-то дополнительный доход. Сестра помогала жившей на нашей улице портнихе, ремонтировала одежду и создавала базовые платья, которые швея потом доводила до ума для каждого из своих клиентов.

– Где Йозеф? – спросила я, вешая шляпку и чепчик на крючок возле двери и опуская на пол продукты, которых нам должно было хватить на неделю. Франсуа вскочил из-за стола, с радостью оставив шитье, чтобы помочь мне.

– Почему ты так долго? – фыркнула Кете. Карнавал стремительно приближался, а жители Вены привыкли отмечать его балами-маскарадами, стремясь нагуляться перед тем, как Великий пост положит конец всякой роскоши и фривольности. Герр Шнайдер[22] был перегружен работой и передал большую ее часть – вкупе со своей раздражительностью – сестре, чтобы она выполнила ее вместо него. – Я должна закончить эти платья до завтрашнего дня, и мне пригодится любая помощь.

Я взглянула на Франсуа, который с извиняющимся видом пожал плечами. Его немецкий значительно улучшился с тех пор, как мы встретили его в первый раз, но жесты были такими же выразительными и красноречивыми, как и слова. «Я не знаю, где Йозеф, мадемуазель».

Я вздохнула.

– На обратном пути на меня из засады напала наша фрау Месснер, которой так нравится совать нос в чужие дела.

Кете закатила глаза.

– И что понадобилось старой сплетнице? – спросила она.

– Как обычно. – Я подняла записку от графа Прохазки. – Хоть какие-нибудь слухи о нашем уважаемом покровителе, разумеется.

– Письмо? – спросил Франсуа. – От графа? – Мы так редко обменивались письмами с нашим покровителем, что любой контакт между нами становился источником и восхищения, и страха.

– Да, – сказала я. В воздухе повис едва уловимый сладкий аромат, назойливый и знакомый. Я взглянула на письмо, пытаясь определить, чем оно пахнет. Не розами. Фиалками? Лилиями? На меня с восковой печати смотрел цветок мака.

Кете оторвала взгляд от работы и слегка покосилась в мою сторону.

– Это что – приглашение?

– Приглашение? – нахмурилась я. – Куда?

– На его бал-маскарад, разумеется. На Карнавал. – Кете кивком указала на ворох платьев вокруг нее. – Половину этих нарядов я готовлю для него. Вечеринки графа пользуются дурной славой. – Тоскливый вздох вырвался из ее груди. – Получить приглашения чрезвычайно трудно, а списки гостей хранятся в секрете, так что никто не знает, кто там будет.

– Что значит «пользуется дурной славой»? – спросил Франсуа.

– Ну, это… – Я напряглась, подбирая французское слово, но так и не смогла. – Это означает «хорошо известный», но в плохом смысле слова. – Мне вспомнилось предостережение фрау Месснер. Сказки, которые выходят из дома Прохазки – самые взрывоопасные из всех.

– C’est mal? – Он нахмурил брови. – Плохо?

– То, что пользуется дурной славой, не обязательно плохо. – Кете вернулась к своему шитью. – Всем хочется попасть на вечеринку к графу.

– Почему? – спросил Франсуа, повернувшись ко мне.

Я покачала головой. Ответ на этот вопрос мне и самой хотелось бы узнать.

– Потому что, – раздраженно ответила Кете, – именно тайна и делает их такими захватывающими. Никто точно не знает, что происходит на этих вечеринках, поскольку граф просит своих гостей хранить все в секрете.

– Что? – Еще никогда мне не доводилось слышать столь забавное утверждение. – Да чем же они занимаются на своих вечеринках?

Кете пожала плечами и откинула упавший на глаза светлый локон.

– О, чего только клиенты не рассказывают в магазине платьев герра Шнайдера. Представители семьи Прохазка приносят в жертву коз темному богу в оккультных ритуалах. Они пьют опиум, чтобы вызвать видения. Они призывают темные силы. Всплывают и другие, – ее щеки порозовели, – гм-м, непристойные истории. Ведь там все в масках и остаются неузнанными. Люди с радостью избавляются от запретов, скрывая при этом свою личность.

Их дом – дом безумцев и мечтателей.

– Непристойный? – спросил Франсуа.

Ни я, ни Кете ему не ответили.

– И ты хочешь туда пойти? – На мгновение мне вспомнился другой бал-маскарад, на который ходили мы с сестрой, глубоко в Подземном мире, где она смеялась, танцевала и бурно веселилась в объятиях миловидных молодых подменышей. В животе запорхали бабочки тревоги и радостного возбуждения.

– Конечно! – фыркнула Кете. – Ты ведь не думаешь, что я в самом деле верю в эти байки? Кроме того, даже если Прохазки участвовали в тайных кровавых магических ритуалах, это все равно куда веселее, чем сидеть взаперти в апартаментах и ждать, когда же начнется настоящая жизнь.

Как ни боялась я нашего покровителя, я не могла с ней не согласиться. С тех пор, как мы приехали в Вену, мы жили в подвешенном состоянии, постоянно ожидая следующего прослушивания, следующего шанса, следующей возможности. Предложения по музыкальной работе приходили неравномерно, урывками – то густо, то пусто. Граф обеспечивал нас в Вене всем необходимым, и от его щедрости мы зависели так же сильно, как и от общественного мнения. Что в маленьком провинциальном городке в Баварии считалось талантом, здесь считалось чем-то обыденным, потому что музыканты были такой же неотъемлемой частью города, как пиво, к тому же стоили вдвое дешевле. Каждую неделю проходил очередной концерт, очередной салон, очередное собрание, очередное прослушивание, и пробиться сквозь весь этот шум было очень непросто.

Я держала письмо в вытянутой руке. Из него нельзя было добыть никакой информации. Тот же едва уловимый аромат, тот же изящный почерк, та же печать с маком, что и в первом письме, которое мы получили от нашего покровителя. Все мои сомнения и опасения пробудились с новой силой. Когда мы впервые услышали о графе Прохазке, мне так хотелось узнать новости о Йозефе, и меня так отвлекла неожиданная удача в виде пятидесяти флоринов, что на предупреждающие знаки я просто не обратила внимания. Расстояние, которое он преодолел, чтобы удовлетворить свою одержимость моей музыкой. Мои письма брату, украденные им. Абсолютное пренебрежение графа к моему личному пространству. Все они указывали на то, что этот мужчина не остановится ни перед чем.

– Мадемуазель? – Франсуа поднял брови. – Вы прочтете его или нет?

Немного поколебавшись, я развернула письмо. И впервые увидела под печатью текст, напечатанный латинским шрифтом. HOSTIS VENIT FLORES DISCEDUNT. Латынь. Девиз? Слова казались мне отдаленно знакомыми, но моя латынь была в лучшем случае в зачаточном состоянии, непригодной за пределами мессы.

На плотном листе бумаги готическим шрифтом были выведены слова: ЧЕРНО-БЕЛЫЙ КАРНАВАЛ.

И далее безупречным, плавным почерком:

Мадемуазель Элизабет Фоглер приглашается посетить БАЛ в доме Прохазки в ночь на вторник Масленицы, в ПЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА.

Приглашение. В четырех экземплярах, каждое адресовано конкретному человеку. Мне. Мистеру Франсуа Сен-Жоржу. Мадемуазель Катарине Фоглер. Мое сердце сжалось. Мистеру Йозефу Фоглеру.

– Ну? – Кете откусила нитку и завязала узелок. – Не заставляй нас ждать, Лизель.

– Ты была права, Кете, – мягко сказала я. Я передала ей приглашение с ее именем. – Мы приглашены на один из пользующихся дурной славой балов графа Прохазки.

Моя сестра завизжала от радости и отодвинула в сторону наряд, над которым работала.

– Я знала! Возьмите это, фрау Друкер, – злорадно усмехнулась она, глядя на скомканный шелк. – Я знакома с графом Прохазкой лично!

Я передала Франсуа его приглашение. Он перехватил мой взгляд.

– Йозеф? – спросил он.

Я закрыла глаза.

– Не знаю, – тихо ответила я. – Не знаю… не знаю, захочет ли он пойти.

Франсуа вздохнул, и в глубинах его вздоха я уловила все невысказанное им. Я не знаю, чего Йозеф сейчас вообще хочет.

Я этого тоже не знала. Больше не знала. И сомневалась, что когда-либо знала. Я открыла глаза. Комнаты были маленькие, тесные, переполненные людьми, но отсутствие брата ощущалось так же остро, как отсутствие выпавшего зуба. Он должен был быть здесь. Он должен был быть с нами, как часть новой семьи, которую мы создали на новом месте. На меня накатила внезапная, неподвластная пониманию волна ярости и раздражения. Йозефу следовало хотя бы попытаться построить новую жизнь. Я пыталась. Франсуа пытался. Кете пыталась, и ей это вроде бы почти удавалось. И хотя мне и моему брату было очень трудно пустить корни в Вене, мы всегда боролись вместе, будучи детьми. Теперь мы жили сами по себе. Отдельно друг от друга.

– Граф мог бы пригласить нас раньше, – проворчала Кете. – Мы не успеем сшить новые костюмы. – Она уже энергично зарисовывала свои идеи для нашего платья на клочке писчей бумаги. Старый черновик сонаты Брачной ночи, который я выбросила в порыве разочарования и гнева. Я ожидала, что острый удар ревности или обиды пронзит меня при виде того, как сестра превращает мою неудачу в новое произведение искусства, но ничего не почувствовала. Ничего, кроме пустоты.

– А как насчет твоей работы для мсье Шнайдера? – спросил у Кете Франсуа.

Она обратила на нас высокомерный взгляд голубых глаз.

– От вас двоих я жду, что вы внесете свой вклад в это дело. И оставите меня наедине с моим гением.

Я бы расхохоталась, если бы не чувствовала себя настолько лишенной собственной творческой искры.

– Да, мэм. – Я собрала отвергнутые наряды и перенесла их на стол в соседней комнате, где ко мне присоединился Франсуа, смирившийся с мыслью провести еще одну долгую ночь при свете свечи.

– А если Йозеф вернется, – крикнула она нам вслед, – передайте ему, что и он от этого не освобожден!

Мы с Франсуа еще раз переглянулись. Не когда Йозеф вернется.

А если.

Разломы

Третья свеча наполовину прогорела, когда Йозеф, наконец, вернулся.

Полторы свечи назад я отправила Франсуа в постель и перенесла свою работу в переднюю. На протяжении бесконечных часов штопки и шитья я думала о том, что, хотя мои пальцы довольно шустро и ловко обходились с клавишами или струнами, при работе с иглой и нитью они были совершенно безнадежны. Я очень хотела помочь сестре всем, чем смогу, но еще больше я хотела увидеть брата, когда он вернется домой.

– Где ты был? – я старалась говорить тихо, чтобы не разбудить Франсуа. Мы с Кете спали в комнате, а юноши – в передней.

Йозеф молча развязывал шнурки на ботинках.

– Нигде, – ответил он. Его тон ничего не выражал, но то было намеренное, продуманное равнодушие, говорившее красноречивее любых слов.

Хотя свеча освещала лишь небольшую часть комнаты, мне показалось, что я разглядела темные следы грязи на подошвах его ботинок и на кайме плаща.

– Лжец, – спокойно сказала я, склонив голову над шитьем. – Ты снова ходил на кладбище, я же вижу.

Мой брат выпрямился.

– Да, – сказал он. – Это единственное место в этом богом забытом городе, где я могу дышать.

Кладбище Святого Марка находилось в двух с половиной милях от внешних стен города. Также это было единственное во всей округе место с дикой природой, открытыми пространствами, деревьями и травой, где почти никогда не бывало людей, если не считать мертвых под ногами.

– Знаю, – спокойно сказала я.

И я знала. В городе, куда бы ты ни свернул, ты никогда не удалялся больше чем на полшага от соседа и его хлопот. Лошади, пешеходы и сточные канавы наводняли улицы, аллеи и бульвары. Все топтали одну и ту же мерзостную слякоть и вдыхали один и тот же прокисший воздух, и за каждым углом находился новый незнакомец, новая потенциальная опасность, которую следовало избежать. Здесь не было места, не было пространства, не было уголка, где можно было остаться в одиночестве, подумать, побыть. Каменное кольцо вокруг города стало для меня такой же тюрьмой, как моя жизнь в Подземном мире в качестве невесты Короля гоблинов.

Йозеф расслабил плечи, но его поза оставалась напряженной.

– Там я чувствую себя как… как дома.

Дом. Пока мы сюда не приехали, я никогда не задумывалась о том, что такое дом. Большую часть жизни дом для меня был там, где жила я и те, кого я любила. Домом была гостиница и моя семья.

Домом была Роща гоблинов и молодой человек с мягким взглядом.

– Знаю, – вот и все, что сказала я. Больше сказать было нечего.

Йозеф молчал. Тишина между нами имела свое направление, и ее удары были направлены на меня. Я чувствовала себя беззащитной перед холодностью брата, и каждое невысказанное слово вонзалось в меня как нож между ребер. Вена стала нашей Вавилонской башней, и наш разговор зашел в тупик из-за моей мании и его меланхолии. Но между нами отсутствовало не только общение, но и общность. Когда-то мы с Йозефем могли часами находиться рядом, не разговаривая, просто пребывая друг с другом здесь и сейчас. Потом он брал смычок, я опускала руки на клавиши, и мы начинали разговаривать через звук, мелодию, музыку. Когда-то, когда-то, когда-то.

Всюду была тишина.

Я заметила, что скрипичный футляр брата стоит возле двери.

– Я вижу, ты играл.

«Поговори со мной, Зефф. Посмотри на меня. Заметь меня».

– А ты не сочиняла, как я вижу, – парировал он, не оглянувшись на меня.

Я зашипела, больно уколовшись иглой. На поверхность шелка, над которым я работала, упала капля крови, расплывшись в подобие лепестка мака на снегу. Я беззвучно выругалась. Несколько часов работы потрачены впустую. Я не знала, что скажу Кете, когда она проснется.

Йозеф стоял далеко от свечи, и выражение его лица скрывал мрак.

– Промой ткань студеной соленой водой, – велел он. Скрывшись в комнатах, где мы хранили приправы, он вернулся с тряпкой и тазом, в котором было немного соли. Из умывальника он взял кувшин с водой и налил немного воды в посудину. Забрав у меня шитье, окунул краешек тряпки в раствор и начал брызгать на пятно.

Как он узнал, что нужно делать? Откуда? Все то время, что мой брат проводил где-то там, оставалось для меня тайной. Чему он научился у маэстро Антониуса? Чем занимался долгие недели после того, как старый виртуоз умер и он затерялся в лабиринтах Вены? Однажды я спросила об этом Франсуа, но это оказался тот единственный раз, когда мы друг друга не поняли. Юноша не смог рассказать мне, что с ними произошло. Не смог. Или не захотел.

Едва различимый красный след заживающего синяка мелькнул на бледном предплечье брата. Я чуть не задохнулась от ужаса.

– Зефферль…

Услышав свое детское прозвище, он замер, но когда увидел, что я не мигая смотрю на его запястья, тут же опустил рукава.

– С остальным справишься сама, – коротко сказал он и сунул шитье мне обратно.

– Зефф, я…

– Тебе нужно что-то еще, Элизабет? – спросил он. – Если нет, я пойду в постель.

Он использовал мое полное имя, и это было все равно, как если бы он дал мне пощечину. Для него я всегда была Лизель, только Лизель, раз и навсегда.

– Мне нужно… – начала я, но замолчала. «Мне нужно, чтобы ты ко мне вернулся. Мне нужно, чтобы ты был цельным. Ты нужен мне, чтобы быть цельной». – Мне нужно, чтобы ты со мной поговорил, Зефферль.

Он посмотрел мне прямо в лицо.

– Что я могу тебе сказать?

В горле застрял ком, я была готова разрыдаться.

– Как ты можешь быть таким жестоким?

– Я – жестоким? – Он рассмеялся, как-то дико, необузданно. – О, Лизель. Это ты жестокая. Это ты лжешь. А не я.

Я смахнула с глаз слезы.

– В чем моя жестокость, Зефферль?

В его ледяных голубых глазах вспыхнуло презрение, даже злоба. Я растерялась. Стоявший передо мной юноша больше не был ребенком, которого я знала. С тех пор как мы воссоединились, я заметила, как сильно вырос мой брат. Он стал тощим, долговязым и высоким, и последние остатки детской припухлости ушли с его лица, обнажив острые скулы и еще более острый подбородок. Но время изменило его не только внешне: именно внутренние, невидимые глазу изменения превратили его для меня в незнакомца. Я подумала, как бы выглядел сейчас мой настоящий брат – тот, которого украли подменыши, но немедленно прогнала предательскую мысль, злясь на себя за то, что вообще осмелилась об этом подумать.

– Хочешь свести счеты прямо здесь? – тихим голосом произнес Йозеф. Это была беспокойная тишина, затишье перед зимней бурей. – Можем сделать это сейчас. Прямо в это мгновение. Чтобы нас слышали и Франсуа, и наша сестра.

Я взглянула на кровать рядом со столом и на спящего на ней юношу. Глаза Франсуа были закрыты, но каждый изгиб его тела свидетельствовал об ожидании. Он слушал. Дверь в комнату, где я спала вместе с Кете, была слегка приоткрыта, и я уловила отражение в ее синих, как лето, глазах, прежде чем они сомкнулись и потемнели. Я отвела взгляд.

– Так я и думал. – Лицо Йозефа было жестким.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда ложись спать. Увидимся утром. – Я отодвинула шитье в сторону и собралась задуть свечу, как вдруг почувствовала, что брат схватил меня за запястье.

– Лизель. – Его голос сорвался, перепрыгнув несколько октав, чего я не слышала уже несколько недель, и прозвучал неожиданно юным и ранимым. – Я… я…

Я затаила дыхание. Это было хрупкое, как паутинка, перемирие, нить согласия, и я затаила дыхание, чтобы ее не оборвать.

Мгновения проносились, и под нами – и между – росла пропасть.

– Желаю тебе доброй ночи, – наконец произнес брат.

Я закрыла глаза.

– Доброй ночи, Йозеф.

Он задул свечу. Спотыкаясь в темноте, я побрела в свою постель.

Затем из мрака донесся голос, такой мягкий, какого я и представить себе не могла:

– Сладких снов, Лизель.

Снов той ночью я не видела.

На следующее утро я встала поздно. Кете уже ушла, и наряды, которые я доделала, исчезли вместе с ней. Мальчишек тоже не было, но Франсуа оставил мне записку, в которой сообщал, что он и Йозеф ушли с моей сестрой исполнять поручения и готовиться к Карнавалу. Черно-белый бал Прохазки должен был состояться через две недели, и нельзя было терять ни минуты.

Уже долгое время я не имела никакого личного пространства. Странно было ощущать свое одиночество, как будто я надела старое платье, которое не носила целый год. Непривычно, неудобно, неловко – оно сидело на моих плечах, словно я забыла, как его носить. Во время жизни в гостинице мгновения, проведенные в одиночестве, были очень редки и, следовательно, драгоценны. Я старалась не проводить эти минуты и секунды без пользы и посвящала все свободное время тому, чем так дорожила.

Музыке.

Стол в передней комнате был весь завален бумагами, затупившимися перьями и пролитыми чернилами. Я поняла, что сестра все утро рисовала наши костюмы для черно-белого бала. Наполовину завершенные наброски кружев, лент и силуэты, нацарапанные на любом клочке пустого пространства – на меню, на страницах, вырванных из нашей бухгалтерской книги, на обратной стороне забытых композиций. От страницы к странице можно было проследить за развитием мыслей Кете, по мере того как ее видение становилось более острым и четким. Эти бесконечные попытки довести свою задумку до совершенства были мне одновременно и знакомы, и чужды. Я понимала процесс творения и вдохновения. Я знала, что такое гений.

Или обладала им.

Одним из первых предметов, которым мы обзавелись, обосновавшись в наших апартаментах, был клавир. Мы с Франсуа целыми днями рыскали по магазинам, продававшим самые разные клавишные инструменты: клавесины, вёрджинелы[23] и даже более современные фортепьяно, разновидностей которого в городе было великое множество. Мы восхищались нюансами и тональностью этих инструментов, тем, что звуком можно было управлять самыми легкими прикосновениями. Я видела страсть и желание в глазах Франсуа, голод, когда он дотрагивался до клавиш, но, к сожалению, в наших апартаментах для фортепиано не было места.

В конце концов мы остановились на клавикордах, которые были достаточно маленькими, чтобы поместиться в наш тесный дом, и достаточно тихими, чтобы не досаждать соседям. Это был инструмент не для выступлений, а для сочинения музыки, то есть он подходил скорее мне, нежели Франсуа, который был гораздо лучшим музыкантом-исполнителем.

Со дня покупки к нему не прикоснулись ни разу.

«Я вижу, ты играл».

«А ты не сочиняла, как я вижу».

Я пробежалась по клавишам. На инструменте успел осесть тонкий слой пыли, и кончики пальцев оставляли следы. Я ждала, что меня посетит подходящее настроение или вдохновение, что охватит желание играть, но ничего этого не произошло. Одиночество вокруг и тишина внутри. С тех пор, как мы приехали в город, мне ни разу ничего не снилось. Голос внутри меня – мой голос – исчез. Ни идей, ни страсти, ни творческого рвения. Мои ночи стали спокойными. Пустыми. Тусклыми, как и мои дни.

Я думала, что, оставив дом, – оставив его, – я избавлюсь от своей неспособности писать музыку.

А что, если ты бежишь не в Вену, а прочь от королевства, от которого давно хотела освободиться?

Отсутствию сочинительства и творчества в моей жизни очень легко было найти оправдания. Здесь, в Вене, можно было спрятаться от своих внутренних проблем за повседневной суетой и суматохой городской жизни. Вспышки мании или меланхолии можно было объяснить обычными, повседневными неприятностями: ценами на хлеб, брызгами опустошаемого ночного горшка, радостью, печалью, гневом и изумлением совершенно незнакомых людей, расчетливым безразличием случайных знакомых. Я уже пресытилась картинами, звуками и всеми, кто встречался нам на улицах: это были музыканты, художники, аристократы, попрошайки, сапожники, портные, бакалейщики, торговцы, домовладельцы – люди всех форм, вероисповеданий и цвета кожи.

Но я еще никогда не чувствовала себя более одинокой, чем в городе, в котором проживали тысячи людей.

Неустойчивыми и хрупкими стали не только мои отношения с Йозефом. Кете была то нежна со мной, то дулась, потому что находиться рядом со мной было сущим адом. Я оставляла после себя сожаления и упреки, мое настроение было переменчивым, как ртуть. То энергичная и обходительная, то угрюмая и ворчливая – я умудрилась поколебать даже безграничное терпение Франсуа. Я знала, что бываю невыносимой, однако раздражительность стала силой, находившейся и за пределами меня, и рядом со мной. Мое нытье выматывало даже меня саму. Меня бросало то в отчаяние, то в гнев, и я злилась на себя за то, что не могу быть счастливой. Я имела все, что желала. Я была здесь. В Вене. В самом начале своей карьеры.

Но она не развивалась.

Если я не уделяла должного количества времени работе над сонатой Брачной ночи с тех пор, как ушла из Подземного мира, то только потому, что не хотела столкнуться с чудовищами в своей голове. Почувствовать призрачное прикосновение к моим волосам, моей щеке, губам. Ощутить на коже дыхание. Услышать бормотание, свое имя, произнесенное шепотом сквозь вуаль. Отголоски памяти пугали меня, потому что я не знала, что они означают. Разрушение барьеров, но между чем? Завесы между мирами? Или между моим здравым смыслом и помешательством?

Поэтому я воздерживалась. Удерживалась.

Я стала лучше понимать, почему папе всегда требовалось выпить еще один бокал, всегда еще один бокал. Соблазн вскрыть эти раны, призвать к себе чувства и ощущения, отдаться присутствию Короля гоблинов – будь то реальному или воображаемому, – работая над сонатой Брачной ночи, был почти непреодолим.

Я была невыносимо, невыносимо хороша.

Но мне было невыносимо, невыносимо одиноко.

Было просто – слишком просто – вообразить Короля гоблинов в качестве моего спасителя от тоски. Клавиши клавикордов манили, как опиум наркомана. Только еще один фрагмент. Еще один. Только для того, чтобы заглушить боль.

Я села и заиграла.

Клавикорды звучали мягко и приглушенно, поскольку механизм не был предназначен для того, чтобы дарить звук. Разогреваясь, я пробежалась по гаммам, после чего выполнила несколько упражнений на гибкость. Пальцы не гнулись, разум был утомлен. Я играла механически, и моя музыка была такой же вялой и бездушной, какой была и я сама в тот момент.

«Практика – путь к совершенству», – донесся до меня из прошлого голос папы. То была дисциплина, к которой он пытался силой приучить моего брата, но которую сам никогда не соблюдал. Чувство переменчиво, а навык – нет.

Но чем была музыка без эмоций? Без чувства, без убеждения? Ноты складывались в шум, просто звуки, выставленные в приятном порядке. Я слышала, как поднималась и падала высота, как сменяли друг друга интервалы звука и тишины, но чего я не слышала – не могла слышать, – так это музыки. Я не знала, куда идти. Я не знала, что писать дальше.

Я испытывала страх перед своим хрупким рассудком, поэтому и не могла сочинять, но, возможно, я все делала неправильно. Возможно, я боялась, что мне больше нечего сказать. Что мое вдохновение и муза погребены в Подземном мире, ибо чем являлось мое искусство без Эрлькёнига? Часы, которые мы провели вместе, работая над сонатой Брачной ночи, были самыми яркими и плодотворными в моей жизни. Что, если я смогла стать тем музыкантом, которым была, благодаря ему?

Подземный мир, Роща гоблинов и Король гоблинов остались позади. Я была Элизабет, цельной и настоящей, хотя и одинокой.

Это меня мало утешало.

– Будь, ты, со мной, – пролепетала я. Боль отдалась эхом в пустых закоулках моего сердца, не вернув мне ничего, кроме глухого одиночества. Как бы я ни была связана с музыкой, с волшебством, с чем угодно, таинственная сила, побуждавшая меня творить, покинула меня.

– Будь, ты, со мной, – повторила я. – Пожалуйста.

Что-то таилось во мне, погребенное в самой глубине, какое-то семя, желудь, но оно было скрыто, подавлено, придушено. Я была отрезана от солнца, суглинков, лесов и Рощи гоблинов, которые питали меня всю мою жизнь; я увядала и чахла в Вене, неспособная прижиться в чужой почве. Ладонь потянулась к тому месту на шее, где висело кольцо, и его отсутствие ранило меня так больно, будто у меня не хватало руки или ноги.

– Пожалуйста, – прохрипела я. – Пожалуйста.

Я могла стать выше этого. Я стану выше этого. Именно о такой жизни я и мечтала. Это была кульминация всех моих желаний, всех стремлений. Просто мне требовалось время. Я снова стану собой, цельной и настоящей. Стану.

Я стану.

Но сколько бы я ни играла, сколько бы ни звала, Король гоблинов так и не явился.

Я была одна.

Дом безумцев и мечтателей

Карнавальные празднества в Вене достигли своего апогея на неделе, предшествующей началу Великого поста. Дома мы отмечали Fasching[24] по старинке, когда актеры и горожане надевали чудовищные маски, прогоняя духов зимы. Здесь же каждый вечер давали бал или концерт или даже по нескольку кряду, и все кружилось и вертелось в бесчинствующем вихре разноцветных костюмов и криков Ahoi![25] и Schelle schelle![26], звучавших до поздней ночи. И вовсе не от духов зимы избавлялись горожане до следующего года; а от своих пороков, излишеств и расточительства, с которыми следовало распрощаться до начала Поста.

На Масленицу, в тот вечер, когда должен был состояться бал нашего благодетеля, Франсуа нанял карету, чтобы мы все вместе доехали до дома графа. Дом Прохазки был не городским Stadthaus[27] в прямом смысле слова, а поместьем в пригороде, где беспорядочные человеческие жилища сменила укрощенная и возделываемая природа. Нам бы не составило большого труда пройти милю-две до дома графа, но Франсуа сказал, что так не делается. Иногда жизнь в Вене казалась мне игрой, в которую меня неожиданно забросили и в которой все знали фигуры, движения и правила – все, кроме меня.

– Надеюсь, мы выглядим респектабельно, – сказала Кете, беспокойно сжимая носовой платок, когда мы проезжали мимо ухоженных лужаек и величественных домов.

В отличие от других вечеринок, устраиваемых по всей Вене, этот праздник графа Прохазки требовал, чтобы мы были одеты во все черно-белое. Странное ограничение, которое поначалу озадачило Кете, но быстро превратилось для нее в творческий вызов. Она одела Франсуа и Йозефа в похожие, но противоположные по цвету костюмы Дня и Ночи. Франсуа облачился в белое с золотой отделкой, а мой брат – в черное с серебряной. Лаконичные шерстяные плащи, жилеты из парчи с золотой и серебряной нитью и отлично скроенные бриджи дополнялись кожаными сапогами до колен, простыми, но запоминающимися. Их маски представляли собой обыкновенные шелковые домино: маска Йозефа была украшена звездами, а маска Франсуа – золотистыми солнечными лучами.

– Magnifique[28], – заверил ее Франсуа. – Très belle, mademoiselle[29].

– Ты – гений, – добавила я.

Мы выжидательно посмотрели на Йозефа, но он демонстративно отвернулся к окну кареты. Искры раздражения подожгли мою кровь. Пальцы Кете были стерты до мозолей, а глаза слезились от усталости после всех дней и бессонных ночей, в течение которых она мастерила для нас бальные наряды, так что самое меньшее, что мы могли сделать, – поздравить ее с выполненной работой.

– Мы выглядим замечательно, – повторила я, как будто тем самым могла сгладить грубость своего брата.

Мы и вправду выглядели замечательно. Мы с Кете были одеты как ангел и демон, но, к моему удивлению, наряд демона выбрала себе сестра. В платье из черного бархата она выглядела величественно, ее золотые кудри были перехвачены черным шелком и кружевами, ловко сплетенными между собой и заколотыми так, чтобы напоминали вырастающие из головы рожки. Она накрасила губы ярко-красным, а ее голубые глаза смотрели из-под черной маски высокомерно и властно. На мгновение в моей голове всплыл образ истлевших платьев и отполированное бронзовое зеркало, которое отражало бесконечный ряд исчезающих Королев гоблинов. Я с трудом сглотнула.

Платье, которое сестра сшила для меня, было невинным в своей простоте. Ярды и ярды тонкого белого муслина создавали ниспадающий, воздушный наряд, а из моих лопаток вырастали сложенные крылья ангела, которые Кете каким-то чудом смастерила из парчи. В корону в форме нимба на моей голове она вплела золото, а для полноты картины я держала в руках лиру. Мы четверо смотрели друг на друга сквозь наши домино, и эти маски делали лица странными и непривычными.

Вечером должно было состояться наше формальное представление высшему венскому обществу. Приглашения, которые вез с собой каждый из нас, свидетельствовали о том, что мы – равные графу Прохазке, и сказать, что мы все немного нервничали, значит не сказать ничего. Нам с Кете еще ни разу не доводилось предстать перед состоятельными членами города – мы были дочерями хозяина гостиницы. Нашим единственным источником дохода были те гроши, что мы умудрялись сохранять в наших сундуках. Франсуа вырос среди богачей, но, так же как и мы, никогда не являлся одним из них. Цвет его кожи навсегда делал его посторонним для людей благородного класса, даже несмотря на то, что он перенял их манеры и стиль общения.

Я взглянула на Йозефа, но он решительно смотрел в окно. Брат не проявлял никаких эмоций – он научился делать так, что его лицо не выражало ничего кроме осторожного безразличия. Это была куда более непроницаемая маска, чем та, что красовалась на его лице, и я ненавидела его за то, что в последнее время он никогда не снимал ее.

– Смотри! – воскликнула Кете, задыхаясь, и указала в окно. – Дом Прохазки!

Пригнувшись, мы высунулись из кареты, чтобы лучше разглядеть все вокруг, продолжая подниматься вверх по подъездной дорожке. За обвитыми плющом воротами из кованого железа находился старый особняк из серого камня и темного дерева, со стеклами с алмазной гравировкой. Он был похож на аббатство или на замок, а высокие заостренные арки создавали на его крышах фронтоны и пики. Во дворе журчал фонтан, у подножия которого сидела женщина с рыбьим хвостом и играла со стекавшей по камням водой. Это здание не было похоже ни на один большой дом или дворец, которые мы видели по пути сюда, – оно выглядело куда более древним, построенным в другом веке, в другом мире.

Мы остановились перед входом, и лакей распахнул дверь кареты. Он был очень низкого роста для лакея и выглядел каким-то сморщенным и взъерошенным. Его парик был растрепан и сидел набекрень, пряди белых волос выбивались из него и напоминали облако. Он был стар – гораздо старше всех лакеев, которых я видела в городе.

– Спасибо, – сказала я, когда он помог мне выйти из кареты.

Лакей улыбнулся мне в ответ, и я едва не отшатнулась. У него были пожелтевшие острые зубы, и в мерцании факела его нездоровая желтоватая кожа, казалось, отливала зеленым. – Добро пожаловать в дом Прохазки, фройляйн, – сказал он. – Дом безумцев и мечтателей. Надеюсь, вам тут понравится. – В его руках как будто из ниоткуда появился цветок, и, просияв, он вручил его мне. – Думаю, вам понравится.

Я взяла бутон из его пальцев-крючьев. Это был обыкновенный мак.

– Спасибо, – с дрожью в голосе пролепетала я.

– Носите его, – сказал он. – За веру.

Веру? Мне это показалось странным, но, чтобы его не огорчать, я заткнула цветок себе за ухо. Теперь я заметила, что у нескольких приехавших на бал гостей к лацканам и платьям прикреплены алые цветы, яркие пятна малинового и бордового, сиявшие на их белых и черных костюмах каплями крови. Лакей поклонился, и я поспешила за остальными членами моей семьи в дом, торопясь поскорее выйти из этой неловкой ситуации.

Безумцы и мечтатели. Я стояла в очереди с Кете, Йозефом и Франсуа и другими гостями, которые ожидали быть принятыми хозяевами. За нашими масками мы все оставались неузнанными, но наряды участников вечеринки, облаченных только в черное и белое, усиливали ощущение сюрреализма. Это не был парад фантастических чудовищ или прекрасных созданий. Все мы были кусочками света или тьмы, и мне, стоявшей среди них в тускнеющих сумерках, казалось, что мы вот-вот исчезнем.

«О твоем покровителе говорят, что он довольно эксцентричен и обладает… странными наклонностями».

Страх ледяными пальцами скрутил мой желудок. Мы были уже почти у двери.

– Готова? – спросила Кете, сжав мою ладонь. На фоне черно-белого моря синева ее глаз казалась еще ярче. Ее нервозность граничила с восторженным возбуждением, в то время как моя была очерчена страхом. Я попыталась напитаться радостным предвкушением моей сестры, ее солнечным настроением; мне хотелось, чтобы они прогнали тени моего сомнения.

Я улыбнулась и сжала ее ладонь в ответ. Передав наши приглашения лакею у двери, я вошла, переступив порог от сумерек в темноту. Под ногами я ощутила что-то зернистое, и лишь взглянув вниз на туфли, разглядела маленькие белые кристаллики.

Соль.

Не знаю, что я ожидала там увидеть. Что горгульи будут искоса таращиться на меня из темных углов, что всюду будет полуразрушенная дряхлая мебель, что блеск упадка будет лежать на помещениях и пещерах, просторных, как в Подземном мире? Но вместо этого нас приветствовал огромный мраморный холл: изнутри дом Прохазки напоминал скорее большие залы и галереи дворца Шëнбрунн[30] и других модных венских резиденций. Интерьер настолько противоречил готическому экстерьеру, что я подумала, не вошли ли мы по ошибке в другое здание.

Широкая лестница вела на второй этаж, двери в бальный зал были широко распахнуты. За изгибом лестницы в тени исчезал коридор. Откуда-то сверху доносились звуки менуэта, приглушенный шум толпы и шарканье шагов. Наверху лестницы стоял массивный каменный герб семьи Прохазка. Виноградные лозы обвивали цветок мака в центре разделенного на четыре части щита. Верхний левый угол заполняла крепость на холме, нижний правый – Мелюзина[31] на камне, рыбий хвост которой плескался в водах озера; она очень походила на женщину у подножия фонтана, которая встретилась нам по пути. Над щитом, выгравированный в мраморе, красовался их девиз: HOSTIS VENIT FLORES DISCEDUNT[32].

Пока мы с другими гостями ждали своей очереди, чтобы подняться в бальный зал на втором этаже, слуга предложил нам передать ему наши вещи. Мы отдали плащи и более тяжелые элементы наряда, но Йозеф покачал головой и прижал к себе футляр со скрипкой. Как ребенка. Или как щит. Я принесла свой фолиант с музыкой, а брат – свой инструмент на случай, если нас попросят сыграть для графа.

– Не хочешь потанцевать? – спросила Кете.

– Нет, – раздраженно ответил Йозеф. – Я не хочу танцевать.

– Мы здесь в качестве гостей, Йозеф, а не нанятых музыкантов, – она закатила глаза. – Почему бы не попробовать повеселиться?

Наш брат сердито вздохнул и удалился, растворившись в толпе. Мы с Франсуа переглянулись. Он закрыл глаза и едва заметно покачал головой. Я поморщилась. Ночь обещала быть длинной, а мы еще даже не вошли в бальный зал.

Со всех сторон нас окружали другие гости. Неприятная близость такого количества незнакомцев в масках уже начала действовать мне на нервы, и я как трусиха вздрагивала и дергалась от малейшего прикосновения. В последний раз, когда я была на балу, меня окружали гоблины и подменыши, но эти облаченные в черно-белое фигуры выглядели не менее устрашающе. Во многих отношениях Вена была гораздо более странным и опасным местом, чем Подземный мир. Меня бросило в пот, хотя по коже бегали мурашки.

– Мадемуазель? – Я обернулась и увидела Франсуа, предлагающего мне руку. Уголок его губ дернулся в сочувствующей улыбке, и я приняла его предложение, улыбнувшись в ответ. Он не показал виду, когда я вцепилась в него, входя в бальный зал. Я так нервничала, что ладони стали влажными. Я была благодарна Франсуа за его стойкость, поскольку комната начала раскачиваться у меня перед глазами и колыхаться, как лодка на волнах.

Мы вошли в зал, и в беспрестанном гуле голосов, в этом возбужденном биении стольких сердец наступила небольшая пауза. Мириады глаз устремили взор на нас, и меня стало бросать то в холод, то в жар. Так много масок, так много людей, так много ожиданий. Я задрожала, отпустила руку Франсуа и поспешила укрыться в тени. Лишь тогда я поняла, что гости пялятся не на меня, а на Франсуа – его темная кожа контрастировала с белоснежным костюмом. Моя рука ярким пятном белела на его руке. Мы шли по бальному залу, и шепот следовал за нами по пятам. Чувство вины скрутило мой желудок, и я почувствовала себя так, будто заболеваю.

– О, Франсуа, – сказала Кете, достаточно громко для того, чтобы ее услышали все замершие в ожидании гости. – Надеюсь, ты оставил танец для меня.

Вокруг все стихло. Кете улыбнулась, ее солнечные кудряшки, скрученные в рога черта, сверкали в свете свечей обжигающим золотом. Она была самой красивой девушкой в зале, и ее красота ослепляла не меньше, чем сияние пламени вокруг ее головы. Она протянула руку Франсуа – королева ночи, устанавливающая союз с принцем солнца.

Он не вздрогнул и не стал медлить. Низко поклонившись, взял ее руку.

– Это большая честь для меня, мадемуазель.

Выражение их лиц скрывали маски, но обнаженные в улыбке зубы нашего друга сверкнули на весь зал. Кете и Франсуа искоса взглянули на меня, тревожно и вопросительно подняв брови. Я кивнула им, и они поплыли по паркету, присоединившись к другим парам в оживленной кадрили. Черные и белые юбки кружились по клетке из черных и белых мраморных плит, а я отошла к краю зала. От беспокойства у меня кружилась голова. Мне хотелось выпить. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха.

Я вышла из бального зала в поисках места, где могла бы успокоиться и собраться с духом. Я переходила из комнаты в комнату эксцентричного обиталища моего покровителя, но куда бы я ни ступила и куда бы ни вошла, везде находился еще какой-нибудь человек, незнакомец, еще какая-нибудь компания. Банкетные столы ломились под весом яств и ледяных скульптур самых фантастических форм – крылатых существ и рогатых тварей, которые таяли и превращались в воду. В центре комнаты находился механический серебряный лебедь, который «плавал» в серебристом потоке, изобилующем рыбками. Когда одна рыбешка выпрыгнула из воды, лебедь изогнул шею и поймал ее, заставив публику задохнуться от восторга. Лебедь не плавал по кругу, совершая предсказуемые действия других механизмов, которые я видела в некоторых городских домах. Его невероятные, столь реалистичные движения напомнили мне рассказы Констанцы о чудесах, сотворенных руками гоблинов. Волшебные доспехи, исключительное мастерство, изысканная работа по металлу, ювелирные изделия, дарующие то ли благословение, то ли проклятие. Разворачивались войны, проливалась кровь, и несчетное количество денег тратилось на привилегию обладания одним из этих сокровищ. Я даже не представляла, сколько мог стоить такой серебряный лебедь.

Странности на этом не заканчивались. Невероятный дом Прохазки был просто напичкан самыми неожиданными безделушками. Из серебряных ладоней выливался бесконечный поток шампанского в бесконечную флейту. Пара причудливых бесформенных бронзовых скульптур непонятного назначения сбивала с толку, покуда не пройдешь мимо них, ни о чем не подозревая, и не осознаешь, что из пустоты между ними выросло кричащее лицо. В поисках тишины и покоя я переходила из комнаты в комнату, мимо ярких молодых людей и респектабельных пожилых, ноги которых отдыхали от танцев, а губы работали, ведя нескончаемый разговор.

Но ни тишины, ни покоя здесь не было. Слухи и сплетни наполняли пространство, как жужжание крыльев насекомых, поднимаясь вместе с дымом свечей и пудрой париков. Воздух был спертым от запаха пота и аромата духов, отчего мое горло наполнилось липкой влагой. Жар волнами поднимался от влажных шей и вздымающихся грудей, всюду витал затхлый запах человеческой плоти, густой и удушающий. Мне померещилось, что краем глаза я заметила блеск черных, как спинка жука, глаз, и похожие на ветки пальцы, но это были блестящие пуговицы на мужском жилете и тонкое кружево женского корсета. Дурнота снова дала о себе знать, на этот раз сильнее, чем прежде.

– Вы кого-то ищете, дитя? – произнес глубокий мелодичный голос.

Я обернулась и увидела высокую женщину, одетую в костюм духа зимы. Белое платье было искусно вышито бисером, имитировавшим сверкание падающего снега. В одной руке она держала веретено, а ее лицо скрывала маска сморщенного старушечьего лица, которая странно смотрелась поверх длинной лебединой шеи. Единственное, что портило это серебристо-белое видение, – так это приколотый к ее корсету алый мак, капля крови на снегу.

– Н-нет, – запнулась я. – То есть да, то есть нет… я хочу сказать, что мой брат мог бы… – Я споткнулась, запуталась в словах, которые опережали бегущий разум и которые я была не в силах поймать. Звуки доходили сюда искаженными и приглушенными, а мелодию, играющую в другом помещении, было невозможно узнать, настолько она была исковеркана – так бывает, когда слушаешь звуки под водой. Перед глазами у меня все плыло и сужалось, как в тоннеле, где близкое казалось далеким, а далекое близким.

– Сюда. – Женщина махнула проходящему мимо официанту и взяла два бокала, наполненных темно-рубиновым красным вином. – Выпейте это, дорогая. Это успокоит ваши нервы. – Она протянула мне напиток.

Сквозь туман бушующих мыслей я вспомнила, что в последнее время не употребляла никакого спиртного, никаких вин. Вопреки своей воле мне не удавалось забыть, как в последний раз я была на таком балу и пила из кубка, протянутого мне таинственным незнакомцем. Все та же неуверенность, все то же зыбкое чувство дисбаланса между тревогой и радостью охватило меня, но из вежливости напиток я приняла. Я глотнула осторожно, стараясь не поморщиться от неожиданного цветочного послевкусия. К моему изумлению, напиток меня успокоил, алкоголь стал бальзамом для моих уязвимых обнаженных нервов.

– Спасибо, – сказала я, проронив несколько капель, и застенчиво вытерла губы. – Прошу прощения, мэм.

Женщина рассмеялась.

– Этот вкус на любителя. – Ее глаза, видневшиеся сквозь прорези маски, были зелеными, как трава, и удивительно живыми и яркими в этой лишенной цвета комнате. – Вы здесь впервые на балу?

Я робко рассмеялась.

– Это так очевидно?

В ответ она лишь загадочно улыбнулась.

– И как вы тут развлекаетесь, милая?

– Немного устала, – призналась я. – Я искала спокойное место, чтобы перевести дух. Подышать.

Женщина-зима поправила выбившуюся из-за моего уха прядь волос, и моя рука инстинктивно взметнулась, чтобы поймать увядший мак, который все еще был там. Столь интимное прикосновение незнакомого человека было мне неприятно, и меня снова затошнило. Осмотревшись, я в который раз отметила про себя, что у всех присутствующих – за исключением Франсуа, Кете и Йозефа – к костюмам приколот алый цветок.

– Вы уверены? Снаружи довольно прохладно, – сказала она. – Я могу проводить вас в одну из личных комнат наверху, если вам нужно побыть в одиночестве.

– О, нет, я не могу, – возразила я, и мои щеки вспыхнули. – Я… я думаю, что я перегрелась. Возможно, прогулка на свежем воздухе пойдет мне на пользу.

Необыкновенные зеленые глаза задумчиво смотрели на меня.

– У графа и графини в саду есть живой лабиринт, и вы можете по нему побродить, если хотите.

– О, да, пожалуйста, – ответила я.

Она кивнула.

– Следуйте за мной.

Я передала бокал ожидавшему официанту, затем повернулась и последовала за женщиной в белом через комнаты и коридоры в сад. Она хромала, и из-под подола платья при каждом шаге показывалась уродливая ступня. Я точно знала, чей образ был передо мной. Фрау Перхта[33] с большой «гусиной» ногой – рождественский дух, которому не терпелось удостовериться, что за прошедший год мы спряли необходимое количество льна. Но Рождество давно миновало, приближалась весна, а завтра должен был начаться Великий пост. Выбор костюма был непонятен.

Мы подошли к стеклянным дверям в пустой комнате, выходившей на террасу.

– За садом давно не ухаживали, – сказала она, как будто извиняясь. – Он немного зарос. И немного уродлив.

– Уродливое меня не пугает, – сказала я. – Напротив, природа в ее первозданном виде доставляет мне радость.

Зеленые глаза изучающе смотрели в мое лицо, как будто искали ответ на еще не заданный вопрос.

– Да, – сказала она, коснувшись ладонью моей щеки. – И в вас есть что-то дикое и первозданное.

Я закашлялась, открыла дверь и вышла на террасу, уклоняясь от ее прикосновений.

– Не задерживайтесь там надолго, Элизабет, – предостерегла она. – Ночь длинная, а весна еще не наступила.

Элизабет. Волоски на моих руках встали дыбом.

– Как вы узнали?..

Но женщина уже скрылась, затворив за собой двери. Сверкающая непрерывная белая линия шла вдоль террасы, мерцая в лунном свете. Я с трудом сглотнула, переступила через соль и вышла в темноту.

Лабиринт

Я была не одна.

Гости гуляли и снаружи, собираясь в группы возле фонарей, установленных в саду на равном расстоянии друг от друга. Несколько мужчин курили трубки, а сопровождавшие их женщины отмахивались от голубоватой дымки, клубившейся вокруг лиц, и жались друг к другу, чтобы согреться. Днем в Вене бывало уже тепло, но по ночам холод жадно кусал любой кусочек неприкрытой плоти, как злобный ледяной дух. Студеный воздух приятно холодил мои разгоряченные щеки, но я пожалела, что не захватила с собой плащ.

Я спустилась с террасы в сад, но и там услышала чью-то беседу, низкий смех и мягкое бормотание, преследовавшее меня как устойчивое и неизбежное жужжание мух. Я с трудом подавила в себе желание заткнуть уши.

– Вы слышали о несчастном старом Карле Ротбарте? – произнесла одна женщина.

– Нет! – воскликнул какой-то мужчина. – Расскажите!

– Умер, – ответила женщина. – Его нашли в мастерской, посиневшие губы с холодной…

Их голоса стихли вдали. Я уходила все дальше и дальше в сад, в его мрачное убежище, в поисках входа в живой лабиринт. Собственное молчание я выносить не могла, но хотела, чтобы все голоса этого мира стихли вокруг меня. Уединение и одиночество – не одно и то же, и я искала именно уединения.

Наконец, я оказалась возле живой изгороди. Здесь, вдали от теплых световых кругов фонарей и ламп ветки и листья были покрыты по краям серебристым кружевом теней и сияющих звезд. Вход обрамляли два больших дерева, их голые ветви предвкушали появление молодой листвы. В темноте они были похожи не на садовых постовых, обозначающих вход в лабиринт, а скорее на двух безмолвных стражей, охраняющих вход в подземный мир. Дальше, за аркой, в тени извивались и корчились гибкие ветки ежевики и винограда, одновременно и маня, и отпугивая.

Но мне страшно не было. Живая изгородь пахла как лес за нашей гостиницей, источала глубокий аромат цветения и гниения, в котором переплетались жизнь и смерть. Знакомый аромат. Приятный аромат. Аромат дома. Сняв маску, я пересекла порог, позволив мраку поглотить меня целиком.

Над тропинками не горели ни фонари, ни свечи, а сквозь густые заросли ежевики не проникал свет ни звезд, ни луны. Но я уверенно ступала по земле, и каждая клеточка моего тела пульсировала в унисон с окружающей меня природой. В отличие от изгороди во дворце Шёнбрунн, ухоженной, рукотворной конструкции, этот лабиринт дышал. Природа врывалась, минуя преграды, превращая подстриженные, опрятные, культурные коридоры в извилистый клубок тоннелей и путей, сорняков и диких цветов. Тропинки становились нечеткими, корни непослушными, ветки необузданными. Где-то глубоко в лабиринте я услышала хихиканье и вздохи спрятавшихся от посторонних взглядов любовников. Я начала смотреть себе под ноги, чтобы случайно не наступить на воркующую парочку, но когда по прошествии времени никого так и не встретила, то позволила своему сознанию впасть в медитативное состояние. Я бродила по спиралям живой изгороди, исследуя поворот за поворотом, и впервые за долгое время ощущала на душе покой.

Где-то в сердце лабиринта заиграла скрипка.

Что-то дремавшее в глубине меня начало пробуждаться от глубокого морока. Каждая частичка моего тела раскрывалась и поворачивалась навстречу звуку, мое зрение стало ясным, а слух острым. Тонкий, высокий плач скрипки казался очень далеким, однако ноты были чистыми, как капли росы, и звук словно окружал меня со всех сторон: с севера, юга, востока и запада. Сверху, снизу и сзади.

– Йозеф? – позвала я.

Я не видела брата с тех пор, как он затерялся в толпе. На танцевальной площадке его не было, как и ни в одной из других комнат, которые я обошла в поисках выхода из особняка. Я предположила, что он чувствовал себя на балу так же неуютно, как и я, и убежал в какое-нибудь спокойное и безопасное место. Живая изгородь дарила ощущение ожидания, напомнившее мне о Роще гоблинов, о промежуточном состоянии, о давно позабытых священных местах этого мира.

Внезапный порыв ветра пошевелил ветки вокруг меня, из-за чего волосы на затылке встали дыбом. Ночь стала еще холоднее и, чтобы согреться, я обхватила себя руками. В воздухе повис странный металлический привкус, как перед грозой, а ветер, который пронизывал мой хрупкий наряд, был острым и горьким. Мертвые листья стремительно проносились мимо, словно крысы, скользящие вдоль стен, облака скрыли лик луны, и темнота сделалась еще гуще, еще плотнее.

Я напомнила себе, что я в лабиринте не одна, что где-то за кустами находилась пара любовников, наслаждавшаяся солено-потными ласками.

Я продолжала двигаться вперед, и голос скрипки постепенно менялся. Он стал глубже, плотнее и наполнился эмоциями и чувством. Это играл не мой брат. Легкость, прозрачность, воздушность, характеризующая его игру, отсутствовала. Это был другой музыкант.

Тут я узнала произведение.

Соната Брачной ночи.

Я задрожала, и у меня начали стучать зубы. Страх и холод сковали мою кровь. Как это возможно? Я никогда по-настоящему не делилась этим музыкальным произведением с братом. Письма с черновиками, которые я отправляла ему, исчезли, непрочтенные, в руках графа. Насколько я знала, он даже ни разу не слышал эту музыку, и хотя у него был абсолютный слух и отличная память, даже Йозеф не смог бы воспроизвести в совершенстве каждую ноту, каждую паузу, каждую фразу. Помимо меня существовал лишь один человек, знавший сонату Брачной ночи.

– M… mein Herr?

Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Я не пересекла завесу, не разрушила границу между мирами. Что это могло означать? Стремительная игра на скрипке вокруг меня превратилась в бешеное и безумное царапанье. Это звучали уже не листья, падающие на все еще замерзшую землю, а ногти – когти, – царапающие по камню.

«Госпожа».

Я резко остановилась и оглянулась. В темных коридорах живой изгороди привычной фигуры я не разглядела. Человеческой фигуры. Ветви ежевики тянули ко мне свои цепкие пальцы, когда я проходила мимо, внезапно прорываясь из стен всей мощью молодых побегов. Каменные вазы и мраморные скамьи искривлялись и принимали форму пялящихся на меня горгулий, и я старалась на них не смотреть, старалась не представлять себе их черные, как спинки жуков, глаза и спутанные, как паутина, волосы.

«Ваше Высочество».

Это прошептал ветер. Тот же самый ветер, который принес с собой не по сезону зимнюю прохладу, запах льда, хвои, глубоких вод и подземных пещер. Это было воспоминание, призрак, это воплотилось мое желание, моя тоска, а не помутился мой рассудок. Однако вскоре кусты зашевелились и затанцевали, явив моему взору фигуру девочки.

– Нет, – хрипло сказала я.

Из оборванных листьев сформировалось лицо – длинный нос, заостренный подбородок, узкие щеки. Это было знакомое лицо, лицо, которое я больше никогда не ожидала увидеть.

– Веточка? – задохнулась я.

Гоблинка кивнула, в знак признания склонив передо мной голову с шевелюрой из веток и паутины. В знак уважения. Пятна гранита покрывали ее коричнево-зеленые руки как синяки, заплатки из камня карабкались по одной стороне лица симптомами страшной болезни. Она чесала эти заплатки, будто они причиняли ей боль, и выглядела так, словно находится в агонии. Единственный раз, когда я видела, как Веточка превратилась в камень, – это когда она нарушила один из древних законов и рассказала мне, что произошло с первой Королевой гоблинов. Мое сердце сдавила жалость – жалость, страх и тоска, – и я протянула к ней дрожащие руки.

В ответ камеристка-гоблинка протянула свои руки ко мне, но наши пальцы прошли через пальцы друг друга как сквозь дым. Ее губы шевелились, но ни один звук не вырвался наружу, кроме вздохов мистраля.

– Веточка? – повторила я. – Веточка? Что с тобой?

Она раскрыла рот, чтобы ответить, но поперхнулась, а каменные заплатки на ее коже стали извиваться и расти.

– Веточка!

«Завет нарушен». В ее бездонных черных глаза застыл ужас, первая человеческая эмоция, которую я разглядела на лице гоблина. «Он уничтожает нас. Уничтожает его».

Его. Короля гоблинов. Моего сдержанного юношу.

– Веточка! – Я схватила ее за руку, но в моей ладони не оказалось ничего, кроме пригоршни шипов. – Веточка!

«Спаси нас, – беззвучно выкрикнула страдающая Веточка – ее тело трескалось, раскалывалось, щелкало, и она что было мочи сопротивлялась силам, увлекающим ее обратно в кусты. – Спаси его».

– Как? – крикнула я сквозь кричащий ветер. – Скажи мне!

Гоблинка закатила глаза, а виноградные лозы выскочили из земли и крестом обхватили ее тело, как цепи – заключенного. С невероятным усилием она подняла руку и указала пальцем, в котором было слишком много фаланг, на мои ноги.

«Ма… маки…»

Опустив глаза, я увидела, что стою в красной реке из маков, и кровавый след уходит от меня, словно путь, отмеченный алыми лепестками.

– Веточка?

Ничего – только звезды, подмигивающие мне сквозь ветви ежевики. Мне почудилось, что я слышу вдалеке грохот, гром, бурю, разразившуюся прямо у границы живой изгороди. Стук копыт и лай гончих псов во время охоты. Дикой Охоты.

Старые законы воплотились: теперь у них есть сталь, зубы и гончие, чтобы получить то, что им причитается.

С бешено бьющимся сердцем я понеслась по тропе из маков, пытаясь опередить звяканье и бряцанье сигналов тревоги в моей голове. Мне чудилось, что за спиной я слышу тяжелое дыхание, громкую поступь преследователя. Я мчалась вперед, поворот за поворотом, пока не потеряла из виду цветы и не осознала слишком поздно, что потерялась.

А скрипка продолжала играть.

Я прижала руку к груди, стараясь перевести дух. Губы перебирали имена: Йозеф? Кете? Франсуа? – но кто отыщет меня здесь, одну и неузнанную? Я подумала о Короле гоблинов, и жар в груди усилился, превратившись в глубокую душевную боль.

За спиной в кустах что-то зашуршало. Я обернулась посмотреть и задохнулась от ужаса.

Из тени на меня надвигалась фигура, с черной, как ночь, кожей и бледными, как луна, глазами. Пальцы сломаны, скрючены и похожи на увядшие виноградные ветви. Они обвились вокруг шеи скрипки, смола на которой рассохлась и потрескалась от времени. Из гнезда паутины и пуха вырастала корона из оленьих рогов, но лицо, смотревшее на меня, было человеческим. Знакомым.

Его лицом.

– M… mein Herr?

С его губ не сорвалось ни звука, ни один мускул не дрогнул на лице. Это лицо было мне очень дорого, несмотря на то, что оно сильно изменилось, но я смотрела в глаза незнакомца. Радужные оболочки разных цветов полностью выцвели, стали бело-голубыми и сверкали во мраке, и в их глубинах не было ни намека на узнавание.

– Mein Herr? – повторила я.

Ледяные глаза не засияли, в них не вспыхнула привычная искра любви. Я не знала, смогу ли вынести тяжесть своего разбитого сердца.

– О, mein Herr, – с трудом вымолвила я. – Что они с тобой сделали? Что я сделала?

Медленно и осторожно, в надежде не спугнуть лесного зверя, я подняла руку, широко расставив пальцы. Я дотянулась до его щеки, прижала ладонь к его коже, ощутив его плоть. Король гоблинов стоял не шевелясь, и я подошла к нему ближе, еще ближе; мы смотрели друг другу в глаза, а я все сокращала расстояние между нами, нащупывая новые границы между нами. Его зрачки расширились, и бледный круг вокруг них стал более глубоким, серо-голубым и приглушенным зеленым.

– Элизабет?

Он дернул головой, услышав, как кто-то произнес мое имя.

– Элизабет!

– Нет, – прошептала я. – Нет, пожалуйста, будь, ты, со мной.

Но не успела я и глазом моргнуть, как он исчез. Лицо, которое я приласкала, оказалось обвитым ветром стволом вишневого дерева, корона из оленьих рогов – его ветвями, а глаза – парой звезд на ночном небе, которые подмигивали мне, жестоко усмехаясь. От отчаяния я едва не упала на колени. Разумеется, это был лишь дурной сон. Только мои тоска и одиночество, оживившие тени в моей голове.

– Элизабет! Ах, вот вы где! – произнес незнакомый голос с едва уловимым акцентом.

Посмотрев через плечо, я едва не потеряла сознание: в воздухе позади меня обнажил в омерзительной ухмылке зубы череп.

– Дорогая? С вами все в порядке? – Череп наклонился, и в это мгновение я осознала, что смотрю не на череп без тела, а на пухленького маленького мужчину в черном плаще и в маске. Необыкновенно реалистичной и подробной маске мертвой головы.

– П… простите, – пробормотала я. – Кто вы?

– Я – Der Tod[34], – хихикая, произнес мужчина. – По-моему, костюм говорит сам за себя. – Он подозвал меня кончиком своей игрушечной косы. – А вы, моя дорогая – мой потерянный музыкальный ангел. Мы ищем вас уже больше часа.

Я держала себя в руках и старалась не делать резких движений, чтобы не спугнуть этого странного маленького человечка и не заставить его сделать что-то непредсказуемое.

– Мы? – спросила я. – Кто меня ищет?

– Моя жена и я, разумеется, – беспечно произнес он, как будто это был самый очевидный ответ на свете. – Мы ждали вас очень долго. А теперь, дорогая, давайте-ка вернемся на праздник.

На такое загадочное заявление у меня не было ответа. Я не пошелохнулась, чтобы последовать за незнакомцем в маске черепа, и он вопросительно склонил голову.

– Фройляйн? Вы идете?

– Прошу прощения, – упрямо сказала я. – Я не знаю, кто вы такой, Мастер Смерть.

– Гм-м? О! – Он рассмеялся и поднял маску, обнажив на удивление радостное розовощекое лицо. – Простите. – Он изящно поклонился. – Отто фон Прохазка унд цу Сновин, к вашим услугам. – Он выпрямился и снова натянул на лицо маску черепа, вернувшись в образ незнакомца. – Хозяин этой позорной вечеринки, владелец этого чудесного дома и, если я не ошибаюсь, – темные глазки сверкали, глядя на меня из глубин черепа, – ваш самый прекрасный новый покровитель.

Овечьи шкуры

Граф Прохазка оказался очень… необычным.

Мой таинственный покровитель был пухлым маленьким мужчиной неопределенного возраста. Редкие волосинки на черепе и бакенбарды поседели, а на щеках играл румянец юности и задорного настроения. Его жилет собирался в складки и топорщился вокруг блестящих латунных пуговиц, а возле глаз, когда он улыбался, собирались тонкие морщинки. Не считая маски черепа, его костюм Смерти, казалось, был собран на скорую руку: черный шелковый плащ скрывал самый обыкновенный наряд – бледный атласный жилет, темный шерстяной сюртук, серовато-коричневые бриджи, белые чулки, черные ботинки с латунными пряжками, тускло сверкавшими в лунном свете. На отвороте сюртука красовался кроваво-красный мак.

До этого момента я и не осознавала, что у меня сложился определенный образ моего хозяина, навеянный его элегантным почерком в письме, которое он мне отправил, а также непристойными рассказами, которые я слышала от фрау Месснер и от леди из магазина герра Шнайдера. Я точно не знала, кого ожидала увидеть – кого-то высокого, красивого и, возможно, томного, но чего я точно не предполагала, так это того, что мой покровитель – предмет стольких опасений и пикантных слухов – окажется радостным маленьким какаду, щебечущим на немецком языке с богемским акцентом.

– Мне ужасно жаль, если я вас напугал, – сказал граф. – Но ваши брат, сестра и друг беспокоились о вашем исчезновении, и когда моя жена сказала мне, что вы вышли в сад, я понял, что должен сам отправиться на поиски. Видите ли, еще почти никому не удавалось самостоятельно найти выход из этого лабиринта.

И правда, мой неожиданный хозяин уверенно прокладывал себе путь по изгибам и поворотам живой изгороди, а я торопливо семенила за ним, стараясь не отставать.

– Это была идея моей бабушки, – продолжал граф, даже не дожидаясь моих ответов. – Живая изгородь, я имею в виду. Она любила математику и головоломки, но говорят, что этот лабиринт следует логике, которую никто не в силах разгадать. – Он захихикал. – Говорят, что ты должен быть или волшебником, или безумцем, чтобы решить эту задачку.

Волшебство. Я вспомнила тропу из маков, расцветавших передо мной в темноте, пару сверкающих глаз, подмигивающих на ночном небе.

Безумие.

– Думаю, совершенно ясно, к какой категории отношусь я, – сказал аристократ. Он маниакально ухмыльнулся, и у меня появилось подозрение, что я знаю ответ.

– И то и другое, разумеется, – продолжал Граф. – Хотя моя жена предпочитает разделять эти понятия. – Он улыбнулся еще шире, но спокойнее мне от этого не стало. – Ах, вы только послушайте, я лепечу и болтаю, как глупая девчонка, выпорхнувшая из школьного класса. Идемте же, идемте, давайте поторопимся, поскольку ночь холодна и ужасна, а вас могут схватить и похитить.

В ушах застучало.

– Похитить меня?

Он замолчал, развернулся и посмотрел на меня сквозь прорези в маске.

– Вы разве не слышали эти истории, фройляйн? – Его голос звучал мягко и приторно. – Есть такие, – он указал в сторону дома, затем в сторону города, – кто бы сказал, что эти исчезновения являются прискорбными последствиями… э… удовольствий, которым я и мои товарищи часто предаемся.

Я замерла, вспомнив, что рассказала мне домовладелица фрау Месснер: о безымянной девчушке, простой деревенской девушке, которую Прохазки взяли под свое крыло и которая затем исчезла при загадочных обстоятельствах. Другие обрывки слухов и сплетен просачивались сквозь мои мысли, дрожа и танцуя, как пламя свечи. Опиум. Ритуалы. Тайны.

Мой хозяин снял напряжение, рассмеявшись.

– Шучу, дорогая. Вам нечего опасаться, я не причиню вам вреда! Ах, я вижу, мы их нашли, – сказал он, махнув кому-то вдалеке. – Или, возможно, нас нашли.

Мы выбрались из лабиринта. На улице нас поджидали две фигуры; их силуэты выделялись на фоне освещенного дома: женщина в белом, чье лицо скрывала маска лебедя, и высокий худощавый юноша во всем черном, со скрипичным футляром.

Йозеф.

– Вот и вы, – сказала женщина в белом. – Я уже начала беспокоиться. – Ее зеленые глаза горели огнем даже сквозь тень от маски. – Ночь холодна, а вы ушли довольно давно.

– Фройляйн, – сказал граф, повернувшись ко мне. – Позвольте представить вам мою жену, графиню Марию Елену фон Прохазка унд цу Сновин.

Его жена. Я вспомнила нашу встречу, состоявшуюся немногим ранее, и ее чрезмерно фамильярная манера общения со мной обрела смысл. Граф и графиня составляли странную пару: она – само изящество и утонченность, а он – как будто творение рассеянного кукольника.

– Очень приятно, – сказала она. – Но мы уже виделись.

Я с опозданием вспомнила о манерах и присела в неуклюжем реверансе.

– М… мадам.

– Правильное обращение – ваше сиятельство.

– О, – мои щеки вспыхнули от стыда. – Простите.

Граф небрежно махнул рукой.

– Давайте не будет поднимать шум из-за таких пустяков. Зовите меня Отто, или mein Herr, если желаете.

Моя рука инстинктивно потянулась к отсутствующему шнурку на опустевшей шее, но этого, кажется, никто не заметил.

– Прекрати смущать наших гостей, Отто, – с укором произнесла графиня, но в ее голосе сквозила нежность. – Простите моего мужа, дети, – сказала она, повернувшись ко мне и Йозефу. – Его энтузиазм не знает границ.

Я взглянула на брата, но он демонстративно не смотрел на меня.

– Может быть, нам стоит вернуться? – тусклым голосом спросил он. – Мне нужно время, чтобы разогреться.

– Ваш брат согласился порадовать нас своим выступлением, – сказала графиня. Поразительные зеленые глаза внимательно разглядывали мое лицо. – Он сыграет нам ту часть, которая включает в себя и вашу работу, насколько я поняла.

– Ах, да, композитор, – подхватил граф Прохазка. – Каким редким и чудесным даром вы наделены, фройляйн!

Я попробовала улыбнуться, но мое лицо оказалось таким же каменным, как ночная стужа.

– Не такой уж это и дар, ваше сиятельство.

– Чепуха, – сказала графиня. – Дар творения и гений – единственное, что роднит нас с Господом. Примите свои таланты, Элизабет, потому что они поистине редки. А сейчас, – она обернулась и посмотрела на лабиринт, – давайте поскорее войдем в дом. Это не та ночь, которую можно было бы провести на улице без защиты.

Йозеф нахмурился.

– Защиты?

– От обморожения, – обезоруживающе улыбнулся граф.

Графиня покачала головой.

– О, всего лишь старое суеверие, дитя мое. Сегодня Масленица, ночь, когда один сезон сменяет другой. Зимние дни подходят к своему завершению, и враждебные силы вырываются на свободу.

На этот раз брат взглянул мне в глаза. В его бледно-голубых зрачках я прочитала вопрос, на который у меня не было ответа. Мы с Йозефом выросли на сказках о гоблинах, Лорелее, Эрлькёниге, и существовали мифы и сказания, о которых не стоило забывать. Дикая Охота. Помеченный эльфами. Заколдованный.

Граф поежился.

– Давайте войдем внутрь, дорогие мои. Я вот-вот отморожу себе самые неприличные места. – Он предложил супруге руку, не столько из учтивости, а чтобы помочь ей, хромой, подняться в дом.

– Отто! – Графиня с нежностью шлепнула мужа по руке, но выражение зеленых глаз вовсе не было игривым. В них сквозило что-то похожее на беспокойство, и ее взгляд бегал туда-сюда от нас к живой изгороди за нашими спинами, как будто и она слышала призрачный топот копыт, преследующий нас из другого мира.

В доме бал был в самом разгаре, музыку дополняли ритмичный топот ног и шорох туфель и юбок по полу. Граф и графиня отвели нас с Йозефом в боковую галерею, подальше от толпы в бальном зале, но и это помещение не пустовало. Здесь собрались гости, и они пили, курили и смеялись так уютно и непринужденно, как делают лишь давние знакомые или друзья. Несмотря на их маски, было очевидно, что все они обладают каким-то зловещим сходством, хотя мы не были знакомы. Они все выглядели такими сытыми и безмятежными, как будто никогда не знали ни тягот, ни страданий и обладали свободной и радушной манерой общения, как люди, которые ни разу не испытывали недостатка в чем бы то ни было. Однако от них веяло желанием, голодной страстью. В их привилегированной среде мой брат и я были не более чем наживкой, мухой-подёнкой, но всякий раз, когда их взгляды падали на нас, они с интересом и жадностью задерживались на наших открытых лицах. Их любопытство буквально физически царапало мою кожу, и все тело неприятно зачесалось.

– Где Кете и Франсуа? – спросила я. Мои зубы стучали – и не только от холода.

– Вы вся дрожите! – воскликнула графиня. – Идите, погрейтесь возле Ofen[35], вы оба.

Она подвела нас с Йозефом к печи, которую я поначалу приняла за высокий керамический орнамент или шкаф, встроенный в каменную нишу. От нее исходил жар. Фасад был украшен резьбой с маками, и вообще она была мало похожа на печь.

– Принести вам шаль, дорогая? – спросил меня граф. Его лицо было открыто, маска черепа поднята на лоб, щеки покраснели от перенапряжения и стужи, а по вискам стекал пот.

– О, нет, ваше… Ваше сиятельство, – сказала я. – Я в порядке. Вы видели мою сестру и нашего друга?

Но граф меня не услышал. Он взмахом руки подозвал официанта и что-то пробормотал ему на ухо.

– Есть ли здесь место, где я мог бы разыграться в одиночестве? – тихо спросил Йозеф у графини. Он загнанно смотрел на многочисленных гостей в галерее, и его взгляд метался из угла в угол.

– Конечно, дитя мое. – Она подала знак другому официанту, тот кивнул и исчез в толпе. – У нас есть клавир в гостиной на первом этаже, – предложила она. – Боюсь, он не самый дорогой и шикарный, а просто древний клавесин, принадлежавший бабушке Отто. Такой подойдет?

Йозеф посмотрел на меня, подняв брови. Немного удивляло то, что граф, которого провозглашали большим любителем музыки, – моей музыки – не имел в доме более современного инструмента. В наши дни почти все на всех выступлениях играли на фортепиано.

– Нам придется спросить Франсуа, ваше сиятельство, – сказала я. – Брату, как правило, аккомпанирует он.

– А не вы? – спросила графиня. Ее тон был нейтральным, но она казалась изумленной.

– Нет, мэм.

– Но я думала, что вы – музыкант.

Я прикусила губу. Когда-то брат говорил, что из нас двоих я – гений, творец, а не исполнитель. Я писала ноты, а Йозеф давал им жизнь. Но многие из знаменитейших венских композиторов сами играли свои произведения – среди них были великий Моцарт и выскочка Бетховен. В одаренные исполнители я не годилась, этот факт я осознала в тот миг, когда впервые услышала игру Франсуа.

В такие моменты мне хотелось, чтобы брат пришел мне на выручку, чтобы рассказал обо всем вместо меня, объяснил специфику нашего творческого процесса, чтобы хоть раз поддержал меня. Но он стоял, молчаливый и погруженный в себя, почти незаметный, несмотря на золотистые кудри, резкие черты лица и высокий рост.

– Я – музыкант, – спокойно сказала я. – Но мой талант заключается в создании музыки, а не в ее исполнении. В сравнении с игрой Франсуа вы сочтете мою игру очень слабой.

В зеленых, как трава, глазах что-то сверкнуло – изумление? раздражение? – когда графиня изучающе всматривалась в мое лицо.

– И тем не менее, – настаивала она. – Вы – автор «Эрлькёнига», разве нет? И меня интересует именно ваше исполнение вашего собственного произведения, а не чья-либо его интерпретация.

Я снова взглянула на Йозефа, но он возился с футляром для скрипки и нервно ерзал. Внезапный приступ раздражения изгнал из меня всю неловкость. Если брат не будет за меня заступаться, то и я за него заступаться не стану. Франсуа был для Йозефа самым лучшим партнером – они месяцами вместе репетировали в пути, и он знал, как придать их игре обаяние совместного исполнения, а не дуэта двух солирующих талантов.

– Как вам угодно, ваше сиятельство, – сказала я.

– Пожалуйста, – улыбнулась графиня. – Мы среди друзей. Зовите меня Еленой.

Я попыталась скрыть свое смущение.

– Да, мэм, – ответила я, не в силах произнести ее христианское имя.

Ее глаза блеснули в глубине холодной маски.

– Значит, решено, – объявила она. – Пойдемте, нам нужно перебраться на первый этаж. – Явился другой официант с подносом, на котором стояли бокалы с шерри. Или это был тот же самый официант, что и в первый раз? Я уже не помнила. – Ах, благодарю вас. Давайте выпьем, дорогие мои. Это позволит вам сохранить в себе тепло, даже когда мы отойдем от Ofen.

Йозеф и я из вежливости взяли по бокалу, но ни он, ни я не горели желанием сделать глоток.

– Пейте, пейте, – настаивала графиня. – Пейте, и мы начнем.

Осознав, что другого выхода у нас нет, мы, дабы не прослыть грубиянами, выпили шерри и вернули бокалы на поднос. Йозеф закашлялся и покраснел.

– Фра… Франсуа, – задыхаясь, пробормотал он, но наша хозяйка его будто не услышала. Она протянула руку мужу, и он помог ей спуститься по лестнице вниз.

Мы с Йозефом смотрели им вслед.

– Ну, – сказал брат через какое-то время. – Идем? – Он рассеянно почесал шею, как будто выпитое шерри можно было выманить обратно. Тут я заметила алый мак, прикрепленный к отвороту его костюма.

– Зефферль, – сказала я, указывая на цветок. – Что это?

– Гм-м? – Он опустил руку и посмотрел на свой ворот. – О. Графиня дала его мне. Для веры, сказала она.

Моя рука потянулась вверх и коснулась увядшего мака, заложенного за ухо. Я не потеряла его в лабиринте.

– Зефф, – прошептала я. – Во что мы впутались?

Прошло много времени, прежде чем он ответил.

– Это ты мне скажи, Лизель, – сказал он. – Его взгляд из-под черной маски домино был тяжелым. – В конце концов, разве не этого ты всегда хотела?

Собственность Эрлькёнига

Гостиная на первом этаже была маленькая и скорее напоминала ризницу в церкви, нежели комнату для приемов. Она даже была немного похожа на ризницу – вдоль стен располагались панели из темного дерева, похожие на хоры, а гранитный пол покрывал персидский ковер. Акустика в этом месте была очень необычной, одновременно и приглушенной, и богатой на эхо, и я снова невольно подумала о том, как это странно со стороны столь известного любителя музыки, как граф, – устроить импровизированный концерт в таком месте.

Граф и графиня уже удобно расположились на плюшевых стульях из красного бархата в противоположных концах комнаты, друг напротив друга, когда в помещение вошли мы с Йозефом. Клавесин стоял между супругами, и они походили на божества, охраняющие вход в музыкальный Подземный мир. Маски никто не снял: графиня продолжала быть фрау Перхтой в лебединых перьях, а граф – Der Tod в маске черепа. Отражения и противоположности: черное и белое, ночь и день, если не считать приколотых к костюмам маков, капель крови.

– Добро пожаловать, – сказала графиня. – Располагайтесь удобнее. Как только вы почувствуете, что достаточно разыграны, мы позовем сюда остальных гостей.

– И мою сестру? – спросила я. – И Франсуа?

Граф улыбнулся.

– Уверен, они придут вместе с остальными.

Его супруга указала на клавесин.

– Ваше королевство ждет, дети мои.

Мы с братом переглянулись и направились к инструменту. Йозеф опустил футляр и достал из него скрипку, пока я усаживалась за клавесин. Я подняла ладони к клавишам черного цвета и цвета слоновой кости. Они располагались по принципу, противоположному всем остальным клавиатурам, на которых мне доводилось играть. Традиционно белые клавиши были черными, а привычные черные, напротив, – белыми, и на одно мгновение, в которое внутри меня все похолодело, я испугалась, что разучилась играть. От перевернутых цветов у меня закружилась голова, и я стала сомневаться, помню ли я, как нажимать на клавиши и даже помню ли я ноты.

– Лизель? – Йозеф держал смычок на весу перед струнами, готовый заиграть.

Я прогнала смятение, успокоилась и сыграла несколько аккордов. Клавесин, каким бы старым он ни был, оказался в хорошем состоянии – о нем явно заботились. Клавиши были мягкими и податливыми, струны настроены. Йозеф кивнул мне, и я дважды сыграла ноты соль, ре, ля и ми, пока Йозеф настраивал скрипку. Затем он, разогревая кисти, добросовестно выполнил свои упражнения: гаммы, трети, четверти, пятые доли, повторяющиеся раунды музыкальных фраз.

Я разыгрывала руки, пытаясь не только приспособиться к совершенно новому для себя инструменту, но и настроиться на исполнение для публики, а не только для себя. Я уже давно перестала выполнять упражнения на ловкость, которые папа заставлял нас проделывать каждый день, и пальцы показались мне толстыми и свинцовыми.

– Вы готовы? – Графиня наблюдала за нами с живейшим интересом, а вот внимание графа, казалось, было направлено на что-то иное. Для человека, который из-за моей музыки так стремился привезти меня сюда – в Вену и в этот самый дом – он проявлял на удивление мало интереса к нашей игре. Поначалу его неуклюжую эксцентричность я отнесла на счет его харизмы или приняла это за следствие замутненного опиумом разума, но теперь мой покровитель снова внушал мне ужас.

– Не будете ли вы так любезны, – застенчиво промолвила я. – Я оставила фолиант с нотами наверху, вместе с плащом и остальными своими вещами. Не мог бы кто-нибудь?..

Не успела я договорить, как в комнату вошел еще один лакей, одетый в красное. На серебряном подносе он нес мой фолиант в кожаном переплете. Ощущение ужаса усилилось. Комната, мои хозяева, весь дом, жутковатые гости и странное сходство лакеев в ливреях усилило растущее чувство нереальности происходящего.

Я поблагодарила лакея натянутой улыбкой, раскрыла фолиант и пролистала ноты, пока не нашла «Эрлькёнига». Я изо всех сил старалась не обращать внимания на давление, которое испытывала под взглядами графа и графини. Они смотрели так пронзительно, так испытующе, что это было уже не любопытство, а какой-то голод или страстное желание, которое пульсировало и исходило от них, словно волны парфюма, и от этого мне становилось и совестно, и радостно.

Я установила ноты на подставке и снова села на табурет. Посмотрела на Йозефа, пальцы которого машинально беззвучно бегали вдоль стана скрипки, разминаясь. Этот обыденный жест, безразличие к исполнению ударило меня больнее, чем его холодность ко мне: Йозеф был чувствительным и робким. По крайней мере, когда-то был.

– Не позвать ли ваших гостей, ваше сиятельство? – вяло спросил он.

Графиня улыбнулась и откинулась на спинку стула.

– Я надеялась, что вы побалуете нас двоих частным исполнением «Эрлькёнига», герр Фоглер, – сказала она. – Надеюсь, вы не возражаете.

Йозеф пожал плечами, но тут же поспешно и вежливо поклонился.

– Как вам будет угодно, ваше сиятельство.

Он прижал инструмент к плечу, свободно держа смычок в опущенной руке, поднял взгляд и посмотрел в мои глаза, ожидая, чтобы я к нему присоединилась. Низкая, настойчивая пульсация охватила основание моего черепа, и я пожалела, что, пока была наверху, не съела ни крошки с одного из бесчисленных банкетных столов. Я чувствовала себя так, будто проглотила песок, но улыбнулась брату и кивнула. Он выпрямил спину и прижался подбородком к скрипке, а я положила ладони на клавиатуру, ожидая его сигнала. Йозеф взмахом смычка задал темп, и мы приступили к исполнению «Эрлькёнига».

Поначалу голос клавесина в сочетании со скрипкой резал ухо. Плектр сильно ударял по струнам, выдергивая их, струны дрожали и не звучали, и вся пьеса приобрела зловещий подтекст, которого не возникало при игре на более современном инструменте. Я пыталась найти равновесие среди этого нового акустического ощущения, пыталась сосредоточиться на нотах, а не на звучании. Во мне заиграло внезапное желание экспериментировать, импровизировать. Играть. Прыгать, бегать и резвиться в музыке, как делали мы с Королем гоблинов, когда я была ребенком. Я встряхнула головой и попробовала вместо этого сосредоточиться на брате – слушать, следовать, поддерживать.

Но его там не было.

Йозеф в музыке не присутствовал. Его ноты были точны, как всегда, но нам чего-то недоставало, связующей волны, которая то приливала, то отливала, перемещаясь между нами так же легко и сокровенно, как течет беседа. Мы играли друг другу, а не друг с другом.

Граф заерзал на стуле и поднял руку, прикрывая зевок.

«О, братец мой, – подумала я. – О, Зефф, что с тобой происходит?»

Я отчаянно пыталась поймать взгляд своего брата, нащупать эту струну, спасательный трос, который нас связывал. «Поиграй со мной, Зефф, – взмолилась я. – Поиграй со мной».

Я не лгала, когда сказала графине, что я не исполнитель. Я обладала навыком, но не талантом. Я подумала, что брат, наверное, так привык играть с Франсуа, что позабыл, как настроиться на меня, как слиться в исполняемом нами музыкальном танце. Или это отсутствие связи являлось симптомом более глубокого отчуждения? Как могло до такого дойти, что мы, столь близкие когда-то, как две половинки одного сердца, стали далекими и чужими, как незнакомцы? Тоска из моего сердца передалась пальцам, наполнив ноты печалью.

А Йозеф… он продолжал играть с беспощадной, безукоризненной чистотой. Он был эфиром, воздухом и пустотой, в то время как я представляла собой землю, корни и камни. Печаль сменилась негодованием, а затем и яростью. «Встреться со мной, Зефф», – подумала я, и экспромтом модифицировала свой аккомпанемент.

Настроение в комнате тут же поменялось. Давление ушло, уступив место облегчению, ожиданию, затишью перед ливнем. Я застигла Йозефа врасплох, но он был слишком опытным музыкантом, чтобы запнуться, и впервые за долгое время между нами промелькнула искра, и мы, подсвеченные солнцем, прыгали с облака на облако. Мой брат был здесь. Со мной. Он присутствовал, он слушал.

«Это игра, Зефферль, – подумала я. – Игра, вроде той, в которую мы играли».

Я импровизировала на созданных мною же структурах, открывая в аккордах новые формы. Брат следовал за мной, его игра становилась все резче. Мелодия оставалась той же, но она сменила цвет. У этой версии «Эрлькёнига» были острые края, разреза́вшие слушателя своей красотой, своей нездешней мощью. Это была уже не багатель, зародившаяся в моей голове, когда я сочиняла это произведение. Тогда я хотела, чтобы оно стало мечтательным, меланхоличным, пронизанным ностальгией. Я писала его, желая попрощаться с семьей, в тот период, когда впервые осмелилась спуститься в Подземный мир, оставив позади себя частичку девочки, которой я была.

Теперь, когда я задала новый стиль, брат взял бразды правления в свои руки. Ноты стали яростными, как будто он говорил: «Ты хочешь свести счеты? Настал миг расплаты». Мы снова говорили друг с другом, и я только теперь поняла, как плохо мы друг друга слышали. Мы вернулись обратно к первоначальной аранжировке, и я, наконец, осознала, что он пытался выразить.

Недовольство. Неудовлетворенность. Пустоту. Непрестанные поиски, возвращавшие к тому, с которого он начал. Состояние загнанности. Мой брат чувствовал себя запертым в ловушке. Он ссутуливался под весом ожиданий, давления, под грузом моих желаний, которые навалились на него, не оставляя места и воздуха его собственным желаниям.

«О, Зефф», – подумала я.

Я прислушалась. Я слушала, слушала и слушала, позволяя своему аккомпанементу поддерживать брата так, как я не делала с момента нашего приезда в Вену. Йозеф играл, украшая мелодию трелями, почти барочными по своей сложности и нарастанию, но именно они и позволяли ему выразить свое разочарование. Он едва не поторопился с набором шестнадцатых, но даже в самый разгар столь нехарактерного для него выброса эмоций брат сохранял контроль, а его темп оставался ровным благодаря долгим годам строжайшей дисциплины.

Что-то изменилось.

Комната стала какой-то странной, как будто притихла, и вовсе не из-за восстановившейся между нами связи и не из-за благоговейного восторга слушателей. Воздух наполнился ароматом хвои, суглинка и льда, едва уловимым, как шлейф парфюма от прохожего. Мои легкие напитались чистым, прозрачным альпийским воздухом, хрустящим горным бризом и пещерной прохладой. Голова черепа и лебедь подступали ко мне все ближе.

Элизабет.

Я пропустила несколько нот и едва не остановилась, напуганная и вырванная из произведения. Но руки продолжали двигаться благодаря многочасовым тренировкам, мышцы сокращались автоматически, как будто обладали собственной памятью.

Элизабет.

Я не сводила глаз с брата, внимательно следя за его сигналами, но при этом ощущала в комнате присутствие кого-то, не человека и не смертного. Мне вспомнилось видение, посетившее меня в лабиринте, горящие глаза и корона из рогов, и я мрачно смотрела на Йозефа, пытаясь заглушить в голове другой голос.

Затем музыка стихла.

Багатель была достаточно коротким произведением и завершалась неопределенной нотой. Йозеф выдержал последнюю фермату не с убеждением, а скорее со смирением, и оно отозвалось в моем сердце гораздо больнее, чем его отчаяние. Его изогнутая рука неуклюже дернулась, и он уронил голову, как будто не в силах выносить гнетущее чувство изоляции. Несмотря на нашу временную связь, мой брат выглядел прежним, как будто волшебство, которое мы сотворили вместе, его не коснулось. Теперь, по окончании концерта, я почувствовала, что в моей разбухшей голове нарастает боль.

Хозяева разразились аплодисментами, граф аплодировал энергичнее своей жены.

– Бесподобно, бесподобно! – повторял он, сияя от восторга. – Никогда прежде я не слышал такой игры! Это было так красиво. Так приятно!

Я нахмурилась. Он слышал такую игру прежде: он написал мне об этом в письме. И хотя его похвала мне льстила, музыку, которую мы с братом только что исполнили, никак нельзя было назвать приятной. Мое сердце болезненно сжалось. Я стала догадываться, что граф не обладает разборчивым вкусом. И хотя я была благодарна ему за внимание и желание нам покровительствовать, я не могла удержаться от предположения, а не отдает ли он дань моде. Графиня Тун и принц Лихновски опекали Моцарта и Бетховена. Возможно, этот богемский дворянин тоже подыскивал себе питомца, домашнего музыканта, обладающего нестандартным талантом. То есть, по сути, ему было все равно, какой из меня композитор. Я потерла виски, надеясь прогнать пульсирующую боль. Мне хотелось встать. Мне хотелось сесть. Мне хотелось лечь.

– Bravi, bravi. – В знак одобрения графиня сделала два резких хлопка в ладоши. – Это было как раз то, что я надеялась услышать, и даже больше.

Все, что она надеялась услышать? Крошка сомнения, капля подозрения в отношении графа внезапно слились воедино, и мне вдруг все стало ясно.

– Так это вы написали мне письмо, из-за которого я оказалась здесь. – Я не старалась быть учтивой, как она. У меня слишком сильно болела и кружилась голова, чтобы я могла думать о приличиях.

Внезапно все обрело смысл. Элегантный почерк на приглашении, то, что она обращалась ко мне мадемуазель, как и автор письма, а не фройляйн, как ее муж. Я подумала о неискушенном слухе графа, о его недостаточном энтузиазме и образовании, о том, что он явно не смог бы оценить Йозефа и меня – а вот его жена вполне.

Зеленые глаза прищурились, как будто в улыбке.

– Неужели меня так просто раскусить?

Я кивнула, но не в ответ на ее вопрос. Моя голова отяжелела, веки смыкались.

– Я слышала о вас самые необычайные истории, юная леди, – мягко продолжала она. – Слухи о… нездешней природе вашей музыки.

Я рассмеялась, но смех прозвучал искаженно.

– Я скорее смертная, – хрипло заметила я, – а не волшебница.

– Вы в этом уверены, моя дорогая?

Меня бросило одновременно и в жар, и в холод. Я дрожала помимо своей воли, мелкая судорога сотрясала мое тело, хотя в комнате было слишком тесно, слишком жарко. Меня лихорадило, но кожа оставалась липкой и холодной.

– Что… что… – Я подумала о бокалах с шерри, которые мы с братом выпили перед тем, как спуститься сюда для представления. – Что вы добавили в мой напиток? – нечленораздельно пролепетала я.

Мягкий удар, тук. Йозеф резко упал, его скрипка брякнула, стукнувшись об пол, а его изогнутая рука вытянулась и указывала обвиняющим перстом на графиню.

– Зефферль! – воскликнула я, но мои слова прозвучали приглушенно, притупленно, глухо. Я прижала пальцы к губам, но больше их не чувствовала.

Комната становилась все меньше, меня окружал спертый и застоявшийся воздух, сырой, пропитавшийся тошнотворно-сладким ароматом гниющих цветов. Я не могла дышать, не могла сделать шаг. Мои ноги отяжелели, лоб как будто сдавило железным обручем. Я повернулась к графине.

– Почему? – слабым голосом спросила я, тщетно пытаясь удержать равновесие в раскачивающейся и плывущей комнате.

– Простите меня, Элизабет, – сказала графиня, и в ее голосе послышалась подлинная печаль. – Обещаю, что это для вашего же блага.

– Кете…

– О вашей сестре и темнокожем юноше позаботятся, – пообещала она. – Им не причинят вреда.

Я падала, падала сквозь землю, в бесконечно пустое пространство под собой.

– Кто вы? – прокаркала я.

– Ты знаешь, кто мы. – Голос графини звучал как будто издалека, за мили или годы от меня. – Мы – безумные, дикие, верные. Мы – хранители Древних законов, потому что мы принадлежим Эрлькёнигу.

Элизабет.

Я открываю глаза, но не понимаю, где нахожусь. Мир вокруг окутан туманом и лишен формы, как будто я смотрю на него сквозь дымку или облако. Моему дыханию вторит странное эхо, звонкое и приглушенное одновременно, а сердце бьется громче гонга.

Элизабет.

Мой пульс ускоряется, барабанная дробь крови становится все громче. Я поворачиваюсь, с именем на губах, с восторженным криком в сердце. Mein Herr, mein Herr!

Элизабет.

Голос очень далекий, как будто нас разделяет огромное расстояние. Я бесцельно брожу по серому миру в поисках формы, света, тени, чего-то, что придало бы моему окружению вес и глубину. Где я? Мне это снится?

Со всех сторон поднимается вой и похожее на звон колокольчика лаянье гончих. Оно гулко отдается в моей груди. Я чувствую, как этот звук ползет по горлу, рвущийся, раздирающий, серебристо-сладкий и резкий. Мне хочется закричать, не от боли, а от охватившего меня безумного бреда. Я чешу шею, мне хочется разодрать кожу до крови, но зачем, я не знаю, – чтобы высвободить свой голос или чтобы сохранить его взаперти.

Элизабет!

Я отдергиваю руку и вижу, что кончики пальцев выкрашены не в красный цвет, а в серебристый. Я, не моргая, гляжу на свои ногти, пытаясь нащупать в этой картинке смысл, когда из бесформенного мрака вдруг проступает чудовище.

Я кричу, увидев бледно-голубые глаза с крошечным, как булавочный укол, черным зрачком. Форма медленно сливается в существо – длинное, изящное лицо, витиеватые чернильные тени ползут по бледной, как луна, коже, а вокруг заостренных эльфийских ушей закручиваются бараньи рога. Он страшнее и правдоподобнее видения, которое явилось мне в лабиринте. Но хуже всего его руки – скрюченные, изогнутые, с многосуставными пальцами. На одном пальце сверкает серебряное кольцо. Кольцо с волчьей головой и двумя драгоценными камнями на месте глаз, синим и зеленым.

Мое кольцо. Его кольцо. Символ нашего обещания, которое я дала Королю гоблинов в Роще гоблинов.

Mein Herr?

На мгновение в бледно-голубые глаза возвращается цвет, единственный цвет в этом сером мире. Синий и зеленый, как драгоценные камни на кольце вокруг его пальца. Глаза разного цвета. Глаза человека. Глаза бессмертного возлюбленного.

«Элизабет», – говорит он, и его губы мучительно сжимаются вокруг заостренных зубов, клыков ужасного чудовища. Меня гложет страх, но сердце смягчается от жалости. От нежности. Я протягиваю руку к моему Королю гоблинов, желая прикоснуться к нему, подержать его лицо в своих руках, так, как я делала, будучи его невестой.

Mein Herr. Я поднимаю руки, чтобы погладить его щеку, но он трясет головой, отталкивая мои пальцы.

«Я – не он, – говорит он, и его слова звучат зловещим рычанием, а глаза вновь становятся жуткими, бело-голубыми. – Тот, кого ты любила, ушел».

«Тогда кто ты такой?» – спрашиваю я.

Его ноздри раздуваются, тени вокруг нас сгущаются и углубляются, придавая миру искаженные очертания. Он запахивает плащ, и впереди из тумана вырастает темный лес. «Я – Владыка Зла и Правитель Подземного мира. – Его губы над опасными клыками растягиваются в тонкую линию косой ухмылки. – Я – смерть и погибель, и я – Эрлькёниг».

«Нет! – кричу я, снова протягивая к нему руки. – Нет, ты – тот, кого я люблю, король с музыкой в душе и молитвой в сердце. Ты – знаток, философ и мой сдержанный юноша».

Так ли это? Искаженный Король гоблинов проводит языком по сверкающим зубам, и его бледные глаза пожирают меня, как будто я – роскошное угощение, которым нужно насладиться. «Тогда докажи это. Назови его по имени».

Меня трясет от преизбытка чувств – от вины, страха и желания. Его имя, имя, единственная нить, которая связывает моего юношу-аскета с внешним миром, единственное, что он не может мне отдать.

Эрлькёниг запрокидывает голову и хохочет. «Ты даже не знаешь имени своего возлюбленного, дева? Как ты можешь называть это любовью, если ты ушла, если бросила его и все, за что он боролся?»

«Я найду его, – отчаянно говорю я. – Я позову его по имени и приведу домой».

В его нездешних глазах вспыхивает злоба, и, несмотря на чудовищные рога, клыки и шерсть, покрывающую безупречные формы Короля гоблинов, он становится соблазнительным и лукавым. «Иди же, храбрая дева, – мурлычет он. – Иди, вернись ко мне и стань снова моей невестой, потому что вовсе не твой сдержанный юноша показал тебе самые темные плотские наслаждения Подземного мира. А я».

От его слов меня бросает в дрожь, я трепещу от макушки до пальцев ног, и мое тело улавливает нотки меда в его голосе, хотя разуму они кажутся горькими и тошнотворными. «Нет, – говорю я. – Никогда».

Глаза Эрлькёнига сужаются, туман между нами истончается и отступает, обнажая незнакомый темный лес. Вдалеке виднеется не облако и не туман, а размытые силуэты похожих на привидения всадников. Клочки призрачной одежды свисают со сморщенной плоти и древних костей. Дьявольское войско. Их молочного цвета глаза светятся отсутствием света и жизни, а у их ног несутся псы, создания тьмы, с глазами, красными от крови, от ада, от… маков.

Маки.

Тошнотворно-сладкий запах пронизывает все мое существо. Я кашляю, затем меня мутит и рвет. Тяжелый, насыщенный аромат, он снова закутывает в облако окружающий меня мир и оттягивает меня далеко от Эрлькёнига, от гончих псов, от Охоты.

Нет! Не успеваю я исчезнуть в пурпурном тумане, как Эрлькёниг яростно и дико бросается вперед. Но скрюченные руки проходят точно сквозь меня, пронзая меня льдом, холодом и смертью. Я кричу от боли и, задыхаясь, произношу имя, но это призрачное объятие задерживает меня в кошмарном сне.

Вдруг бело-голубые глаза наполняются теплом и цветом. Элизабет!

Король гоблинов вырывается на свободу, и я, тяжело дыша, падаю на руки и колени. Mein Herr!

«Элизабет, – говорит он, и я вижу, каких сил ему стоит держаться, бороться с поглощающим его мраком. – Иди. Беги. Убирайся отсюда, пока Охота не настигла тебя.

«Нет, – отвечаю я. – Останься со мной. Будь со мной!»

Но Король гоблинов качает головой. Жгучий цветочный аромат становится еще резче, и мир дрожит, как будто я смотрю на него из-под толщи воды.

Старые законы пытаются восстановить древнее равновесие. «Я дал тебе обещание, Элизабет, и я намерен его сдержать». Он протягивает мне руку, и в его ладони я вижу кольцо, которое оставила для него в Роще гоблинов. Его кольцо. Символ его власти и нашей клятвы. Я протягиваю к нему руку, и на короткое мгновение мы соприкасаемся. Моя ладонь прижимается к его ладони, и меня накрывает волна такого дикого желания, что я боюсь сойти с ума.

«Возьми меня, целуй меня, растерзай меня, укради меня…»

«Нет!» Глаза Короля гоблинов расширяются, и он отталкивает меня.

«О, пожалуйста, о, пожалуйста, о, пожалуйста…»

«Уходи, Элизабет! – кричит он. – Уходи, пока я не потерялся, пока…»

Затем он исчезает, и его разного цвета глаза тонут в море белого.

Mein Herr!

Элизабет!

Он продолжает звать меня по имени. Я пытаюсь вспомнить его имя, копаюсь, рою когтями, разношу закоулки своего разума, выскребаю углы своего здравомыслия, чтобы его найти.

Элизабет!

Элизабет!

Я просыпаюсь.

Конец света

– Элизабет!

Я с трудом открыла глаза, как будто на них лежали тяжелые гири или они были запаяны железом. Судорожно глотнула воздуха, затхлого, спертого. В ноздри ударил резкий запах нашатырного спирта и наполнил мои легкие. Тошнота скрутила желудок, и я свернулась калачиком, извергая наружу его содержимое.

– Фу! – с отвращением воскликнул кто-то рядом со мной; мое горло саднила одна только желчь.

– Она очнулась, – произнес другой голос. Женский. Знакомый. – Уберите это, иначе я не удержу в себе свой ужин.

Медленно, по мере того как волны тошноты утихали, ко мне начали возвращаться чувства. Я лежала на чем-то мягком и плюшевом, ощущая щекой что-то бархатное, роскошное. Меня подбрасывало то взад, то вперед, как лодку в море. Слух разрывали грохот и дребезжание, клоп-клоп-скрич, клоп-клоп-скрич. Пальцы сжались вокруг чего-то маленького, твердого и круглого. Усилием воли я распахнула глаза, но передо мной все расплывалось в пелене тумана. Развернув ладонь, я обнаружила, что в ней что-то сверкает серебром. На меня смотрели два осколка камня, синий и зеленый.

Кольцо.

Его кольцо.

Тогда я поняла, что дребезжащий звук клоп-клоп-скрич – это топот лошадиных копыт по гравию, а монотонное раскачивание – движущаяся карета. Я поспешно сжала ладонь с обещанием Короля гоблинов и рывком села. Череп пронзила резкая боль, от которой я вся сжалась.

– Лизель? – произнес обеспокоенный голос моего брата.

– Зефф? – прохрипела я. Он не ответил, но я почувствовала, как его ладонь обернулась вокруг моего сжатого кулака, влажная, несмотря на холод. – Где… что?

– Как вы себя чувствуете, дорогая? – спросил чей-то мягкий голос. С неимоверным усилием я подняла глаза и увидела сидящее подле меня пухлое тело графа Прохазки, с поднятой на лоб маской черепа.

Мое горло горело, рот был словно забит паутиной и ватой.

– Как будто меня накачали наркотиками, – вздохнула я.

– Нам очень жаль, – произнес другой голос. Графиня. Ее белое платье сияло в темноте, а лицо оставалось скрытым в тени. Видны были только живые зеленые глаза, которые отражали просачивающийся сквозь занавески тусклый свет как зеркало. – Мы прибегли к грубым методам, но времени на объяснения у нас не было.

– Тогда объясните сейчас, – кратко сказал Йозеф. – Объясните, куда вы нас везете и что вы сделали с Франсуа. И с Кете.

Тревожный звоночек прозвенел у меня в груди, и я похолодела от страха. Это прогнало из моей головы остатки тумана, и я нагнулась вперед и дернула занавески, отделявшие нас от внешнего мира. В карету вместе со студеным воздухом хлынул лунный свет, освещая незнакомые туманные фермы и поля. Мимо проплывала пустая, заброшенная, безлюдная земля. Мы находились во многих часах езды – и многих милях – от города.

– Закройте занавески, дитя, – сказала графиня. – Этот холод вас убьет.

– Что вы сделали с моей сестрой? – спросила я. – С нашим другом? – Я вспомнила все истории о супругах Прохазка, о таинственном исчезновении девушки, находящейся на их попечении, о подозрительной смерти молодого человека, их знакомого.

– С ними все в порядке, – сказал граф. – Поверьте мне: они живы и здоровы. В данный момент они находятся в доме Прохазки. Наши друзья и компаньоны о них позаботятся.

– Вы их тоже накачали наркотиками? – резко спросила я.

– Им не причинят никакого вреда, – ответил он.

– Простите, но я вам не верю.

– Прощаю.

Я повернула голову и посмотрела на графиню. Ее необычные зеленые глаза сверкали теперь на совершенно незнакомом лице. Спустя мгновение я догадалась, что она сняла маску фрау Перхты и, наконец, показала свое истинное лицо. Графиня была немолода, лет на десять старше мамы. Темные волосы были обильно тронуты сединой, но цвет кожи оставался свежим и чистым, а лицо подтянутым, что придавало ей моложавый вид. Она не была красивой в прямом смысле слова, но в ее чертах заключалось то самое старомодное обаяние, что встречалось у многих людей в сельской местности, где я выросла. Это было не хрупкое лицо с тонкими чертами. Это было добротное, с высокими скулами и тяжелой челюстью лицо фрау фермерши.

– Вашей сестре и вашему другу ничто не угрожает, – сказала графиня. – Чего нельзя сказать о вас и вашем брате.

Йозеф крепче сжал мою ладонь, впечатав в нее кольцо Короля гоблинов.

– Это угроза? – спросила я.

– Нет, Элизабет, – ответила она. – Не угроза, а предостережение. Мы направляемся в нашу летнюю резиденцию в Богемии, цитадель нашей семьи. В мире есть силы, желающие вам зла, и защитить вас – наш долг.

– Защитить нас? – я не поверила своим ушам. – Зачем?

– Завет был нарушен, – мрачно сказала графиня. – Древние законы не получили надлежащей жертвы и выпустили в мир дьявольское войско.

Обрывки призрачной плоти, свисающей с тел-скелетов, побелевшие от смерти глаза, серебристая кровь на моих руках и подгоняющий меня голос. «Иди. Беги. Убирайся отсюда, пока тебя не настигла Охота».

– И вы считаете, что мы в опасности? – спросила я.

Взгляд ее зеленых глаз прошелся по моему лицу, обжигая, как солнечный луч.

– Нет. Я знаю, что вы в опасности, – произнесла они низким, сдавленным голосом, – Королева гоблинов.

Эти слова прогремели как гром в спертом воздухе. Они давили, они разоблачали. Наступила гробовая тишина, отделившая нас друг от друга и заглушившая все мысли, чувства, ощущения. Йозеф изумленно шикнул и отпрянул от меня, как ошпаренный. Как будто его предали. Граф переводил взгляд с жены на меня, сжавшись, как перепуганный заяц, оказавшийся между волком и ястребом.

– Нет, – прошептала я. – Откуда вы… я не…

– Да, – прошипела она. Зеленые глаза горели страстью, и этот огонь трещал, как огни святого Эльма[36]. – Неужели вы думали, что ваш уход останется без последствий?

Я покачала головой.

– Он меня отпустил. – Я говорила тихо, вспомнив тот последний раз, когда я видела Короля гоблинов, цельного и настоящего, в Роще гоблинов, поднявшего на прощание руку. – Он меня отпустил.

Графиня фыркнула.

– И вы ему поверили?

Я подумала о кольце в своей ладони, но не решилась перевернуть его и осмотреть, чтобы убедиться, что я вытянула обещание из сна.

– Да, – прошептала я.

– Неспроста его прозвали Владыкой Зла, – заметила она.

Я подумала о разноцветных глазах, поблекших и побелевших, о юноше, превращающемся в чудовище, о красивых музыкальных пальцах, которые скручиваются и сжимаются в когти, о короне на голове, из которой вырастают оленьи рога.

– Он гораздо больше, чем это.

– Лизель, – вмешался Йозеф. – Что происходит? Королева гоблинов? Дьявольское войско? Что все это значит?

Я не ответила и не смотрела – не могла смотреть – на брата. Однажды я пыталась рассказать ему о своем фантастическом прошлом, о времени, проведенном под землей в качестве невесты Эрлькёнига. Я раскрыла душу в письмах, словах и даже в нотах, но Йозеф их так и не получил. Это письмо так и не было получено им, наряду с бесчисленными остальными письмами, которые я ему отправляла – их украла сидящая передо мной женщина. И теперь связь между мною и братом был нарушена. Задушена. Уничтожена.

– Это не означает ничего хорошего, мой милый, – мягко сказал граф. – Это означает, что мы как можно скорее должны доставить вас и вашу сестру в какое-нибудь безопасное место, подальше от дьявольского войска.

Йозеф прищурился.

– Дьявольского войска?

– У них много имен. – Граф представлял собой идеальную картину неуклюжего, рассеянного человека, из тех, кого часто игнорируют из-за их благожелательности. Однако его черные глаза-бусинки смотрели остро и проницательно, и в них пылал хитрый ум, который можно было легко не заметить за растянувшимися в улыбке пухлыми щеками. – Кто-то называет их Дикой Охотой. У нас в Богемии мы зовем их divoky hon. Полагаю, ваш темнокожий друг знает их как le Mesnée d’Hellequin.

– Арлекин? – я подумала о персонажах commedia dell’arte, об артистах в черно-белых масках на сцене в роли Коломбины, Пьерро и Арлекина. Я видела эти костюмы на балу у Прохазки. – Фокусник и плут?

– Hellequin, Harlequin, итальянский Arlecchino, Дантовский дьявол Alichino, которого англосаксы называли herla cyning, – сказал он. – Это все одно и то же. А вам, фройляйн, он больше известен под именем Эрлькёниг.

Йозеф резко выдохнул.

– Король гоблинов.

– Да, – торжественно изрек граф. – Правитель подземного мира.

Кольцо в моей ладони. Обещание выполнено, брачная клятва нарушена. Я еще плотнее сжала пальцы, ощущая, как волчья голова врезается в мою плоть, как клеймо.

– Значит, это правда, – прошептал Йозеф. Он дрожал, сидя рядом со мной, но не от страха. От восторга и нетерпения. – О чем говорилось в легендах. О чем всегда рассказывала нам наша бабушка. Эрлькёниг зовет нас, призывает нас к себе. Значит, все это правда?

Страсть в его голосе растрогала меня, затронув струны чувства вины и любви, сплетенные вокруг моего сердца. В конце концов, мы все возвращаемся. На его щеках вспыхнул румянец, а синие глаза засияли в темноте, как драгоценные камни.

– Да, юноша, – с серьезным видом сказала графиня. – Это правда. Поэтому мы и привезли вас сюда, чтобы за вами присматривать.

Письмо. Пятьдесят флоринов. Апартаменты, встречи, аудиенции, прослушивания. Все организовано графиней. Все, вплоть до ровного, элегантного почерка, никак не раскрывавшего намерения автора. Доставить меня в Вену. Доставить меня к ней.

Автору «Эрлькёнига». Вовсе не моя музыка была нужна графине. Я не знала, радоваться этому или огорчаться.

– Но зачем? – спросила я. – Я больше не Королева гоблинов. Я оставила эту власть. Эту ответственность.

Глаза графини сверкнули.

– Древние законы не оставили вас, Элизабет. Вы думаете, что можете так легко избавиться от всего зловещего? У вас есть дар, дитя. Он делает вас ранимой.

Я нахмурилась.

– Какой дар?

Прошло много времени, прежде чем она ответила.

– Я это почувствовала, когда в первый раз услышала, как ваш брат исполняет странную маленькую багатель, которую вы вдвоем представили нашему вниманию сегодня вечером, – мягко сказала она.

– Почувствовали что?

Она отвернулась.

– Истончение границ между мирами.

Волосы у меня на затылке зашевелились.

– Поначалу я подумала, что даром обладает ваш брат, – продолжала она, скользнув взглядом по Йозефу. – Он, безусловно, обладает уникальным музыкальным талантом, но нет, это не его игра открыла завесу между нами и Подземным миром. А ноты. – Она безрадостно рассмеялась. – Те из нас, кого касался Эрлькёниг, могут переходить из одного мира в другой с помощью зрения, голоса или ощущений. Мы способны слышать и чувствовать то, что не под силу другим смертным. Мой дар – это ощущение, а твой, Элизабет, – голос, звук.

Воздух стал тяжелым, спертым, густым, как будто нас заперли в замкнутом пространстве. В норе. В кургане. В могиле.

– Кого коснулся Эрлькёниг, – задыхаясь, произнесла я. – Что вы имеете в виду? Вы разве его… вы встречали его?

Граф и графиня переглянулись.

– Не каждый из нас, – сказал он, качая головой. – Большинство из нас желали бы, чтобы мы были удостоены даров Подземного мира.

– Вы все время говорите о дарах, – сказала я. – Что это за дары?

– Связь с невидимыми течениями мира, разумеется, – ответил он, широко разведя руки и приветственно развернув ладони к нам. – Говорят, что величайшие художники, музыканты, философы, изобретатели и помешанные – заколдованные.

Заколдованные. Магда. Констанца. Я. Сломленные, прекрасные члены нашей семьи, стоящие одной ногой в Подземном, а другой ногой в верхнем мире. Способность пересекать границу между «здесь» и «там» перевернула их с ног на голову.

– Помешательство – это не дар, – злобно сказала я.

– Но и не проклятье, – мягко возразил граф. – Помешательство – оно просто есть.

Графиня покачала головой, но украдкой даровала супругу едва уловимую, нежную улыбку. Я взглянула на брата, но Йозеф избегал смотреть мне в глаза. Вместо этого он смотрел на супругов Прохазка, и на его лице застыло выражение голода, желания и страсти, заострившее его черты и сделавшее его похожим на хищника.

– Вы говорите, что мой дар – это звук, – сказала я графине. – Но так и не убедили меня в том, что он имеет хоть какое-то значение.

– Имеет, – сказала она, – поскольку вы единственная, кто способен говорить с самим Эрлькёнигом. Когда ваша музыка создает мост между мирами.

– Мост между мирами? Что это значит?

Прохазка снова переглянулись. Всего за пару сердцебиений между ними произошел немой разговор, начался и разрешился спор. Граф закрыл глаза, кивнул, после чего повернулся ко мне. Жесткое выражение его лица никак не сочеталось с мягкими, добродушными чертами.

– Это означает, фройляйн, – сказал он, – что вы единственная, кто может нас спасти.

– Спасти от чего? – спросила я.

– От конца света, – мрачно ответил он.

Интерлюдия

Из-за музыки никто не услышал топота копыт.

Звуки горна и лай гончих псов заглушили труба и виолончель, а топот копыт – шорох танцующих ног. Одетые в черное и белое гости скользили по черно-белому полу: черное, белое, черное, белое, красное. Алые маки на парче и шелках то являлись взору, то исчезали, как окровавленные светлячки на ночном и дневном небе.

А снаружи собиралось дьявольское войско.

Пары вертелись и кружились, наступала ночь. Раскрепощенные вином губы сплетались в мечтательных поцелуях под запутанный опиумом смех. Руки то разнимались, то снова соединялись, стремясь друг к другу в бесконечном менуэте, как мотыльки к огню. Анонимные незнакомцы за масками, близкие друзья за закрытыми дверями. Лишь под покровом темноты, нарушая тайну, начали украдкой произноситься имена.

Исчезновения графа и графини никто не заметил.

Но одна пара танцующих держалась в стороне. Он темный, она светловолосая. Принц солнца и королева ночи. Их пальцы переплелись, темная кожа рядом с белой, когда они выверенными шагами и точными движениями прокладывали себе путь через бальный зал. Воплощение порядка среди хаоса, логики среди безумства. Медленно и решительно они плыли к краям танцевальной площадки в направлении сада, величественные и безмятежные, не выдавая охвативших их сердца тревоги и беспокойства.

Они заметили, что его возлюбленный и ее сестра исчезли.

А веселье все продолжалось, и никто не заботился о том, что происходит в доме и за его пределами. Это была ночь перед началом Великого поста, когда границы между этим миром и соседним истончались. На рубежах, таких как пороги, сумерки и рассветы, происходили самые зловещие деяния. Это было время перехода – не ночь, не день, не зима, не весна. Это был никакой час, когда выходили порезвиться всякие чудища и злодеи.

И лишь когда пронзительный крик разрезал воздух, попойка и пирушка остановились.

– Они мертвы! – крикнул кто-то. – О, помогите, кто-нибудь, они мертвы!

В саду обнаружили два тела: одно темное, другое светлое. Остекленевший взгляд, посиневшие губы и странные серебристые шрамы на шее.

«Заколдованные», – со страхом и благоговением зашептали гости.

«Кто они?» – спрашивали они друг у друга.

Поскольку вечеринка была анонимной, личности гостей можно было разгадать лишь по глазам в прорезях маски. Но жертв даже без маскировки никто не сумел опознать. Мужчина и женщина. Не молодые и не старые. Наполовину раздетые – вероятно, они предавались любовным утехам в живом лабиринте, что служило естественным продолжением одной из бесстыдных и зажигательных вечеринок Прохазки. Однако на одежде этой парочки отсутствовали цветки красного мака, которые бы указывали на их принадлежность Эрлькёнигу.

На то, что они защищены.

Кете и Франсуа стояли над мертвецами, с облегчением прижав ладони к сердцу. Это не Лизель и не Йозеф. Их сестра и возлюбленный пропали, но, по крайней мере, обнаруженные тела принадлежали не им.

– Вам нужно уходить, – произнес за их спинами сдавленный голос. – Уходите.

Позади них стоял одетый в ливрею лакей из дома Прохазки, бледный, маленького роста, с завитыми волосами. Он приветствовал их, когда они прибыли на бал, и подарил их сестре цветок мака, чтобы она прикрепила его к своему платью. Кете его запомнила – настолько разительно он отличался от других лакеев, чьи черты сливались воедино и делали их почти неразличимыми, несмотря на то, что их лица не были скрыты масками.

– Простите? – спросила она.

– Вам пора уходить, – повторил лакей. – Оставаться здесь опасно.

– Но Йозеф… Лизель… – начал было Франсуа, и лакей покачал головой.

– Не их жизни в опасности, а ваши. – Его сморщенное лицо помрачнело. – Идемте же, следуйте за мной, дама и герр. Мы доставим вас в безопасное место.

– Да о чем, черт возьми, вы говорите? – выпалила Кете. Страх и беспокойство сделали ее раздражительной. – А как насчет моего брата и сестры? Почему мы должны вам верить?

Темный взгляд лакея потяжелел.

– Ваши брат и сестра уже давно уехали, – сказал он. – И вы им не поможете.

Кете встревоженно вскинула брови.

– Вы же не сделали с ними ничего плохого?!

– Нет, фройляйн, – он покачал головой. – Они с графом и графиней. Вам больше не стоит тревожиться об их благополучии.

Франсуа в замешательстве смотрел то на светловолосую девушку, то на насупленного лакея.

– Кете, – промолвил он, – qu’est-ce que c’est?..[37]

Она прищурилась, глядя на лакея.

– Кто вы такой?

– Никто, – мягко ответил он. – Друг. А теперь поторопитесь, мы должны увезти вас отсюда, пока Охота не вернулась.

– Охота? – спросил Франсуа.

Кете побледнела:

– Дьявольское войско?

Лакей удивленно обернулся к ней:

– Вы верите? У вас есть вера?

Девушка раздраженно поджала губы.

– Я верю в мою сестру. Она верит в древние предания.

Он кивнул.

– Тогда, если не верите мне, поверьте древним преданиям. Все легенды верны, и, прошу вас, услышьте меня: здесь вам грозит опасность.

Кете взглянула на тела любовников, распростертые у ее ног, глядящие широко раскрытыми глазами в ночное небо. Что они увидели перед смертью? Призрачные обрывки гниющей ткани, которые они приняли за клочки тумана? Тусклое свечение ржавой брони – за отраженный от камня лунный свет? Они не верили? Поэтому погибли?

– Хорошо, – сказала она. – Куда вы нас поведете?

– Домой, фройляйн, – сказал лакей. – Где вы будете под присмотром Верных.

Она поняла, что вряд ли он имеет в виду ее апартаменты на площади Св. Стефана. Кете повернулась к Франсуа. И хотя ни один из них в полной мере не владел языком другого, они понимали язык тела. Язык доверия и веры в своих любимых. Через мгновение Франсуа кивнул и предложил Кете руку.

– Мадемуазель, – с поклоном произнес он.

Кивнув, она приняла его руку и взглянула на лакея.

– Ведите нас, герр?..

Лакей усмехнулся, обнажив ряды пожелтевших кривых зубов.

– Можете называть меня Ежевикой. – Увидев их озадаченные лица, он рассмеялся. – Так деревенские назвали меня, когда я был дитем, потому что меня нашли, брошенного и застрявшего в кустах ежевики.

– Ах, – смущенно произнесла Кете.

Улыбка Ежевики стала мрачной и грустной.

– Все в порядке, фройляйн. Я – один из тех, кому повезло. Они дали мне имя. И душу.

Франсуа нахмурился.

– Душу?

– Да, герр Темнокожий, – сказал Ежевика. – У подменышей нет имен и нет того, кто мог бы позвать их домой. А у меня есть. У меня есть.

Часть III. Навеки нам

Разве может существовать наша любовь без принесения ей жертв, не требуя отдачи всего?

Людвиг ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной

Сновин-холл

Имение семьи Прохазка лежало в руинах.

Я-то считала престранным их дом в окрестностях Вены, но это было ничто в сравнении со Сновин-холлом, величественным, полуразвалившимся особняком. Сбежав из города вечером, мы всю ночь провели в пути и затем останавливались лишь для того, чтобы сменить лошадей. Мы спали в пути, ели в пути, пили в пути, не оставляя себе времени даже на то, чтобы наладить отношения.

Или написать письмо.

– К чему такая спешка? – спросила я у графини. – Не сомневаюсь, что мужчины и женщины вашего круга могут позволить себе более роскошные условия и средства передвижения.

– О, Отто ненавидит путешествия, – ответила она. – Его укачивает, бедолагу.

И правда, граф выглядел избалованным, обласканным созданием, но я ничего не могла с собой поделать и подозревала, что у супругов Прохазка имелись иные причины торопиться. Мы с Йозефом не успевали ни переговорить с кем-нибудь в таверне или гостинице, ни передать записку моей сестре или Франсуа, а также не имели шанса… сбежать.

В пути мы говорили мало, предпочитая дремать или наблюдать за сменяющейся за окном картинкой. По мере того, как мы удалялись от города, ландшафт становился все более суровым. Запахи и ароматы человеческого жилища, скотного двора, взбитой грязи и растоптанного сена уступили место дикому аромату хвои, влажных камней, глубокого суглинка и темных полей. Фермы теперь все чаще терялись в горах и лесах и все больше походили на дома.

Несмотря на мое недоверие к чете Прохазка, по мере приближения к Сновину мне становилось все легче дышать, как будто я задерживала дыхание с момента отъезда из Баварии. И хотя брат почти всю дорогу молчал, я чувствовала, что и он тоже ждет не дождется возможности выдохнуть. Мы подъезжали к месту назначения, и суть его молчания поменялась – теперь он внимательно слушал и ждал. Прежде он был неприступной крепостью, но теперь в стене образовалась дверь. Улучив подходящий момент, ее можно было открыть.

Снежинки лениво плыли по воздуху и как пепел ложились на дорогу, когда мы перевалили через холм и стали спускаться в долину. Перед нами открылась дорога, и я задохнулась от восторга, увидев впереди аллею.

Старинные, как у древнего замка, башенки восстали из земли, напоминая тянущиеся к небу каменные пальцы. Дом стоял в окружении тернового венка леса, переплетения оголенных ветвей бесцветной и серо-коричневой спящей растительности, разбавленной гранитными самоцветами. Тяжелые, наполненные снегом и ожиданием облака отдыхали на верхушках далеких холмов. Я одновременно и затосковала по дому, и почувствовала, будто вернулась домой. В груди застыло странное чувство, будто сердце отделилось от ребер и мне его больше не найти. В открывшейся передо мной картине было что-то знакомое. И дело было не в лесах, холмах или мрачных закоулках, которые и походили, и не походили на баварские леса, в которых я выросла. Меня пронзило ощущение, что этот ландшафт я уже видела прежде, хотя и не могла вспомнить, где именно.

– Красиво, – пробормотал Йозеф. Я удивленно скользнула по нему взглядом – это было первое слово, не считая ответов на вопросы, произнесенное им за несколько дней.

Граф расцвел.

– Не правда ли? Этот замок принадлежит моей семье уже более тысячи лет. Каждое поколение Прохазок что-то добавляло к оригинальной постройке либо от чего-то избавлялось, так что на сегодняшний день от древнего здания едва ли остался хоть камень. Сновин-холл – необычный, необыкновенный дом, и не каждый способен оценить его уникальную красоту, как это сделали вы, молодой человек.

Я не думала, что именно здание показалось моему брату красивым, но граф Прохазка был прав: древний замок был поистине неповторим. Мне вспомнилась крепость на гербе Прохазки, но этот замок был похож скорее не на крепость, а на домик из прутьев, глины и фрагментов более крупных и основательных строений. Волнистые, как хребет спящего дракона, линии зубцов и парапетов, башенки, нависшие над покосившимися, как будто хмельными, углами, фронтоны, выступающие в самых неожиданных местах. Но несмотря на всю свою странность замок обладал живописным очарованием – дикий, необузданный дом в диком, необузданном ландшафте.

– Что это? – Йозеф указал через долину на большое здание, расположенное на раскинувшихся перед нами холмах, руины которого смотрели на нас сверху вниз – так смотрит священник на простой народ.

– Это древний монастырь, – сказал граф. – Он принадлежал ордеру святого Бенедикта, но несколько сотен лет назад был разрушен. С тех пор он пустует.

– Что произошло? – спросила я.

– Сгорел во время пожара.

Когда мы подъехали ближе, я заметила следы от огня на камнях и маслянисто-черные слезы, вытекающие из пустых оконных глазниц.

– Из-за чего начался пожар?

Граф пожал плечами.

– Никто не знает. Конечно, ходит много слухов. Есть свидетельства того, что в ночь, когда он сгорел, здесь прогремела буря с молниями библейского масштаба. Другие утверждают, что пожар начался из-за призрака беспокойного волчьего духа. Вероятнее всего, – пожал он плечами, – какой-нибудь горемычный монах заснул за письменным столом, переписывая очередной труд, и опрокинул свечу.

– Волчий дух? – спросил Йозеф.

– Сказы о призрачных волках и гончих псах передаются из уст в уста в этих местах, сколько я себя помню, – сказал граф. – Деревенские до сих пор говорят о D’abel, ужасном чудовище с разноцветными глазами, подобном Дьяволу.

Его взгляд упал на кольцо, обнимающее мой палец, где на серебряной морде волка сверкали два разноцветных бриллианта. Инстинктивно я прикрыла его ладонью другой руки, не подумав о том, что столь поспешный жест тут же выдаст, насколько кольцо мне дорого, моим… хозяевам? Покровителям? Похитителям?

– Какое у вас интересное ювелирное украшение, фройляйн, – заметил граф, переглядываясь с супругой. – Можно на него взглянуть?

– Я… я… – Я не знала, что сказать или как отказаться, не привлекая к этому излишнего внимания. Лично я не хотела объяснять, каким образом оно ко мне вернулось. – Оно… оно не мое, – пробормотала я в итоге. – И не в моей воле его показывать.

– Забавно, – сказала графиня. – Оно вам настолько дорого, что вы готовы охранять его ценой своей жизни?

Я опустила глаза на потертое от времени кольцо. Разноцветные камни – один синий, другой зеленый – были настолько малы, что вряд ли представляли собой большую ценность. Но, какой бы ни была его стоимость, для меня оно было бесконечно дорогим. Я подумала о своем сне – видении? – о Короле гоблинов, о ползущих по его коже тенях, о короне с вырастающими из головы рогами, и вспомнила его клятву.

– Нельзя назначить цену обещанию, – коротко ответила я. – Вот все, что я скажу на этот счет.

Я почувствовала на себе вопросительный взгляд Йозефа. Это было первое проявление интереса – участия – со стороны брата за долгое время.

– Странно, сколько значения мы придаем подобным безделушкам, – пробормотала графиня. – Каким значением наделяем наши владения. Кольцо – это лишь кусок серебра, которому подарили необычную форму. Однако оно и нечто гораздо большее, чем ювелирное украшение. Символ? Ключ?

Я молча отвернулась и стала смотреть в окно. Я наблюдала за тем, как сгущалась темнота, а солнце садилось за облака, отбрасывая длинные тени на долину и на мое сердце.

К тому времени, как мы преодолели длинную усыпанную гравием подъездную аллею к особняку, ночь поглотила на нас целиком, а дорогу припорошил тонкий слой снега. Темнота в этих местах казалась гнетущей; это была та плотная чернота, у которой есть глубина и вес и которая хорошо знакома тем из нас, кто вырос в окружении дикой природы. Нашим единственным источником света помимо фонаря, висевшего на шесте возле кучера, были две горящие вдалеке лампы. Их держали два силуэта – фигуры, поджидающие нас возле двери.

– Полагаю, на ужин мы опоздали, – проворчал граф. – Прежде чем лечь спать, хотелось бы отведать капустного супа Нины.

– Уверена, что наша экономка будет завтра кормить тебя до тех пор, пока на тебе не лопнет жилет, – сказала его жена.

– Но я хочу сейчас, – обиженно протянул он.

– Посмотрим, может быть, Нина отправит нам несколько подносов, когда мы немного обустроимся, – сказала графиня. – Я знаю, что, проголодавшись, ты становишься капризным. Простите, дети, – сказала она, повернувшись к Йозефу и ко мне, хотя в карете было слишком темно, чтобы разглядеть наши лица. – Завтра у нас состоится настоящий ужин и представление Сновину.

– Зачем вы нас сюда привезли? – спросила я.

Ее зеленые глаза встретились с моими.

– Вы все узнаете. Завтра.

Два размахивающих лампами силуэта вдали превратились в очертания мужчины и женщины: она – коротенькая, коренастая, с лицом, напоминающим пельмень; он – высокий, худощавый, с высокими скулами. Они открыли дверь кареты, и граф представил их как Нину и Конрада, экономку и сенешаля поместья.

– Нина покажет вам ваши комнаты, – сказал нам граф. – Конрад принесет вам ваши вещи.

– Какие вещи? – кисло спросила я. Мы бежали из Вены так быстро, что ни у Йозефа, ни у меня не было ничего, кроме одежды на нас, скрипки и портфолио с нотами.

У графа хватило совести изобразить смущение.

– Ах, да. Не могла бы ты завтра послать за портным, чтобы снять с них мерки, любовь моя? – Граф обратился к жене, а не к экономке, и графине это не понравилось.

– Как тебе будет угодно, – холодно ответила она. – Утром я пошлю за своим дядей.

Дядей? Если дядя графини – портной, у графини довольно низкое происхождение для столь высокого положения хозяйки поместья.

– Бесподобно, – сказал ее муж. – А теперь, дети, – он повернулся к нам, – я желаю вам обоим доброй ночи. Если и есть что-то, что делает меня большим брюзгой, чем голодный желудок, так это недостаток сна. Мы так долго были в пути, что я жду не дождусь, когда положу голову на нормальную подушку. Увидимся утром. Сладких снов.

После этого они с женой скрылись в доме в сопровождении Конрада, оставив нас наедине с экономкой.

– Вот сюда, – произнесла Нина на немецком с резким акцентом. Мы последовали за ней мимо главного входа в сторону восточного крыла особняка, вниз по одной лестнице, вверх по другой, через несколько дверей, за угол, затем вверх, вниз и снова за угол, пока я совершенно не запуталась. Понять планировку этого дома казалось задачей посложнее, чем решить головоломку живого лабиринта Прохазки.

Мы шли по замку молча, поскольку немецкий Нины, по всей вероятности, ограничивался произнесенными ранее двумя словами, а Йозеф продолжал безмолвствовать. Несмотря на то, что он казался менее замкнутым и погруженным в свои мысли, чем прежде, я все еще понятия не имела, что он думал или что чувствовал по поводу нашего странного приключения. То ли он был напуган. То ли нервничал. То ли радовался. То ли испытывал облегчение. Лицо, которое я знала и любила всю жизнь, оставалось для меня непроницаемым, словно он просто надел маску с собственными чертами.

По пути к нашим комнатам мы больше не встретили никого, ни лакеев, ни служанок, ни садовников. Не то что в доме Прохазки с его облаченными в ливреи слугами. Уход за огромным пространством Сновин-холла и прилегающими к нему землями требовал колоссальных усилий, которые уж точно не могли обеспечить экономка средних лет и сенешаль. Заброшенность проявлялась во многом: в перекошенных деревянных оконных рамах, в обвитой паутиной мебели в пустых комнатах, в затерянных во внешних карнизах птичьих гнездах и норках грызунов, в заплесневелых диванных подушках. Внешний мир проникал сюда сквозь щели, гибкие виноградные лозы ползли по сгнившим обоям, сорняки прокладывали себе путь через трещины в полу.

Я – мужчина наоборот.

Затем мы оказались в более уютной – или, по крайней мере, более ухоженной – части дома. Как и их венский дом, загородное поместье семьи Прохазка было напичкано изысканными и любопытными вещицами. Молотящие пшеницу крошечные оловянные фермеры. Перепрыгивающее через забор стадо бронзовых овец. Часы с красивым орнаментом из золотых колец, окружавших цифры. Все эти безделушки были механическими, как и лебедь в банкетном зале, движения которого были слишком плавными, чтобы быть реальными.

Мы преодолели еще один лестничный проем и оказались в длинной галерее. Нина отворила одну из дверей, и мы последовали за ней в наши покои – две соединенные между собой комнаты. Большой двусторонний камин соединял спальни, а двери между ними можно было закрыть, чтобы каждый при желании мог остаться наедине с собой. Камин уже был растоплен, и нас тут же окутало приятное и сухое тепло. По сравнению с промозглыми коридорами за порогом наших покоев здесь было почти жарко. Мой взгляд скользнул по удобной, хотя и немного потертой мебели. Она выглядела потрепанной, но не оставляла никаких сомнений в том, что все вокруг – это фамильные вещи. На прикроватном столике стояла раковина и кувшин с водой, но зеркала над ними не было. Я подумала о пятидесяти флоринах, которые графиня подарила мне, чтобы заманить в Вену, и никак не могла взять в толк, почему их родовое поместье находится в столь жалком состоянии. Средства на содержание Сновин-холла у них точно имелись.

– Хорошо? – улыбнулась Нина. Ее темные глаза тонули в складках пельменных щек.

– Все отлично, спасибо, – ответила я.

Она кивнула и указала на шкаф с бельем и свечами.

– Хорошо? – спросила она снова. Затем она произнесла что-то по-богемски, но я не поняла ее. Экономка зашевелила челюстями, словно пережевывая пищу, и, немного поразмыслив, я догадалась, что подносы с едой принесут нам в комнаты.

– Спасибо, Нина, – сказала я.

Экономка взглянула на Йозефа, который за время нашей с ней беседы не проронил ни звука. Он не выразил благодарности, ни искренней, ни формальной, и Нина покинула нас с несколько обиженным видом. Ее шаги как будто повторяли «грубиян, грубиян, грубиян», пока окончательно не стихли вдали.

Мы остались одни.

Долгое время мы с братом молчали. Мы еще не решили, кто какую комнату займет, но ни один из нас не спешил делать выбор. Пространство между нами заполнял треск огня, беседовавшего с тенями на стене. Мне нужно было столько всего сказать Йозефу, и все же говорить было нечего.

– Ну вот, mein Brüderchen, – мягко сказала я. – Вот мы и здесь.

Он посмотрел мне в глаза.

– Да. Мы здесь.

Впервые за целую вечность я увидела своего брата по-настоящему, таким, каким он был. До этого момента я считала Йозефа маленьким мальчиком, который меня оставил, – сладким, ранимым, робким. Мой Зефферль. Зефф. Но мужчина, стоявший передо мной, не был этим ребенком.

Высокий, худощавый, выше меня на целую голову. Золотые кудри сильно отросли и уже не вписывались в привычный стандарт, зато полностью соответствовали образу рассеянного гения, которому есть о чем беспокоиться помимо своей внешности. Время согнало с его щек и подбородка всю мягкость, так что он был уже не мальчишкой из нашего детства с лицом херувима, а долговязым юношей. Его утративший прежнюю невинность взгляд стал далеким и безучастным.

Однако в ясных глубинах его глаз сохранялась та неописуемая воздушность, которая трогала мое стремящееся дать ему защиту сердце с тех пор, как он был младенцем в люльке. С тех пор, как превратился в ребенка, моего брата по сердцу и крови.

– О, Зефф, – прошептала я. – Что мы делаем?

Он ответил не сразу.

– Не знаю, – сказал он, и его голос слегка дрогнул. – Не знаю.

С этими словами стена, которую он возвел вокруг себя, рухнула. Маска была сорвана, и за ней показался мой любимый брат, садовник моего сердца.

Я развела руки, готовая обнять его так, будто он все еще мальчик, а не почти взрослый мужчина. Йозеф не раздумывая бросился ко мне и обвил меня руками. Слезы, которые копились за моими ресницами с тех пор, как я ушла от Короля гоблинов, потекли по щекам. Да, я скучала по брату, но вплоть до этого момента не осознавала, как сильно.

– О, Зефф, – повторила я.

– Лизель. – Теперь это был голос мужчины, глубокий и насыщенный. В нем чувствовался весь его богатый опыт, и со временем этот голос обещал становиться только богаче, накапливая знания, как скрипка, которую время делает более утонченной и совершенной. Мое сердце отбивало болезненный такт: «Не взрослей, Зефф, не взрослей никогда».

– Как мы сюда попали? – порывисто дыша, спросила я. – Что нам дальше делать?

Я почувствовала, как Йозеф пожал плечами.

– То, что мы делали всегда, полагаю. Пытаться выжить.

Мы погрузились в тишину. Выживать мы оба умели. Так или иначе, мы занимались этим всю жизнь. В вечной борьбе за то, чтобы свести концы с концами, мы терпели не только ледяные ночи и пустые животы. Мой брат давно страдал от непомерных ожиданий нашего отца. Моих ожиданий. Я думала, что помогаю ему раздвигать его границы, но своим сочувствием лишь сделала его ношу еще тяжелее. Я не знала, как сказать ему, что я очень сожалею. Слов не хватало.

– Ты боишься? – спросила я, неспособная взглянуть на него. – Дикой… Дикой Охоты? Прохазки? Всего? Я боюсь.

Вместо ответа я услышала ритмичное биение его сердца.

– Мне страшно, – наконец, сказал он. – Но, по-моему, мне страшно с тех пор, как я уехал из дома. Страх сопровождает меня уже так давно, что я позабыл, как жить без него.

Чувство вины больно сжало мои ребра, из глаз полился новый поток слез.

– Мне так жаль, Зефферль.

Он освободился от моих объятий.

– Все уже кончено, Лизель, – мрачно сказал он. – Вот где я живу. В бесконечной дымке страха, желания и неудовлетворенности. В Вене или в другом месте – везде одно и то же.

Сквозь мое раскаяние прокралась тревога.

– А как насчет Кете? И Франсуа? Тебе не хочется поехать домой?

Йозеф горько рассмеялся.

– А тебе?

Я уже собралась ответить, что, конечно же, мне хочется, как вдруг осознала, что точно не знаю, что мой брат именует домом. Вену? Или Рощу гоблинов? Или, с тревогой подумала я, Подземный мир?

В конце концов, мы все возвращаемся.

– Не знаю, – честно ответила я. – Теперь я понимаю, что Вена, возможно, была ошибкой. Но вернуться… – я прервалась.

– Стало бы признанием поражения? – мягко спросил Йозеф. Его голос звучал ласково.

– Да, – сказала я. – И да… и нет. – В памяти всплыли слова старого пастора. Чудные, дикие, странные, зачарованные – о них говорят, что они принадлежат Королю гоблинов. Я так долго и с таким трудом пыталась держаться на плаву, что боялась возвращаться в места, где еще витал его дух. Вернуться в Рощу гоблинов означало бы вернуться ко мне в том образе, который я переросла, попытаться запихнуть ту, кем я стала, обратно в кожу другой девочки. Затем мне вспомнилось мое видение об изменившемся, замученном, коварном Эрлькёниге.

Его кольцо плотно сжимало мой палец.

Йозеф изучающе посмотрел на меня.

– В чем дело? – осторожно спросил брат. Он едва заметно указал на внешний мир, на лес за нашими спинами, на дороги, ведущие обратно через Альпы к Роще гоблинов. – Ты с ним… ты с ним встречалась?

С ним. С Эрлькёнигом. Королем гоблинов. С моим безымянным, аскетичным юношей.

– Да, – произнесла я, то ли рассмеявшись, то ли закашлявшись. – Да, Зефферль, встречалась.

Он тяжело задышал. Я видела, как у основания горла бьется его пульс, а зрачки расширяются и заполняют своей чернотой все пространство глаз. Интерес придал его чертам резкость. Интерес, а не зависть.

– Расскажи мне, – сказал он. – Расскажи мне все.

Я раскрыла рот, но не вымолвила ни слова. С чего начать? Что он хотел узнать? Что я могла ему рассказать? Что все истории Констанцы – правда? Что за пределами познаний смертных существует фантастический мир? Светящееся озеро, Лорелея, сверкающие пещерные бальные залы, мечущиеся гоблины с черными, как спинки жуков, глазами, портные с усами-иглами? Часовня, приемная, зеркала, которые являются окнами в другой мир? Как я могла рассказать, что волшебство реально… не раскрывая правды о том, кем – или чем – он был?

В конце концов, мы все возвращаемся.

– Я… не знаю, смогу ли, Зефф, – сказала я. – Пока, наверное, не смогу.

Его взгляд стал резким.

– Понимаю.

Что-то в его тоне меня задело. Я нахмурилась.

– Понимаешь что?

– Нет, нет, я понимаю, – продолжал он, криво ухмыльнувшись. – Особенная Лизель. Избранная Лизель. Тебе всегда хотелось быть необыкновенной, и вот ты ею стала.

От неожиданности я раскрыла рот и часто заморгала. Как будто брат ударил меня в солнечное сплетение – от боли я едва не задохнулась. Мы с ним долго кружили друг над другом, награждая друг друга острыми, как бритва, ранами, достаточно глубокими для того, чтобы жалить, но недостаточно глубокими, чтобы причинять боль. Провокационный танец, а не ранения. Мы могли быть холодными и несдержанными в словах по отношению друг к другу, но намеренную жестокость мой брат проявил впервые.

– Так вот как ты обо мне думаешь? – прошептала я.

Он отвернулся, не став отвечать. Трусливо отказавшись объяснить свой коварный поступок. Что ж, я была согласна продолжить эту игру. Если брату захотелось пустить в ход грязные приемы, я с радостью предоставлю ему такую возможность.

– Хорошо, – жестко ответила я. – Я эгоистична и поглощена только собой. Но я не воспринимаю свою жизнь – само свое существование – как должное. – Йозеф дернулся, и мой взгляд скользнул на его запястья, которые он поспешно прикрыл рукавами. Меня захлестнуло чувство вины. – О, Зефф, я не имела в виду…

– Довольно, – мягко произнес он, вернув на лицо маску равнодушия, которая была на нем до этого мгновения, идеально неподвижную и идеально пустую. – Довольно, Лизель. А то я сейчас заплачу. Давай пойдем спать.

– Зефф, я…

– Я займу другую комнату. – Брат нагнулся, подбирая скрипку, и прошел через открытую дверь, соединявшую наши покои. – Тебе нужно отдохнуть. Путешествие выдалось долгим. Увидимся утром.

Я не представляла, что ответить. Я знала, что рана, которую оставили мои слова, была гораздо глубже той, что он нанес мне, и истинный размах и глубина ущерба были мне неведомы. Я не знала, как это поправить. Я не знала, как поправить нас. Поэтому я сказала единственное, что смогла произнести.

– Доброй ночи, – выдавила я. – Сладких снов, mein Brüderchen.

Йозеф кивнул.

– Спокойной ночи, – сказал он, медленно закрывая разделяющую нас дверь. – Сладких снов… Королева гоблинов.

Деревенские называли его демоном, der Teufel[38] в волчьем обличье, когда он рыскал ночью по лесам. Исполинская, чудовищная тварь месяцами бродила вдоль границ селения и по его ближайшим окрестностям, убивая овец и унося с собой крупный скот.

Глаза как разноцветные алмазы, говорили деревенские жители. Один зеленый, как грех, другой синий, как соблазн. «Дьявол, Дьявол! – кричали они. – Пришел, чтобы накликать на нас беду!»

Поэтому они привели Wolfssegner, заклинателей волков, привели охотников, привели священников. Они привели всех и каждого, кто мог, по их мнению, избавить их от страха.

«Четыре сотни гульденов за шкуру Дьявола! – кричали деревенские, развешивая на главной площади листовки с информацией о вознаграждении. – Четыре сотни гульденов тому, кто принесет нам его голову!»

Гигантский волк месяцами уничтожал овец и коз, но когда пришла зима, когда скот сдох от голода и стужи, они ощутили его ненасытные зубы на своих шеях. Деревенские знали: они – следующие. Они следующие.

Первой исчезла маленькая девочка. Она была младшей дочерью пастуха и исчезла с холмов однажды после полудня, когда над землей низко висели холодные облака. Скалы и ущелья эхом повторяли ее имя, когда деревенские отправились на ее поиски, и лишь после того, как были найдены окровавленные ленточки из ее волос, девочку стали считать пропавшей.

Следующей исчезла пятнадцатилетняя девушка, очаровательная молочница.

Следом за ней – старик, давно потерявший счет своим годам.

Медленно, но верно Дьявол сжимал кольцо вокруг них, забирая одного за другим. Священники окропляли все вокруг святой водой, Wolfssegner произносили заклинанья, а охотники уходили на его поиски, но чем суровее становилась зима, тем суровее была его хватка.

«Жертва, – сказали заклинатели волков. – Принесите жертву в пользу Дьявола, чтобы задобрить его черное сердце».

Священник выразил протест, но деревенские продолжали настаивать. Они стали прочесывать свои жилища в поисках подходящей жертвы, готовясь отвести на бойню невинного агнца.

Сначала они предложили деревенского дурачка, который не разговаривал, а только мычал. «Нет, – молвил священник. – Это недопустимое бессердечие».

Затем они предложили шлюху, выставлявшую свои прелести напоказ. «Нет, – молвили охотники. – Это непозволительная жестокость».

Наконец, они нашли маленького мальчика, всего год назад покинувшего утробу матери. «Да, – молвили заклинатели волков. – Это подходящая жертва».

Маленький мальчик был сиротой: его мать и отец потерялись, ушли или были забыты. Безымянный, некрещеный, не упомянутый в записях. Это был ребенок, на которого и небеса, и земля смотрели сквозь пальцы, ребенок, обреченный на проклятия и муки. Найденыш, подкинутый в корзинке к самому алтарю и с тех пор находившийся под опекой церкви. Его, нежеланного и нелюбимого, было не грех отдать Дьяволу, поскольку Бог его явно избегал.

Доказательство таилось в его зрачках.

Глаза мальчика были двух разных оттенков. Один зеленый, как весенняя трава, другой – синий, как летнее озеро. Колдовские глаза. «Как у Der Teufel, – сказали деревенские. – Как у Дьявола. Отправьте этого демоненка обратно туда, откуда он явился – в геенну огненную!»

Деревенский священник отказался отдать ребенка. Он был благочестивым, богобоязненным человеком, но его доброта стала его проклятьем.

Они пришли с вилами, они пришли с ножами. Охваченные жаждой расправы, они пришли с огненными факелами. Они принесли свою ярость и страх к порогу церкви и разожгли костры. Когда стены Божьего дома превратились в дымящиеся руины, кости деревенского священника рассыпались углем и пеплом. Его останки обнаружили через три дня, когда дым рассеялся, а тлеющие головешки, наконец, остыли.

Но следов маленького мальчика не нашли. Ни пеленок, ни волос, ни умилительных детских пальчиков. Никаких земных останков, как будто он растворился в воздухе, как будто его, как туман, унес горький ветер.

Когда весенние дожди растопили зимний лед, нападения волка на деревню прекратились.

«Слава Всевышнему! – кричали деревенские. – Der Teufel принял нашу жертву».

В течение следующих нескольких недель деревенские жители не встречали ни следов демона с сине-зелеными глазами, ни следов волка. В скованной льдом грязи остались лишь отпечатки огромных мягких лап, а следом за ними – отпечатки крошечной и изящной человеческой ступни.

Родство между нами

На следующее утро я проснулась и увидела, что моя ладонь сжимает кольцо Короля гоблинов. Несмотря на изнурительное путешествие и беспокойный сон, в голове впервые за долгое время воцарилась ясность. Ко мне вернулся обрывок сна, и я ухватилась за него, пытаясь вспомнить, что я видела, чувствовала, пережила. Но он снова ускользнул от меня, не оставив ничего, кроме ощущения полноты, как будто мой разум был колодцем, наполнившимся среди ночи.

Дверь в комнату брата все еще была закрыта. Я не знала, откроется ли она когда-нибудь, или же я навсегда оставила ее между нами запертой, выбросив ключи. Я хотела извиниться. Я хотела попросить прощения. Я ненавидела тех, какими мы стали. Мне было омерзительно то, что маэстро Антониус и Король гоблинов встали между нами, но больше всего меня раздражало то, что брат мог заставить меня негодовать из-за отрезка моей жизни, ставшего самым глубоким и плодотворным. Мне хотелось кричать на Йозефа. Хотелось разрушить разделяющую нас преграду. Хотелось его задушить. Сварить на медленном огне.

Я откинула одеяло и насильно вытолкала себя из постели.

За дверью Нина оставила для меня поднос с едой и одежду. Пища остыла, но одежда была чистой, и я с благодарностью сняла с себя перепачканные во время путешествия вещи и надела чистые. Я умылась и, как смогла, без зеркала причесалась. Я жутко проголодалась, ведь с тех пор, как мы уехали из Вены, я почти ничего не ела. Я решила, что съем хлеб и сыр, оставленные для меня накануне вечером, но они уже зачерствели, а мне хотелось успеть побродить по особняку… и, если повезет, встретить кого-нибудь, чтобы попытаться узнать о сестре и Франсуа.

Днем петляющие лабиринты коридоров и проходов Сновин-холла сбивали с толку не меньше, чем ночью. Я знала, что мы находимся в восточном крыле дома, потому что сразу после приезда отметила это про себя. Я направилась туда, где, по моему предположению, находился вход, решив, что от него будет проще ориентироваться.

При свете дня запущенность и упадок были еще более заметны. Крыло, в котором жили мы с Йозефом, было относительно добротным и надежным, а вот бо́льшая часть дома развалилась окончательно и бесповоротно: в одной комнате провалилась крыша, в другую сквозь пустые окна пробирались ежевичные и виноградные лозы. Я прошла мимо портретов прежних Прохазок, суровых лиц, глядящих на меня, чужака, сверху вниз.

– Знаю, – пробормотала я одному особенно суровому парню. – Я тоже не понимаю, что я здесь делаю.

Граф и графиня сказали, что мне грозит опасность со стороны Дикой Охоты, и они похитили меня и брата, чтобы защитить. Но Сновин-холл с его ветхими стенами и заброшенными холлами совсем не походил на надежное укрытие. Судя по всему, в родовом поместье Прохазок не было ни прислуги, ни персонала, ни вооруженной стражи. Вряд ли мы с Йозефом были защищены здесь лучше, чем в Вене. Это навело меня на мысль о том, что нас привезли сюда с другой целью.

В памяти пронеслось предупреждение моей бывшей домовладелицы фрау Месснер, история об исчезнувшей девушке и погибшем юноше. Несчастный случай. В их загородном доме. В голове прозвучал голос Кете. Прохазки приносят в жертву коз темному богу в оккультных ритуалах. Они призывают темные силы.

Но громче всех в голове гремели слова графини, произнесенные ею в ночь похищения: ваша музыка создает мост между мирами.

Я опустила глаза и посмотрела на кольцо Короля гоблинов, обнимавшее мой палец. Неопровержимое доказательство того, что вуаль между нами и Подземным миром была тонка. Супруги Прохазка утверждали, что я могу спасти нас всех от конца света, но я не понимала как. Без того, чтобы вернуться обратно. Без того, чтобы отказаться от всего самого дорогого, что у меня оставалось. Моей музыки. Моей жизни. Меня.

Потом я подумала о разноцветных глазах и нежных губах, полных любви. Я подумала о Короле гоблинов, таком, каким я видела его в последний раз той ночью, когда мы были мужем и женой, не переплетенные на супружеском ложе, а играющие сонату в часовне. Возможно, вернуться и не значит сдаться. Возможно, это означает уступить.

Затем я вспомнила бледно-голубые глаза и чернильно-черную кожу, обтягивающую острые кости, и голос, шипящий: «Тот, кого ты любила, ушел».

Внезапно я осознала, что забрела в незнакомую часть дома. Мне вспомнилось, как я была Королевой гоблинов и как пути Подземного мира видоизменялись и преобразовывались, исполняя любой мой каприз. Накануне вечером я не была особенно внимательной, но я не помнила, чтобы проходила по галерее такого размера. На стенах над моей головой были развешаны портреты или картины, прикрытые простынями. Охваченная любопытством, я подошла и заглянула было под ткань, как вдруг услышала вздох и грохот.

Подскочив на месте, я резко обернулась и увидела Нину, сидящую на корточках. Должно быть, при виде меня она выронила поднос с едой и теперь поспешно собирала разбитую посуду. Я опустилась рядом, чтобы помочь ей все убрать, и долго извинялась за то, что напугала ее.

Она пыталась отстранить меня, но я настаивала, делая вид, что не понимаю богемского языка, хотя ее выразительные жесты говорили сами за себя. Видимо, экономка несла завтрак мне и моему брату, но теперь, когда я уничтожила плоды ее стараний, она, кажется, собиралась проводить меня в кухню.

Но привела меня Нина не в кухню, а в маленькую, ярко освещенную комнатку с большими окнами, где перед большим ревущим камином сидел граф.

– Ах, фройляйн! – сказал он при виде меня. – Вижу, вы уже встали. Пожалуйста, составьте мне компанию за завтраком.

Судя по всему, он проснулся уже давно: его темные глаза искрились и сверкали, а на щеках играл здоровый румянец, признак хорошего настроения. Он встал и предложил мне свой стул, а сам отошел к серванту, на котором были разложены пирожные, фрукты, мясное и сырное ассорти и стоял большой серебряный графин.

– Вы пьете кофе? – спросил он.

– Ах, гм-м, спасибо, – слегка взволнованно ответила я. В Вене кофе был привычным напитком, когда-то привезенным в город турками, но я так и не смогла полюбить этот горький вкус.

– Сливки? Сахар?

– И то и другое, пожалуйста.

Граф налил чашку кофе мне, затем – себе. Он пил кофе без добавок, ничем не приглушая его едкую горечь, и с наслаждением причмокивал губами. Внезапно мне стала ясна причина его бодрого и веселого утреннего настроения.

– Уверен, что вы и ваш брат отлично выспались, – сказал он. – Увы, вам придется извинить мою супругу. Она не любит рано вставать и никогда не завтракает. Вот и сегодня завтракать будем мы вдвоем – я и вы.

По крайней мере, в этом мы с графиней были похожи. В Вене я привыкла вставать поздно. За неимением срочных домашних обязанностей и других дел роскошная возможность поваляться в постели была слишком притягательной, чтобы ею не воспользоваться.

Некоторое время мы сидели в тишине и пили кофе, причем я пила его осторожными глотками, а граф – залпом. Завтракать в присутствии графа не хотелось, но я чувствовала, что обязана съесть что-нибудь из вежливости. Я поставила чашку и подошла к буфету, чтобы положить в тарелку несколько маленьких, размером с печенье, пирожных, украшенных сверху сладкой пастой с маковыми семенами. Комната, в которой мы сидели, располагалась в одной из немногочисленных частей дома, содержавшихся лучше остальных. Мебель здесь была прочная, хотя и потертая, а потрепанный ковер был явно высокого качества. Камин обрамляли две двери с распашными стеклянными створками, выходящие на террасу, с которой открывался вид на заросшие окрестности. Как и в гостиной, над буфетом висела картина или портрет, но, как и остальные предметы в рамах, она была затянута простыней.

– Если вы не возражаете, я задам вам вопрос, – сказала я, указывая на предмет в раме. – Что скрыто за тканью?

Граф закашлялся, поперхнувшись кофе.

– Сейчас, сейчас, – сказал он, и его лицо покраснело. – Не трогайте.

В голове прозвучал другой голос из другого времени, шепча те же слова: «Нет, нет, не трогай». Я подумала о зеркале в своей комнате в Подземном мире, моем заколдованном окне в верхний мир.

Граф еще несколько минут кашлял, прочищая горло, после чего продолжил.

– Это не картина и не портрет, дорогая, – сказал он. – Это зеркало.

Я удивилась.

– Зеркало?

– Можете считать это глупым старым предрассудком, – застенчиво произнес он, – но в этих местах считается, что неприкрытые зеркала приводят к несчастью, если висят в пустых комнатах или пока дом спит.

– Почему?

Он нервно рассмеялся.

– О, это всего лишь старушечьи байки, но в них говорится, что если зеркала не накрыты, то душа спящего может случайно выйти сквозь них в мир теней и там застрять. – Граф искоса взглянул в сторону простыни над камином. – Никогда не знаешь, где, в конце концов, очутится твоя душа. Царство за зеркальным отражением может быть подлинным, а может, и нет, но говорят, что феи и духи не нашедшего покоя умершего проходят по сотворенным зеркалами тропам мира теней.

Я поежилась, вспомнив, как подсматривала за братом и сестрой через заколдованное зеркало в своей комнате в Подземном мире. Внезапно я поняла: когда смотришь на свое отражение, никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с другой стороны.

– Пугаешь наших гостей, Отто? – хромая, графиня вошла в комнату из холла, опираясь на руку Конрада. – Не верьте всему, что он вам рассказывает, – сказала она. – Отто любит красивые истории.

Он нежно улыбнулся жене.

– Особенно истории со счастливым концом.

Графиня закатила глаза.

– Боюсь, мой супруг – сентиментальный болван, – произнесла она, но так и не смогла скрыть в голосе улыбку. – Лично я предпочитаю древние сказания. Вы со мной согласны, мадемуазель? – Конрад подвел графиню к ее стулу, а муж встал и приготовил для нее чашку кофе.

– Я бы предпочла, чтобы мы обошлись без сказок и сразу приступили к поиску правды, если вы не против, – раздраженно произнесла я. – Что мы здесь делаем? Зачем мы здесь? Почему?

Она вздохнула, сделала глоток кофе и поставила чашку на стол.

– Я надеялась, что для начала вы обустроитесь на новом месте.

– Познакомитесь со Сновин-холлом, – добавил граф. – Вы – наша гостья, так что, пожалуйста, располагайтесь удобнее и чувствуйте себя как дома.

Я подняла брови.

– И как долго я здесь пробуду?

– Пока не минует грозящая вам опасность, – ответила графиня. – А для того, чтобы мы были уверены, что вы в безопасности, нам нужна ваша помощь, Элизабет. Вы для нас гораздо ценнее, чем вы полагаете.

– Ценнее? – рассмеялась я, не веря своим ушам. – Для вас? Почему?

– Потому что вы такая, какая есть, – серьезно ответила она. – И я такая, какая есть.

– Какая есть, – повторила я. – Королева гоблинов.

Графиня кивнула.

– Это нас роднит.

– Роднит? – изумленно спросила я. – Кто вы?

Она взглянула на графа, который быстро перехватил ее взгляд и снова опустил свои темные глаза в тарелку.

– Полагаю, вы не собираетесь расспрашивать о прославленном доме Прохазка унд цу Сновин, девятнадцатым графом которого является мой муж, а я – его женой.

Я скрестила руки на груди. Графиня снова вздохнула.

– Мы… я представляю собой, – начала она, – последний род, не менее древний и знаменитый, чем род моего мужа, и точно такой же благородный. Прохазки всегда внимательно наблюдали за промежуточными точками и порогами этого мира, но моя семья являлась хранительницей его секретов. Мы храним Древние законы и защищаем их, сохраняя равновесие между нашим миром и Подземным.

Я нахмурилась.

– Как?

– Я вам говорила, что те из нас, кого коснулся Эрлькёниг, могут переходить через границу. – Она развела руками. – Мы можем находить окна и… – она хлопнула в ладоши, – закрывать их. Вы это можете, Элизабет, – сказала она, кивнув в мою сторону. – Как и я.

– Вы? – Она снова кивнула. Я прищурилась. – Кто вы?

Графиня и граф снова переглянулись. На этот раз он выдержал ее взгляд и едва заметно кивнул. Она повернулась обратно ко мне, и я увидела ее огромные, светящиеся глаза невероятного ярко-зеленого цвета. – Я его крови, – низким голосом произнесла она. – Моя праматерь была одной из его первых невест. Храброй девой, которая пожертвовала своей жизнью ради мира, а затем погубила этот самый мир, чтобы вырвать Эрлькёнига из лап смерти.

Голос из глубин мира позвал его по имени, и Йозеф проснулся. Солнце заливало комнату сквозь окна, не останавливаемое шторами, которые он забыл задернуть накануне. Было уже далеко не утро, но еще и не полдень. Он втянул в себя воздух, пропитанный легкой, хрустящей свежестью хвои, грязи и снега, и на мгновение решил, что снова оказался дома, в гостинице.

А потом он вспомнил.

Груз его ссоры с Лизель тяжело давил на грудь, прижимая к постели: удушающее бремя, от которого становилось трудно дышать и сложно вылезти из кровати.

С тех пор, как они покинули Вену, Йозеф каждый день чувствовал ее тревогу, ее граничащее с манией беспокойство от неопределенности их будущего. Он это понимал и пытался сделать так, чтобы ему было не все равно. Но ему было все равно. Его это не трогало. Он знал, что ему следовало быть встревоженным, напуганным, поскольку супруги Прохазка рассказали им о самых невероятных и страшных вещах. Однако любое усилие, которое требовалось для того, чтобы почувствовать что-либо помимо смутной озабоченности, было утомительным, а Йозеф уже так давно, так давно устал.

Он подумал, не остаться ли в постели на целый день. Идти было некуда, видеться не с кем, к прослушиваниям готовиться не нужно. Он понял, что на него не возлагают никаких надежд, от него ничего не ждут. Он думал, что почувствует радость или даже облегчение, но внутри не было ничего, кроме того же унылого безразличия, не покидавшего его после отъезда из Баварии. Отъезда из дома.

Но годы, на протяжении которых он вставал рано, чтобы играть на скрипке, все еще были глубоко запечатлены в его мышцы и кости. Йозеф стряхнул с себя остатки сна и обнаружил за дверью чистый комплект одежды. Он пока еще не научился заполнять освободившееся от музыки время, и острое желание и нетерпение играть щекотало пальцы. Он оделся и взял скрипку.

К тому времени как он вышел из комнаты, Лизель уже ушла, а экономки, с которой он познакомился накануне вечером, нигде не было видно. Бродя по комнатам и коридорам Сновин-холла, Йозеф не встретил ни души, и это было ему по нраву. Он никогда не умел слышать свои мысли в присутствии кого-то еще за исключением старшей сестры и Франсуа. Вот почему играть перед публикой было для него столь невыносимо.

Пока Йозеф переходил из одного помещения в другое, состояние упадка, в котором находилось поместье, становилось для него все более очевидным. Сквозь обвалившуюся крышу и пустые окна проникали потоки света, а пылинки отплясывали в солнечных лучах, как огоньки. Это горное поместье все еще находилось во власти зимы, но Йозеф не имел ничего против холода. Здесь было спокойно. И чисто, несмотря на грязь, ветки и ползающих под ногами насекомых. Это напомнило ему о лесе прямо за гостиницей, представлявшем собой резкий контраст с грязными, зловонными, переполненными городскими домами. Здесь он мог играть. Здесь он мог снова найти согласие с самим собой.

Но какими бы уютными и привычными ни казались ему эти вывернутые наизнанку стены, он не мог подобрать подходящего места, чтобы достать из футляра скрипку. Он искал ощущение святости, которое приходило к нему в Роще гоблинов. Он искал храм.

– Помоги мне, – шепнул он в пустоту. – Помоги мне найти покой.

Часы пробили час.

Справа от него стояли старинные напольные часы с раскрашенным и позолоченным циферблатом. Несмотря на прозвучавший бой, стрелки указывали другое время. За его спиной раздался то ли скрежет, то ли щелканье, слабый крик ржавого металла по металлу. Йозеф оглянулся.

Доспехи поднимали перчатку.

В его памяти всплыли сказки о созданных гоблинами доспехах, заколдованных и пронизанных волшебством, благодаря которому их обладателю не были страшны ни стрелы, ни ранения, ни смерть. В этих сказках также говорилось о бесстрашном и доблестном воине, одолевающем вражеские полчища с нереальным, сверхъестественным искусством. С искусством, свойственным не воину, а Подземному миру.

Йозеф с отстраненным восхищением наблюдал за тем, как доспехи как будто в ответ на его вопрос подняли перчатку, сжали пальцы и указали в направлении одного из коридоров.

«Помоги мне. Помоги найти покой».

– Туда? – спросил он, повторив указательный жест.

Пустой шлем поднялся, затем опустился, снова вверх и вниз, вверх-вниз, в гротескной пародии на кивок.

– Спасибо, – прошептал Йозеф. – Спасибо.

Он посмотрел в направлении, указанном доспехами, и побрел по длинному темному коридору с высоким потолком к широким, слегка приоткрытым двойным дверям. Сквозь щель в коридор проникал свет, дрожащий и непостоянный, как будто по комнате за дверьми перемещались тени. Юноша подошел к дверям, положил ладони на дверные молотки с изящной резьбой и потянул на себя.

Это был бальный зал.

Внутри никого не оказалось, хотя на периферии зрения Йозефа все еще танцевали и порхали тени. Круглый зал, стены которого были завешаны громадными разбитыми зеркалами, бальный зал, наподобие призмы отражающий и свет, и движение. Потрескавшиеся мраморные полы вздыбились от прорастающих корней, мертвый плющ и высохший виноград сползали по стенам вниз, словно пальцы, стремящиеся захватить все помещение. Йозеф посреди дикой растительности отражался в бесчисленных зеркалах тысячами мальчиков, стоявших в лесу.

«Да», – вдохнул он. Это место хотя и не гарантировало ему покой, но было бальзамом для его души: комната, когда-то предназначенная для музыки и танца, теперь постепенно поглощалась живой, спящей зеленью. Двенадцать зеркальных панелей вокруг него, как двенадцать ольх по кругу Рощи гоблинов, казались одновременно и знакомыми, и чужими. Давно, мальчиком, до маэстро Антониуса, до Вены, до того, как на него взвалили груз ожиданий, Йозеф играл свою музыку в месте, похожем на это.

Он опустил футляр на пол, раскрыл его и поднес скрипку к плечу. Перчаток на нем не было, и руки замерзли, но Йозеф уже давно практиковал умение играть онемевшими пальцами. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, и аромат грязи, пыли и лесной чащи наполнил его легкие. Приложив смычок к струнам, он улыбнулся. Затем заиграл.

И мир изменился.

Если в его жизни и осталось что-то, что он любил, то это была она. Музыка. Единственное творение человека, которое он предпочитал всем творениям природы. Пение птиц и стрекот сверчков были оркестром его детства, но музыка его сестры всегда была его звездой. Его первой солисткой. Когда она пела ему колыбельные в темноте. Когда сочиняла для него коротенькие мелодии для его упражнений на скрипке. Как будто он научился разговаривать посредством ноты и фраз и нотных знаков на странице. Язык без слов. Диалог без общения.

При звуке скрипки ветки ежевики встрепенулись. Мир, погрузившийся в глубокий зимний сон, как будто пробудился, вздохнул перед подъемом. Под Йозефом и вокруг него простирался, протягивался, рос лес, как будто отвечая на зов. Разбитые зеркальные панели показывали мириады юношей среди мириад деревьев, но Йозеф увидел лишь одного, кто играл ту же мелодию.

Он перешел от гамм для разогрева и упражнений к ларго из L’inverno[39] Вивальди, которое с самых юных лет было его любимым произведением. Однако несмотря на то, что его смычок выпевал ноты, Йозеф чувствовал себя отстраненным. Удаленным. Он не мог вспомнить, за что он любил эту мелодию, ведь теперь она не заставляла его трепетать. Тогда он подумал о своем отце, мужчине, которому перестало хватать одной рюмки, затем двух, затем трех, четырех, пяти или шести – перестало хватать, потому что они больше на него не воздействовали.

Воспоминания об отце омрачили игру Йозефа, и он взял неверную ноту. Йозеф убрал смычок со скрипки, и все юноши в зеркалах умолкли.

Все, кроме одного.

Хотя Йозеф опустил инструмент, скрипка продолжала играть. Не эхо, а отражение. Мелодия была знакомой. Любимой. Заветной.

Эрлькёниг.

Целый букет эмоций расцвел в груди Йозефа – боль, страх, чувство вины, облегчение, радость, нежность. Музыка его сестры обладала способностью открывать его для чувства, обнаруживать те его стороны, которые он похоронил когда-то в Роще гоблинов. Он обернулся и стал искать глазами Лизель – чтобы извиниться, прикоснуться к ней, утешить или успокоить – но он был наедине с тысячью версий себя, составлявших ему компанию. Тысяча голубых глаз и тысяча скрипок смотрела на Йозефа, когда он глядел в разбитые зеркала, но уголком глаза он заметил, что одно из отражений движется.

Он поворачивался и поворачивался, но поскольку всюду были зеркала, перспектива сдвигалась и менялась с каждым поворотом его головы. И только когда он замирал, когда остальные Йозефы переставали вертеться, он замечал, что один из них подходит ближе. Он пытался поймать свой собственный взгляд, но его отражение оставалось на периферии его зрения, на периферии его здравомыслия.

Минуты. Часы. В конце концов Эрлькёниг оказался лицом к лицу со своим заблудшим отражением. У другого Йозефа на лице играла улыбка, которая не была отражением, и он держал скрипку с другой стороны. Или, возможно, с правильной стороны. Йозеф уже не знал, где в этом мире-наоборот право, а где лево.

– Кто ты? – спросил Йозеф, но губы его собеседника не двигались в такт его губам.

«Я – это ты», – ответил другой Йозеф.

– А кто я? – прошептал он.

Отражение лишь улыбнулось.

Легенда о храброй деве, повтор

Храбрая дева.

Рядом со мной сидел потомок храброй девы. Первой из нас, кто умер, и единственной, кто пережил объятие Короля гоблинов.

До меня.

– Вы… вы… – начала я, но слова замерли у меня на губах.

– Я, я, – повторила графиня, хотя в ее голосе не было и намека на усмешку. – Да, Королева гоблинов, – мягко произнесла она. – Она ушла из Подземного мира и выжила. Я – тому доказательство. На протяжении сотен лет, нескольких поколений ее дочери, внучки и правнучки являлись хранительницами и защитницами равновесия между мирами, между верхним миром и подземными мирами.

Грохот моего бьющегося сердца отдавался в ушах, заглушая все звуки и чувства. Я смотрела, как двигаются губы графини, но не могла разобрать ни единого слова. Эта мысль была слишком грандиозна, слишком значительна, чтобы ее принять. Мир сузился и превратился в единственную пульсирующую идею.

Я не одна.

– Дитя? Дитя? – Масштаб моего восприятия расширился и включил в себя стул, на котором я сидела, комнату, в которой я находилась, и человека, с которым я разговаривала. – Дорогая, вы в порядке? Вы побледнели. Конрад, не мог бы ты принести мадемуазель Фоглер чего-нибудь покрепче, чем кофе? Может быть, глоток хереса?

– Я в порядке, – ответила я не своим голосом. Он был и глубоко внутри меня, и глубоко вовне, голос настолько спокойный, как будто принадлежал другой Лизель, другой Элизабет. – Я не буду ничего пить.

Графиня смотрела на меня живыми, не по-здешнему зелеными глазами. Путаная вереница половинчатых образов, слов и фраз пронеслась галопом по моему разуму: жена? ребенок? ребенок Эрлькёнига? Я только моргала и молчала, и графиня, не дождавшись от меня вразумительного ответа на свое удивительное утверждение, раздраженно фыркнула.

– Ну, – сказала она и вынужденно рассмеялась, – совсем не такую реакцию на свое откровение я надеялась увидеть.

– Какой реакции вы ожидали? – спросила я, все еще чужим голосом.

Она элегантно пожала плечами.

– Удивление? Шок? Благодарность? Злость? Что угодно, только не пустота, милая, честное слово.

Граф откашлялся.

– Это не так легко принять, дорогая.

Он был прав. Мое ограниченное сознание не справлялось с таким объемом информации, у меня не получалось переварить ее целиком, поэтому я цеплялась за детали и проясняла их для себя, одну за другой.

– Вы… вы – ребенок Эрлькёнига? – Разумеется, это было невозможно. Девочка-гоблинка давно сказала мне, что ни один союз смертной и Короля гоблинов ни разу не давал плодов. И все же. Моя ладонь опустилась на низ живота. После возвращения из Подземного мира месячные пришли вовремя. Я ощутила резкий укол… зависти? Облегчения? Пустоты? Ликования?

Графиня покачала головой.

– Нет, Элизабет. Я – не ребенок Эрлькёнига, если только ты не имеешь в виду то, что мы – вы, ваш брат, мой супруг, все те, кто верит, и я – что мы все его дети. Нет, – повторила она, и ее голос стал мягким и нежным. – Я – потомок Королевы гоблинов и ее супруга, мужчины, который когда-то был Владыкой Зла и правителем Подземного мира. Дочь смертной женщины… и смертного мужчины. – Она взглянула на супруга, и он положил руку ей на плечо.

– Но они оба были смертны… – Я не знала, как сформулировать свой вопрос и даже не знала, что именно спросить. Правда ли то, что она сказала? Действительно ли она обладает силами, охватывающими сразу два мира – и мир наверху, и мир внизу? Правда ли, правда ли, правда ли?..

– Откуда у меня дар открывать и закрывать границы между мирами? – завершила за меня графиня.

Я кивнула.

– Вам известно сказание о Персефоне? – спросила она.

Я напряглась.

– Нет, – медленно ответила я, чувствуя себя еще более потерянной, чем прежде. – Не думаю.

– Она была дочерью Деметры, – подключился граф. В отличие от жены он смотрел на меня своими темными глазами со странным сочувствием, даже с жалостью. – Ее соблазнил Аид и принудил стать его невестой.

Я лишь пожала плечами.

– Да, – продолжила графиня. – Персефона съела фрукт под землей и поэтому была проклята и обречена проводить полгода в мире Аида, а другую половину года – в верхнем мире с ее матерью.

По мне прокатилась волна болезненного сочувствия к Персефоне. Сочувствия, симпатии и зависти. Полгода с семьей, полгода с темным возлюбленным. Если бы только, если бы только.

– Но о чем не говорится в этой легенде, – добавил ее муж, – так это о том, что Персефона вернулась из подземного мира изменившейся. Другой. Темной королевой темного царства. Древние греки даже не осмеливались произносить ее имя, поскольку говорить о ней означало привлечь ее внимание. Поэтому ее называли Корой, что означает дева.

Резкий холод пробил броню онемения и пустил мурашки по моей спине. «Ее имя для нас потеряно, – сказала однажды Веточка. – Храбрая дева. Безымянная и ушедшая».

– Персефона вернулась изменившейся, – мягко подтвердила графиня. – Как и первая Королева гоблинов. Когда она заново очнулась для жизни после смерти, она стала другой. В ней пробудилась способность чувствовать разломы в мире, трещины, пограничные точки, открывать их и закрывать. Она принадлежала сразу и Подземному миру, и верхнему, и передала эту способность дальше своим детям. Мне.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Я вспомнила, как в последний раз видела своего Короля гоблинов, как он стоял в Роще гоблинов, как мои ладони проходили сквозь его ладони, словно дым, подобно тому, как когда пытаешься удержаться за огонь свечи, ласковый и одновременно жгучий. Что бы я отдала за эту способность? Переходить из мира в мир по собственной воле, прикасаться к моему Королю гоблинов, обнимать его во плоти, а не в воспоминаниях?

– Но, – сказала графиня, – как видите, я – последняя в ее роду. Последняя из нас с этой способностью, этим даром.

Ее голос сорвался, и в нем послышалась легкая дрожь, которая так бы и осталась незамеченной, если бы в ее глазах не сверкнули слезы. Я не знала, оплакивала ли она ребенка, которого не могла иметь, или ребенка, которого потеряла. Муж еще крепче обнял ее за плечи, и они оба стали напряженными и мрачными в своем молчаливом горе. Однако на его лице я заметила болезненное выражение, как будто разговаривать на эту тему ему не хотелось.

– Но, – хрипло продолжила она. – Видимо, я все-таки не последняя. – Графиня буквально прощупывала мое лицо в поисках ответа на вопрос, который она не задала. Прошло довольно много времени, прежде чем я нарушила молчание.

– Я… – тихо сказала я. – Вы имеете в виду… меня.

Уголки ее полных алых губ слегка поползли вверх.

– Да, – сказала она. – Вы, о Королева гоблинов.

В комнате повисла тишина. Я не знала, что сказать. Я не знала, что думать и даже что чувствовать. Когда я приняла решение оставить Подземный мир, я сделала выбор в пользу жизни, а не смерти, решила взять то, что я хотела от мира, вместо того, чтобы подчиниться судьбе. Я пообещала себе, что буду проживать каждый день как Элизабет совершенная, Элизабет настоящая.

Но кем была настоящая, цельная Элизабет? Кем была женщина, которой предоставили все возможности, но которая не сумела ими воспользоваться? Кем была сестра, использовавшая боль своего брата в качестве оправдания для того, чтобы убежать от своих проблем? Кем был композитор, который каждую ночь сидел перед инструментом, не готовый писать музыку? Могла ли я узнать, кем она была, здесь, в ветхих руинах Сновин-холла? В качестве наследницы тайного рода непостижимых женщин?

– Поэтому вы привезли меня сюда? – спросила я. – Чтобы… сделать меня своей наследницей? – Это звучало нелепо. И все же…

Графиня улыбнулась, но в ее глазах сквозила грусть.

– У вас есть на это право, – сказала она. – Я думала, что… что когда моя Аделаида умерла, наступил конец света. – Она рассмеялась, но этот смех был полон не веселья, а лишь безграничного горя. – Материнское горе – это как конец света, это верно, но если не найдется человек, готовый стать наследником, равновесие между мирами нарушится.

Аделаида. Ее дочь. Я вдруг осознала, в чьи платья я сейчас одета. Я надела эти вещи сегодня утром без задней мысли, безмерно благодарная возможности сменить наряд, который был на мне во время путешествия. Новые платье и шаль кололись, я чувствовала себя в них неловко и неудобно, как будто это была не одежда, а чужая кожа. Я носила атрибуты богатства умершей девушки, взвалив на себя тяжесть ожиданий и мечтаний ее матери. Я встала, не в силах вынести еще мгновение в присутствии моих лживых, двуличных хозяев.

– Мне нужно идти, – резко сказала я.

– Дорогая, я понимаю, как тяжело вам все это осознать, – начала графиня, но я ее прервала:

– Вы сказали мне, что я – ваша гостья. И в качестве вашей гостьи мне бы очень не хотелось здесь оставаться. В этой комнате. В этом доме. Мне нужен… нужен воздух. Я… я… я… – Слова застряли у меня на губах, они бежали и путались впереди крика, готового вырваться из груди. – А… если вы лжете и я на самом деле ваша заключенная, тогда прошу меня отпустить. Мне нужно… нужно идти. – Мои руки дрожали. Почему дрожь в моих руках никак не удавалось унять?

– Разумеется, фройляйн, – сказал граф, опередив свою супругу. – Наш дом и поместье в вашем полном распоряжении.

– Но Отто, – возразила она. – Охота, дьявольское войско? Мы привезли ее сюда, чтобы она была в безопасности.

– Если в Сновин-холле она не в безопасности, значит, она нигде не в безопасности, – отрезал граф. – Вот, – мягко сказал он, повернувшись ко мне. Он полез в карман жилета, достал карманные часы, открыл цепь и положил часы в мою ладонь. – Возьмите это.

– Ваши часы? – ошеломленно спросила я. Кровь и ярость бешено стучали в висках, и мне не терпелось уйти как можно дальше отсюда, невзирая на Дикую Охоту.

– Компас. – Граф открыл брелок, и в нем обнаружился красивый компас с медленно вращающейся золотой стрелкой. – Довольно-таки полезный кусок железа, честно говоря. Возможно, он защитит вас от дьявольского войска, но, прежде всего, укажет обратный путь. Если заплутаете в Сновине, компас всегда приведет вас сюда. – Он указал на землю под своими ногами. – В эту самую комнату. Она была построена на большом естественном магните, так что стрелка всегда будет указывать сюда. Домой.

Домой. Так или иначе, теперь это был дом. Теперь это всегда будет домом, если у супругов Прохазка есть план. Но я здесь не задержусь. Не могу. День за днем. Шаг за шагом я буду удаляться от графини, ее истории и надежд.

– Спасибо, – прошептала я графу. – Я буду его беречь.

Он кивнул.

– Вы свободны, фройляйн.

И я побежала.

Я рывком распахнула стеклянные двери малой столовой и стремглав вылетела на веранду. Снег, выпавший предыдущей ночью, уже почти растаял на солнце, но легкая пороша осталась, прикрыв сахарной пудрой бледного инея верхушки спящих трав и растений. Я не знала, куда свернуть. Если бы я была в нашей гостинице, то помчалась бы в Рощу гоблинов. Но здесь, в незнакомом доме, на незнакомой территории, в незнакомой стране я была потеряна. Во всех смыслах.

Возможно, летом эта земля выглядела бы ухоженной, но сейчас все вокруг представляло собой сплетение переросших кустов ежевики, винограда и ранних цветов, которые попытались распуститься в оттепель, но после все увяли, высохли, умерли. В отдалении, на границе поместья, прямые и высокие сосны росли ровно по периметру. За этим кольцом идеально высаженных деревьев виднелись покатые вершины лесных холмов. Слева слабое утреннее солнце освещало стеклянные крыши теплицы, а справа горел яркий ковер алого цвета. Я прищурилась. Это было похоже на поле диких цветов. Или… маков? В это было невозможно поверить, учитывая, как высоко в горах находится поместье, и зная, что время цветения маков – лето, которое еще не наступило.

Но цветущие поздней зимой маки были наименьшей из невероятных вещей, обнаруженных мною в тот день.

Мягкий ветерок нежно посвистывал вокруг поместья, принося с собой многоголосый беспокойный шепот. Компас графа я сжимала обеими руками. Он был на удивление тяжел для столь маленького предмета, как будто содержал в себе бо́льший объем, чем казалось на первый взгляд. Я смотрела, как похожая на часовую стрелка бесцельно кружится по его циферблату. По мере того как я постепенно удалялась от дома, стрелка замерла и стала указывать точно за мою спину, в направлении естественного магнита в Сновин-холле. Там, где на обычном компасе должен был быть север, красовалось удивительно подробное изображение мака. На противоположной стороне, где должен был быть юг, я разглядела изысканную миниатюру Мелюзины, вроде той, что я видела на гербе Прохазок. Мелюзина напомнила мне Лорелею на озере в Подземном мире, оставлявшую своим хвостом следы в сине-зеленых водах. Прямо передо мной тропа проходила между сосен и перетекала в дорожку, ведущую вверх по холму.

Я восприняла это как знак. Направление. Путь. Я побрела по тропе.

Вскоре дорожка резко пошла вверх, стала узкой и немного опасной. Она извивалась в бесчисленных поворотах, врезаясь в лицо холмов и поднимаясь по склону. От усилия я стала задыхаться и вспотела, но физическая нагрузка успокоила мой разум, чувства и уняла волнение, обуявшее меня в ту минуту, когда графиня рассказала о своем прошлом и о моем будущем. Я ступала уверенно, глядя перед собой ясными глазами.

На вершине холма находилось озеро.

Удивительная, неожиданная, широкая и яркая сине-зеленая гладь подо мной. Лесная тропа уперлась в выдававшийся над водой выступ скалы. Я как будто наткнулась на тайну. Это озеро было совершенно скрыто от глаз и со стороны Сновин-холла, и от подъездной аллеи, по которой мы ехали накануне, и едва ли его можно было заметить даже с тропы, по которой я сюда пришла. Оно выступило из леса как волшебный алмаз, как чудесный аквамарин, сияющий на фоне серо-коричневого леса и зимнего неба.

Поверхность озера была гладкой и плоской, как стекло, и представляла собой идеальное зеркало для растущих вокруг воды деревьев, однако казалось, будто в нем отражается небо другого, более яркого мира. Над водой висел легкий туман, загадочная дымка, и здесь было гораздо теплее, чем всего несколькими футами ниже по тропинке. Едва уловимый бриз шевелил туман над озером, но, к моему изумлению, это оказался не туман, а пар – я ощутила на лице его теплое и влажное дуновение.

Лизель.

Я испугалась. Ветер прошептал мое имя, как будто принеся чей-то далекий зов. Пар над озером закружился, завертелся и под действием ветра разделился надвое, но поверхность воды оставалась при этом необыкновенно гладкой. Я подошла ближе к краю и посмотрела на воду с крутого берега.

«Лизель», – снова прошептал ветер.

Я подняла голову и в поисках силуэта или фигуры осмотрела другую сторону озера. На память пришли истории о Дикой Охоте, о заколдованных и убитых. Заберут ли меня? Или убьют? Или я сошла с ума? Или просто нервы шалят? В лабиринте живой изгороди Прохазки я видела Веточку и Короля гоблинов. Или решила, что видела их. Но в этом потайном, уединенном месте не было никого, даже плодов моего воображения. Я была одна, и здесь не было никого, кроме меня и моего отражения в этом неожиданном святилище.

Лизель.

Я опустила глаза. Из стеклянных глубин озера на меня смотрело лицо. Голубые глаза, золотистые волосы, розовые щечки-яблочки – лицо, которое я знала во всех подробностях.

Не мое лицо.

Лицо Кете.

Я испуганно отшатнулась. Голова Кете исчезла, но когда я снова уставилась в воду с берега, она была все еще там.

– Кете? – спросила я, пока ее губы выговаривали «Лизель». – Кете!

Опустившись на четвереньки, я поползла вперед на животе, чтобы дотянуться до воды, до сестры, до видения передо мной. Что это – волшебство? Или помешательство? В тот момент меня это не волновало. Я видела, как в глазах Кете отражались мои собственные мучения, тревога и беспокойство за свою семью, удивление и потрясение от столкновения со сверхъестественным в повседневной жизни.

«Франсуа! – Я увидела, как она оборачивается и подзывает темнокожего юношу. – Франсуа! Ежевика! Идите скорее сюда!»

Я не могла разглядеть, где она находится, поскольку за ее спиной не видела ничего, кроме изумрудных глубин озера. Она была по-прежнему в Вене, в доме фрау Месснер, и за ней присматривали компаньоны супругов Прохазка? Или она вернулась домой в Баварию, к Роще гоблинов, и находится в гостинице с мамой и Констанцей? Мне хотелось дотянуться до нее сквозь воду и нырнуть к ней на дно.

– Фройляйн?

Я резко обернулась и увидела Нину, стоявшую за моей спиной с перепуганным выражением лица. Она простерла руки перед собой и тянулась ко мне, как будто чтобы остановить – или поймать. Тогда я поняла, какой, должно быть, меня видит экономка: расстроенная молодая девушка сидит на краю озера и готовится нырнуть.

– О, нет, я в порядке, в порядке, – сказала я, вставая на ноги и стряхивая с юбки грязь. Нина энергично жестикулировала, отводя меня дальше от крутого берега. – Я в порядке, – повторила я, хотя она меня и не понимала.

Должно быть, я провела здесь больше времени, чем думала, потому что солнце уже висело низко над горизонтом. Нина снова зажестикулировала, мимикой изображая, что пора кушать, и, вероятно, добавила что-то о графе и графине. Не желая расстраивать ее еще сильнее, я кивнула и последовала за ней обратно в Сновин-холл, но перед этим обернулась и бросила последний, полный тоски взгляд на заколдованное озеро и зеркальный мир.

Зеркала.

Какие бы чувства я ни испытывала к графине и ее невероятной родословной, одно было верно. Сновин-холл был пропитан чем-то зловещим и сверхъестественным. Как и Роща гоблинов, он, возможно, являлся одним из последних оставшихся священных мест, порогом, где пересекались верхний мир и Подземный. Я подумала о том, что сказал мне граф этим утром: в их доме зеркала остаются накрытыми, чтобы перекрыть тенистые тропы между мирами. Озеро было зеркалом и окном в другой мир. Возможно, мне удастся открыть собственное окно в другой мир.

А пока я попрошу у моих хозяев бумаги и чернил и напишу письмо сестре.

Колесных дел мастер сказал, что в лесах бродит волчий призрак.

Горожане не обращали на него внимания. Годами мастер утверждал, что подмечает в лесах фантастические явления: медведей, которые ходят на задних лапах, волков, которые превращаются в мужчин, и гоблинов, которые воруют девушек. Но какими бы живыми ни были эти картины в голове колесника, они не оставляли никаких следов в мире, в котором он жил.

«Безобидный дурачок, – успокаивали друг друга горожане, проходя мимо его лавочки на рыночной площади. – Чудак».

Колесных дел мастер был молодым вдовцом – скорее юношей, нежели мужчиной. Его жена пала одной из жертв Великой Зимы в предыдущем году, когда снег принес с собой волков, тревогу и горе. Она была красавицей: ее щеки пылали юностью и здоровьем, пока огонь, который он так в ней ценил, не спалил ее изнутри. Яростная и стремительная лихорадка вначале сожрала ее легкие, а затем все остальное, забрав с собой не только жену мастера, но и их нерожденного младенца.

Она была одной из немногих, кому повезло. Ее унесла болезнь, а остальных – волки.

Город оказался погребенным под горем таким же глубоким, как и снега, задержавшиеся на земле еще надолго после прихода весны. Волки отступили вместе со льдом, оставив за собой печальный след. Тут жена, там сын, дочь, дедушка, внук – их отсутствие зияло своей пустотой, как выпавшие зубы, в длинной череде семей, прежде здоровых и целых. Многие заглушали свою боль привычными средствами – алкоголем, проститутками и Богом, – но помешательство мастера было чем-то особенным.

Все началось с теней, с пятен в углу.

«Тс-тс», – неодобрительно цокали языком жены, глядя на то, что они приняли за сажу на полу его лавочки.

«Будьте милосердны, – отвечали их мужья. – Он потерял жену».

«Крепись, – поддерживали его жены. – Жизнь продолжается».

Колесных дел мастер не обращал внимания на их перешептывания, не вслушивался в их слова. Днем он чинил их колеса, а ночами создавал империю безделушек и игрушек. Он колол и вырезал, строгал и полировал и постепенно из кусочков дерева создал фантастическую волшебную страну гоблинов, медведей, волков и лесов.

Первыми их заметили дети. Пока родители решали свои дела с мастером, они подбирали из кучи древесной стружки гоблинов, медведей и волков и играли с ними на полу, покрытом опилками и грязью. Их родители видели только пятна в углу, которые теперь выросли и превратились в кучи земли, глины, в цепкие, паутинообразные корни мертвых деревьев. Но дети видели во всем этом будущее королевство колесных дел мастера, а сам он, сохранивший в себе память о детстве, возвращался в их возраст и играл вместе с ними.

Поначалу горожане были очарованы им и даже немного сочувствовали детскому поведению мастера. «Хороший отец, – соглашались они, – когда-нибудь он станет хорошим отцом». Но чем дольше колесных дел мастер задерживался в царстве фантазий, тем менее очаровательным казалось горожанам его поведение. Вырезанные им фигурки, поначалу такие изящные, теперь казались гротескными, и теперь в них видели не работу мужчины, тоскующего по детям, а фантазии человека с задержками развития.

Помешательство нарастало, как и кучи в углу. В лавочку колесных дел мастера уже было не войти: грязь покрывала пол, мертвые стволы и ветки проникали внутрь, минуя окна и двери. А мастер все продолжал вырезать, и коллекция его фигурок становилась все более диковинной. Наполовину мужчины, наполовину медведи, волки с человечьими глазами, гоблины в форме ольх.

Вскоре даже дети стали обходить его стороной. Им нравились истории мастера, а особенно им нравились его игрушки, но в присутствии самого мужчины им делалось неловко. Он играл с ними, но не был одним из них. Он был слишком стар, несмотря на его потерянный взгляд, глаза брошенного ребенка. Взгляд сироты. Один за другим дети перестали заходить в его лавочку, растащив в грязных манишках или карманах штанишек одну за другой все его фигурки. Мастер снова остался один.

Поэтому, когда он начал рассказывать истории о призрачном мальчике из леса, это никого не удивило. В конце концов, мастер был одинок. Великая Зима украла у него жену, его нерожденного ребенка и его родителей – одним махом.

«Еще один признак его помешательства, – говорили они, глядя на грязь, которая теперь вырывалась наружу из окон колесных дел мастера, из дверных проемов, с притолока. – Еще один симптом больного рассудка».

Мастер утверждал, что этот ребенок-призрак изумителен и чудесен. Мальчик, паренек с волчьей грацией и глазами разных оттенков. «Мы должны его найти, – говорил мастер. – Мы должны его спасти». Побужденные его страстными мольбами, жители прочесали лес вдоль и поперек в поисках хоть какого-то признака человеческого ребенка в дебрях, но ничего не нашли – ни слуху, ни духу.

Спустя несколько недель бесплодных поисков в лесу жителям это надоело.

«Пришло время, – сказали они, – разобраться с колесных дел мастером. Давайте предадим его Господу, там он найдет успокоение и исцеление».

Церковь приготовила постель, а добрые представительные горожане пришли к лавочке мастера, куда их нога не ступала уже много дней. Здесь была не только грязь, забившая окна и дверной проем, – здесь были виноградные лозы, корневища и мертвые ветви роз, которые ползли по стенкам как паучьи лапы.

Призрачные копыта стучали уже много дней подряд, но их никто не слышал.

Горожане позвали мастера по имени, но никто не ответил. Они стучали, они гремели, они умоляли – все напрасно. Ничего, кроме сдавленной, зловещей тишины.

Когда, наконец, им удалось выломать дверь, горожане обнаружили не лавочку, а могилу. Дом колесных дел мастера был до краев заполнен грязью и глиной, листьями и ветками, но страннее всего выглядели алые маки, как капли крови рассыпанные среди разрухи и ветхости. В окружении сломанных фигурок медведей, которые ходили, как люди, и волков с человечьими лицами, сидел маленький мальчик с волосами цвета снега и глазами двух разных оттенков.

Мальчик-волк.

Горожане поймали ребенка, который брыкался, дрался и сопротивлялся, как дикий звереныш, коим он и был, и принесли его в церковь, где было приготовлено ложе для колесных дел мастера. Но от него самого не осталось и следа. Ни слуху, ни духу, ничего, кроме последней гротескной фигурки: стройного юноши с лицом мастера и ухмылкой гоблина.

Древний монастырь

– Расскажите мне о вашем брате, – попросила графиня.

День выдался мягким для поздней зимы, и мы с графиней устроили пикник на воздухе. Уже четвертый день подряд Йозеф не присоединялся к остальным домочадцам во время еды. Любой. Завтрак, обед, чай, ужин – Йозеф пропускал все. И только крошки на его подносе за дверью каждое утро успокаивали меня, подтверждая, что он хотя бы что-то ел.

– Йозеф? – Я удивилась, что она спросила о нем, а затем с опозданием отругала себя за эгоистичность и самовлюбленность. Он был еще одним гостем – заключенным – супругов Прохазка.

Графиня кивнула, намазывая на булку сливочное масло.

– Я его почти не видела с тех пор, как мы приехали, хотя и слышала, как он играет на скрипке. Изысканно. У вашего брата необыкновенный талант.

Я вздрогнула. Наши пути не пересекались после ссоры в тот первый вечер, когда мы прибыли в Сновин-холл, но время от времени я замечала Йозефа на территории поместья со скрипкой, погруженного в свои мысли. С его музыкой я сталкивалась гораздо чаще, чем с его физической оболочкой: высокий, сладкий голос его инструмента часто пел в заброшенных холлах и коридорах поместья.

– Да, – ничего не выражающим тоном произнесла я. – Это так.

Хозяйка искоса посмотрела на меня.

– И как он? Я понимаю, что все это, – она указала на Сновин-холл, на поместье, на Подземный мир, – стало тяжелым опытом для вас обоих.

Порой я ненавидела ее зеленые глаза, которые смотрели то с осуждением, то с сочувствием. Я по-прежнему ей не доверяла, но бывали моменты, когда мне хотелось ей открыться. Бывали моменты, когда я чувствовала себя такой одинокой и мне так хотелось иметь подругу, наперсницу, что я была почти готова прогнать все свои подозрения и принять ее в свою жизнь. Я была так изолирована и лишена всего и всех, кого знала и любила, – мамы и Констанцы, Кете и Франсуа, и Йозефа, особенно Йозефа, – что я ничего не могла с собой поделать и ощущала соблазн принять ее поддержку, опереться на нее так же, как она опиралась на свою трость.

– Я… я не знаю, – сказала я. – Йозеф и я… мы поссорились.

Я ненавидела себя за то, что призналась ей, но чувствовала при этом и определенное облегчение.

– Из-за вашего прошлого в роли Королевы гоблинов? – мягко спросила графиня.

Я удивилась.

– Как вы?..

Она рассмеялась.

– О, дитя, – сказала она. – Всегда будут находиться те, кто завидует нашему дару. Прикосновению к нам Подземного мира. Я обожаю Отто, но не могу делать вид, что он женился на мне исключительно по любви.

Я принялась за еду. Ревность Йозефа к моей связи с Королем гоблинов была гнойной раной между нами, но это не было единственное ранение, разъедавшее наши отношения. Мой брат больше остальных имел право на Подземный мир и его магию. Он был создан из этой магии, хотя и не знал об этом. Хотя я не хотела, чтобы он об этом узнал. Я боялась того, что может сотворить это знание с ним. С нами.

– Как… как вы с этим справляетесь? – спросила я.

Графиня выдержала паузу.

– С чем?

– С одиночеством. – Я не осмеливалась на нее взглянуть.

Прошло много времени, прежде чем она ответила. Я чувствовала на своем лице эти глаза, острые и ищущие, и не знала, что делать – избегать ее сочувствия или радоваться ему.

– У вас есть судьба, – наконец, произнесла она. – И я не стану врать и говорить, что путь будет легок. В живой памяти больше нет никого, кто бы сделал то, что сделали вы: вышел из Подземного мира и жил дальше. Даже я, последний потомок первой Королевы гоблинов, не знаю, что это такое.

В горле застыл ком, я не могла даже сглотнуть. Я одна. Я всегда буду одна.

– Но если бы ваш брат любил вас по-настоящему, он бы понял, – мягко сказала графиня. – Так или иначе, Подземный мир коснулся каждого из вас.

Я напряглась, и где-то в глубине раздались тревожные звоночки. Правда об истинной природе моего брата, о том, что он – подменыш, была тайной, которой я не делилась ни с кем, даже с тем, кто больше всех заслуживал ее услышать.

– Что вы имеете в виду?

Она склонила голову набок и загадочно улыбнулась.

– Он необычайно одарен в музыкальном плане. Говорят, что искусство и гений – плоды Подземного мира. В конце концов, мы ведь принадлежим Эрлькёнигу.

Мои плечи расслабились.

– Понимаю, – сказала я и прикусила губу. – Но достаточно ли этого?

– Для вас или для него? – В ее глазах загорелся хитрый огонек.

– Для нас обоих, – ответила я. – Ревность может быть ядом.

Я должна была знать. Я завидовала брату всю жизнь.

– Только вы и он можете сказать, – ответила она мягким голосом. – Для кого-то любовь преодолевает ревность. У кого-то ревность и зависть берут верх над любовью. Кто вы и кто он – это вопрос, на который можете найти ответ только вы вдвоем.

Я посмотрела вниз на недоеденную, искромсанную булку в моих руках.

– Идемте, – немного погодя сказала графиня, стряхивая крошки с рук и с юбок. – Давайте прокатимся.

– Прокатимся? – Я посмотрела, как она складывает посуду и остатки завтрака обратно в корзину для пикников. – Куда?

– Куда езжу я, когда мне становится себя жаль. – Она нежно улыбнулась, и на ее лице я прочла и сочувствие, и понимание. – А теперь помогите мне подняться, дитя, и я позову Конрада, чтобы он привел лошадей.

Я не ездила верхом, но, по словам графини, добраться до монастыря было проще всего на лошади.

– Монастыря? – удивленно спросила я. Я помнила, как брат при въезде в долину указал на выгоревшее здание. – Но я думала, он разрушен.

– Был разрушен, – сказала графиня. – Но руины до сих пор прочные, и оттуда открывается один из лучших видов на долину.

– Там… безопасно? – Я имела в виду не руины.

– Охота? – спросила графиня, разгадав мои опасения. Я кивнула. – Да, до тех пор, пока ты со мной.

– Почему?

– Потому что, – сказала она, и ее зеленые глаза вспыхнули. – В моей родословной заключена Древняя защита. – Она перевела взгляд на Конрада, который вел нам лошадей. – Из-за того, что сделала моя праматерь, уходя.

Я нахмурилась.

– Но меня Охота все еще преследует. Как она избежала кары?

Этот вопрос сжигал мое сердце как горящий уголек с тех самых пор, как я впервые узнала о храброй деве. С тех пор, как увидела галерею картин с изображением предыдущих невест в лавке портного в Подземном мире, где наряд на вешалке оставался единственным доказательством их существования. Я получила историю и имя каждой из них: Магдалена, Мария Эммануэль, Беттина, Франциска, Лайк, Хильдегард, Вальбурга. Женщины, отправившиеся на смерть по самым разным причинам: ими двигало отчаяние, удовольствие, заблуждение, тяга к приключениям. Но имя самой первой невесты – храброй девы – было вычеркнуто из памяти гоблинов, ее наследие предано забвению и запрещено Древними законами. Как ей удалось убежать… навсегда?

– Всему свое время, дорогая, – сказала графиня. – А теперь позволь Конраду помочь тебе сесть в седло. Это хорошая девочка.

Я взглянула на лошадей со страхом и подозрением. Хотя в конюшнях нашей гостиницы мы держали лошадей, я еще ни разу не ездила верхом. Графиня заверила меня, что она и сама плохая наездница и что бояться нечего, потому что мы лишь потихоньку поднимемся по склонам к пункту нашего назначения.

Четверть часа спустя меня бережно усадили на белую кобылу по прозвищу Весна.

– Названа в честь богини весны, – сказала графиня, сидя верхом на сером мерине и гладя Весну по крупу. Несмотря на свои заявления о том, что она – неумелая наездница, графиня сидела верхом с легкостью человека благородного происхождения. Верховая езда была для нее удовольствием, а не обязанностью, не трудом, и она пустилась бойкой рысью, позволяя мне и Весне следовать за ней по мере наших сил. Я бы предпочла сидеть в седле по-мужски, как графиня, но на Весне было женское седло. Я что было мочи вцепилась в поводья, трясясь на горных тропах, ведущих к монастырю Сновина.

– Красиво, не правда ли? – выдохнула графиня, как только мы достигли вершины. Ее щеки раскраснелись от холода и утренней нагрузки, глаза сияли. Когда она сидела верхом, у нее было четыре здоровых ноги, и я видела, как окрыляет ее свобода. Я же почти не чувствовала рук от стужи и мертвой хватки, которой цеплялась за поводья последние полтора часа.

– Да, очень, – пропищала я. Горло стиснула тревога. Я держалась лишь благодаря молитве и крепким мышцам, но понемногу мое тело расслабилось, и я смогла насладиться открывшимся передо мной видом.

Моя хозяйка была права: открывшаяся перед нами картина была прекрасна. Близкое расстояние позволило мне разглядеть, что монастырь построен из золотистого камня, который все еще блестел, несмотря на разрушающее воздействие времени, и с нашей высокой точки обзора мы видели перспективу на многие мили вокруг. Я впервые заметила ближайший город Новый Сновин и его здания с крышами из красной черепицы, ярко горевшими в лучах послеполуденного солнца, как маки на поле. Графиня объяснила, что город уже давно перенесли с его изначального местоположения из-за чумы и голода. И правда, по пути к монастырю мы проехали мимо останков нескольких старых домов и коттеджей. Вот почему Сновин-холл выглядел таким изолированным: окружавший его город был заброшен многие годы назад.

Через проржавевшие железные ворота мы въехали в большой каменный внутренний двор, очень похожий на деревенскую площадь.

– Прежде чем стать монастырем, это был замок, – сказала графиня. – Это та самая крепость, что изображена на гербе моего супруга. Но когда войны прекратились и Прохазки в наступившем мире достигли процветания, они построили Сновин-холл в качестве родового гнезда. Здесь можно оставить лошадей, – объявила она, когда мы подъехали к обугленным и полуразрушенным конюшням.

– Это не опасно? – спросила я, глядя на сгнившие деревянные балки.

– В таком состоянии он простоял триста лет, так что еще три часа, по крайней мере, точно простоит. А теперь, будьте добры, помогите мне спешиться, – велела она.

Я едва знала, как мне самой слезть с лошади, не упав при этом на землю, но каким-то образом мне удалось это сделать и не размозжить себе череп. Я уже направилась, чтобы помочь спешиться графине, но она, несмотря на изуродованную стопу, оказалась куда проворнее меня.

– Отто не нравится, когда я приезжаю сюда одна, – призналась она. – Он думает, что я не достаточно осторожно хожу, – криво улыбнувшись, добавила графиня. – Но мне здесь, наверху, очень нравится. Это место обладает особым очарованием; какая-то темная, постыдная сторона моего существа возбуждается при виде красоты увядания и смерти.

Гуляя рука об руку с графиней, я поняла, что она имела в виду. Утверждение, что увядание и смерть красивы, могло бы показаться глупым и ненормальным, но во мне оно нашло живой отклик, поскольку и я разглядела в них настоящую романтику. Я думала о том, как листья Рощи гоблинов разлагаются в перегной, растворяются в почве, превращаясь в богатую, плодородную землю, которая сразу же даст жизнь, как только ее коснутся солнечные лучи и капли дождя. Я подумала о Сновин-холле, о том, как его былое величие медленно разрушается и превращается в руины, которые жаждет заполучить земля. Различие между печалью и меланхолией подобно острию бритвы, отделяющему эстетическое удовольствие от эмоционального опустошения.

И снова я ощутила на своем лице взгляд зеленых глаз.

– Я всегда знала, что вы – одна из нас, – промолвила она с улыбкой. – Те из нас, кто является собственностью Эрлькёнига, знают, что все мы, в конце концов, возвращаемся в объятия Подземного мира.

В конце концов, мы все возвращаемся. Я подумала о Йозефе и задрожала.

– Но я думала, что вы – она – первая Королева гоблинов – сбежала. Что она свободна и чиста.

Мы переступили через порог и вошли в колоннаду, окружавшую бывший сад или лужайку. Теперь она заросла сорняками и дикими цветами, удивительно зелеными несмотря на прикрывавшую их легкую снежную порошу. Мне было интересно, куда же ведет меня графиня.

– Самый лучший вид – с юго-восточной башни, – сказала она, как будто прочитав мои мысли. Мы пробирались через упавшие обломки. – Никто не является свободным и чистым, – мягко сказала она. – Только не с Древними законами.

Я нахмурилась.

– Тогда как же она это сделала? Как смогла уйти? – Мы прошли через колоннаду и дверь в основании башни и стали подниматься по узкой спиралевидной лестнице.

Ее лицо помрачнело.

– Когда моя праматерь ушла из Подземного мира, Дикая Охота преследовала ее через холмы и долины, тут и там. Но она могла бы избежать их и остаться незамеченной, если бы согласилась просто уйти. В конце концов, жизнь за жизнь: Эрлькёниг просто нашел бы себе другую невесту.

Другую невесту. Ревность в моей душе сменилась печалью, затем надеждой.

– А почему он не нашел?

Графиня улыбнулась.

– Он любил ее. И не хотел другую. Древние законы наказали его за любовь.

У меня в груди все сжалось. Я вспомнила видение, посетившее меня, когда я уезжала из Вены, когда супруги Прохазка накачали меня наркотиками и я очнулась с кольцом Короля гоблинов в руке. Темнота, ползущая по его коже, выгоревшие, бледные глаза, вырастающие из волос рога, измученные, длинные, многосуставные пальцы.

«Завет нарушен. Она уничтожает нас. Уничтожает его».

– Тогда что произошло? – спросила я.

– Она вернулась в Подземный мир.

– Что? – Такого поворота сюжета я никак не ожидала. – Почему?

– В имени заключена сила, – сказала графиня. – Она нашла его имя. Его истинное имя, имя, которое было ему дано, когда он стал Эрлькёнигом. Он поместил его внутри ее сердца, чтобы частичка его продолжала жить, пока ее сердце бьется, а легкие дышат. Его имя было ключом, который вскрыл ее оковы, и так они вместе вошли в верхний мир.

Мое дыхание участилось, пульс забился как бешеный и запорхал от радости, страха, ликования и немалого напряжения.

– Как? – прошептала я. – Как она нашла его имя?

– Она вырезала свое сердце и положила его, обнаженное, перед собой.

Я не знала точно, использовала ли графиня поэтический образ или говорила сущую правду. Выражение ее лица ничего не выдавало, и я подавила в себе желание прикоснуться к кольцу Короля гоблинов.

«Я бы бродил по миру и играл, пока кто-нибудь не окликнул бы меня по имени и не позвал домой». Мое горло сжалось, и накопившиеся слезы норовили прорваться наружу. Мой юноша-аскет, запертый в Подземном мире, которого медленно уничтожают – наказывают – за грех, который заключается в том, что он любит меня больше Древних законов. Если бы я сумела найти его имя, я бы его освободила… но это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Жизнь за жизнь. Тогда кем стал Эрлькёниг после того, как первая невеста была освобождена? И как?

– Ах, вот мы и здесь, – сказала графиня.

Мы достигли верха лестницы, и пространство вокруг нас расширилось в длинный высокий коридор. Очевидно, огонь почти не коснулся этой части монастыря. Пол был выложен мрамором, а стены украшены желтой шелковой парчой. Двери в монашеские кельи были обшиты дорогим темным деревом, а между ними стояли оставшиеся нетронутыми фарфоровые статуи Христа и несколько картин.

– Из этой комнаты самый лучший вид, – сказала графиня, открывая дверь в конце коридора. – Я завидую братьям, которые жили здесь.

Комната была маленькой и темной, с крошечным оконцем, вырезанным в нескольких футах над головой в толстой внешней каменной стене башни. Прежде окно было закрыто стеклом, но оно разбилось, и ветер задувал в комнату и свистел высоким, безутешным плачем. Вдоль двух стен, почти вплотную друг к другу, стояли две узкие кровати, хотя я и не знала, возможно ли, чтобы здесь ночевало более одного монаха. Кровать напротив окна была прикрыта полуистлевшим покрывалом, нити которого растащили птицы, а грызуны построили в нем гнезда, а на сундуке у подножия кровати лежали несколько пыльных, заплесневелых ряс. Библия по-прежнему покоилась на прикроватном столике вместе с наполовину сожженной свечой, воск которой расплавился и стек, образовав лужицу у основания.

Кровать напротив была совершенно пуста. Ни покрывала, ни подушки, ни даже матраса. Графиня указала на раму, подразумевая, что мне следует подняться на нее, чтобы лучше все увидеть.

– Я для такой акробатики уже слишком стара, даже и без изуродованной ноги, – сказала она. – Вперед, дитя. Обопритесь об меня.

Я нерешительно оперлась о ее плечо и встала на носочки, чтобы выглянуть в окно, когда заметила, что в строительном растворе вокруг оконной рамы нацарапаны какие-то слова. Слова, выгравированные на удивление четкой рукой: Wolfgangus fuit hic[40]. Латынь. Я провела пальцем по буквам, и на кратчайшее мгновение соединилась с братом, оставившим частичку себя в этом мире.

Затем я выглянула и посмотрела на долину.

– О, – у меня перехватило дыхание.

– Чудесный вид, не правда ли? – За своей спиной я услышала в ее голосе гордость.

– Да, – сказала я. С настолько высокой точки я смогла увидеть и горы, и сверкающую серебристую ленту, прорезавшую дно долины. – Что это за река?

– Река Сновин, – сказала графиня. – Боюсь, представители рода Прохазка не страдали богатым воображением.

Я напряглась, пытаясь рассмотреть, что там дальше, за Сновин-холлом и за горами. Я заметила сияние чего-то яркого, сине-зеленого, заколдованного зеркального озера, на которое я наткнулась, когда впервые услышала о родословной графини. – А что это… что это за озеро? – спросила я.

– Вы его видите? – как будто удивленно спросила она.

Я кивнула.

– Озеро Сновин, – сказала она. – Я уже говорила вам, что предки Отто не обладали богатым воображением. – Заметив выражение моего лица, она рассмеялась. – Но мы с Аделаидой всегда называли его озером Лорелеи, – продолжила она, и ее голос смягчился. Ее дочь.

– Озеро Лорелеи? – Я вспомнила ощущение повисшего над водой волшебства и окно в другой мир, который я разглядела в его отражении.

– Да, – сказала она. – Семейная легенда с гордостью повествует о том, что они ведут свое происхождение от Лорелеи, которую нашли купающейся в этом самом озере. На их гербе изображена Мелюзина.

– Вода в нем всегда такого цвета? – спросила я.

– О, да, – ответила графиня. – И всегда теплая. Вулканическая активность, как мне говорили, но нам с Аделаидой хотелось верить, что все дело в волшебстве. Она верила в то, что это – ворота в Подземный мир. – Что-то внутри графини как будто резко захлопнулось, как капкан на мышиной шее. – Слезайте, дитя, – коротко сказала она. – Мне тяжело вас держать.

Я спрыгнула со своего насеста у окна, подала руку графине, и мы стали спускаться обратно по лестнице.

– Надеюсь, ваш брат присоединится к нам за ужином сегодня вечером, – произнесла она каким-то странным тоном, когда мы вышли через другую дверь и оказались в широком, похожем на пещеру помещении. – Возможно, мы узнаем его лучше, когда вы оба здесь обоснуетесь.

Внезапная смена темы разговора настолько ошеломила меня, что я не нашлась с ответом.

– Где мы? – спросила я, указывая на каменную комнату, через которую мы проходили.

– Склеп, – сказала графиня. – Большинство братьев похоронены на кладбище у основания горы, но их имена высечены здесь, чтобы о них помнили еще долго после того, как сгниют их останки.

Я провела пальцами по высеченным в камне буквам. Мне вспомнился день, когда мы хоронили папу, его надгробье из известняка рядом с маленькими деревянными крестами его братьев и сестер – моих дядь и теть, большинство из которых умерли, даже не успев глотнуть воздуха. Со временем эти кресты сгниют и исчезнут с лица земли, не оставив ничего кроме имен в деревенском реестре. Но даже тогда чернила поблекнут, а бумага рассыплется в пыль. Все, что остается после ухода человека, – это его наследие, которое будет жить на земле, пока тебя любят или ненавидят. Бессмертие – это память.

Эвцен, Филип, Андрей, Виктор, Иоганн, Ганс, Махье.

Я задержалась на последнем имени, с удивлением ощутив, как во мне что-то отозвалось. Это были имена монахов, умерших и давно ушедших и точно мне не знакомых, однако от имени Махье у меня внутри прозвенел звоночек, как будто я слышала это имя, как будто кто-то прошептал мне его во сне.

Его звали брат Махье.

Я замерла. Голос Короля гоблинов вернулся ко мне, наши признания друг другу в ту последнюю ночь в часовне. Я спросила у него, кто научил его играть на скрипке.

Его звали брат Махье.

Затем я поняла, почему все это мне очень знакомо. Почему меня не покидало чувство, будто я когда-то уже видела это место. Потому что я видела этот монастырь прежде. В зеркале. В Подземном мире.

Над кроватью Короля гоблинов.

Горожане называли мальчика Vlček, или «волчонок». У него было вытянутое волчье лицо, грива белых волос и гортанное рычание загнанного в угол зверя. Возраст волчонка было трудно определить: он был маленьким, ростом не выше младшей дочери булочника, Каролины, которой исполнилось три года. Священник считал, что мальчик может быть старше, потому что он был проворным и гибким, как кошка, а также коварным и хитрым.

Прошло много времени, прежде чем кто-либо сумел подобраться к нему поближе, чтобы искупать его и залечить его раны. Длинный порез шел по его груди через сердце, воспаленный и инфицированный. Священник боялся, что разрез начнет гнить, но никто не мог подойти к мальчугану, не рискуя остаться без пары пальцев рук или ног. У самого священника на руке была повязка и компресс в том месте, где Vlček вырвал зубами большой кусок плоти.

Только у Махье, оставшегося сиротой после Великой Зимы несколько лет назад и также находившегося под опекой церкви, получилось приручить волчонка.

Верный Махье – так звали его жители. Это был добрый и покладистый юноша, любитель все выращивать и почитатель природы. «Его коснулся Бог, – объявил священник. – Махье уговорит даже цветы, чтобы они расцвели в снегу». Действуя, как пастух с непокорным стадом, юноша понемногу приручал ребенка и, наконец, выманил мальчика из волка. Он научил его основам того, что значит быть человеком, научил держаться прямо и содержать себя в чистоте, научил манерам и научил одеваться. Процесс был длительным и медленным. Наконец, Vlček стал пользоваться пальцами, а не когтями, облачаться в хлопок вместо меха и есть приготовленную пищу вместо сырой. Когда настало время его крестить, он не сопротивлялся и не помешал окунуть свою голову в купель. Священник нарек его Каспаром, его занесли в церковный реестр с пометкой «Отдан нам Господом и принят из дикого леса».

Приручение прошло благополучно во всех сферах, кроме одной.

Vlček не умел говорить и не отзывался на свое имя.

Дело было не в том, что мальчику не хватало сообразительности. Он был быстрым и умным, отгадывал загадки и решал головоломки, которые давал ему священник, исполнял приказы и послушно прибирал крошечную келью в церкви, которую ему предоставили. Поскольку он был подходящего возраста, его отдали обучаться чтению и письму в местной школе, и он успешно выучил все буквы наряду с другими детишками.

Мальчик не был глухонемым. Когда его отпускали прогуляться по городку или по опушке ближайшего леса, местные жители подслушивали, как он шепотом беседует с деревьями и лесными тварями. Это был язык, который напоминал забавную болтовню и бормотание младенцев и который понимали только невинные, сумасшедшие и Махье. «О чем он с ними шепчется?» – удивлялись горожане. Это было похоже на таинственные заклинания.

«Отец, отец, – умоляли они священника. – С ребенком что-то не так».

Добрый отец делал все возможное, чтобы успокоить свое стадо, но страх, как суждено было узнать священнику, был сильнее веры.

Молчание ребенка больше не считалось признаком робкой, замкнутой натуры. Это было звериное упрямство и проявление животного коварства. Жители города все больше убеждались в том, что Vlček умел говорить, но не хотел – это было понятно по тому, как внимательно его разноцветные глаза наблюдали за всем и каждым. «Волчонок соображает, – говорили они друг другу на рыночной площади. – Он что-то замышляет. Он шпионит за нами».

Какие секреты может таить в себе безмолвный? Только свои собственные. Но жители страшились того, что мог знать Vlček. Мясник и его любовница, на два года младше его дочери. Жена кузнеца и ее тайник с припасенными сладостями, которые она ела во время Великого поста, когда все набожные и благочестивые постились. Козопас и булочник, их сердца и губы, все еще теплые от пламенных объятий.

В день, когда старый год умер, любовница мясника была найдена мертвой в своей постели.

На ней не было никаких следов: ни раны, ни пореза, ни синяка. Ее нашли посиневшей и остекленевшей, словно зима заморозила ее изнутри.

«Заколдованная! – вскричали жители. – Гоблины настигли Людмилу во сне!»

Стужа усилилась и привела с собой другие смерти, другие предательства. Стадо Якоба-козопаса потерялось, щипцы кузнеца стали хрупкими и сломались, и жители поняли, что равновесие этого мира сильно пошатнулось.

И все потому, что среди них поселилось чудовище? Кто такой Vlček? Откуда он пришел? Истории и слухи стали распространяться от дома к дому, люди вспоминали сказания о кобольде с разноцветными глазами, который воровал безделушки и тотемы, чтобы накликать на их владельцев беду и неудачу.

«Возможно ли такое, возможно ли?» – шептались жители.

Но Vlček оставался беспорочным, далеким, обособленным. День за днем он ходил среди них, молчаливый и уверенный, призрак среди живых.

Затем Каролина, младшая дочь пекаря, стала одержима дьяволом.

Поначалу у нее появились резкие боли в руках и ногах. Бедное дитя плакало и жаловалось, что волк пожирает ее конечности во сне, и она просыпалась с красными, влажными болячками и глубокими гнойными ранами. «Гоблинские укусы», – говорили деревенские и послали за священником для совершения обряда изгнания бесов.

Он явился с ладаном, святой водой и двумя спутниками: то были Vlček и Махье. Но когда волчонок подошел к постели больной, Каролина закричала так, будто ее посадили на кол и подожгли.

Это был знак.

«Это он, это он! – закричали жители. – Он самый!»

Священник с жителями стали окружать мальчика, а тот зарычал и опустился на все четыре конечности, потому что еще не научился терпеть прикосновения чужих людей. Они пришли с котелками, они пришли с кастрюлями, а мужчины на улице отправились за вилами и лопатами, когда загнанный в угол Vlček от страха стал бросаться на людей.

Их всех предал Махье.

«Беги, Каспар!» – вскричал он и метнулся вперед, заслоняя собой волчонка от жителей. Волчонок сверкал оскаленными зубами и в панике закатывал глаза. Мальчик посмотрел на Махье, своего единственного друга, рванул вперед, прорвался сквозь толпу и исчез в темноте.

Все зажгли факелы, все стали кричать, и лихорадка погони охватила всех как чума, как пожар. Пока Каролина вопила от боли и страха, ее мать и отец, священник и мэр, мясник и кузнец вооружились своими инструментами и отправились на поиски мальчика-волчонка.

«Убить его, убить! – скандировали они. – Демон! Демон!»

Махье знал, куда мог пойти Vlček, и не последовал за остальными в ночи. Вместо этого он помчался к церкви, к кладбищу, к склепам, где потерянный маленький мальчик мог спрятаться в темноте с мертвыми, единственными из людей, кто не просил его разговаривать.

Внутри Махье нашел волчонка, сжавшегося в комок среди кучи тряпок, коллекции всякой всячины и секретов, украденных у местных жителей. Маленький голубой стеклянный флакон, осколки разбитого меча, колокольчик козопаса, который в последний раз видели на шее премиальной дубинки Якуба.

– О, Каспар, – сказал Махье.

Vlček взглянул на него, в его взгляде было написано упрямство. Он знал, что Махье обращается к нему, но отказывался отвечать.

– Каспар, – повторил Махье, борясь с поднимающейся в нем паникой. – Пожалуйста. Нам нужно бежать.

Волчонок зарычал.

Верный Махье, благословенный Богом даром общения со всеми птицами и тварями, не мог подобрать слов, чтобы достучаться до этого мальчика, наполовину дикого, наполовину прирученного.

– Я знаю, что это не твое имя, – прошептал он. – Но пока ты не назовешь мне свое имя, я не смогу позвать тебя домой.

Быть может, доброта этой мольбы тронула волчонка-ребенка, Махье точно не знал, но Vlček выронил свои сокровища и разрыдался. Мальчику пришлось многое пережить с тех пор, как он вылез из логова зверя, брыкаясь и отплевываясь, и научился ходить, одеваться и есть как человек, но чего он точно никогда не делал – так это не плакал. Наполненные блестящими слезами, его разноцветные глаза засияли, и от их сверкающей красоты у Махье перехватило дух.

– Идем, – прошептал он. – Идем, нам нужно бежать.

Он протянул руку волчонку, который смотрел на нее без подозрения и страха. Мальчик-волчонок выдержал взгляд Махье, и на мгновение между ними зависла вечность и всего один вопрос.

– Да, – сказал Vlček. – Да.

Его голос был хриплым и грубым, язык неумелым и неповоротливым. Но это были слова, настоящие слова, больше слов, чем кто-либо когда-либо от него слышал. Vlček схватил ладонь Верного Махье, и они вдвоем побежали в лес, вдаль, в неизвестность.

Чудовище, которое принадлежит мне

Мой брат не присоединился к нам за вечерней трапезой.

Я на это и не надеялась, но укол разочарования оказался таким же острым, как и в первый раз. Наш ужин прошел за вежливой беседой, но хозяева не могли скрыть своего любопытства в отношении Йозефа. Они задали несколько вопросов о мастерстве его игры на скрипке, о таланте, о музыкальной одаренности. Я понимала, что гении и виртуозы были чудесными и необыкновенными, но их интерес к способностям моего брата, а не к моим задел за живое раны, которым давно уже пора было зарубцеваться.

«Особенная Лизель. Избранная Лизель. Тебе всегда хотелось быть необыкновенной, и вот ты ею стала».

Холодное маслянистое чувство вины соседствовало внутри меня с возмущением и сожалением, и я обнаружила, что не хочу есть. Оставлять еду было высокомерно и невежливо, и я попробовала все блюда, которые Нина для нас приготовила, но не смогла насладиться ни одним из них. Меню было простым и сытным: сосиски и рагу, клецки в кремовом соусе, тушеная капуста и свежий хлеб. Знакомая еда. Удобная, привычная. Но все эти блюда тяжело усваивались моим желудком.

После ужина я вернулась в свои покои и обнаружила, что дверь между моей комнатой и комнатой Йозефа все еще закрыта. Я не знала, вернулся ли он уже ночевать или все еще где-то бродит. Я разделась и легла в постель, хотя было еще рано. Наша послеполуденная экскурсия в монастырь утомила меня, и мне захотелось отдохнуть.

Но уснуть я, как ни старалась, не могла. Тишина билась в моих ушах отсутствием звуков. Дома пение леса убаюкало бы меня своей симфонией и какофонией. В Вене непрестанный гул и ударный ритм человеческих жизней создавал басовую партию к стаккато моих дней. Но здесь, в Сновине, всюду было тихо. Это была пустая разновидность тишины. Когда-то я чувствовала, костным мозгом ощущала, спал Йозеф или не спал по ту сторону двери, окна, стены. Трос между нами, сотканный из нашей любви к музыке и волшебству, износился так сильно, что вместе нас связывала лишь тончайшая кровная нить.

Хотя и она нас не связывала.

Я повернулась в постели, плотно зажмурившись, как будто тем самым могла отогнать чувство вины.

В другие времена эта особенная предательская мысль о Йозефе проносилась по моему подлому разуму, и мое тело начинали раздирать ненависть и отвращение к себе. Но сегодня вечером я заставила себя исследовать это чувство. Заставила себя подумать о том, что это значило для меня – что мой брат не мой брат, а подменыш.

Подменыш. До того, как я спустилась в Подземный мир, я этому даже радовалась. Или гордилась. Или даже завидовала по тем самым разным причинам, по которым Йозеф завидовал мне теперь. Я лучше, чем кто-либо другой, понимала, как это больно, когда тебя не замечают. Разве я втайне не твердила себе, что талант моего брата отделил его от всех нас, остальных? Музыка была языком, на котором мы с ним оба разговаривали, но мне было больно понимать, что он не просто лучше меня, а что он помазан папой. Что мой брат не просто связан с миром мифов и волшебства, в который мы часто сбегали от реальности, а что по-настоящему принадлежит ему. Меня эта мысль опустошала.

Особенная. Избранная. Необычная. Йозеф сумел подобрать точные слова, и его обвинения ранили меня в самое сердце. Я плотнее свернулась в клубок и положила на лицо подушку, чтобы укрыться от последних лучей заходящего солнца.

Но с тех пор, как я ушла из Подземного мира, мое мнение о подменышах изменилось. Я помнила миловидных юношей, с которыми моя сестра и я танцевали на балу гоблинов, их приятные лица и загадочные глаза. Создание у озера, хитростью заставившее меня пересечь границу между мирами, сыграв на моей тоске по дому и страстном желании наслаждаться простыми удовольствиями смертной жизни. Лживый, хитрый, жестокий. Бесчеловечный.

Йозеф был бесчеловечным. Йозеф не был смертным. Йозеф был созданием, духом, тварью. Все мое существо съежилось при мысли о том, что мой брат – тварь. Если мой брат и не был человеком, то худо-бедно он был личностью. Он смеялся, плакал, сердился и гневался. Он размышлял и чувствовал то же самое, что и любой другой мальчик, юноша. Ну и что, что его кости и кровь имели нечеловеческую природу, а не мою.

И, тем не менее, это имело значение. Я подумала о ребенке, который должен был вырасти и превратиться в моего брата, о ребенке моих родителей, простых смертных. О том, чье имя и чью жизнь украл мой брат. Тот Йозеф был радостным, спокойным малышом, розовощеким и ясноглазым. Мой Йозеф страдал коликами, был болезненным младенцем, тяжелым и противным ребенком, которого я, несмотря ни на что, любила. Возможно, любила даже больше, чем мальчика одной со мной крови.

Мне следовало испытывать отвращение к самой себе. Я любила захватчика, вора, чудовище. Я крутила и вертела на пальце кольцо Короля гоблинов, чувствуя, как серебро мягко скользит по коже.

Ты – чудовище, которое принадлежит мне, mein Herr.

Возможно, я любила все чудовищное, потому что сама была чудовищем. Йозеф, Король гоблинов и я. В верхнем мире мы выглядели гротескными, слишком другими, слишком странными, слишком талантливыми, слишком… В нас всего было слишком.

Я лежала с закрытыми глазами, и в голове стали мелькать образы. Тени облаков, проползающие по красной плитке в солнечных пятнах. Монастырь, глядящий, опустив нос, в раскинувшуюся под ним долину. Имена монахов, высеченные в горных склонах, отголоски памяти в моей голове. Алые маки, с шепотом и вздохами выпрыгивающие из белого снега. Быстрее, быстрее и быстрее длинная спираль опускалась вниз, в лабиринт моего подсознания, но я все еще не могла уснуть, не могла расслабиться. Я ворочалась и вертелась, не в силах остановить водоворот, смерч, карусель мыслей, вылетающих из основной идеи: я должна сказать Йозефу правду.

Я пнула простынь, запутавшуюся вокруг ног, и, чтобы сдержать крик, крепко сжала кулаки и зубы. Ноты, музыкальные фразы и мелодии врезались мне в мозг, и я била ладонями по ушам, чтобы заглушить шум. Ярость и разочарование скрутили мне руки и ноги, и истерика созревала в моем теле и готовилась вырваться с воплем или рыданиями. Правда о природе моего брата была ловушкой, о которую можно было споткнуться в любой момент, и я бы предпочла запрыгнуть в нее сама, чем позволить ей захлопнуться над нашими шеями и разрушить наши отношения.

Я должна ему сказать.

Я должна сказать Кете.

Я резко открыла глаза. С трудом выбравшись из-под одеяла, я вытащила себя из постели, не в силах дольше лежать неподвижно, несмотря на усталость. Я стала бродить взад-вперед перед окнами своей комнаты. Впервые за долгое время мне захотелось играть. Мне захотелось сесть перед клавиром и выразить свои чувства через пальцы, через черно-белые клавиши, через мажор и минор.

Ваша музыка создает мост между мирами.

Я подумала о том вечере, когда мы играли «Эрлькёнига» для графа и графини. Аромат льда, хвои и темных лесных дебрей наполнил тесную, душную комнатку. Шепот моего имени через завесу. Вес кольца Короля гоблинов в моей ладони, когда я очнулась от сна. Внезапное желание играть не давало мне покоя, несмотря на Дикую Охоту, несмотря на барьер между мирами, несмотря на то, что совершенно неверно и бессмысленно было возвращаться к моему искусству в тот момент, когда это было наименее безопасно.

Мне не следует.

И все же.

Почему не следует?

Буря истерики, бушевавшая внутри меня, подхватила мое маниакальное раздражение, расширила свои границы и уже охватила Йозефа, мою сестру, графиню, весь мир. Я больше не была Королевой гоблинов, больше не была хозяйкой сферы, которая сжимается и гнется по моей воле. Я не могла порвать шторы. Я не могла разбить стоящий передо мной комод. Не могла сорвать с петель дверцы бельевого шкафа. Не могла голыми руками разбить оконные стекла. Сейчас я находилась в верхнем мире, и я не могла, не могла, не могла.

Снаружи сгущались сумерки, придавая небу оттенок индиго и сделав тени лилово-фиолетовыми. Я подошла к окнам в своей комнате и посмотрела на холмы позади поместья в направлении озера Лорелеи. Я увидела графиню, идущую к маковому полю: даже в темноте ее было легко узнать по неровной походке. Одна за другой на небе появились звезды, булавочные уколы света, посеребрившие мир. В такую ночь, как эта, мы с братом представили бы себе гоблинов и фей, повсюду сеющих хаос и несчастья на спящий мир. Какие-то очертания мелькали в лесу за границами поместья, и мое воображение разыгралось.

Пока из леса, неся скрипку, не вышла суровая фигура.

Йозеф.

Он стоял и смотрел на дом. Я не могла разглядеть черты его лица, но представила, что его взгляд обращен на второй этаж, что он видит меня в моей белой ночной рубашке, резко выделяющейся на черном фоне окна. Мы смотрели друг на друга – или не смотрели – несколько долгих мгновений. Наш первый момент единения с момента ссоры. Затем мой брат развернулся и пошел обратно к маковому полю и лесу.

Я почувствовала себя так, будто меня ударили.

«Хорошо, – подумала я. – Ты больше не на первом месте в моем сердце». Я ждала, что чувство вины вот-вот сожрет плоть с моих костей и выест меня внутри до пустоты, но этого не произошло. Я не чувствовала ничего, кроме измождения и смирения.

Я устала ждать, устала хотеть, надеяться и желать, чтобы мой брат обернулся и понял меня. Этот Йозеф любил меня, я в этом не сомневалась, но он, как и многие другие, считал меня чем-то само собой разумеющимся. Считал, что я примчусь к нему в Вену и спасу его. Что приведу домой. Что буду в его полном распоряжении. Мы с Франсуа все пытались и пытались собрать его по кусочкам после того, как он развалился, но чем больше мы пытались, тем больше кусочков не находили своего места.

Тогда я подумала о Кете. Однажды сестра сказала, что я как волчок, который неуправляемо вертится вокруг своей оси, и что малейшее колебание меня опрокинет. До того момента я не осознавала, как эгоистично поступила, возложив на ее плечи этот эмоциональный груз. Мне бы хотелось, чтобы Йозеф это сейчас увидел.

«Я устала держать твое сердце».

– Я возвращаю его, – прошептала я брату, потерявшемуся в тенях снаружи. – Я возвращаю тебе твое сердце.

Меня накрыла грусть. Вместо чувства вины, разочарования или ярости, по завершении бурной истерики я не ощущала ничего, кроме меланхолии. Мания и меланхолия, мои демоны-близнецы. С грустью пришла усталость, глубокое и неизменное чувство изнеможения. Я забралась обратно в постель.

– Я возвращаю тебе твое сердце, – сказала я в темноту. – И желаю, чтобы ты отдал мне свое.

В Сновин-холле были привидения.

Не такие, как обычно, – призраки, эльфы, духи. Йозеф знал, как очистить дом от призраков с помощью колокольчиков и святой воды. Он знал, как задобрить кобольдов и хёдекена, предложив им молоко и хлеб, как защитить свое жилище от невидимых сил мира солью и молитвами. Но чего он не умел – так это изгонять демонов из своей головы.

Многоголосый шепот доносился из каждого угла поместья, достигал его слуха и не давал спать. После того, как все просыпались, он отправлялся гулять по холмам, играл на скрипке в лесу, где его никто не мог услышать. Игра не заглушала беззвучное бормотание в его голове, но он, по крайней мере, забывался в строгом, нудном повторении нот. Он проигрывал одну за другой все пьесы, какие только мог вспомнить, и даже те, что вспомнить не мог, – по одному, по два, по три раза. Первый раз он играл для того, чтобы выразить чувства: смычок был то плавным и томным, то резким и настойчивым. Второй раз он играл для точности: отрабатывал четкие движения пальцев и безукоризненное чувство ритма. Третий раз играл от отчаяния: музыка была последним прибежищем его расползающегося разума. Проиграв весь свой репертуар несколько раз подряд, Йозеф возвращался к упражнениям. Гаммам. Отработке ритма и темпа.

Но ничего не помогало.

Закрыв глаза, он по-прежнему видел лицо сестры – каким оно стало после того, как он назвал ее Королевой гоблинов. Это прозвучало не ласково, а осуждающе. Он все еще видел, как слова словно стрела пронзили ее ребра, и выражение ужаса, боли и предательства на ее лице одновременно и потрясли, и успокоили его. Они оба ушли далеко от дома и оба изменились: его сестра стала женщиной, а он – дрожащей развалиной. У Лизель был Эрлькёниг, а у Йозефа был маэстро Антониус, хотя должно было быть наоборот. Его сестра была рождена для славы, признания и всеобщего поклонения. Он был рожден для Рощи гоблинов.

Когда спустилась ночь, Йозеф направился обратно к поместью. Он устал, от измождения у него под глазами и на щеках появились черно-синие впадины. Ему хотелось уснуть, опустить голову на подушку, забыть полные упрека карие глаза Лизель. Его первое воспоминание – это глаза сестры над краем его люльки, огромные, сияющие и полные любви. Из раннего детства он больше почти ничего не помнил. Рядом была Лизель, всегда Лизель, и с ней он чувствовал себя в безопасности. Но он не мог простить сестре того, что ее не было рядом, когда он нуждался в ней больше всего. Что она отправила его прочь, хотя каждая клеточка его существа умоляла о том, чтобы остаться.

Вернувшись, наконец, на земли Сновин-холла, Йозеф поднял глаза и посмотрел на окно второго этажа, где, как он знал, спала его сестра. К своему удивлению, он увидел ее, стоящую на фоне темной комнаты в белой ночной сорочке и очень похожую на привидение. Резкая боль пронзила его тело, скрутив внутренности в узел противоречивых чувств – чувства вины, обиды, ненависти и любви. Глядя на нее, он испытывал бесконечную, беспрерывную боль, и ему хотелось пустить себе кровь, чтобы стало легче. Приложить к телу сотни пиявок, чтобы избавиться от дурной крови и дурных мыслей.

Он отвернулся.

Вдали он различил прихрамывавшую фигуру графини. В кромешной тьме ее тропу освещали только звезды, но женщина шагала энергично и решительно. Возможно, она знала дорогу назубок. Слабая волна любопытства затрепетала у него в груди, такая незаметная, что он с легкостью не обратил бы на нее внимания, если бы не один нюанс:

Она следовала за шепотом.

Беззвучный шепот обычно четче всего доносился со стороны макового поля, и Йозеф подумал, что графиня, должно быть, тоже слышит пульсирующие вздохи – будто бриз колышет траву. «Безымянный, – твердили они. – Захватчик».

Йозеф всегда игнорировал этот шепот, как игнорировал многие вещи, прогоняя свои эмоции. Так он поступил, отвернувшись от Франсуа. Ложась спать, он порой видел не полные упрека глаза Лизель, но губы своего возлюбленного. За свою жизнь Франсуа научился мастерски носить маску безмятежного спокойствия, и она стала его оружием в мире, враждебно настроенном к людям его цвета кожи, но Йозеф знал, где искать брешь в этой маске. Настоящие чувства скапливались в уголках его рта, плотно сжатого от ярости или искривленного от грусти. Чувства сестры и возлюбленного давили на Йозефа своей тяжестью, и он устал тащить на себе их бремя. Шепот был очередным грузом, который ему предстояло на себя взвалить.

Но этим вечером он решил последовать за голосами. За графиней. Он мягко ступал по высохшей траве и сломанным веткам и не заметил, как алые лепестки маков увядают и умирают после того, как по ним проходит графиня. И как рядом с ней смолкает шепот.

Лишь когда графиня обернулась и посмотрела на него, Йозеф понял, что все это время она знала, что он идет за ней.

– Здравствуйте, Йозеф, – мягко произнесла она.

Ее голос затерялся среди шипящего бриза, а маки бормотали: «беги, беги, беги». Но Йозеф не убежал.

– Здравствуйте, мадам, – ответил он. После долгого молчания его голос поверх шепота прозвучал хрипло, но твердо.

Зеленые глаза графини сверкнули в темноте.

– Вы не играете?

Он знал, что она говорит о его скрипке.

– А вы не слышите?

Она склонила голову набок. В тусклом свете свечей, льющемся из окон, Йозеф видел, как ее губы шевелятся, произнося слова, но они потонули в какофонии безмолвных предостережений. «Берегись, берегись, берегись!»

– Простите, – сказал он. – Боюсь, я не совсем понимаю.

Она лишь улыбнулась, наклонилась, сорвала цветок, и Йозеф вздрогнув, услышав беззвучный болезненный крик.

– Вам известно, почему символом дома Прохазки является мак? – спросила она.

Он не ответил.

– Говорят, – продолжала графиня, – что Ярослав Прохазка основал свое имение на месте великого сражения, где погибло множество солдат, напитавших землю своей кровью. – Она поднесла лепестки к носу, и хотя Йозеф знал, что эти цветы не пахнут, ему почудилось, что он уловил в воздухе легкий аромат меди. – Дом было построен в память об их жертве, а это поле маков посажено для того, чтобы увековечить их уход.

Йозеф взглянул на сморщенные и высохшие лепестки у ее ног, черные и хрупкие.

– Как бы я ни старалась, я так и не нашла здесь никаких признаков сражения, – призналась графиня. – Но это не означает, что здесь не проливалась кровь.

«Берегись, безымянный, берегись».

– Что вы имеете в виду? – Йозеф точно не знал, кому задает вопрос – графине или макам.

– Моя семья берет начало от старинного рода палачей, – сказала она. – Несмотря на свою сверхъестественную родословную, я не могу похвастать благородным происхождением. Мой отец был палачом, а мать – модной французской шлюхой. Как низко пали потомки первой Королевы гоблинов. От невесты Эрлькёнига до сапожников и портных, палачей и булочников. Но Сновин, – она глубоко вдохнула в себя аромат цветка без запаха, – был местом, куда мы всегда возвращались.

– Почему? – спросил Йозеф.

– Знаете ли вы, что наследником первой Королевы гоблинов всегда является незнакомец? – Рассмеялась она. – Иностранцы, простолюдины, люди скромного происхождения. Однако мы здесь потому, что это место пропитано кровью невинных, и Королева гоблинов в конечном счете была палачом.

«Беги, безымянный, беги».

– Какие невероятные маки, – заметила графиня. – Цветут в конце зимы. Это место изобилует магией, а легенды гласят, что цветок – это все, что остается от душ украденных.

– Украденных кем? – Страх и холод начали просачиваться в Йозефа сквозь онемевшие члены.

– Дикой Охотой. – Даже в темноте зеленые глаза пронзали его. – Убитые мертвы, а заколдованные в западне.

Он опустил глаза и посмотрел себе под ноги, на лепестки маков, прилипшие к его ботинкам как капли крови.

– Они что – защищают нас? От Охоты, я имею в виду.

– Дьявольское войско нельзя умилостивить ничем, кроме жертвы, – мягко пояснила графиня. – Это древняя сделка, которой мы связаны. Жизнь за жизнь. Наши жизни. Наше существование.

Йозеф нахмурился.

– Жертва?

Графиня ответила не сразу, вместо этого она опустилась на колени и сорвала еще один цветок. Он тут же поник в ее руке и завял, став фиолетово-черным. Она поднялась, шагнула вперед и заткнула его себе за ухо.

– Подарки Эрлькёнига нельзя принимать легко. Но фрукты, как и все вознаграждения, нужно срывать созревшими, во время сбора урожая.

Не было никакого ответа – только стон ветра сквозь деревья.

– Отправляйтесь спать, Йозеф, – ласково сказала графиня. – До весны осталось недолго.

Он послушался, развернулся и, как зачарованный, побрел обратно в Сновин-холл. Тьма сгустилась, затем просветлело. Небо за холмами сменило цвет с самого плотного лилового на блекло-лавандовый, и тени отступили. Йозеф забрался в постель и стал смотреть, как звезды гаснут одна за другой, улетая из ночи, как светлячки. Силуэты обретали текстуру и форму, детали становились более четкими и яркими, и мир, спокойно расшевелившись, проснулся, приветствуя новый день. И только когда первый рассветный луч коснулся кровати Йозефа, он вспомнил, что урожай собирают по осени, в то время как весна – время посадок. Все было наоборот, шиворот-навыворот в этом странном и неожиданном месте, и, погружаясь, наконец, в сон, он подумал, что так и не заметил, в какой момент шепот умолк.

Люди говорили, что в лесах бродят призраки волков.

Рассказы стали распространяться из города в город – истории о том, как кого-то обнаружили тут, кого-то повстречали там. Свежие пироги исчезали в мгновение ока, стоило их выложить на подоконник, чтобы остудить; запасы зерна целиком пропадали, животные на фермах жалобно кричали. Не было и двух схожих описаний призраков: одни говорили, что это мальчики-призраки, другие настаивали на том, что это волчата, которые ходят на задних лапах. Пожилые люди, пережившие много зим, говорили о кобольдах и духах, интриганах и ворах. Паучьи пальцы и черные, как спинки жуков, глаза.

Гоблины.

Несмотря на столь разные показания, во всех рассказах присутствовала одна неизменная деталь: кем бы ни были эти волки-призраки, там, где они ступали, расцветали красные маки.

«Невозможно, – говорили философы. – Это противоречит законам природы».

Но не заметить этого было нельзя.

Все началось в коровниках и конюшнях сельских фермеров. Распахнутые двери, следы в грязи и навозе, испуганное блеяние и мычание, отпечатки тел на сене. Первый фермер, увидевший призраков, проснулся до рассвета, чтобы подоить корову, и увидел, как из коровника выскользнули две тени. Думая, что это воры, он погнался за ними, но они исчезли с последними остатками звездного света, не оставив после себя никаких следов, кроме горсти алых маков.

Это потянулось от фермы к ферме, из города в город: маки начали прорастать в самых необычных местах – на сеновале, между булыжниками на мостовой, вокруг коньков крыши. Каждое появление цветка сопровождалось жутким рассказом о призрачных фигурах и страшных ночных злодеяниях. Запертые кладовые, из которых исчезали запасы копченого мяса на полгода. Мебель, полностью переставленная, без единого звука в кромешной темноте. Гнетущий шикающий звук, звук голых веток, трущихся друг о друга на ветру.

По мере того как маки стали простираться все дальше на юг и на запад, описания злоумышленников становились все более схожими.

«Мальчишки, – соглашались все. – Два мальчика-призрака».

Их всегда было двое, по крайней мере, так говорилось в рассказах. Один выше, другой ниже, один черный как ночь, другой белый как снег. Кто-то утверждал, что это духи двух детей, убитых родителями для жертвоприношения в пользу хорошего урожая, другие говорили, что это вовсе не люди, а подменыши, сбежавшие из царства фей и ищущие свой дом.

По мере того как дни становились длиннее, а ночи – теплее, маков стало появляться все меньше. Легенды о цветах менялись в зависимости от местности, и теперь в удаленных деревнях говорили одно, а в процветающих городах – другое.

«Не мертвые мальчики, – говорили люди. – Живые».

Двое детей, один старше, другой младше. Сироты. У одного волосы чернее сажи, у другого зрачки бледные, как вода. Загнанный вид, исхудавшие лица, глубоко запавшие глаза. Никто не знал, откуда они пришли, поскольку они не говорили на языке, который был бы понятен жителям.

«Отведите их в аббатство, – сказали люди. – Монахи разберутся».

Образованные братья аббатства были учеными, философами, музыкантами и художниками родом со всего света. Действительно, хормейстер владел их языком и понял, что мальчики в поисках безопасного места прошли долгий путь. Но чего хормейстер не понял, так это того, что с мальчиками он общался не на человеческом языке, а на языке музыки.

«Добро пожаловать, дети, – сказал хормейстер. – Отдыхайте и располагайтесь, поскольку теперь вы в руках Господа. Рука Провидения привела вас к нашему порогу».

Vlček шел по лесным волчьим тропам к монастырю, но на самом деле его влекли к себе звуки пения на воскресных службах. Мальчик не знал слов для обозначения мелодии, гармонии или контрапункта, но он хотел их узнать. В моменты редкого отдыха, когда их дыхание замедлялось после бега, и они укладывались спать, Махье слушал, как Vlček в лесу сам себе напевает колыбельные. Только в эти моменты Махье вообще слышал, как мальчик-волчонок использует свой голос, и тогда Верный Махье раз и навсегда решил, что будет учиться музыке, чтобы общаться со своим другом.

Когда хормейстер спросил у мальчиков, как их зовут, ответил только один.

– Я Махье, – произнес старший.

Монах взглянул на младшего ребенка.

– А как зовут его?

Vlček ничего не ответил, только смотрел на хормейстера своим пронзительным, тревожным взглядом разноцветных глаз.

– Он… он еще не называл мне своего имени, – сказал Махье. Глаза Vlček потеплели, и по его лицу пробежала тень улыбки.

– Это дитя умеет говорить?

Мальчики переглянулись.

– Да, – сказал Махье. – На языке деревьев, птиц и лесных тварей.

– Но говорит ли он на языке Человека?

Махье не ответил.

– Тогда будем звать его Себастьяном, – постановил хормейстер. – Это наш покровитель, святой, исцеливший немую Зою Римскую. Возможно, такое же чудо произойдет и с этим ребенком.

Vlček оскалился.

Позднее в тот же вечер, когда монах привел мальчиков в их новое жилище, Махье повернулся и прошептал в темноте мальчику-волчонку:

– Говори, друг, – сказал он. – Ты понимаешь мои слова, и я слышал, как ты пользуешься своим голосом. Почему ты отказываешься отвечать по-хорошему?

Прошло много времени, прежде чем Vlček ответил. Поначалу он сморщил губы и свернул язык, как будто молча перекатывал во рту звуки, слоги, ноты и имена.

– Мое имя не Себастьян. И пока они не окликнут меня по имени и не позовут домой, я не буду им отвечать.

Махье помолчал.

– Но каково твое имя?

Последовавшая тишина была пропитана болью.

– У меня нет имени.

– Тогда как кто-то может позвать тебя домой?

Мальчик долго не отвечал.

– Никто не дал мне дома.

– Тебя привели сюда волчьи тропы, – сказал Махье. – Если монастырь не твой дом, а Себастьян не твое имя, тогда где твой дом и каково твое имя?

– Волчьи тропы, – пробормотал Vlček. – Мой дом и мое имя находятся в самом конце этих троп. А здесь еще не конец.

Махье был озадачен.

– Что такое конец?

Мальчик не отвечал так долго, что Махье решил, что он уснул. Затем он произнес таким низким голосом, как будто это говорил вовсе не Vlček.

– Не знаю, – пробормотал он. – Не знаю.

Подменыш

– Вы ничего не слышали о моей сестре? – спросила я у графа на следующее утро за завтраком.

Он пил кофе и внезапно закашлялся, его лицо стало пурпурно-красным, а он все кашлял и кашлял.

– Горячо, – с трудом вздохнул он, поставив чашку на блюдце. – Обжег язык.

Я подождала, пока пройдет его приступ.

– Я отправила Кете весточку сразу по приезде сюда. Интересно, ответила она мне или нет.

Граф помешивал кофе ложечкой, хотя он пил его черным, без сливок и сахара.

– По крайней мере, мне об этом ничего не известно, дорогая.

Он избегал смотреть мне в глаза. В отличие от жены у графа на лице отражалось каждое движение души, каждая мысль, каждое чувство. Он был открытым, и, несмотря на его косые взгляды, я была больше склонна верить ему, а не его супруге.

Особенно учитывая то, что прежде она уже крала мои письма.

– Как часто вы здесь получаете почту? – спросила я. – Может быть, я схожу в Новый Сновин и посмотрю, не было ли писем из Вены?

Граф упрямо смотрел в свой кофе.

– Я спрошу у супруги.

Я изучающе посмотрела на него.

– Вы – владелец поместья, ваше сиятельство, – напомнила я. – Я уверена, что вам не обязательно спрашивать у нее разрешения.

Он рассмеялся, безрадостно, нервно.

– Вы это поймете, когда выйдете замуж, фройляйн: муж располагает гораздо меньшей властью, чем вы думаете.

– Есть ли что-то предосудительное в том, что я пишу своей сестре? – спросила я.

– Нет, нет, конечно, нет! – поспешно воскликнул он и сделала глоток кофе. – Ах, похоже, стоит добавить немного сливок. – Граф поднялся со стула и пошел к буфету.

Я прищурилась.

– Есть ли какая-то причина, по которой вы не хотите, чтобы мы с ней переписывались?

Молочник звякнул, граф пролил сливки, забрызгав все вокруг белыми капельками.

– Чертовы сливки!

Я поднялась на ноги.

– С вами все в порядке, ваше сиятельство? – Его беспокойство было подозрительным, и я шла по следу, как гончая на запах. Несмотря на крайнюю усталость, я спала мало и плохо, и мысли сбивались в моей голове, как сливки в сливочное масло. С тех пор, как я прибыла в Сновин, одно откровение следовало за другим, одно разочарование за другим, и как только отвлекающие факторы закончились, я начала задавать вопросы.

Если я была мостом между мирами… то чем был Йозеф?

– Да, да, я в порядке, – сказал он, отмахиваясь от меня. – Я вызову Нину, и она уберет это безобразие.

Я вспомнила перевернутый мир, который увидела в водах озера Лорелеи. Во время нашего бешеного бегства из Вены супруги Прохазка заверили нас в том, что их друзья и соратники позаботятся о Кете и Франсуа, но о подробностях я не спрашивала. На самом деле со времени приезда в Сновин я задала удивительно мало вопросов и получила еще меньше ответов. Их интерес ко мне был очевиден – я была Королевой гоблинов, – но их озабоченность моим братом и полнейшее равнодушие к Кете и Франсуа оставались за гранью моего понимания.

Почему Йозеф, а не Кете и Франсуа? Может, моему брату просто не повезло оказаться рядом со мной в ночь, когда супруги Прохазка опоили нас и украли? Их доброта по отношению к нам была искренней, но они почему-то никак не хотели принять нашу озабоченность безопасностью моей сестры и нашего друга. Где они были? Почему я чувствовала, что граф и графиня делают все, что в их силах, чтобы отбить у меня желание поддерживать с ними связь?

– Нину звать не обязательно, – сказала я, подошла к графу и промокнула сливки салфеткой. – Или Кете, я полагаю.

Он нахмурился.

– Прошу прощения?

Я оставила салфетку и посмотрела ему прямо в глаза. Это был первый раз, когда мы смотрели так друг на друга с тех пор, как приехали в Сновин, и я разглядела в глубинах блестящих глаз страх и трепет. Он явно чего-то боялся и выглядел как заяц за несколько мгновений до того, как его схватит ястреб. Но кто был ястребом? Я или его супруга?

– Ваше сиятельство, – мягко сказала я. – Скажите мне, что происходит? Со мной. С Охотой. С моими братом и сестрой.

Он сглотнул. Заячьи глаза бегали туда-сюда в поисках выхода, лазейки. Я подумала о хихикающем незнакомце, которого встретила в лабиринте его дома в Вене, розовощеком мужчине в маске-черепе. Даже тогда я его не боялась. Он был слишком веселым, слишком добродушным, слишком легкомысленным, чтобы представлять угрозу. Он был летним штормом, ревом и ветром, а его супруга, красивая и смертельно опасная, была ударом молнии. Я боялась ее.

– Я… я не могу, – наконец, вымолвил он.

– Не можете? Или не хотите?

Граф покачал головой.

– И то, и другое.

– Почему?

Его взгляд скользнул в направлении коридора и комнат наверху. Судя по всему, ястребом все же была графиня.

– Потому что, – прошептал он, – это не мое место.

Долго накапливаемое раздражение вылилось наружу.

– Сновин – ваш. Озеро Лорелеи – ваше. Это зловещее родовое гнездо настолько же ваше, насколько и вашей жены. Имейте смелость и требуйте то, что принадлежит вам по праву.

Граф снова покачал головой.

– Вы не понимаете, – сдавленным голосом произнес он. – Я боюсь ей перечить.

Я подумала об исполненных нежности жестах супругов Прохазка, о любовном поддразнивании и уютной легкости, с которой они общались друг с другом. С какой гордостью граф смотрел на свою жену, и как по-девичьи вспыхивала она под влиянием его очарования. Его страх казался странным и неуместным.

Затем я вспомнила, с какой неохотой он говорил о теневых тропах в зеркалах. Как он подарил мне свой компас против воли графини. Я внезапно осознала, что он не просто отдал мне свой единственный талисман, защищающий от Дикой Охоты, но и частичку независимости от жены. С этим компасом мне и без защиты графини можно было не бояться дьявольского войска.

«В моей родословной заключена Древняя защита. Из-за того, что сделала моя праматерь, когда ушла».

– Ваше сиятельство, – медленно сказала я. – А что сделала первая Королева гоблинов, чтобы сбежать от Древних законов?

«Никто не является свободным и чистым. Только не с Древними законами».

– Это не моя история, и я не стану ее рассказывать, – прошептал граф.

– Тогда почему ваша супруга не расскажет мне?

Прошло много времени, прежде чем он ответил.

– Вы разве не слышали? – спросил он с горькой усмешкой. – Что истории дома Прохазки самые взрывоопасные из всех?

Развивать эту тему граф наотрез отказался.

Как бы сильно ни разочаровало меня его нежелание это обсуждать, еще больше я злилась на себя. Я чувствовала себя простофилей, над которой подшутили, которую обманули и обвели вокруг пальца трусливый мужчина и его жена-мошенница. Я оставила недоеденным завтрак, не заботясь о том, что это покажется грубым или безрассудным, и выскочила из малой столовой.

Мне хотелось пойти на озеро Лорелеи, окунуться в его сине-зеленые воды и поплыть к сестре, находящейся по ту сторону зеркального мира. Если до нее не дошли мои письма, то пусть дойдет мое тело. Я пройду по теневым тропам и выберусь из этой тюрьмы добрых намерений и порочных ожиданий. Что, если я – последняя Королева гоблинов? Что, если мое решение покинуть Подземный мир было напрасным? Я вернулась ровно туда, где находилась до того, как стала невестой Эрлькёнига: запертой в ловушке, подавленной, задушенной.

Погруженная в свои мысли, я затерялась в нутре Сновин-холла. Мне хотелось вернуться в свои покои, дождаться Йозефа, вместе с ним подумать о том, как нам выбраться из этой проклятой долины, но где-то не там свернула. Я оказалась в комнате, которую прежде никогда не видела, с огромными старинными напольными часами в углу и доспехами в дальнем конце.

Куранты стали отбивать время.

Гонг, гонг, гонг, гонг. Я считала удары – один, два, три, четыре, но они не соответствовали стрелкам на циферблате. И действительно, вместо цифр по краю часов шли нарисованные символы: меч, щит, замок, Мелюзина, дельфин, волк и так далее – странные, как знаки зодиака, эксцентричные предметы. Что-то не сходилось в расположении символов на циферблате, и, лишь пересчитав их, я поняла, что их тринадцать, а не двенадцать, как нужно.

Волосы зашевелились у меня на голове.

После того как эхо ударов стихло, раздался странный, совсем не размеренный стук. Это не вторая стрелка отсчитывала секунды: звук доносился из другой части комнаты.

Я обернулась.

За моей спиной доспехи поднимали перчатку.

Пульс зачастил в ушах, а я смотрела, как доспехи двигаются сами собой, приводимые в движение лишь своим неодушевленным умом. Творение гоблинов, догадалась я, наполненное магией Подземного мира. Пальцы воина сжались в кулак, все, кроме одного, который продолжал указывать в коридор.

Я пошла в заданном направлении, к дверям, которых прежде никогда не видела. Двери были высокими, от пола до потолка, и красиво украшены гротесками – похотливыми сатирами, кричащими нимфами и рычащими бестиями. Когда-то двери были позолочены, но со временем золото осыпалось и износилось, оставив под собой лишь ржавое железо. Я оглянулась и посмотрела на доспехи, продолжавшие указывать мне путь. Шлем кивнул – один, два раза. Визг древнего металла резал слух.

Я резко распахнула двери.

Ослепительно-жгучий свет ударил в глаза, и я поспешила заслонить лицо руками. Когда после временной слепоты зрение вернулось, я обнаружила себя в бальном зале.

В окружении зеркал.

Они ловили свет утреннего солнца, отражая и преломляя его лучи и делая их невыносимо яркими. В этой комнате-призме не было теней, потому что даже растрескавшиеся и разбившиеся полы были наполированы до блеска. Уже много лет лес проникал внутрь, и теперь бальный зал был такой же частичкой дикой природы, как и весь дом. Корни прорывались сквозь кафельную плитку у меня под ногами, карабкались по полуразрушенным стенам, спускались по деревянным дверным рамам по обе стороны – одна вела обратно в темноту, другая к свету.

Двери в темноту захлопнулись с громким хлопком.

Я подпрыгнула от неожиданности, но ветерок из разбитых окон растрепал мои волосы, как обнадеживающий дух, посланный сюда, чтобы успокоить мои натянутые нервы. Злая магия здесь отсутствовала, хотя бальный зал был пропитан чем-то зловещим и неизвестным. Тысячи Лизель смотрели на меня из разбитых зеркальных панелей, с распахнутыми от изумления глазами и побледневшей от усталости кожей.

Зеркала. Все остальные отражающие поверхности в доме были прикрыты, в том числе и наполированный камень, и медь, и латунь. Странно, что супруги Прохазка не потрудились все накрыть и здесь, но, возможно, это требовало слишком больших усилий. По размеру бальный зал почти соответствовал залу в венской городской усадьбе, Stadthaus, но зеркала и высота потолка создавали иллюзию гораздо большего пространства.

Я внимательно осмотрела панели, легко прикасаясь к разбитому серебристому стеклу, и обнаружила две стены, которые можно было отодвигать, как экран. Я удивилась, заметив за ними целый ряд старых пыльных инструментов, а также несколько стульев и пюпитров – галерею музыкантов. Разумная конструкция, позволявшая музыкантам во время бала оставаться незамеченными и не занимать площадь бального зала, предназначенную для танцев. Я пробежала руками по виолончели и старой скрипке, струны которой уже давно сгнили, оставив следы в пыли, такой же густой и белой, как снег. В углу я заметила древнюю клавесину с перевернутой клавиатурой, накрытой крышкой. Перед ней стояла банкетка. Клавесина вся сгнила и развалилась, но я не смогла воспротивиться желанию и нажала на несколько клавиш, ощутив резкую боль и жалость к оставленным в Вене клавикордам.

Ноты зазвучали, складываясь в мелодию.

Я отдернула руку и уголком глаза увидела, как этот резкий жест повторили мириады моих отражений. Немного позже боковым зрением я уловила еще какое-то движение. Оглядевшись по сторонам в поиске крысы или другого грызуна, суетливо бегущего по залу, я обнаружила, что мой взгляд уперся в синие глаза.

Лизель?

– Кете? – спросила я, затаив дыхание.

Наши образы рванулись вперед, вытянув перед собой руки, как будто мы могли обнять друг друга через стекло. За моей спиной за мной бежали тысячи Лизель – спешили к моей сестре, стоявшей на теневых тропах.

– Лизель! – произнесла она в безмолвном крике. – Лизель, ты где?

– Я здесь, я здесь, – сказала я, подавившись соленым вкусом струящихся по щекам слез.

– Где – здесь? – Кете прищурилась, как будто вглядываясь сквозь зеркало в мой мир.

– Сновин, – сказала я. – Сновин-холл.

– Дом супругов Прохазка?

– Да, я здесь. Я цела. Я в порядке. А где ты?

– Выбирайся оттуда! – Воскликнула Кете, округлив от ужаса глаза. – Уходи сейчас же!

– Как? – спросила я. – Ты получила мое письмо? Ты можешь кого-нибудь послать за помощью к нам?

– О, Лизель, – сказала она. – Мы уже несколько недель пытаемся отправить вам хоть слово. В ночь, когда состоялся черно-белый бал, в саду были найдены мертвыми два человека с серебряными шрамами на шеях и синими от инея губами.

– Заколдованные, – прошептала я.

– Да, – сказала Кете. – Ежевика нашел меня и Франсуа и отвез нас в безопасное место, к Верным.

– Верные? А кто такой Ежевика?

– Верные – это те, кого коснулся Подземный мир, такие, как ты и я. Люди, обладающие умением видеть, или те, кто избежал тисков Древних законов. Они – хранители знаний, семья, основанная на вере, а не на крови. О, Лизель, тебе нужно уходить. Ты в жуткой опасности!

Мое горло сжалось.

– Верные? Собственность Эрлькёнига?

Отражение моей сестры покачало головой.

– Супруги Прохазка называют себя собственностью Эрлькёнига, но они не входят в число Верных. Верные охраняют, а Прохазки вредят.

– Вредят? Что ты имеешь в виду?

– Помнишь истории о девушке, которую они взяли под свое крыло? Она исчезла, а молодой человек был найден мертвым на земле их загородного дома.

Холодное чувство, как будто я тону, пронзило меня до костей, сделав тяжелой от страха.

– Да. Слухи…

– Это не слухи! – Кете кричала, но с ее губ не сорвалось ни звука. – Никто не знает, чем они там занимаются в своей глуши, на холмах Богемии, но доверять им нельзя. Та девушка и юноша были не первыми. Ее звали Аделаидой, и она была одной из Верных.

Аделаида. Так называемая дочь супругов Прохазка. Мои пальцы онемели.

– Ежевика рассказал мне о теневых тропах, – продолжала она. – Но они знают, Лизель. Они умеют закрывать зеркала, прятать свои лица от невидимого мира. Чтобы уберечься от Дикой Охоты, они принесли Древним законам ужасную жертву.

– Что? – воскликнула я. – Что они сделали?

– Кровь Верных, отданная не по своей воле, способна закрыть границы между мирами.

– Откуда ты это узнала? – от отчаяния я сжала кулаки. – Кто тебе сказал?

– Ежевика, ответила она. – Подменыш.

Я уже не знала, бьется мое сердце или нет.

– Подменыш? Ты уверена?

Моя сестра стала рвать на себе волосы.

– Это неважно, уверена я или нет! Единственное, что важно – это чтобы ты и Йозеф поскорее убирались оттуда!

– Как? Куда мне идти? Как ты меня найдешь?

– Ты должна – и она резко прервалась.

– Кете?

– О, нет, – сказала она. Ее лицо побледнело от страха. – Он идет.

– Кто?

– Я не могу оставаться здесь дольше, сказала Кете. – Эрлькёниг меня найдет. – Ее лицо скривилось от ужаса. – Уходите. Доберитесь до ближайшего города – а дальше следуйте за маками.

– За символом дома Прохазки?

– Нет, сказала она. – Это души украденных Охотой. Души Верных. Они до сих пор нас защищают, Лизель. Они… – В ее глазах вспыхнула паника. – Мне пора.

– Кете… – Но сестра уже ушла, оставив передо мной лишь удивленный образ моего собственного лица. – Кете!

– Лизель?

Я резко обернулась. Йозеф, смущенный, стоял за моей спиной.

– Зефферль!

– Лизель, с кем ты разговаривала? – Он нес скрипичный футляр, как будто пришел в бальный зал поиграть, как музыкант в галерее.

– Ты не… ты не видел?.. – Но я не договорила. Конечно, он не видел. Да и сама я уже начала сомневаться в том, что разговаривала с сестрой. Меня окружали неподвижные отражения меня и Йозефа, на его лице застыли скепсис и тревога, на моем – безумие и страх. Я понимала, что похожа на сумасшедшую: растрепанные волосы, обезумевший взгляд, распахнутые от ужаса глаза. Я рассмеялась, но даже мой смех прозвучал дико.

– Тебе лучше сесть, – осторожно сказал Йозеф. Он поставил скрипку и принес из галереи музыкантов стул. Мягко подвел меня к стулу и усадил на него. Он прикасался ко мне неуверенно и робко, как будто я была нервной кобылой, которую нужно было загнать в конюшню.

– Зефферль, – произнесла я дрожащим голосом. – Я схожу с ума?

Он наклонил голову и нежно убрал с моего лица пряди волос. Подушечки его пальцев были все в мозолях.

– Разве это важно?

Я снова рассмеялась, но теперь мой смех напоминал рыдания.

– Не знаю. Ты не поверишь тому, что я тебе расскажу.

Йозеф замолчал.

– Попробуй, – спокойно сказал он, принеся еще один стул.

Так я и сделала. Я рассказала ему об озере Лорелеи, тенистых тропах и накрытых зеркалах. Рассказала о годе, проведенном в Подземном мире в роли невесты Короля гоблинов, о медленной смерти, агонии влюбленности и понимание того, что это долго не продлится. О том, как я избегала своих чувств, как умаляла все, что было хорошего и великого в мире. Я рассказала ему о сонате Брачной ночи и о том, почему не смогла ее завершить. О том, что мое эгоистичное желание уйти погубило моего сдержанного юношу и обрекло его на уничтожение, а верхний мир – на разрушительные действия Дикой Охоты. Я говорила и говорила, пока губы не потрескались, горло не пересохло и поток слов не иссяк.

Брат ответил не сразу. В тишине, последовавшей за моей исповедью, он поднялся и стал ходить взад-вперед по бальному залу. Хотя выражение его лица оставалось спокойным, в его шагах чувствовались возбуждение и ярость.

– Зефф…

– Почему ты не рассказала мне об этом раньше? – прервал он меня.

– Я не знала как… – начала я, но он злобно оборвал меня:

– Это полная херня. – Я вздрогнула. Никогда прежде я не слышала, чтобы мой брат ругался, и, вылетевшее из его уст, это слово показалось еще ужаснее, еще грязнее. – Ты рассказала Кете.

Не все, хотела сказать я. Далеко не все. Но я рассказала ей достаточно, и это было больше того, что я рассказала Йозефу.

– Почему? – спросил он. – Почему ей, а не кому бы то ни было?

– Потому что она была там, – съязвила я, неожиданно ощутив желание заступиться за Кете. – Потому что она видела.

– Я говорю не о Подземном мире, – сказал он. – Я говорю о нем.

О нем. Короле гоблинов. Я опешила, пораженная сквозившей в его голосе страстью. Король гоблинов ознаменовал начало и конец моего времени в Подземном мире, и все же он был наименее и наиболее магической его частью. По сравнению с горячим озером, волшебными огнями, сверкающими пещерами и коридорами наша любовь выглядела почти земной. В ней не было великих романтических поступков, бурных изъявлений чувств, не было борьбы за то, чтобы остаться вместе, несмотря на все удары судьбы. Мы просто, хотя и не всегда спокойно, раскололи друг друга на части и снова сложили по кусочкам. Это был не тот рассказ, который, по моему мнению, мог заинтересовать моего брата.

– Что ты имеешь в виду, Зефф?

– Я имею в виду его, – снова сказал Йозеф, подчеркнув это слово страстным уколом смычка. – И тебя. – Он ткнул кончиком смычка в меня, словно клинком пронзая мою грудь. – Ты всегда называла меня садовником твоего сердца, – мягко сказал он. – Но ты ушла и посадила цветы без меня.

Тогда я поняла, что его ранило не то, что я не рассказала ему о времени, проведенном в Подземном мире, а то, что я не поделилась с ним своими чувствами как Королева гоблинов. Мы всегда раскрывали друг перед другом свои души, наши самые сокровенные мысли и самые мрачные чувства, и зачастую без слов. Моя сестра была моей доверенной в словах и действиях, а брат оставался хранителем моих секретов.

– О, – сказала я, не зная больше, что сказать. – Прости меня, Зефферль.

Он покачал головой.

– Почему ты мне не доверяешь? – спросил он, и в его голосе я услышала маленького мальчика, которого считала потерянным.

«Я возвращаю тебе твое сердце». В глубине глаз стали собираться слезы.

– Я не знаю.

Но я знала. Он больше не был первым в моем сердце. Йозеф и Король гоблинов делили место в моей душе наряду с Кете, Франсуа, Констанцей и мамой. Моя способность любить не исчерпалась; напротив, она росла с каждым человеком, которого я впускала в свое сердце. Но любовь без формы, без определения, которую я ощущала в детстве, с возрастом и со временем становилась все более конкретной. Частью себя мне хотелось поделиться с сестрой, другие части моей души были отданы брату, а остальные – аскетичному юноше.

Взгляд Йозефа был тяжелым. Обвинительным.

– Думаю, знаешь.

Он всегда знал меня лучше меня самой.

– Что ты хочешь от меня услышать, Зефферль? – спросила я, на этот раз раздраженно. – Что мне очень жаль? Я уже извинилась.

– Но за что ты извинилась? – парировал он. Он опустил руку, и теперь смычок свисал вдоль его бока. – Ты не рассказывала мне потому, что у тебя были на то причины. Вот почему тебя терзает чувство вины. Ты что-то от меня скрываешь, Лизель, и мне это не нравится. Мы с тобой всегда были открыты друг другу.

– Неужели? – Мой взгляд коснулся его запястий. Его рука дернулась, как будто он боролся с желанием чем-то прикрыться. – Признайся, Зефф, всегда ли ты был честен со мной?

Он напрягся.

– Я не желаю об этом говорить.

Я встала.

– Тогда у тебя нет права совать нос в мои дела!

– Отлично! – взорвался он. – Отлично! Что ты хочешь знать? Что мастер Антониус меня бил? Что подвергал меня всем мыслимым и немыслимым унижениям? Что перевернул мою тоску по дому, по Роще гоблинов, назвав ее постыдным детским капризом, слабостью? Я не мог говорить ни с кем, Лизель. Ни с кем. У меня был Франсуа, и он защищал меня, но не понимал. Не мог понять. Чем больше я отдалялся от дома, тем менее целостным я себя ощущал. Менее реальным. Я был мальчиком, которому следовало бы стыдиться себя, оболочкой, самозванцем, а не человеком. И только когда я играл твою музыку, я чувствовал какую-то связь… с жизнью.

«Отведи нас далеко от Подземного мира – и мы чахнем и блекнем».

Я почувствовала, как от лица отлила кровь. Йозеф это заметил.

– Что? – спросил он. – В чем дело, Лизель?

Станет ли у него на душе спокойнее, если он узнает правду о том, кто он? Или это еще больше отдалит нас друг от друга? Возненавидит ли он меня за то, что я не рассказала ему раньше? Если Йозефу было обидно, что я не поделилась с ним историей про Короля гоблинов, то как он будет злиться на меня за то, что я утаила от него фрагмент его личной истории?

– В чем дело? – повторил он. – Что тебе известно?

– Все дело в том, – прошептала я, – что ты – подменыш.

Его губы побелели. Я ждала, что брат что-нибудь скажет, что-нибудь сделает – что угодно, – но только не того, что будет стоять на месте как вкопанный. Но он был молчалив и неподвижен, как статуя, как будто его снова подменили. Я ненавидела себя за свое решение.

– Зефф? – тихо спросила я. – Поговори со мной, Зефф.

– Как ты могла, – произнес брат чужим голосом, и впервые в жизни я почувствовала, что совсем его не знаю.

– Зефф, я…

– Не нужно. – Он вскинул руки, продолжая сжимать в них смычок и скрипку. – Не нужно.

– Прости. – Мне бы хотелось, чтобы эти слова не звучали так нелепо.

– Не хочу ничего слышать.

– Зефф…

– Прекрати меня так называть!

Глубина его страдания заставила меня пошатнуться. Йозеф отбросил в сторону свой инструмент, вишневое деревянное тело скрипки с грохотом и звоном опустилось на мраморный пол, и шейка оторвалась от корпуса. Я вскрикнула, но вскоре за ней последовал и смычок.

– Йозеф, пожалуйста…

– Я не он! – вскричал он. – Йозефа нет! И никогда не было! – Он смотрел на меня с диким, звериным выражением лица, зрачки его глаз расширились и затопили голубизну бездонной чернотой. Стали глазами гоблинов. – Кто я? – Дикий крик вырвался из его груди. – Кто я?

– Йозеф, я…

Но прежде чем я смогла что-то ему сказать, чем-то его успокоить, мой брат развернулся и ушел, растворившись среди кустов.

У подменыша не было имени и никого, кто бы мог позвать его домой.

Он убежал из бального зала в лес, оставив свою сестру, свое прошлое и свое имя позади. Йозеф. Это имя принадлежало другому мальчику, другому сыну, другому человеку, и носить это имя было для него нестерпимо. Раны на запястьях кололись и чесались, и ему хотелось погрузить пальцы в шрамы и сорвать с себя кожу, волосы, вырвать глаза мальчика, которого не было.

Его не было.

Подменыш обнаружил, что стоит на ковре из ярко-красных маков, которые вились вокруг его ног, как кошка вокруг ног хозяина. «Пойдем с нами, безымянный, – ворковали они. – Вернись к нам».

Подняв глаза, он увидел, как на фоне коричнево-серо-зеленой природы поздней зимы как пятна краски появляются шарики алого, малинового и бордового и как эта кровавая река пронзает лес и взбирается на холм.

«Идем же, – настаивал шепот. – Идем».

Он не спрашивал, куда и почему. Графиня сказала, что эти невероятные цветы – души потерянных, последнее смертное наследие тех, кого забрала Дикая Охота. Они вели его домой, обратно в Подземный мир.

Подменыш ступил на тропу из маков и пошел по ней.

Он слышал, как сестра позади него окликает его по имени – нет, по имени ее брата, – но не обращал на нее внимания. Йозеф ушел; его никогда и не существовало. Пустота в самом центре его души, наконец, обрела смысл. На протяжении долгих лет он думал, что в нем что-то не так, что его неспособность испытывать глубокие чувства к кому-либо является признаком порока, изъяна, что это какой-то брак. Родные или люди, в жилах которых текла его кровь, были ему небезразличны. Он с симпатией относился к своей бабушке и к ее рассказам, уважал свою мать и ее тяжкий труд, боялся своего отца и перепадов его настроения и с нежностью относился к сестрам. Возможно, подменыш даже испытывал любовь, особенно к Лизель, насколько он понимал это чувство.

Любовь. Он подумал о Франсуа и ждал, что чувство вины вот-вот скрутит его живот. Подменыш представил себе лицо своего спутника – темные глаза, густые ресницы, теплая кожа, пухлые губы. Лицо, пробуждавшее что-то глубоко внутри него, лицо, на которое ему хотелось смотреть снова и снова. Подменыш знал, что Франсуа красив, но его привлекала вовсе не внешность его спутника, а чувство безопасности, которое он в нем находил. Он всегда предпочитал тени свету, а любовь Франсуа была закатом, в котором он мог укрыться.

Но с тех пор как он прибыл в Сновин, лицо его возлюбленного все реже и реже всплывало в памяти. Оттенок кожи Франсуа, аромат его одеколона и тембр голоса ускользали, как будто его спутник исчезал в облаке тумана. Возлюбленный. Это было единственное слово, которое приходило на ум подменышу, когда он думал о Франсуа, потому что он не знал других слов для обозначения нежности внутри него, желания защищать, обнимать, целовать. Но подменыш знал, что его любовь отличается от любви Франсуа, поскольку потребность прикасаться отсутствовала, а жар страсти был холодным.

«Я люблю тебя», – сказал он чернокожему юноше.

И это было правдой. Подменыш любил – так, как умел.

Учащенно дыша, юноша продолжал карабкаться на холмы позади Сновин-холла по узкой и крутой тропинке. Маки не прекращали своего шепота, своего пения. Они все молили и взывали к нему: «торопись, торопись». Он не знал причины этой спешки, но расценивал ее как призыв к свободе, предлог, причину для бегства. Подменышу было все равно, куда бежать, – главное, бежать.

Он с изумлением заметил, что тропинка перешла в широкую аллею. Маки привели его к скалистому выступу над сияющим озером с высокими крутыми берегами. Когда он посмотрел вниз в аквамариновые воды, у него закружилась голова, как если бы он смотрел вверх, на небо, в не вниз, в водные глубины. Подменыш увидел внизу свое отражение, бледное лицо с выдающимися скулами, и это лицо смотрело на него, обнажив в ухмылке острые зубы.

Подменыш прикоснулся к этому лицу, подумав, что вдруг после того, как он узнал о своей истинной природе, его черты изменились. Всю свою жизнь – жизнь Йозефа – он знал, что у него золотистые волосы и голубые глаза. Но у юноши, смотревшего на него из озера, были волосы цвета нечесаного хлопка, а глаза обсидианово-черные. Однако лицо было точно его: тот же нос, уши, щеки, подбородок.

– Кто ты? – прошептал подменыш.

Отражение улыбнулось.

– Я – это ты, – ответило оно.

– А кто я такой? – спросил подменыш.

– Потерянный, – ответило отражение.

Потерянный. Это слово эхом отдалось в пустоте внутри подменыша.

– Как мне сделать так, чтобы меня нашли? – спросил он у своего отражения.

Юноша в озере не ответил, но потянулся к поверхности, а Йозеф заметил, что и сам тянется к зеркальному миру.

– Возвращайся ко мне, – сказало отражение. – Возвращайся к нам.

И Йозеф стал падать, вниз, вниз и вниз, в Подземный мир.

Интермеццо. В этот мир-наоборот

Забытье

Я прождала на мгновение дольше, чем было нужно, и лишь потом бросилась следом за братом.

– Йозеф! – кричала я. – Зефф!

Весь Сновин-холл звенел, отражая эхом мои крики, когда я бежала по бальному залу за братом, но ответом мне было лишь испуганное птичье пение. Йозеф исчез, растворился, ушел под землю, и я не знала, как ему удалось убежать так быстро и так далеко. В спутанных виноградных лозах и переросших сорняках не осталось никаких следов, никакого свидетельства вторжения или бегства. Ничего – только сорванные лепестки маков, раскиданные под ногами, как капли крови.

– Зефф! – снова позвала я. – Зефф!

– Фройляйн? – Я резко обернулась и увидела, что позади меня стоит встревоженная Нина. – В порядке?

Последнее, что мне нужно было в тот момент – так это необходимость выносить чье-либо присутствие, сохранять на лице маску вежливости или спокойствия. Я не была ни вежлива, ни спокойна, во мне кипела и бурлила ярость из-за того, что я вынуждена держать перед ней лицо. Кто заметит? Кому какое дело? В худшем случае Нина вернулась бы к графу и графине и рассказала им, что я грубая, необщительная и нервная. Но все же я не хотела пугать ее своей чудовищностью и водоворотом чувств, грозившим поглотить не только меня, но и целый мир.

– Да, – сказала я, через силу улыбаясь. Уголки моих губ дернулись и скривились, и я почувствовала, что губы выглядят так, будто я вот-вот зарычу. – Все в порядке. Спасибо, Нина.

Судя по всему, экономку это не успокоило. Тревога на ее лице стала еще более явной.

– В порядке? – повторила она, затем что-то бегло произнесла на богемском, чего я не поняла, и сопроводила это жестами, которые мне было не под силу расшифровать.

– Да! – рявкнула я. – В порядке! Я в порядке.

Я почувствовала, как в глубине глаз скапливается давящий комок гнева и разочарования, как нарастает головная боль. Я устала держать на поводу дикую бестию, жившую внутри меня, и испытывала большой соблазн отпустить ее, спустить псов мании и безрассудства, но на ее лице отразилось странное сочувствие. Ее участия я хотела меньше всего и почувствовала как к горлу подступает тошнота.

– Идем, – позвала она. – Я тебе покажу.

– Я пойду лишь в том случае, если это касается моего брата, – резко ответила я. Пусть моих слов она не понимает, но по тону точно все поймет.

– Идем, – повторила Нина. Она говорила твердо, по-матерински, и я подчинилась.

Экономка отвела меня обратно в бальный зал и осторожно подобрала кусочки скрипки Йозефа, которую он швырнул на пол. Частичка меня – та часть, которая не затонула в глубинах ненависти к самой себе и отчаяния, – скорбела по утрате такого инструмента. Дело было не только в том, что это была прекрасная Del Gesu: она пережила и долгие годы, в течение которых ее носили, трепали и ею пользовались, и то, что папа постоянно закладывал ее герру Касселю с целью выручить деньги на выпивку. Экономка протянула мне скрипку, держа шейку в одной руке, а корпус в другой. Я покачала головой: я не знала, можно ли ее спасти.

Нина сурово взглянула на меня, как будто я тупица. Я почувствовала, что со мной обращается как с капризным ребенком женщина, которую я не знаю и которой ничем не обязана. Я вновь покачала головой, но она хмыкнула, взяла шейку сломанной скрипки и мягко сняла головку.

Орнаментальные головки встречались нечасто, и украшение конкретно этого инструмента было вырезано в форме женщины. Нина вложила украшение в мою ладонь, и я сжала фигуру пальцами. Рот женщины был открыт в бесконечной песне, но под определенным углом она выглядела так, будто кричит от радости… или от ужаса. С каждым прошедшим днем я узнавала все больше о том, что черта, разделяющая эти эмоции, тоньше, чем самая острая бритва.

– Спасибо, – прошептала я. Я сказала это скорее для того, чтобы побыстрее избавиться от Нины, нежели из искреннего чувства благодарности.

– В порядке? – повторила она.

Нет, я была не в порядке. Я не была уверена, что вообще когда-либо буду в порядке.

Экономка смотрела на меня с осторожностью, как будто я была хрупкой китайской пастушкой на краю полки. Я выдавила из себя еще одну улыбку, и на этот раз не потрудилась проглотить вырвавшееся из горла рычание. Она поняла намек и удалилась.

Я посмотрела через разбитые окна бального зала. Нужно было пойти вслед за братом. Нужно было попробовать его найти. Нужно было искать его до тех пор, пока в глазах не потемнеет, а горло не охрипнет. Потому что я боялась. За него и его. Того, что он мог сотворить. Со мной, но прежде всего с собой. Нужно было, нужно было…

Но я этого не сделала.

Я погрязла в зыбучих песках собственного разума, оживляя в памяти каждую ошибку, которую совершила по отношению к Йозефу. За одной оплошностью следовала другая, и очередная – длинная цепь по пути обратно в наше детство. Нужно было защитить его от папы. Нужно было понять, каким несчастным делают его наши ожидания. Нужно было привести его домой в Рощу гоблинов в тот самый момент, когда я поняла, что это его убивает.

Нужно было сказать ему, что он – подменыш.

Чем раньше, тем лучше. Правда о природе Йозефа была не моим секретом, чтобы хранить его, и все же я это делала. Я не хотела говорить ему, потому что… потому что в глубине души знала, что потеряю его. Он возненавидит меня за то, что я ему не сказала, и чем дольше я скрывала от него правду, тем больше он ненавидел меня за мой эгоизм. Я давно уже скрывала правду не ради блага Йозефа – а ради собственного спокойствия.

Беспокоилась ли я, что он убежит в Подземный мир? Знал ли он вообще, как это делается? Знала ли я, как это делается? Меня охватила внезапная, яростная, непостижимая злость. К Подземному миру. К Королю гоблинов. Ко всему странному, необычному и зловещему, что не давало мне покоя всю жизнь. Если бы я была нормальной, если бы я была обычной, ничего этого не случилось бы. Я бы не оказалась в ловушке в доме безумцев и мечтателей с преследующим меня дьявольским войском, потому что я бы не была Лизель. Не была бы мною.

Мне хотелось кричать и крушить все вокруг, как делают маленькие дети; руки чесались от сдерживаемого разочарования. В такие времена я обычно бежала к клавиру и выплескивала эмоции в клавиши, упиваясь какофонией диссонанса. Я шумела намеренно и целенаправленно, чтобы звуком излить свою варварскую, неукрощенную сущность в пустоту. Сейчас мне хотелось этого больше, чем когда-либо.

«Ваша музыка создает мост между мирами».

Я не делала этого с тех самых пор, как приехала в Сновин-холл. Не играла. Не сочиняла музыку. Какое-то время я считала, что мое молчание вызвано страхом возмездия, страхом перед тем, что моя сила может сотворить с материей мира. Но, возможно, моя сдержанность являлась лишь следствием нежелания. Мне так хотелось оставить эту часть себя позади. Часть, которая вошла в Подземный мир. Часть, которая вышла замуж – и любила – Короля гоблинов. Я была так сосредоточена на том, чтобы быть одинокой Элизабет, что не подумала о том, что значит быть цельной Элизабет.

А это означало принять свое прошлое так же, как и неопределенное будущее. Я была настолько полна решимости не погрязнуть в своем несчастье, что сделала себя одинокой. Я оттолкнула воспоминания, и чувства, и связь не только с Королем гоблинов, но и с собой. Я скорбела, но не позволяла себе горевать. Не позволяла себе чувствовать.

«Не думай. Чувствуй».

Решимость и стремление вернулись, а с ними пришло желание. Желание выразить себя, желание удовлетворения, саморазрушения. Я подошла к клавесину в галерее музыкантов и села на табурет. Клавиши были покрыты многолетним – за несколько десятилетий, возможно, – слоем пыли, но струны все еще были настроены. Я прошлась пальцами по клавишам, выжимая аккорды и фразы из струн и щипкового механизма. Соната Брачной ночи уже долгое время лежала незавершенная, потому что я не знала, чем закончилась история. Но теперь я поняла: я не знала этого потому, что не подпускала к себе свои собственные эмоции – к своей музыке, к Королю гоблинов, но прежде всего к себе самой.

Соната Брачной ночи была обо мне. О моих чувствах. Гнев, ярость, разочарование наполняли первую часть произведения. Страсть, нежность, привязанность и надежда – вторую часть.

Ненависть – третью.

Ненависть и отвращение к себе.

Я знала, что делать дальше. Играть. Сочинять. Вскрыть себе вены, позволив музыке излиться на клавиши.

Открыть завесу между мирами.

Мне следовало бояться. Мне следовало быть осторожной. Но я была ящиком Пандоры, заполненным отчаянием и безрассудством. Однажды открыв, меня уже невозможно было закрыть. Я беспокоилась обо всем и ни о чем и ничего не жаждала так страстно, как забвения. Если выпивка была пороком моего отца, то Король гоблинов и Подземный мир – моими пороками.

Я ждала призрачного стенания его скрипки.

Ждать пришлось недолго.

Через зеркало, через стекло, через завесу между мирами пробился высокий, тонкий голос поющих струн. Я позвала, и он откликнулся. В горле застряли рыдания – и от облегчения, и от страха. Мне хотелось услышать его, увидеть, прикоснуться к нему, обнять и никогда не выпускать из объятий, и мысль о том, что когда-нибудь я снова смогу это сделать, поглотила меня всю. Я ощущала вес этого освобождения до самых кончиков пальцев, запуская руки в клавиши инструмента.

С надеждой пришла неуверенность. Неуверенность или сожаление, поскольку вместе с появлением Короля гоблинов бальный зал наводнил пьянящий аромат хвои, льда и суглинка.

Барьер был тонок, но продолжал истончаться, пока не исчез вовсе.

Я подняла глаза от клавиатуры и увидела тысячи Лизель, сидящих за тысячью инструментов, которые смотрели на меня из разбитых зеркальных панелей в галерее музыкантов.

Из всех панелей, кроме одной.

– Будь, ты, со мной, – сказала я.

Эрлькёниг улыбнулся.

Юноша-аскет стоит передо мной, сжимая в руках скрипку. Любимые, знакомые глаза разного цвета излучают мягкость, и меня пронзает такое желание, что я думаю, что умру. Руки дрожат, когда я нажимаю на клавиши, не заботясь больше о том, какие ноты я выбираю и какие мелодии наигрывает Король гоблинов.

– Будь, ты, со мной, – повторяю я.

Он опускает скрипку и смычок. Музыка продолжается, непрерывное остинато[41], состоящее из да, пожалуйста, да, пожалуйста.

– Будь, ты, со мной, – повторяю я и встаю из-за клавесины.

Король гоблинов поднимает руку и нажимает на потрескавшееся стекло. Я подхожу к отражению и встречаюсь с ним ладонь к ладони, осколки серебра вонзаются мне в кожу. Я радостно встречаю боль, острый укол сожаления и страсти. Да, это забвение. Это и рай, и ад.

Наши пальцы обвиваются, когда мы проникаем сквозь завесу и пустоту. Его прикосновение холодное, сухое, но от него меня бросает в дрожь, которая пробирает меня до костей. Я притягиваю его к себе, и он не сопротивляется, переходя из отражения к реальности. Я раскрываю объятия, и он входит в них, принося с собой аромат спящей зелени, земли, корней, скал, и легкий, невероятный аромат персиков. Запах Подземного мира окружает меня, и я погружаюсь в лихорадочный сон. Бальный зал плывет и мерцает, мир отделяется от меня завесой воды и пламени, и я теряюсь.

– Забери меня, – шепчу я. – Забери меня обратно.

Глаза Короля гоблинов, один серый, другой зеленый, вспыхивают белым и синим, а зрачки сужаются и превращаются в крошечное черное пятно. Уголки его губ поднимаются, они близко – так близко – к моим губам.

Как пожелаешь, дорогая.

Как пожелаешь.

Дыхание, вдох, поцелуй, и мы встречаемся.

По мне пробегает ледяная дрожь, холод разрезает тело пополам. Его пальцы оставляют на моей коже следы из инея, и я уже не знаю, от чего погибаю – от огня или от мороза. Чернильная темнота черными завитками поднимается по моим рукам и ногам, и я ощущаю на языке тошнотворно-сладкую горечь опиума – или крови. Прежде мне никогда не становилось от этого так больно, ни внутри, ни снаружи. Мне не следовало этого хотеть. Не следовало этого жаждать.

Но я хочу.

Meine Königin[42].

Он называет меня своей королевой, и я пью его слова, и они наполняют меня и снаружи, и изнутри. Руки Короля гоблинов находят швы моего платья, и я чувствую, как ленты моего корсета с треском развязываются и, замерзшие, падают на пол.

– Mein Herr, – со вздохом произношу я. Я возбуждена и напугана, я ликую и боюсь, а по щекам текут слезы. Я рыдаю и дрожу, но Король гоблинов сжимает меня еще крепче, как будто только он один может не позволить мне распасться.

– Нет, – шепчу я. – Разбей меня. Позволь мне распасться на части.

Накажи меня. Разрушь меня. Позволь мне пострадать от последствий того, что я жалкая и подлая. Я была уже не цельной Элизабет, а уничтоженной. В грубом прикосновении Короля гоблинов больше нет нежности, и оно оставляет меня в руинах. Я ненавидела себя достаточно сильно, чтобы оказаться стертой из существования и из памяти, и я сильнее прижимаюсь к его острым краям. Я не заслуживаю, чтобы меня помнили. Я не заслуживаю, чтобы меня любили.

Руки сами обвиваются вокруг моей шеи, клетка из костей как хомут, и он объявляет меня своей собственностью. Губы Короля гоблинов растягиваются в дикой ухмылке, кончики зубов сверкают в лучах света как волчьи клыки. Мне не следовало убегать из Подземного мира. Мне не следовало ранить брата. Мне не следовало обрекать мир на погибель. Да, пожалуйста, да. Я – грешница, злодейка, негодяйка. Я ничего не стою, я – самая презренная из женщин.

Элизабет.

Голос Короля гоблинов изменился, в нем сквозит отчаянная настойчивость, которая только будоражит мою кровь. Я слышу, как мой пульс бьется везде – в ушах, горле, в запястьях, в груди и бедрах – беспрерывный ритм, отдающийся эхом в моем теле. Он задает темп нашей встрече, но я чувствую, как Король гоблинов на мгновение останавливается, нервничает, сопротивляется.

Элизабет, пожалуйста.

Треск и хруст то ли веток, то ли костей, и его пальцы сжимаются и скрючиваются. Слишком много суставов в пальцах Короля гоблинов, слишком мало цвета в его глазах. Я смотрю в эти глаза, один сине-белый, другой серо-зеленый, когда вижу, как у чудовища в моих объятиях появляется лицо мужчины.

Элизабет.

Меня останавливает мольба в его голосе, а не опасность, затаившаяся в глазах, полных смерти и льда. Я держу их обоих, моего юношу-аскета и Владыку Зла, и они и являются одним целым, и не являются.

Эрлькёниг улыбается.

Король гоблинов кричит.

Я с криком отталкиваю его прочь, но я зажата в его объятиях – мои юбки разорваны в клочья, корсет спадает с плеч. Эрлькёниг смеется беззвучно, страшно, и у меня в ушах трещат перепонки под давлением этого смеха.

«Я поймал тебя, Королева гоблинов. Ты моя».

Элизабет!

С чудовищным усилием мой юноша-аскет овладевает собой и выпускает меня из своих тисков.

«Иди! Беги!»

Он отступает назад, в окно между мирами, обратно в отражение, обратно в Подземный мир.

– Mein Herr! – кричу я, ударяя по разбитому зеркалу голыми кулаками. Мои ладони оставляют на стекле кровавые подтеки, но как бы я ни умоляла и ни просила, Король гоблинов не возвращается. Мои крики становятся такими же раздробленными, как панели в бальном зале, переломанными и преломленными в вывернутых вверх тормашками руинах моего разума.

«Беги», – и не остается ничего, кроме эха его шепота.

Теперь он принадлежит Эрлькёнигу

– Фройляйн? Фройляйн!

Я почувствовала на плечах пару чьих-то рук и стала брыкаться и шипеть, как охваченная паникой кошка. Мой удар пришелся во что-то мягкое, и приглушенное ворчание наполнило мой слух, когда чьи-то сильные руки сжали мои запястья.

– Фройляйн? – повторил голос, сдерживая мои конвульсии. – Дорогая, все хорошо, вы в порядке. Вы в безопасности. – Эти слова повторялись снова и снова, так тихо и так успокаивающе, что все мои отчаявшиеся фрагменты соединились в единое целое.

Сквозь дымку страха и безумия я разглядела чье-то озабоченное лицо. Круглое, розовощекое, с яркими черными глазками-бусинками и кучерявыми, со стальным отливом усами.

Граф.

– Нина! Принеси юной леди попить. Чай или чего-нибудь покрепче.

Я заметила экономку, стоявшую за спиной моего хозяина с взволнованным выражением на широком лице. Ее темные глаза расширились при виде крови, стекавшей по разбитым зеркальным панелям, и она подняла руки и прикрыла передником рот.

– Нина! – Граф повторил свою просьбу на богемском, и экономка прислушалась. Она быстро поклонилась и со всех ног бросилась вон из комнаты.

– С вами все в порядке? – Граф смотрел на мое лицо, на щеки с пятнами крови, на опухшие глаза и нечесаные волосы. Затем он заметил развязанный лиф, порванные в клочья юбки и красные синяки на руках. – Что произошло?

Во мне не осталось больше никаких сил и никакого достоинства, чтобы его потерять, но даже в таком состоянии я была готова держать рот на замке, пряча свое помешательство от своего хозяина. Однако ничто не разбивало мою броню так быстро, как сострадание и доброта, и вскоре из меня вылилось описание каждого моего дня со всеми подробностями – я все это выплюнула. Щель в моих доспехах превратилась в брешь, я стала открыта и ранима, и мне было все равно. Граф слушал молча, не перебивая. Я торопливо и сбивчиво рассказала о своей ссоре с Йозефом, о чувстве вины и беспечном равнодушии ко всему, кроме самой себя, жалкой, никчемной и эгоистичной, о своей голодной страсти к Королю гоблинов, о страхе стать обузой – потому что кто сможет выдержать вес моей отвратительной души с сопровождающими ее манией и безумием? Я рассказала ему обо всем и ни о чем, не в силах собрать свои мысли и придать им хотя бы видимость порядка.

Нина вернулась с подносом, нагруженным всем необходимым для чая, и с маленьким флаконом с темной коричневатой жидкостью. Граф усадил меня обратно на банкетку возле клавесины и отпустил экономку, а чай налил мне сам.

– Что это? – спросила я, остановив его прежде, чем он успел наклонить над чашкой пузырек с неизвестным раствором.

– Опиум, – ответил граф. Заметив выражение ужаса на моем лице, он поставил пузырек на стол и передал мне чай без добавок. – Я не хочу вам навредить, фройляйн. Клянусь жизнью моего брата Людвига.

Я остановилась, сделав глоток.

– Вашего брата?

Он кивнул.

– Ага. Моего брата-близнеца. Я был старше его на семь минут.

Я поставила чашку. В глазах графа сквозила печаль, голос был наполнен смирением, хотя его плечи подались вперед и стали напряженными от невыраженного чувства. Он был старшим братом-близнецом. Я почувствовала, что мы с ним понимаем, что это такое – ответственность и обида старших детей.

Я нахмурилась.

– Был?

В этот момент граф понял мой вопрос.

– О. – Он подошел к подносу, чтобы налить чаю и себе, но Нина принесла только один прибор. Тогда он принялся крутить в руке флакончик с опиумом. – Да. Он умер, когда нам было по двадцать лет.

– Мне жаль, – мягко сказала я.

Граф печально кивнул.

– Вы понимаете, фройляйн. Ведь и вас тоже одновременно и радует, и раздражает необходимость брать на себя обязательства перед младшими братьями и сестрами. Вы считаете своим долгом охранять жизни и сердца своих младших братьев и сестер, какими бы неблагодарными они ни были. Хотя Людвиг был моим близнецом, я родился первым, и от меня ждали, что после смерти отца я стану следующим графом Прохазкой унд цу Сновин. Однако заботиться о нем – это был мой долг.

Я снова взяла чашку и осторожно отпила. Чай был с ромашкой, и только с ромашкой. Я сделала еще несколько глотков.

– Я не справился. – Граф рассматривал зажатую в ладони настойку опиума. – Я не справился со своей обязанностью, а расплатился за это Людвиг.

Как Йозеф. Я протянула руку и прикоснулась к рукаву графа. Он меня не заметил.

– Мой брат, он был… особенным, – медленно продолжал он. – Заколдованным, как сказали бы в давние времена. Он был то зорким и проницательным, то вдруг впадал в бред и забытье. Он мог видеть гоблинов, фей и эльфов, и я вечно завидовал его дару. И хотя мои родные всегда были сторожевыми псами, несущими караульную службу на пороге между Подземным миром и верхним, очень мало кто из Прохазок – если вообще таковые имелись – имел отношение к этой магии.

– Что вы имеете в виду?

Граф открыл флакончик с опиумом. Я посмотрела на него с подозрением, но хозяин поднес его к губам и выпил. Я замерла, подумав о том, не должна ли я его спасти в случае, если он вдруг решил отравиться. Я не была врачом, но, по моему мнению, употребление такой дозы неминуемо привело бы к отравлению. Вытерев губы, граф положил пустой пузырек в карман и повернулся ко мне. Его темные глаза стали огромными и блестящими, как будто влажными от белладонны.

– Мы – обыкновенные, мирские люди, – сказал он. – Возможно, это божий промысел, а может быть, судьба. Вероятно, требуется определенный склад ума, чтобы противостоять навевающей безумие сверхъестественности Сновина, но мои родные всегда являлись сенешалями и управляющими линии первой Королевы гоблинов.

– Храброй девы, – сказала я.

Его губы скривились в улыбку человека, ненавидящего самого себя.

– Так вы ее называете? У вас странное понятие о храбрости, фройляйн. Если под храбростью вы подразумеваете бойню, тогда я склонен с вами согласиться.

Я догадалась, что он говорит не о знаменитой предшественнице своей жены.

– Знаете ли вы, чего это стоит – избежать Древних законов навсегда? – спросил граф. Он с трудом выдавливал слова через слипающиеся губы, как будто боролся с импульсами своего тела, вынуждающими его умолкнуть.

– Графиня сказала, что в ее родословной заключена Древняя зашита, – медленно произнесла я. Нервная дрожь сбегала по моему позвоночнику, я посмотрела на выходы из бального зала и подумала, не позвать ли мне Нину сейчас. – Из-за того, что сделала первая Королева гоблинов, когда ушла. – Я нахмурилась. – Но она так и не сказала, что это было.

А теперь я уже и не надеялась, что она когда-либо скажет.

Граф рассмеялся, но его смех получился горьким и хриплым.

– О, дитя, – сказал он, и в его голосе я уловила искреннюю жалость. – Ничто не достается нам просто так. Жизнь за жизнь. Смерть за весну. Вы это знаете.

Я знала. Нервная дрожь превратилась в поток страха. Я вспомнила свой разговор с графиней во время нашей экскурсии по древнему монастырю, и то, как Древние законы наказали первого Короля гоблинов за то, что он ее отпустил. Как храбрая дева вернулась в Подземный мир, чтобы спасти его, найдя его имя и освободив. Я подумала о своем юноше-аскете, об этих глазах, которые я так хорошо знала и которые так легко становились холодными и темными, как ночь. Даже если бы я нашла его имя и открыла его душу, там был мужчина, которого я любила, и чудовище, которого я страстно желала. Я не знала, как освободить одного, не потеряв другого.

– Людвиг был хорошим близнецом, – вдруг сказал граф. Я удивилась столь внезапной смене темы разговора. – Хорошим братом, чистым. Кто-то называл его зачарованным, но находились люди, еще более подлые и гнусные, кто называл его просто тупоголовым. Сумасшедшим.

Мне не нравилось направление, в котором двигался наш разговор, но мой хозяин продолжал, не глядя в мою сторону и устремив взгляд прямо перед собой, как будто смотрел на что-то не снаружи, а внутри себя.

– В былые времена нас было больше, – сказал он. – Тех, кто составлял собственность Эрлькёнига. Но наука и разум истончили наши ряды, и теперь остались лишь безумные, дикие и верные. Даже мои родственники, несмотря на свой священный долг охранять барьеры между мирами, допустили разрушение и распад Сновина. Как вы видите, другого никого не было. Никого, кто мог бы заплатить цену.

– Какую цену?

Он бросил на меня тяжелый взгляд, несмотря на текущий в его жилах опиум. Несмотря на опиумные видения и маковое молоко, граф по-прежнему был со мной, все еще с ясной головой, все еще осознающий окружающую обстановку. Слишком осознающий. Я начала понимать, зачем он употребил наркотик. Тяжесть веры была слишком невыносима, чтобы он мог нести ее в одиночку.

– Кровь невинных.

– Что? – переспросила я.

Медленная, сентиментальная улыбка начала расплываться по лицу графа, как кровь в стакане воды.

– Елена рассказала вам о Древней защите у тех, кто связан с ней кровными узами. Кровь является частью этой защиты. Но не ее кровь. Дикая Охота и Древние законы до сих пор считают ее аномалией, отклонением, ошибкой. Первая Королева гоблинов сжульничала и лишила их не только надлежащей жертвы, но и самого Эрлькёнига. В наказание они преследовали бы ее и ее родных до конца времен, если бы она не заплатила кровью.

Ответ забрезжил во мне, неизбежный и неумолимый, но я не хотела его признавать. Не сейчас. Не сейчас.

– Чьей кровью? – прошептала я.

Граф вытащил из кармана флакон из-под опиума, хотя он был пуст. Он посмотрел на него с жадностью в поисках забвения, которое все не наступало.

– Тогда это было проще, – пробормотал он. – Проще, потому что тогда еще имелись те, кто выставлял дары из хлеба и молока для гоблинов и фей. Было проще, когда умами владели предрассудки, а не наука. Верные были легкой добычей.

С нарастающим ужасом я вспомнила предупреждение Кете, данное мне через зеркало. Кровь Верных, отданная против воли, способна закрыть границу между мирами.

Я подумала о поле маков на пространствах Сновин-холла. Души украденных Охотой, сказала сестра. Души Верных.

Души тех, кого принесли в жертву.

– Но время шло, и Верные стали мудрыми и осознали наши пути, – продолжал граф. – И спустились под землю. Нет, – хихикнул он, – не в царство Короля гоблинов, а в землю. В лисьи норы, через теневые тропы, во мрак. И тогда, – едва слышно произнес он, – мы обратились к нашим родным.

Кровь застыла в жилах.

– Людвиг?

Его глаза с расширенными зрачками поймали мой взгляд.

– В конце концов, он был собственностью Эрлькёнига.

Я распахнула рот и поднесла руки к губам, заглушая вздох ужаса. «Помнишь рассказы о юной девушке, которую они взяли под свою опеку?»

– И… Аделаиду? – я с трудом сглотнула. – Девушка, которая умерла… она правда была вашей дочерью?

Граф все вертел и вертел в руке пустой флакон. Он не мог ответить, а это уже был ответ.

– Как она умерла? – спросила я.

– Утонула, – прошептал граф. – В озере Лорелеи. Ты же знаешь, они всегда возвращаются. Подменыши.

Я остолбенела от изумления.

– Подменыши?

Он покачал головой.

– Она была таким красивым ребенком, – напевал он сам себе. – Таким прекрасным младенцем. И вот она ушла. Муха-однодневка. Мы с Еленой пытались ее спасти. Пытались сохранить ее цельной. Но ей в итоге захотелось вернуться домой.

Йозеф.

– Мне нужно идти, – сказала я, в панике поднимаясь со стула. – Мне нужно найти брата. Я должна спасти Йозефа.

– Ты ничего не сможешь для него сделать, – грустно сказал граф мне вслед. – Теперь он принадлежит Эрлькёнигу.

Конец храброй девы

Я знала, куда пошел Йозеф. Его, как и меня, всегда притягивало все странное, чудное и дикое. Озеро Лорелеи было порогом, порталом, одним из священных мест, где встречались Подземный и верхний миры. Это то место, куда бы пошла я. Это то место, куда я направилась после того, как графиня поведала мне жуткую историю своей семьи.

Я помчалась в свои покои, чтобы забрать компас графа, который так и не вернула ему. Он утверждал, что тот обеспечит мне хотя бы какую-то защиту от Дикой Охоты, но теперь я видела, что величайшая опасность исходила не от дьявольского войска, а от моих так называемых хозяина и хозяйки. Моих благодетелей, моих захватчиков. Охота всегда беспокоила меня меньше всего – она была симптомом, а не болезнью. Болезнью была я. Я нарушила равновесие, я уничтожила Короля гоблинов, я предала своего брата и выпустила Древние законы в мир.

И теперь мне предстояло все исправить.

Вернувшись в свои комнаты, я обнаружила, что компаса нигде нет. Я могла поклясться, что оставила его на туалетном столике, но когда вернулась, его там не было. Я перевернула все шкафы и буфет, перетряхнула все сундучки с драгоценностями и туалетный столик, но так и не нашла его.

– Ищете вот это?

Я обернулась и увидела графиню. Она стояла за моей спиной, держа в руке компас супруга. Я окаменела. Ее зеленые глаза сияли полуулыбкой, острой и пронзительной. Ей удалось бесшумно прокрасться мимо меня, несмотря на больную ногу, или – подумала я, содрогнувшись, – она где-то затаилась и пряталась в моих комнатах, ожидая моего появления.

– Мне захотелось прогуляться по землям поместья. – Я ненавидела свой голос, который дрожал и трепетал, а мои чувства и эмоции неизменно выдавали всякую ложь, какую бы я ни произносила. – Я не хотела бы потеряться.

– Несомненно, к этому моменту вы уже освоились в Сновине, – возразила графиня.

Я улыбнулась, но вряд ли улыбка заиграла в моих глазах.

– Не уверена, что я когда-либо смогу привыкнуть к Сновину и к его законам.

Она прищурилась.

– Не сможете… или не захотите?

Я не ответила. Графиня вздохнула и с каким-то усталым сочувствием покачала головой.

– Я заметила, что Отто снова был у тебя.

– Как вы можете быть настолько бесцеремонной? Все эти невинные жизни? Ради чего? Чтобы избежать судьбы ваших предков? Как вы можете быть такой эгоистичной?

– Как могла ты? – спросила она, сверкая глазами и, хромая, проковыляла вперед. – Подумай, Элизабет. Само наше существование – это отвращение к Древним законам. Тот факт, что мы приходим в верхний мир, означает, что Дикая Охота неотступно следует по пятам не только за нами, но и за теми, кого мы любим. И не только за теми, кого мы любим, но и за всеми остальными, кто хорош, велик и талантлив, поскольку плоды Подземного мира – это искусство, гений и страсть. Ты бы лишила мир таких даров, Элизабет? Может ли одна жизнь значить больше, чем жизни тысяч людей?

– Может, если это ваша жизнь, – парировала я. – И моя.

– Что вы собирались сделать, мадемуазель? – спросила графиня. – Что вы намеревались сделать, добравшись до озера Лорелеи? Броситься в его изумрудные глубины?

Честно говоря, так далеко я еще не загадывала. Моей единственной целью было догнать брата прежде, чем с ним случится что-нибудь ужасное, прежде чем он навсегда окажется потерян для меня. Для Подземного мира, для смерти.

Графиня заметила неуверенность на моем лице и наклонилась ко мне ближе. Я хотела отвести взгляд, спрятать выражение лица, но еще меньше я хотела выдать свой страх. Супруги Прохазка не были достойны моего страха. Это были малодушные трусы, и я не испытывала к ним ничего кроме презрения.

– Лучше от этого не станет, вы же знаете, – мягко сказала она. – Если закончится ваша жизнь. Если закончится моя. Мы запятнаны, вы же видите. Наши жертвы бесполезны, потому что у нас не осталось ничего, что можно было бы отдать. Ничего из того, чего хочет Подземный мир. Больше ничего не осталось.

Я ее не слушала. Графиня не могла сказать ничего такого, что заставило бы меня передумать искать брата. Даже если я и не в силах его спасти, будет лучше, если я попытаюсь и потерплю неудачу, чем вообще не стану пытаться. Я стала протискиваться мимо нее, но графиня стояла как скала, опираясь вместо трости о спинку кровати.

– Почему вы решили, что больше не сможете сочинять?

Я молчала.

– Почему кажется, что целого мира слишком мало и одновременно слишком много? Потому, что вы принадлежите и двум мирам, и ни одному из них, Элизабет. Ваш разум и тело здесь, а ваша душа в другом месте. Я почувствовала это, дитя. Я услышала это. Причина, по которой ваша музыка является мостом между Подземным миром и верхним, заключается в вашей изначальной жертве. Вы пожертвовали своей музыкой. Пожертвовали своим талантом, своим гением и своим творчеством в пользу Древних законов, когда пересекли порог в первый раз. Каждый раз, играя, вы пересекаете границу. Это делает вас и цельной, и одновременно расколотой.

Ее слова попали прямо в мое бушующее сердце, прямо в бездну, вертящуюся в центре вихря.

– Откуда… откуда вы это знаете? – хрипло спросила я.

Графиня рассмеялась ярким, веселым смехом, и это было самое отвратительное, что я когда-либо слышала.

– Я знаю это потому, что ваше лицо прозрачнее стекла. Потому что вы не просто выставляете свои чувства напоказ; ваши эмоции руководят вами. – Ее глаза потемнели, и зелень в них стала хрупкой и острой. – Я знаю об этом потому, что моя безответственная прародительница ради самосохранения продала свободу своих детей. Нас бросили, Элизабет. Наказание за наш эгоизм и жадность – сохранять этот цикл, увековечить его.

Я зажала ладонью рот, пытаясь сдержать рыдания. «Особенная Лизель. Избранная Лизель. Тебе всегда хотелось быть необыкновенной, и вот ты ею стала».

– Нет, – процедила я сквозь зубы. – Нет. Я не могу – не хочу – верить, что это моя судьба. Я не стану вредить другим своими бездумными действиями, даже если это означает отдать себя Древним законам.

Графиня вскинула брови.

– Даже будь вы настолько самоотверженны, Элизабет, вы думаете, что ваше возвращение в Подземный мир исправит весь нанесенный вами ущерб? О, дитя. Мы можем двигаться только вперед и не в силах изменить прошлое.

Я подумала о Йозефе. Я подумала о Короле гоблинов.

– Я должна попытаться, – спокойно сказала я.

– И как же вы собираетесь это сделать, дорогая? – спросила графиня. Она держала компас мужа перед собой, и вещица ярко сверкала в лучах заходящего солнца. – Вы вернетесь к озеру Сновин, чтобы… что? Броситься в него? А потом?

Я точно знала, что сделаю потом.

– Я спасу своего брата, – сказала я и вспомнила разноцветные глаза, один серый, другой зеленый, которые поглощает белизна, такая бледная, что кажется почти голубой.

Графиня рассмеялась.

– А потом что? Спасете вашего Короля гоблинов?

Тем самым она озвучила надежды, которые я даже сформулировать не осмеливалась, и это ранило больнее всего, даже больнее презрительного ехидства в ее тоне.

– Я должна попытаться, – повторила я.

– О, дитя, – презрительно усмехнулась графиня. – Если вы полагаете, что вы единственная, кто способен прервать цикл жертвоприношений и измен, то ваша самонадеянность не знает границ.

На задней стенке моего горла стала скапливаться желчь, едкая и горькая.

– Разве первая Королева гоблинов не ушла? – спросила я. – Разве она не вернулась и не вырвала своего Короля гоблинов из тисков Древних законов?

– И как вы думаете, чем она за это заплатила? – парировала графиня.

Я замолчала.

– Жизнь за жизнь, Элизабет. Смерть за урожай. Это она заманила следующего юношу, чтобы он остался там, чтобы стал новым Королем гоблинов. А он в свою очередь вышел затем в мир в поисках невесты, которая бы напомнила ему о жизни смертных, которой его лишили. И в свою очередь этот мужчина навязал свой трон другому юноше, потом еще, и еще другому. Это не закончится, мадемуазель. Только не для нас. Только не для тех, кто является собственностью Эрлькёнига.

Вихрь приближался, воды безумия грозили утопить меня в своих глубинах. Я не могла – не хотела – поддаваться. Я не утону в отчаянии. Если что-то и заставляло меня двигаться дальше – так это моя вера в любовь, любовь Короля гоблинов ко мне и в мою любовь к брату. И к сестре. И к верхнему миру. Я попытаюсь или же полностью потеряю себя.

– Бедная дурочка, – мягко произнесла графиня, увидев выражение моего лица. – Бедная, несчастная дурочка.

Я вырвала компас из ее пальцев.

– Если не хотите мне помочь, – сказала я, – тогда хотя бы не стойте у меня на пути.

Она долго смотрела на меня и ничего не говорила, хотя в ее живых зеленых глазах затаились все слова этого мира. Затем она кивнула и отступила.

– Viel Glück[43], Элизабет, – сказала она, когда я проходила мимо. – Удачи тебе.

Я вышла из дома. Стрелка компаса указывала вперед и прямо на затерянную тропу, вверх по склонам, к таинственному, зеркальному озеру, отражавшему другое небо. Тропа из невероятных маков вспыхнула возле моих ног, колеблясь и шепча на невидимом ветру.

Души тех, кого принесли в жертву. Волоски встали дыбом у меня на руках, как будто приветствуя этот невидимый бриз, когда шепот и бормотание вылились в слова.

«Поспеши, поспеши, – подгоняли меня маки. – Еще не поздно.

Было еще не поздно. Я набралась храбрости и понеслась.

Облака над моей головой были тяжелыми и серыми, нагруженными снегом ранней весны. Жирные, влажные снежинки падали тяжелыми каплями, полудождинками, полульдинками. За спиной я услышала легкий топот копыт. Или же это билось мое объятое тревогой сердце, отбивая неровную дробь страха и радостного возбуждения. Я взбежала на холм, не глядя на тропу и не смотря себе под ноги.

Тропа внезапно проявила коварство – снег превратился в скользкую грязь. Дорожка была такой узкой, что ее ширины едва хватало для одного человека, даже такого невысокого и худого, как я. Один неверный шаг – и я погибну. Эта мысль кувырком пронеслась в голове, и я не смогла воспротивиться желанию заглянуть за обрыв в пропасть. С высокого крутого обрыва просматривалось дно долины, простиравшееся в нескольких сотнях футов подо мной, и я подошла еще ближе и наклонилась еще ниже. Какой-то части меня даже нравилось чувство опасности, нравилось смотреть ей в глаза, нравилось ждать самого ужасного. Я хотела, чтобы острый нож смертности прижался к моему горлу, хотела почувствовать, как заколотится под лезвием пульс. Я никогда не ощущала себя более живой, чем на краю смерти.

Затем выступ, на котором я стояла, обрушился.

В какое-то пронзительное мгновение ясности я подумала, что это, наверное, и есть наилучшее завершение моей судьбы. Потому что как бы я ни старалась нести добро своим любимым и миру, в конечном итоге я всегда спотыкалась о собственную самонадеянность, опрометчивость и манию. Это никогда не позволит мне перейти на следующий уровень. Это разрушит все, к чему бы я ни прикоснулась, несмотря на мои самые лучшие намерения.

Виноградные лозы опутали мои руки и ноги, мертвые кустарники и горные кусты смягчили мое падение. Компас графа полетел вниз, и склоны холмов эхом отразили треск разбитого стекла и металла. Послышалось громкое хрусть, когда что-то сломалось в моем запястье, и эта боль резко отдалась в голове, хотя она и казалась далекой и нереальной. Даже возможности закричать я оказалась лишена – внезапный рывок, не позволивший мне стремительно упасть на дно долины, вырвал дыхание из моего тела. Я целую вечность висела над обрывом, поддерживаемая корнями и виноградными лозами, которые сплелись вокруг моих конечностей, оставленная навеки балансировать между жизнью и смертью.

Затем в расщелине склона холма мелькнули черные, как спинка жука, глазки, длинные тонкие пальцы, ветки и паутина вместо волос.

Веточка.

Ветки ежевики плотнее обхватили меня и медленно, но уверенно потянули обратно на тропу, в безопасное место. Из грязи и камней вырвались руки, как делали тогда, когда я пыталась бежать из Подземного мира, но на этот раз они помогали мне подняться, а не затаскивали вниз.

Меня доставили обратно в надежное место на более низкий выступ, чем тот, с которого я упала. Я немного полежала там, стараясь отдышаться и вернуться обратно в свое тело, обратно в настоящее, к боли в запястье, к грязи, которой пропитались у меня на спине шелк и шерсть, к камушкам, врезающимся в нежные части тела. Мой разум находился одновременно и в прошлом, и в будущем, охватывая все совершенные мною ошибки, все сожаления, все принятые мною решения – и хорошие, и плохие. И я была в шаге от того, чтобы больше никогда ничего не совершить.

Когда я пришла в себя, я была одна.

Может быть, Веточка и гоблинские руки мне привиделись? Дикая боль в запястье вытеснила все посторонние мысли, и я принялась как в колыбели укачивать свою левую кисть, поддерживая ее правой рукой. Перелом выглядел смещенным, странным, неестественным, и от его вида меня затошнило сильнее, чем от боли. Задыхаясь и рыдая, я попыталась поправить левую руку правой, вернуть кости на место. Скрежет, треск, нездоровый хруст в глубине тела, отголоски которого раздались в черепе и зубах, и вдруг – внезапное облегчение. Блаженство и нега наводнили меня своим теплом, и я решила, что мне нужно еще немного полежать и подождать, пока не пройдет головокружение.

Я могла бы лежать там вечно, изнуренная водоворотами страха и изнеможения, но шепот снова стал меня подгонять.

«Поспеши, госпожа, поспеши, – подгоняли они меня. – Еще не поздно».

Мне не хотелось никуда идти, но я должна была это сделать. Я поднялась на ноги, и теперь уже, ступая по новой тропе, держалась ближе к склону холма. Компаса у меня больше не было, но это не играло роли. Из трещин, из-под камней выпрыгивали на тропу маки и вели меня нужной дорогой.

Я подошла к озеру.

На этот раз я встала на берегу, а не на выступе над его поверхностью. Сверкающие волны окружали кольцо черного песка, из аквамариновых глубин поднимались легкие завитки пара. Находясь так близко к воде, я смогла различить исходящий от озера слабый запах серы. Я содрогнулась. Возможно, я ошибалась и это озеро было не порталом в Подземный мир, а Адовой пастью.

Затем послышалось высокое, сладкоголосое пение Лорелеи.

Я и забыла, какой странной, нездешней и чарующей была ее музыка. Лишенная мелодии и формы, бесплотная, гипнотическая, мерцающая симфония звука окружила меня, и каждая нота взрывалась в моей голове разноцветной вспышкой. Гармонии и диссонантные аккорды возбуждали нити воображения, полотна ощущений, которые поглотили меня и заставили опуститься на колени.

Но я не собиралась поддаваться.

Снова взяв себя в руки, я сняла ботинки, чулки, корсет и юбки, готовясь пойти вброд. Я знала, что вода в озере теплая, но все равно меня поразил ее мягкий, как шелк, жар, коснувшийся моей кожи, необыкновенно приятный и успокаивающий. В этих теплых водах я могла бы плавать вечно. Оказавшись довольно далеко от берега, я остановилась и стала ждать.

И ждать.

И снова ждать.

В мою последнюю встречу с Лорелеями они стремились затащить меня в глубины и утопить. Но теперь, то ли потому, что я больше не была Королевой гоблинов, то ли потому, что у меня не осталось больше ничего, что я могла бы предложить Подземному миру, темные соблазнительные фигуры, скользящие под поверхностью озера, так и не поднялись мне навстречу.

Я устала и поплыла обратно к берегу, совершая сильные и длинные толчки, но все равно казалось, что я не двигаюсь с места. Ноги и руки отяжелели, поврежденное запястье болело. Я с тревогой подумала, что так и не доберусь до суши и утону. Но я привыкла сражаться каждый день, каждый день я настойчиво плыла вверх по течению, несмотря на неизбежную, неумолимую тягу собственных разрушительных склонностей, и сейчас мое тело было измождено, но разум собран.

Когда мои пальцы, наконец, коснулись тенистого гравия, я выкарабкалась из озера, промокшая, перепачканная и отяжелевшая не только от воды. Воздух остужал мою кожу, и я знала, что мне нужно срочно согреться, чтобы не умереть от холода. Я должна была остаться в живых и найти способ пробраться в Подземный мир, должна была спасти брата, и, возможно, весь мир. Чудовищность задачи, которую я на себя взвалила, давила на меня, и мне хотелось лишь одного – лечь на черный песок этих берегов и забыться.

Я зашла в тупик.

Волчья голова на моем кольце смотрела прямо на меня. Из-за падения со склона и купания в озере Лорелеи я совсем забыла про кольцо, но была рада увидеть, что оно по-прежнему со мной. Кольцо было слишком громоздким и несколько раз спадало с пальца, но кажется, со временем прикипело ко мне так же, как я к нему. К своим воспоминаниям о юноше-аскете, который мне его дал.

У тебя могло не быть защиты Эрлькёнига, когда ты входила в Подземный мир, но у тебя всегда была моя защита.

Он всегда был со мной. В сотнях миль от Рощи гоблинов и в другой стране, мой аскетичный юноша всегда был со мной. Всегда защищал меня. Даже в моменты моей безрассудной несдержанности он сражался, боролся и сопротивлялся потоку мрака, уничтожавшего его изнутри.

И все из-за меня.

Тогда я наконец поняла, что нужно делать.

Дрожащими пальцами я сняла его кольцо. Два разноцветных алмаза сверкали в слабеющих лучах солнца, ярче и красивее, чем глубокие сине-зеленые воды передо мной. Я подержала его в руках в последний раз и прижала к сердцу.

– Прощай, мой бессмертный возлюбленный, – прошептала я в сжатую ладонь.

Затем, резко вскрикнув, со всей силы зашвырнула его в озеро.

Когда серебро коснулось поверхности, рябь мерцающего света разошлась по озеру, осветив в своем отражении весь зеркальный мир. Верх стал низом, а внутреннее – внешним, и у меня закружилась голова при виде целого королевства под – или надо? – мной. Я не знала, смотрела ли я вниз в Подземный мир или это он смотрел на меня сверху?

Темная, призрачная девушка встретила мой взгляд. У нее было мое лицо и мои черты, но глаза сверкали яркой, бездонной чернотой, как глаза гоблинов. Ее темные волосы, распущенные косы, которые я обычно носила короной вокруг головы, плыли вокруг нее. Она была обнаженной, ее тело покрывала мерцающая чешуя, и только когда я разглядела перепонки между ее пальцами, я поняла, кто она такая.

Лорелея.

– Храбрая дева, – сказала она. – Зачем ты меня позвала?

– Пожалуйста, – хриплым голосом попросила я девушку из зеркального мира. – Пожалуйста, мне нужно вернуться.

Лорелея склонила голову набок.

– Зачем?

Чтобы вернуть Йозефа. Освободить Короля гоблинов. Угомонить демонов в своей голове.

– Чтобы все исправить, – ответила я.

Она рассмеялась, обнажив рот с острыми, как бритва, зубами.

– Исправить ничего нельзя, дева. Можно только расплатиться.

– Тогда мне нужно расплатиться с теми, кому я навредила, – ответила я.

Она вскинула брови.

– А кому ты навредила?

– Моему брату, – задыхаясь, выпалила я. – Королю гоблинов. Древним законам. Миру.

– Подземный мир – не место для прощения, – сказала она.

Как и верхний мир.

– Пожалуйста, – сказала я, протягивая к ней свои пустые руки. – Умоляю тебя.

Лорелея изучающе посмотрела на меня, и если могла промелькнуть жалость в этих равнодушных глазах, то я подумала, что разглядела в них искру сочувствия.

– Ты не можешь переступить порог по своей воле, дева, – сказала она. – Тебя должны или забрать или позвать, как случилось с подменышем, вернувшимся к нам.

Йозеф.

– Тогда возьми меня! – воскликнула я.

Она покачала головой.

– Ты называешь его братом, смертная, а мы называем его своим. Он – один из нас. Он принадлежит нам. Он дома.

Дома. Слезы брызнули из глаз, потекли по щекам в аквамариновые воды у меня под ногами.

– Ты его любишь, – удивленно произнесла Лорелея. – Я чувствую твою печаль и твою нежность. – Она облизнула губы. – Целую вечность я не вкушала ничего подобного.

– Так возьми же их! – Я впилась ногтями в свои щеки, пытаясь собрать с них слезы. – Забери их все!

Она снова улыбнулась.

– Ты бы согласилась отдать свою любовь за брата-подменыша, если я попрошу?

Я была ошеломлена. Я ожидала, что Лорелея потребует что угодно, но только не мою любовь к Йозефу. И вообще возможно ли это – перестать любить Зефферля, садовника моего сердца?

– А ты смогла бы?

Она пожала плечами.

– Мы можем забрать у тебя все, от чего ты готова отказаться. Твою юность, твою страсть, твой талант. Ты отдала нам что-то, что являлось такой же частью тебя, как твои глаза, волосы, кожа. Что такое любовь, если не еще одна вещь, которую ты объявляешь своей?

В моей голове возник образ брата, но не такой, как в последний раз, когда я его видела: высокий, худой, долговязый, с золотистыми волосами и синими, как небо, глазами. Вместо этого мне вспомнился болезненный, плачущий в колыбели ребенок, уродливое и сморщенное существо, которое я все же заключила в своем сердце так же искренне и всецело, как и всех своих родных.

– Нет, – сказала я. – Я не перестану любить Зеффа.

Лорелея снова пожала плечами.

– Чем ты собираешься пожертвовать, дева, ради возвращения в наше царство?

Что у меня оставалось такого, что я могла бы отдать? Я отдала свою музыку, то есть самое священное и дорогое. Я даже отдала Древним законам свое тело, дыхание, сердцебиение и свои чувства. А что такое человек, если не разум, тело и душа?

Разум.

Мой разум.

Мои капризы и смены настроения окружили меня как почуявшие кровь хищные рыбы, вращающиеся вокруг темной пучины водоворотом. Я схватилась за голову, цепляясь за остатки своего рассудка как за корону. Я вытянула руки перед Лорелеей и сжала ладони блюдцем, поднося в них мой здравый ум как драгоценный камень.

Лорелея улыбнулась. Ее руки повторили мои движения, как в зеркальном отражении, и когда я опустила свой разум к воде, ее ладони поднялись и встретились с моими. Она обхватила пальцами мои запястья, и я стала падать, вниз, вниз и вниз, пока мир не перевернулся с ног на голову.

Интерлюдия

В доме Верных сидели мальчик и девочка, он темный, она светлая. Они совершили долгое и трудное путешествие через холмы и долы, пока не осели здесь и не нашли дом среди друзей. С тех пор как они бежали из Вены, подменыш Ежевика представил их подземному миру актеров и художников, музыкантов и неудачников, семье, связанной не кровными узами, а преданностью. Через оперные дома и театральные холлы Кете и Франсуа нашли работу и друзей, аккомпанировали певцам на фортепиано и шили костюмы для актеров.

Им удалось спастись от Охоты.

Ежевика осторожно обходил места, где барьеры между мирами были тонкими, где не было священных пространств, и следовал за маками, которые привели их в безопасное место. Зрителям хотя и казалось странным, что члены труппы носят мешочки с солью на шее и железные ключи в карманах, но они списывали это на причуды и эксцентричность творческих людей.

«Не от мира сего, – щебетали они и качали головой. – Странные. Чудные. Сумасшедшие».

Трубадуры носили эти ярлыки с гордостью.

Так же, как Кете и Франсуа.

У них была крыша над головой, они были одеты, накормлены и даже счастливы, насколько могли быть счастливы, учитывая то, насколько они были пронизаны тревогой. Другие удивлялись их трудоспособности и самодисциплине, но и Франсуа, и Кете знали, что самый лучший и эффективный способ держать тревогу в узде – это бездумный, механический труд.

Поэтому он день за днем репетировал свои мелодии, пока она доводила до совершенства свои стежки, и оба делали вид, что не замечают нависшую над ними и все растущую тень страха за Лизель и Йозефа.

– Сыграй еще раз, – попросила Кете. – Сыграй эту песню для меня.

У девушки полностью отсутствовал слух, но Франсуа знал, какую мелодию она хочет услышать. «Эрлькёнига», сочиненного ее сестрой и с таким мастерством исполненного ее братом. Это был единственный раз, когда Франсуа слышал, чтобы игра Йозефа была тяжелой и приземленной, а не эфемерной, воздушной и нездешней. Его возлюбленный звучал как человек лишь тогда, когда играл музыку Лизель.

Звучал цельно.

Члены театральной труппы, с которыми работали и путешествовали Франсуа и Кете, были озадачены и ошеломлены этой композицией, когда услышали ее впервые.

«Никогда не слышал ничего подобного», – признался трубадур.

«Очень цепляет, – сказал импресарио. – История запоминается навсегда».

История здесь имелась, но она была не их собственностью, и они не могли ее рассказать. Кете и Франсуа знали, что история принадлежала ее сестре и его возлюбленному, но ни его, ни ее так и не смогли найти, несмотря на все старания Верных.

Прошло несколько недель с тех пор, как им удалось достучаться до Лизель через тенистые тропы, несколько недель с тех пор, как они пытались предупредить ее о том, что она и Йозеф находятся в опасности. Каждый вечер Кете зажигала свечу перед зеркалом в гримерке, а рядом со свечой ставила сосуд с соленой водой и железный колокольчик, но каждое утро в отражении она не находила ничего, кроме мира, в котором они жили: хаотичного, безумного, обыденного.

Затем однажды утром колокольчик зазвенел.

Прослушивание для последней пьесы было сущим кошмаром, поскольку драматург в каждую третью сцену добавлял новые строчки, а композитор рвал на себе волосы и пил от необходимости добавлять новые музыкальные такты, чтобы подогнать длительность композиции к изменениям сюжета. Ежевика и Кете бегали туда-сюда между актерами, роняя на пол булавки и ленты в попытке довести костюмы до ума к вечеру премьеры, в то время как Франсуа лихорадочно изучал ноты, когда ему подносили все новые страницы. В день премьеры, в самый разгар суматохи и хаоса, звон колокольчика остался неуслышанным.

И лишь когда Франсуа вернулся в гримерку за предыдущим вариантом партитуры, который, как решил драматург, нравился ему больше, он заметил изменения в зеркале.

– Кете! – позвал он. – Кете, иди сюда! Быстрее!

Радость и изумление в его голосе, а не сам его крик, заставили ее прибежать в ту же секунду.

– Что? – крикнула она в ответ. – В чем дело?

Он указал на отражение, которое показывало не гримерку, а комнату из корней и камней. В тех местах, где в гримерке стояли полураздетые манекены, в другой комнате высились потрепанные и окаменевшие деревья, покрытые кружевом паутины и прогнившего шелка. Где в верхнем мире стояли столы, скамьи и стулья, зеркало показывало сокровищницы с золотом, серебром и драгоценными камнями, настоящий гоблинский клад. Единственное, что оставалось неизменным в отражении и в реальности, – это сосуд с соленой водой, колокольчик и свеча, а также изумленные лица Кете и Франсуа.

В зеркале они наблюдали за тем, как тень Кете наклонилась, подобрала что-то из сосуда и опустила в карман своего передника. Реальная Кете залезла в свой карман и достала из него серебряное кольцо.

И едва не задохнулась от изумления.

– Это кольцо Лизель!

Кольцо в ладони Кете, почерневшее от времени и износа, было вырезано в форме бегущего волка с глазами-бриллиантами разного цвета.

– Послание от Древних законов, – сказал Ежевика, стоявший в прихожей.

Кете и Франсуа обернулись к подменышу, на некрасивом лице которого блуждала мягкая улыбка.

– Что это значит? – спросил Франсуа.

– Это означает, герр Ваша Смуглость, – сказал Ежевика, – что все не так безнадежно, как мы боялись.

– Что мне делать? – спросила Кете. – Как я могу помочь сестре?

Ежевика улыбнулся.

– Храните его. В безопасном, надежном и тайном месте. Его передали вам на хранение не просто так. Вы – ее маяк во тьме, фройляйн, ее оплот против прилива. Будьте якорем, который приведет ее обратно к ней самой, поскольку без вас она будет плыть по течению, по воле волн.

Юноша и девушка переглянулись, когда топот призрачных копыт вдали утих и превратился в топот танцующих ног, когда публика заохала и заахала, глядя на маки, которые как по волшебству стали прорастать сквозь дощатую сцену. Франсуа положил ладонь поверх руки Кете, зажавшей кольцо Лизель, и их губы в унисон зашевелились в молитве за сестру и возлюбленного.

«Держи их в безопасном месте. В надежном месте. В тайном месте».

Часть IV. Бессмертный возлюбленный

Ах, Боже, – так близко! так далеко! не является ль наша любовь истинно небесным строением?

Людвиг ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной

Чудовище стоит на дальнем берегу сверкающего озера, поджидая баржу, которая привезет ему вернувшуюся невесту.

На этом самом месте он стоял и прежде, когда был мужчиной и королем, когда играл на скрипке образ молодой женщины через ее музыку – ее мысли, страсти и мечты. Он стоял на этом месте несколько раз, приветствуя каждую свою невесту во время свершения ею своего последнего путешествия от жизни к смерти, но он никогда не играл для них на скрипке.

Никогда не играл для них их мысли, их страсти или мечты.

Высокое, тонкое пение Лорелеи наполняет пещеру вокруг Подземного озера, когда лодка плывет к нему, оставляя после себя сверкающий след. Разноцветный свет от воды освещает фигуру в барже – тело с распростертыми объятиями и закрытыми глазами. Она одета в простую сорочку, влажную и прозрачную, а ее темные волосы – спутанное гнездо, царство колтунов. Только легкое движение ткани выдает ее дыхание, и чудовище в предвкушении сжимает и разжимает свои скрюченные кисти.

Он знает, что должен быть хорошим, знает, что должен хотеть, чтобы она была подальше отсюда и от него, но внутренней доброты его лишили Древние законы. Там, где он когда-то ощущал сочувствие, им теперь владеет жестокость. Где однажды испытывал нежность, теперь чувствует вожделение. Его королева не красавица, но это неважно. Ее плоть все равно теплая.

Баржа подплывает ближе, и пустота внутри него звенит и отдается эхом. Там, где у мужчины-человека было бы сердце, у чудовища лишь пустота, поскольку он уже давно вырвал из себя остатки своего смертного я и отдал их.

Ей.

Только в этот момент чудовище охватывает страх.

А мужчину – надежда.

Возвращение Королевы гоблинов

Здравомыслие было моей тюрьмой, и теперь я свободна – свободна, чтобы быть бесформенной и абсурдной. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что во рту у меня золото, а волшебные огоньки застряли между зубов, как сладкая вата. Я хихикаю, когда они освещают мои внутренности, а они танцуют, кружатся и вертятся в моем теле, как светлячки в летнюю ночь. Я – летняя ночь. Я – жар, влага и истома, и я разваливаюсь на своем троне, как кошка, как королева, как Клеопатра. Мой трон – это кровать, моя приемная – могильный холм, но я перекручиваю реальность в своей голове и создаю себе комнату, полную чудес и роскоши. Мебель из фарфора и стекла, камин, обитый шелком и деревом, гобелены, сотканные из корней и скал. Мои ресницы – крылья мотыльков, моя корона – кристаллы и змеиная чешуя. Мои королевские платья сшиты из паучьей паутины и мрака, а мой макияж – это кровь моих врагов.

– Госпожа?

Я прихожу в себя, и теперь я вся внимание, мое тело оживает от звука знакомого голоса, перышком щекочущего закоулки моей памяти. Гоблинки раскачиваются и наклоняются передо мной, у одной вместо волос пух чертополоха, а у другой – ветки.

– Веточка! Колютик! – восторженно кричу я.

Их лица кажутся странными, и я вдруг осознаю, что могу считывать эмоции их глаз и губ. Они обеспокоены и напуганы, и я удивляюсь тому, насколько человеческие у них лица и насколько гоблинские у меня мысли.

– Вы пришли, чтобы отвести меня на вечеринку? Закатите в честь меня бал, если его сегодня нет. Пригласите подменышей, Древние законы, пригласите весь мир!

В прошлый раз, когда я попала сюда впервые, в первый день здесь давали бал в мою честь, на котором я танцевала с Королем гоблинов и своей сестрой. Бал гоблинов, бал фей, бал, на котором было слишком много вина и греха.

– Эрлькёниг ждет тебя, – говорит Колютик, и я слышу, как ее голос звучит в унисон с другим. Девочка-гоблинка произносит слова, и ей вторит раздражительный тон моей бабушки, но гоблинка не хочет, чтобы я ее услышала. – Я за тебя беспокоюсь. Я за тебя боюсь.

– Конечно, Констанца, – отвечаю я с улыбкой. – Отведи меня к нему!

Другая девочка-гоблинка заламывает руки, дав волю нервозности и тревоге.

– Он… изменился, ваше высочество.

Изменился. Мужчина превратился в чудовище, юноша в подменыша, композитор в сумасшедшую женщину. Мы – бабочки, а Подземный мир – наш кокон, место для преобразований, волшебства и чудес.

– Знаю, – отвечаю я. – Он уничтожен. Уничтоженный король для уничтоженной королевы.

Мои девочки-гоблинки переглядываются.

– Ты в опасности, – говорит Колютик. Кружева презрения окутывают ее голос, но сквозь презрение я слышу ее страх и озабоченность.

– Знаю, – повторяю я. Моя улыбка становится шире, глаза безумнее. – Знаю.

– И вовсе не Эрлькёнига тебе следует бояться, – шепчет Веточка. – А расплаты, которой он обязан.

Я шире раскрываю объятия, мои наряды из паучьего шелка и черного кружева развеваются на невидимом ветру. Я себя не контролирую, мое тело шатается из стороны в сторону, назад и вперед, и я радуюсь возбуждению и неопределенности, радуюсь тому, что не знаю, что скажу и куда пойду.

– Я – Королева гоблинов, – хихикаю я. – Я могу заплатить всем, что у меня попросят. – Слова слетают с моих губ в сопровождении крошечных пузырьков высокомерия. Я снова смеюсь, ощущая на языке щекотку.

– Даже если этот юноша – подменыш? – спрашивает Колютик.

Я бессильно опускаю руки, и, лишенная равновесия, падаю. Йозеф. Как досадно, что я не могу отказаться от своей любви к нему с такой же легкостью, с какой отказалась от своего рассудка. Мое сердце раскалывается и трещит, и его фрагменты, принадлежащие моему брату, сияют и пульсируют сквозь клетку костей. Я – скелет, облаченный в паутину с горящей свечой в сердцевине. Здравый ум был тюрьмой и доспехами, и без него огонь пылает во все стороны, борясь с силами, неподвластными моему влиянию. Я поднимаю ладони и прикрываю свое обнаженное сердце, но этого мало для того, чтобы его защитить.

– Мой брат не имеет к этому никакого отношения, – говорю я.

– О, нет, он имеет к этому отношение, – парирует Колютик. – В конце концов, разве не из-за него вы вернулись?

– Да, но я не хочу отдавать его обратно! – Раздраженная, я надуваю губы. – Он – мой!

Глазки Веточки и Колютика бегают туда-сюда, с моего лица друг на друга. «Эгоистка, эгоистка, эгоистка», – как будто говорят они. Мне хочется вырвать эти глазки-жучки и носить их как кольца на пальцах, заставить их прекратить эту безмолвную критику.

– Прекратите на меня смотреть, – фыркаю я. – Прекратите меня осуждать.

Мои девочки-гоблинки снова переглядываются.

– Как пожелаете, ваше высочество, – говорят они. – Как пожелаете.

Я потребовала устроить бал в мою честь, но толпы гоблинов и подменышей в огромной, сверкающей пещере вовсе не выглядят веселыми. Ни музыки, ни танцев, ни флирта. Я бросаю взгляд то в одну сторону, то в другую, и прозрачность чувств на их лицах и тревожит, и восторгает меня. Когда я в последний раз посещала Подземный мир, я как будто побывала в чужой стране, языка которой почти не понимала. Но теперь мир не просто четок – он понятен. Он осмыслен. Интересен.

– Я – одна из вас! – Я восторженно хлопаю в ладоши, ущипнув обеспокоенного бесенка за щеку. – Я вижу вас! Я слышу вас! Я понимаю вас!

Я осматриваю комнату с высоты резных каменных ступеней при входе в пещеру. Там, где когда-то я видела море глядящих на меня одинаковых лиц, я вижу отдельных личностей, ясных и четких, как листья на дереве. Как я могла не замечать их формы, их различия и сходства? Уникальные отметины и черты, делающие их неповторимыми?

Я спускаюсь по ступеням, и толпа расступается передо мной, как Красное море перед Моисеем, открывая тропу, ведущую прямо от моих ног к мраморному постаменту в другом конце пещеры, где на троне, обвитом оленьими рогами, я вижу чью-то фигуру. Он расслабленно восседает в громадном кресле, его кожа окрашена чернильно-черными завитками, а изо лба торчит пара бараньих рогов. Его глаза бледные, бело-голубые – как метель, как лед, как смерть.

Эрлькёниг.

Войско призрачных воинов стережет его по обе стороны от трона, существа, духи, призрачные всадники, одетые в сгнившие лохмотья из плоти и ткани, держащие копья и щиты, проржавевшие от возраста и частого использования. Дикая Охота.

– Mein Herr! – Улыбка зарождается в пальцах ног и спешит, извиваясь, по телу, охватывая низ живота, грудь, горло и лицо. Пещера наполнена звоном моего голоса, и все собравшиеся сжимаются от его мощи.

Все, кроме одного.

У ног Эрлькёнига сидит светловолосый юноша, худой и долговязый, с острыми скулами и еще более острым подбородком. Из всех подменышей вокруг только его глаза выглядят человеческими. Они ясные, как вода, и синие-синие.

Йозеф.

Но я не узнаю своего брата. Я легко распознаю все эмоции на лицах других гоблинов и фей Подземного мира, но пытаться прочитать Йозефа – все равно что искать слова в картине. Пропитанный моей неуверенностью, огонь в груди запинается и что-то несвязно бормочет.

– Добро пожаловать домой, моя королева. – Тонкие губы Эрлькёнига скручиваются в усмешку, зубы сверкают в переменчивом, вертлявом свете Подземного мира. – Скучала ли ты по нам? – Усмешка становится еще более резкой, а взгляд – ледяным. – Скучала ли ты по мне?

– Да, – отвечаю я. – Я тосковала по тебе каждую минуту, каждый час своего бодрствования.

В этих глазах ненадолго вспыхивает цвет, глубокий, безграничный.

– А что насчет твоих бессонных ночей?

Похоть наполняет мои жилы, превращая кровь в бормочущий ручей желания. Чудовище напротив меня прекрасно в своем уродстве, и я представляю, как эти исковерканные руки обнимают меня, и кожа наших тел чередует черный с белым, как клавиши на моем клавире. Свеча внутри меня разгорается сильнее.

– Мои ночи наполнены бегством – бегством от желания тебя. Желания разрушения. Желания забытья.

Эрлькёниг встает на ноги.

– Да, – вздыхает он присвистывающим шепотом и скользит взглядом по моей пояснице. – Да.

Да, пожалуйста, да. Я иду вперед, а Эрлькёниг спускается с помоста. Я с готовностью обнажаю для него свое горло в ожидании волчьего укуса, который прольет на пол кровь, признак моей жизни. Он обхватывает многосуставными пальцами мои запястья и подтягивает меня к себе, прижимается губами к тому месту, где под кожей бьется пульс, глубоко вдыхает аромат моей смертности.

Кончики его пальцев жалят меня, как языки пламени, оставляют после себя мурашки, моя плоть под его прикосновениями становится мертвенно-бледной и мертвенно-тяжелой. Его когти глубоко проникают в открывающиеся раны, как будто он хочет ворваться в меня и разорвать на части. Я и смеюсь, и кричу от боли.

– Нет! – Йозеф прыжком оказывается за спиной Эрлькёнига и вырывает меня из его рук. – Не трогай ее! Ты делаешь ей больно!

Владыка Зла отступает, и я чувствую, как по подбородку струится что-то теплое. Я прикасаюсь к своему лицу, и пальцы становятся влажными и красными от крови.

У меня идет носом кровь.

Перед глазами все плывет и шатается, и когда я поднимаю руки, то вижу их насквозь вплоть до мышц, крови и костей. Эрлькёниг слой за слоем избавляет меня от всего, кем я являюсь. Я снова смеюсь, а Эрлькёниг, усмехаясь, поворачивается к моему брату.

– Разве она не заслуживает того, чтобы ей причиняли боль? Разве она не заслуживает того, чтобы ее уничтожили? Разве эти же мысли не посещали твою голову, о безымянный?

Йозеф смотрит на меня, но я по-прежнему не понимаю отражающихся в его глазах чувств.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает его Эрлькёниг. – Зачем ты пришел?

– Я… я пришел домой, – отвечает Йозеф, и его голос мягче, чем звук моих мыслей.

Эрлькёниг запрокидывает голову и рычит радостно и удовлетворенно.

– Ты думал, что это будет так просто, подменыш? Избавиться от жизни смертного, которым ты когда-то был? Я вижу нити, которые по-прежнему связывают тебя с верхним миром. С ней.

Он бросает взгляд на меня, и я вижу кровные связи, мертвой хваткой опутавшие горло и грудь моего брата и медленно высасывающие из него радость. Эти нити привязаны к свече в моей груди.

– Почему ты до сих пор носишь его лицо, mischling[44]? – поддразнивает его Эрлькёниг. Полукровка, дворняга, я вижу, как мой брат истекает кровью от стыда и агонии. – Покажи нам себя настоящего!

Йозеф бледнеет.

– Это… это я, настоящий.

– Неужели? – Владыка Зла подходит к моему брату, и Йозеф вздрагивает от его горького дыхания. Ледяной взгляд Эрлькёнига ласкает лицо моего брата, а кривые, многосуставные пальцы легко касаются его лба. – Эти глаза все еще принадлежат человеку, mischling. Ты позволишь мне их вырвать?

– Нет! – Мой крик – это меч, а мое тело – щит между братом и Королем гоблинов. – Не трогай его.

На мгновение ледяные глаза Эрлькёнига оттаивают, обнажая замерзшего под ними мужчину. Его эмоции имеют отзвук смерти и смертности, а не чистого, хрустящего аромата бесконечной жизни.

– Ты бы его спасла? – спрашивает он, и его голос – как котенок в моей ладони, мягкий, беззащитный, ранимый. – Ты бы его выбрала?

Губы Эрлькёнига произносят одно слово, но его слова говорят другое. «Ты бы меня выбрала?» Я слышу и того, и другого, и мужчину, и чудовище, и не могу отделить одного от другого.

– Почему я должна выбирать? – спрашиваю я. – Разве я не могу спасти вас обоих?

Тени на коже Эрлькёнига корчатся от боли, шелестят и шипят, как змеиное гнездо. Все собравшиеся гоблины как один делают резкий вдох. Воздух наполняет мои легкие тяжестью, и я тону в напряжении и страхе, а ползущий мрак окутывает тело Короля гоблинов. Он кричит ми-бемолем, хватается за голову, и железные когти агонии впиваются в мои барабанные перепонки.

Йозеф вопит от боли, вступая второй партией к крику Короля гоблинов. Его вой режет мне ухо и раздражает то место, в котором я храню свою любовь к нему. Мой брат впивается ногтями в свои глаза, и из них выливаются черно-синие слезы цвета оникса и обсидиана.

За их спинами Дикая Охота смеется и стучит ржавыми мечами по щитам в оглушающем ритме. Мучительная какофония воплей и криков подменышей и гоблинов заполняет все пространство вокруг; их конечности хрустят, пальцы ломаются, тела искривляются и принимают другую форму – гигантскую массу из цепких ладоней, на которой постепенно выделяются рот, нос, глаза, лицо. Дьявольское войско растворяется и превращается в туман, твари и всадники исчезают в дымке, а коллективное лицо начинает дышать. Бело-голубые глаза сверкают в пещерном бальном зале, и я точно знаю, что находится передо мной.

Древние законы обрели плоть.

Так значит, ты вернулась к нам, Королева гоблинов. Этот голос – легион, хаотичная совокупность высот, тонов и нот. Не будь я уже безумной, от происходящего я бы потеряла рассудок.

– Я пришла для того, – говорю я, – чтобы забрать обратно то, что ты украл.

Брови, сотканные из пальцев и глазных яблок, поднимаются, а уголок рта из локтей и пальцев ног иронично изгибается.

– И что же это?

Я смотрю на Йозефа. Смотрю на Короля гоблинов.

– Мое сердце.

При этих словах Король гоблинов шевелится, поднимает голову и смотрит мне в глаза. Его воспламеняющий взгляд разжигает огонь в моей груди. Он мерцает и пульсирует, и я слышу, как он шепотом произносит имя.

– Твое сердце? – Древние законы смеются, и этот смех – отвратительный скрежет и хруст бесчисленного множества гоблинских голосов. – У тебя оно лишь одно, смертная.

Я обхватываю ладонями свечу в груди.

– Его хватит, чтобы обогреть их обоих. Его хватит, чтобы обогреть весь мир.

– Лгунья. – Это слово слетает с его губ и ударяется о каменные стены пещеры, отдаваясь повсюду насмешками и глумлением: «Лгунья, лгунья, лгунья».

– Какая милая ложь. Но мы знаем о тебе уродливую правду, Королева гоблинов. Мы знаем о твоем высокомерии и зазнайстве, о твоем легкомыслии и эгоистичном безразличии ко всему, кроме твоих собственных чувств. Мы знаем, как ты бросила эту жалкую развалину, – палец указывает в направлении Короля гоблинов, – оставив его разлагаться и гнить. Также мы знаем, как ты взяла этого несчастного подменыша, – палец указал на Йозефа, – и погубила его своей любовью.

Йозеф всхлипывает, чернила стекают по его щекам. Подземный мир уже завладел белками его глаз, и голубизна его человеческих радужных оболочек плавает во тьме.

– Взгляни на этого несчастного нытика, – фыркают Древние законы. – Вот что ты наделала, Королева гоблинов.

Безумие – это бегство от границ, запретов, от сомнений в себе, но убежать от отвращения к себе я не могу. До этой самой минуты я и не подозревала, что рассудок был моим щитом от худших из моих избытков, от необузданного множества меня. Тени извиваются вокруг моих запястий и горла, пальцы ломаются и скручиваются в шишковатые ветки.

– Завет нарушен, – напевают Древние законы. – И это твоя вина. Твоя вина, твоя вина, твоя вина. Но в твоих силах это исправить.

– Как? – кричу я.

Конечности, зубы, глаза и пальцы, составляющие лицо Древних законов, пузырятся и колеблются, и эта стремительно движущаяся масса разрывается и снова соединяется в гигантскую пару сложенных рук, как будто желающих что-то передать мне в своих ладонях. Там я вижу более мелкую пару рук. Они сжимают кинжал.

– Жизнь за жизнь, – говорят Древние законы. – Отдай то, чем владеешь.

Я смотрю на Короля гоблинов.

Я смотрю на Йозефа.

– Выбирай, дева. Либо своего аскетичного юношу, либо своего брата.

Руки, сжимающие кинжал, расширяются и растут – сначала веточка, затем молодое деревце, потом дерево. Древние законы предлагают мне клинок, древнее оружие, не вылитое из стали, а высеченное из камня. Незатейливое, грубое, жестокое оружие.

– Выбирай, дева, – повторяют Древние законы. – Заплати цену, и другой уйдет свободным.

Я беру кинжал.

– Да-а, – протяжно шепчут они. – Выбирай.

Я поворачиваюсь к брату. Его кожа чиста, его кости из стекла, его кровь из воды. Там, где в его груди должна была гореть свеча, нет ничего, лишь черная дыра, трясина. Там мерцает блуждающий огонек, синий и эфирный, призрак огня.

Я поворачиваюсь к Королю гоблинов. Тени покинули его полностью, оставив на коже уродливые безобразные шрамы, но его глаза горят. В его грудной клетке стоит свеча, холодная и темная, как будто ждет дыхания, которое вернет ее к жизни.

– Выбирай, – требуют Древние законы.

Король гоблинов смотрит на меня, его губы сжаты и напоминают спящую кошку, уютную и безмятежную. Он ничего не говорит, но я все равно его слышу.

– Выбери его. Выбери своего брата.

Я смотрю на Йозефа. Я все еще не могу прочесть его мысли, но он качает головой.

– Дай мне уйти, – говорит он. – Откажись от меня.

Клинок в моей руке – не просто оружие: это стрелка компаса. Она указывает в направлении моего сердца. Я прижимаю кончик лезвия к своей груди.

Гоблинская масса колеблется, в их голосах сквозит нерешительность.

– Что ты делаешь?

– Я делаю выбор, – шепчу я.

И вонзаю клинок глубоко в свое тело.

Наоборот

Никакой боли, только вздох облегчения. Клинок преодолевает клетку костей вокруг моей свечи и проникает внутрь. Пламя уверенное и постоянное, и я поднимаю его вверх, освещая пространство вокруг себя.

Пещера исчезла, и я одна. Я снова в живом лабиринте дома Прохазки, но кустарники сотканы из воспоминаний, а тропа – из маков. Я брожу по ветреным тропам своего разума, ступая на души тех, кого украли и принесли в жертву. Мысли лопаются под ногами как пузыри, оставляя позади фрагменты чувства, а цветы выдыхают свои имена.

Людвиг

Аделаида

Эрик

Сэмюель

Магда

Я прокладываю себе путь через лабиринт и осознаю, что иду по реке из крови, а стены хитроумного лабиринта состоят из костей. Живая изгородь и ветки ежевики пульсируют, трепещут и дышат, теплые и скользкие на ощупь. Как кожа. Как плоть.

Ich bin der umgedrehte Mann.

Я – мужчина наоборот.

Из центра лабиринта поднимается свечение, и я следую за этим светом, оставляя мрак позади. Когда коридоры живой изгороди открываются, я оказываюсь в помещении, очень напоминающем бальный зал Сновин-холла, красивой комнате с высокими, парящими потолками, как в соборе, в котором всюду – свет, стекло и зеркала. Сквозь окна в зал проникают солнечный и лунный свет и свечение звезд иных миров, а пылинки зависают в лучах, как волшебные огоньки Подземного мира. Это – священное место, храм, и это священный зал моего сердца.

В центре моего сердца находится алтарь, бронзовая чаша с маслом на деревянном постаменте, вырезанном в форме дерева. Я подношу свою свечу к маслу и поджигаю ее, думая о том, не повстречается ли мне другая версия меня – жрица, оракул, королева.

Никто не приходит.

Здесь только я, мое собственное неадекватное я, отражающееся в окружающих меня зеркалах.

Одно из отражений, глядя на меня, согнутым пальцем подзывает меня к себе. Я повинуюсь и подхожу к девушке в зеркале. Я уже давно смирилась с тем, что некрасива, но я не подозревала, что это будет так сильно резать глаза – видеть свою кожу на другой версии себя. Я изучаю свое лицо новыми глазами, как будто я сама себе незнакомка, и замечаю, что я и более, и менее критична к своим чертам. Слабый, заостренный подбородок, лошадиный нос, тонкие губы все еще здесь, но вдохновленные глаза и четкие скулы новые. Или, точнее, они кажутся новыми, поскольку, когда я начинаю диалог, они становятся первыми частями, на которые я обращаю внимание. Первыми частями, которые замечают другие люди.

– Кто ты? – спрашивает отражение.

– Я – Лизель, – отвечаю я.

Девушка качает головой.

– Кто я?

Я моргаю. Я помню беседу – игру – в которую я играла с Королем гоблинов так много лет назад.

Я – девушка, в чьей душе рождается музыка. Я – сестра, дочь, друг, готовый яростно защищать дорогих и близких. Я – девушка, которая любит клубнику, шоколадный торт, пьесы в миноре, минутки отдыха от работы и детские игры.

– Ты – Элизабет, цельная и настоящая, – говорю я своему отражению.

Ее улыбка выглядит грустной.

– Правда?

А разве нет? Когда я разворачиваюсь и смотрюсь в другие отражения, то вижу в зеркалах разные грани себя: девушку с музыкой в душе, дочь, подругу, сестру. Все это – разные стороны меня, настоящей, хотя я вплоть до нынешнего момента не знаю, как я себя разрушила и как теперь собрать все эти кусочки воедино.

Есть зеркала и есть окна, и из окон я вижу разные миры, разные жизни, драгоценных людей, которых я заключила в своем сердце. Маму, Констанцу и папу можно увидеть через окна, ведущие к моей семье, а Кете и Франсуа смотрят на меня с другой стороны. Но из всех этих красивых картинок и перспектив в другие жизни одна только Кете смотрит мне в глаза.

– Лизель, – говорит она.

В руке она держит кольцо. Я всматриваюсь и вижу, что это серебряное кольцо с головой волка, которое я бросила в озеро Лорелеи, кольцо, которое мой сдержанный юноша отдал в качестве обещания.

– Я храню твой секрет, – говорит она. – Я охраняю тебя. Покуда ты не вернешься ко мне, я буду держать твое сердце.

Наши ладони соприкасаются сквозь стекло, наши головы кивают в унисон.

Свет в окне моей сестры гаснет, но свеча продолжает гореть.

Тогда я медленно поворачиваюсь и заглядываю в каждое окно, надеясь увидеть брата или Короля гоблинов. Но как бы я ни старалась, я не могу их найти, поскольку приходится пробираться сквозь несметное число воспоминаний.

– Ты ищешь не в тех местах, – говорит мне мое отражение.

– А где мне искать? – спрашиваю я у нее.

– Не во внешнем мире, – отвечает она. – А внутри себя.

В зеркалах.

Тогда я понимаю.

Не Йозеф и Король гоблинов цельные, а я. Они не реальны, они – куклы, сотканные из теней и плоти. Я не видела их настоящими, не видела их людьми, да и как я могла это сделать, раз они – основы, на которых я стою?

– Выбирай, – сказали мне Древние законы. – Заплати цену, и другой уйдет свободным.

Жертва не была принесена моей кровью. Она будет оплачена моей душой. Выбрать Йозефа или Короля гоблинов означает выбрать ту часть меня, с которой я готова расстаться: мой брат или мой юноша-аскет. Садовник моего сердца или мой бессмертный возлюбленный. Моя способность к добродетели или мой потенциал сострадания.

Потому что Йозеф – это моя добродетель. Он – непредсказуемый, лишенный заботы, внезапный незнакомец в ночи, человек, которого я кормила, одевала и любила, как своего. Любовь к брату сделала меня лучше, хотя я и совершила ошибку, недавно указав на это ему.

– Прости меня, Зефферль, – говорю я своему отражению. Форма струится и меняется, и передо мной вырастает подменыш с чертами моего брата и гоблинскими глазами. Он улыбается и указывает подбородком куда-то за мое плечо. Я поворачиваюсь и смотрю в другое зеркало.

Юноша-аскет.

Этот не тот человек, которого я оставила на полу пещеры с моим братом и Древними законами. Это другой мужчина: он моложе, свежее, а его разноцветные глаза такие живые и яркие, как будто их только что нарисовали красками. И он не похож на поистине сдержанного юношу, несмотря на незатейливую и мрачную одежду, в которую одет. В его лице сквозит искорка озорства, а в изгибе губ заметна жестокость, однако в глубине глаз я замечаю беспечность, свидетельствующую о мудрости – и заслуженной, и приобретенной в процессе жизни.

– Кто ты? – шепчу я.

Он кивает на меня.

– Ты знаешь, кто я, Элизабет.

– Ты – мужчина, в душе которого живет музыка, – говорю я. – Ты – человек, указавший мне путь к себе, когда я затерялась в лесах. Мой учитель, товарищ по играм, друг. – Говорить мне все труднее из-за поднимающихся в горле рыданий. – Ты позволил мне простить себя за несовершенство. За греховность. За то, что я – это я.

Если мой брат моя добродетель, то Король гоблинов – мое сострадание. Я перевожу взгляд с одного на другого. Как я могу выбирать? Я наткнулась на древнее оружие, но как я могу вырезать себе сердце и остаться в живых?

Йозеф делает шаг вперед, раскинув руки. Король гоблинов тоже делает шаг вперед, зеркальный образ моего брата. Я протягиваю руки им обоим, их формы размываются и сливаются, и вскоре я уже не могу сказать, где мое милосердие, а где мое сострадание. Возможно, они оба. Возможно, ни один из них.

Выбирай.

Я все еще жду. Я колеблюсь, не желая расставаться ни с одним из них.

Выбирай.

Кровь девы разлилась по полу пещеры, растекающаяся лужица малинового, алого и ярко-красного. Подменыш вскрикнул, рванулся вперед и приложил ладони к ее сердцу, чтобы остановить кровотечение.

– Помогите мне! – крикнул он мужчине на возвышении. – Помогите мне, пожалуйста!

Мужчина, бледный, почти белый, вскочил со своего места. Его ноги подкашивались. Король гоблинов. Без силы Древних законов, наполняющей его вены, он как-то странно съежился, сжался. Теперь он был менее пугающим, менее загадочным, менее… просто менее. Всю свою смертную жизнь подменыш слушал истории об этом мужчине, этой необыкновенной зловещей фигуре, способной подчинять себе пространство и время и законы реальности, какими их знал мир, однако стоявший перед ним Король гоблинов не был мифом. Он был просто мужчиной.

И подменыш слегка ненавидел его за это.

Король гоблинов подошел к склонившемуся над девой подменышу и накрыл его руки своими. Они вместе нажимали ей на грудь, ощущая пульс, пульс, пульс ее сердца, которое билось под их ладонями.

– Пожалуйста, – сказал подменыш, обратив взгляд на массу гоблинских рук, глаз и зубов, которые смотрели на них спокойным, невозмутимым, безликим взглядом. – Что я могу сделать?

– Сделать, полукровка? – удивленно произнес легион голосов. – Сделать что? Спасти ее жизнь? Слишком поздно. Она сделала свой выбор.

– Она это сделала, чтобы спасти меня! – Он повернулся к Королю гоблинов. – Как ты можешь просто позволить ей умереть?

– Не укоряй его, – произнесли Древние законы. – Он – пустая оболочка. Мы уже съели его душу; ему больше нечего отдать.

Подменыш запрокинул голову назад и закричал.

Из ползущей, корчащейся массы тварей выскользнули две гоблинки и пробрались к деве. Другие руки бросались вперед и хватали их за щиколотки, запястья, за конечности, за любую часть их тела, до которой можно было дотянуться, но девушки были преисполнены решимости. Они кусались и царапались, с боем прокладывая себе путь к подменышу и Королю гоблинов.

– Полукровка, – произнесла та, что была к нему ближе. Она была стройная, как молодое деревце, с короной из обмотанных паутиной веток на голове. – Есть способ ее спасти.

– Молчать! – взревели Древние законы.

– Вот этот, – сказала другая гоблинка, коротенькая, коренастая девушка с волосами из пуха чертополоха, указывая на Короля гоблинов, – отдал все, что мог отдать. У него ничего не осталось. – Ее черные глаза глядели мрачно и торжественно. – Но у тебя кое-что осталось, полукровка. У тебя осталось.

Подменыш посмотрел на мужчину рядом с собой. Тот качал головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая:

– Он не должен за это расплачиваться.

– Расплачиваться за что? – спросил подменыш.

– За вечность, – прошептал Король гоблинов. – За бесконечные муки.

Подменыш замолчал. Он понял, чего потребует от него жертва, чего требовали Древние законы.

Короля.

– Нет, – сказал мужчина рядом с ним. – Она не перенесет, если отпустит тебя, Йозеф. Элизабет тебя никогда не простит.

Йозеф. Это было имя, которое он украл, личность, лицо и жизнь, которые он присвоил. Пухленький и сладенький смертный младенец, умерший от скарлатины и не успевший прожить свою жизнь. Подменыш увидел возможность и воспользовался ею. Он стал мальчиком в люльке. Он стал братом Лизель.

– Как? – задыхаясь, спросил он. Подменыш обернулся и посмотрел на сотканное из кошмаров лицо. – Что я должен сделать?

– Вовсе не невеста была нужна для того, чтобы вернуть мир обратно к жизни, – сказала гоблинка с ветками на голове. – А добродетель.

Король гоблинов бросил на девушку резкий взгляд.

– Объяснись, Веточка.

Веточка дрожала и тряслась, раздираемая страхом и рвением.

– Только человек, отдавшийся по своей воле Подземному миру с полным сердцем, понимает истинную цену, которую нужно заплатить, и предлагает ее с радостью.

– Добродетель, полукровка, – произнесла гоблинка с пухом чертополоха на голове вместо волос, – это способность любить мир целиком. Без оглядки на себя. Без оглядки на индивидуальное. Первый Король гоблинов это понимал.

Мужчина рядом с ним замер.

– Тогда почему невеста, Колютик? – спросил он. – Почему для того, чтобы мир пробудился к весне, должна быть пролита невинная кровь? – Подменыш услышал слова, которые тот не произнес. «Почему я должен был страдать? Почему должна была страдать она?»

– Жертва, принесенная не от всего сердца, а от его половины, и ценна лишь наполовину, – ответила Колютик. – Вас заманили на трон хитростью, ваше величество. А первого Короля гоблинов хитростью лишили трона.

– Кто это сделал? – спросил подменыш.

Гоблинки переглянулись.

– Мы не произносим ее имя, – сказала Веточка.

Первая Королева гоблинов.

– Она любила его, – сказала Колютик. – И она была эгоисткой. Когда Король гоблинов ее отпустил, она вернулась в Подземный мир, чтобы его забрать. Украсть. А на его месте она оставила другого. Перепуганного мальчишку-нытика, – фыркнула она. – Который продержался всего мгновение и тут же подыскал себе замену.

– Но ты, полукровка, – мягко сказала Веточка. – Ты понимаешь, что это значит – любить весь мир целиком. Ты ходил среди смертных, ты жил среди них. Ты даже любил их, только так, как это способны понять мы, феи. Отдаленно. Бесстрастно. Но это не означает, что твоя любовь была менее глубокой.

Подменыш посмотрел на кинжал в руке его сестры, все еще влажный от ее крови.

– Но у меня нет души, чтобы ее отдать, – сказал он.

– Она дала тебе имя, – осторожно сказала Веточка. – И ты взял его, чтобы создать свою собственную душу.

Зефферль.

Мужчина рядом с ним покачал головой, но возражать не стал. Подменыш взял оружие из руки сестры.

– О, Йозеф, – сказал мужчина. В его глазах разного цвета стояли слезы, и эти синие и зеленые глубины были наполнены сочувствием. – Ты не обязан делать это.

Но он сделал.

– Береги ее, – прошептал он мужчине рядом с собой. – Она заслуживает того, чтобы ее любили.

Мужчина кивнул, ничего не сказав. Но Йозеф его все равно услышал. «Буду».

Древние законы молча наблюдали за тем, как подменыш взял кинжал.

И пронзил им свое сердце.

Целое сердце и целый мир

Тени перемещаются и шевелятся; брат отделяется от моего отражения, моих мыслей и появляется рядом со мной, цельный и настоящий.

– Лизель, – мягко говорит он.

– Зефферль. Это ты? Или ты – это я?

– Я – это ты, – говорит он. – А ты – это я. Мы – левая и правая руки одного пианиста. Мы – часть более крупного целого, которое больше нас, больше мира.

Мой храм, мое темное святилище, и даже пламя наверху алтаря не может разогнать окружающее меня отчаяние. Свеча, которую я вырезала из своей клетки из костей, лежит рядом с плинтусом, выброшенная, холодная и мертвая.

– Что я делаю, Зефф? – хрипло спрашиваю я. – Как я выбираю?

– Ты не выбираешь, – просто отвечает он.

– Что ты имеешь в виду? – В ушах все еще отдается эхо Древних законов, звенящее так неистово и властно: «Заплати цену, и другой уйдет свободным».

– Ты не выбираешь, – повторяет он. – Потому что выбор за мной.

– Нет! – Я бросаюсь вперед и хватаю брата за руку. – Ты не можешь.

– Почему нет, Элизабет? – Король гоблинов стоит рядом с Йозефом; его очертания, его фигура такие, какими я их всегда знала. Разноцветные глаза, один бледно-зеленый, другой серый, худое лицо, серебристо-золотисто-белые волосы, разметавшиеся вокруг головы.

– Потому что… потому что… – Я не могу найти верных слов. – Этот выбор должен быть моим. Он всегда был моим.

– Прекрати быть такой эгоисткой, – поддразнивает меня Йозеф. – Давай возьмем на себя это бремя раз и навсегда.

– Я пытаюсь не быть эгоисткой, – тихо говорю я.

– Неужели время, проведенное в Подземном мире, ничему тебя не научило? – Король гоблинов наклоняется и поднимает с пола мою свечу. – Какой вопрос я задал тебе тогда, вечность назад?

– Когда ты научишься быть эгоисткой? – шепчу я. – Когда научишься делать что-то для себя?

– Когда ты позволишь другим делать что-то для тебя? – Король гоблинов передает свечу моему брату, и тот снова поджигает ее от блуждающего огонька в своем сердце.

– Это реально? – бормочу я, не осмеливаясь говорить громче.

– Что реально? – спрашивает Король гоблинов.

Я качаю головой. Я не знаю.

– Реальность – это то, что ты из нее делаешь, Элизабет, – говорит он. – Так же и с помешательством. Реально это или нет – это не имеет значения для меня, но имеет значение для тебя. Так что же это? Что бы ты предпочла?

Ощущение прикосновения наших тел, его мускусный аромат, вкус его губ. Король гоблинов имеет в моих руках высоту, ширину и вес, и я вижу, как вздымается и опадает его грудь, когда он вдыхает и выдыхает. Туда-сюда, туда-сюда. Внезапно меня посещает воспоминание, вернее, взгляд в будущее, но он дрожит и колеблется и очень похож на воспоминание. Я вспоминаю, как мы лежим в постели, бок о бок, наши тела, влажные от утоления страсти, окутаны теплым свечением легкого комфорта. Я вспоминаю, как черты его лица становятся острее с возрастом, а кожа истончается, обнажая под собой тонкие линии и кости. Я вспоминаю серебристо-золотисто-белые волосы, побелевшие от инея, а теперь истинно белые, а не сверкающие по волшебству Подземного мира. Я вспоминаю, как мы вместе стареем.

– Реально, – говорю я.

– Тогда назови меня. – Он торжественно смотрит на меня. – Верни меня мне самому, Элизабет.

– Но я не знаю твоего имени, – отвечаю я, и мой язык заплетается от слез.

– Ты всегда его знала, – отвечает он. Он прижимает ладонь к моей груди. – Ты хранила его всегда и везде, возвращая часть меня обратно в верхний мир.

Монастырь. Я думаю об именах, высеченных в каменных стенах катакомб, именах давно умерших братьев. «Махье», вспоминаю я. Но это не имя Короля гоблинов. Тогда я осознаю, что знаю его, в кусочках, во фрагментах, в мечтах. Мальчик-волк, одичавший ребенок, имя, вырезанное на подоконнике.

– Как… – начинаю я.

Он мягко смеется.

– Пути Господни неисповедимы.

– Мне бы очень хотелось, чтобы он был немного менее неисповедимым и намного более близким, – раздраженно говорю я. Король гоблинов хихикает.

– Ты дала мне имя, – говорит Йозеф. Улыбка брата нежна и сладка, и я не думаю, что смогу вынести эту боль. – Теперь дай имя ему.

Он берет мою руку и прикладывает ее к сердцу Короля гоблинов. Мой сдержанный юноша. Мой…

– Вольфганг, – шепчу я.

Йозеф возвращает мне мою свечу, зажженную не только от огня на моем алтаре, но и от блуждающего огонька в его груди. Его душа, моя душа. Я протягиваю руку и зажигаю свечу в груди Короля гоблинов.

Тени отступают.

– Иди, – говорит Йозеф и указывает на окно, где стоит девочка с солнечными волосами и синими, как лето, глазами, протягивая руки в ожидании, что я крепко схвачу ее ладонь.

– Кете, – бормочу я.

За моей сестрой стоит Франсуа. Мой брат и его возлюбленный не сводят друг с друга глаз. Что говорится в этом долгом, спокойном взгляде, для меня остается неизвестным, хотя их язык – язык любви, а не тот, на котором говорю я. Спустя мгновение Франсуа кивает. Это жест не смирения и поражения, а принятия. Прощания. Йозеф в ответ тоже кивает.

– Иди, – повторяет мой брат. – Иди и играй свою музыку для мира. Будь такой, какой тебе предначертано быть, Лизель, так же как и я – король, которым я выбираю быть.

– Но как я смогу играть без тебя? – Я даже не пытаюсь смахнуть струящиеся по щекам слезы.

– У тебя есть он, – говорит он, указывая головой на Короля гоблинов. На Вольфганга. – Но я у тебя тоже всегда буду. Твоя музыка – это мост, Лизель, – говорит он. – Играй ее, и мы всегда будем вместе. Играй ее, и я всегда буду помнить. Тебя. Жизнь. Что это значит – любить. Потому что твоя музыка – это первое и единственное в мире, что позволяло мне оставаться человеком, и первое и последнее, что я возвращаю тебе.

Рыдания лишают меня возможности говорить.

– Я люблю тебя, Зефферль. – Я не могу дышать, не могу вдохнуть достаточно воздуха, чтобы попрощаться навсегда. – Я люблю тебя, mein Brüderchen. Всем сердцем.

Йозеф улыбается, и кончики его зубов сверкают в мерцающем свете свечи.

– А я люблю тебя, Лизель, – мягко говорит он. – Всем миром.

Младенец плачет в люльке, затем затихает, и пылающие лихорадкой ярко-малиновые щеки бледнеют.

Ребенок затихает.

Йозеф?

В комнату входит маленькая девочка, болезненно бледная и очень худая, с темными волосами и глазами на пол-лица. Она склоняется над колыбелью и прикасается к щеке своего братца.

Младенец открывает глаза. Они полностью черные. Глаза гоблина. Глаза подменыша.

Зефферль?

В ее голосе сквозят тревога и любовь. При звуке ее голоса чернота в глазах младенца сокращается, и они становятся бледно-голубыми. Он протягивает девочке крошечную ручку, и она крепко ее сжимает. Девочка затягивает колыбельную, которую сочинила сама. От этого у него внутри что-то просыпается, что-то новое, что-то незнакомое, что-то чудесное.

Память.

Его память. Первое, что он в действительности может назвать своей собственностью, поскольку она не принадлежала ни Подземному миру, ни Лизель, никому, кроме него.

Эрлькёниг.

Вдалеке играет музыка. Это звук голоса его сестры, проникающий сквозь завесу между мирами. И так же, как он делал, будучи младенцем в люльке, Йозеф подтягивается к ней.

Их души соприкасаются, и это мост. У него было имя. У него была душа. У него была добродетель.

Эрлькёниг помнит, что значит любить.

И оживляет этот мир.

Финал

Анне Катарине Магдалене Ингеборг Фоглер

На адрес Верных

Вена

Моя дорогая Кете!

Мы вернулись целыми и невредимыми обратно в Баварию к маме и Констанце. Несмотря на наши опасения, гостиница без нас процветала, поток гостей не иссякал, и теперь у нас вместо папиных долгов полные сундуки. Наша бабушка такая же раздражительная и вспыльчивая, как всегда, хотя она и вышла из своих покоев, чтобы поприветствовать Вольфганга. Он очаровал ее, как неизменно очаровывал всех, кого мы встречали в нашей поездке обратно к Роще гоблинов, хотя, если ее об этом спросить, она станет это яростно отрицать.

– Где ты отыскала такого юношу? – спросила она. – Как такой маленькой и невзрачной девице, как ты, удалось приворожить его и убедить на тебе жениться?

– Пути Господни неисповедимы, – ответил ей Вольфганг, и этот ответ внушил к нему любовь мамы, воззвав к ее чувствам верующей, но, к несчастью, отдалил его от Констанцы, практикующей по большей части еретический подход.

– Ба, – сказала она, – да он, как я посмотрю, не принадлежит Эрлькёнигу.

– Увы, нет, – ответил он. – Боюсь, что я принадлежу самому себе.

Я рассмеялась, и все смеялась и не могла остановиться, и все смотрели на меня как на сумасшедшую.

Все жители нашей маленькой провинциальной деревушки были так же ошеломлены, как и Констанца, когда увидели, что я вернулась с мужем, а больше всех, наверное, удивился герр Баумгертнер. Признаюсь, я все же испытываю мелочное удовлетворение, замечая, насколько красивее Ганса мой Вольфганг, хотя и знаю, что думать об этом ниже моего достоинства. Я знаю, Кете. Поиздеваешься надо мной за это потом.

Я отдала дань нашего почтения могиле папы на кладбище возле старой церкви. Старый пастор пропал, исчез из своей постели прошлой зимой, не оставив после себя ничего кроме маков. Когда мы уходили, я заметила рядом с папиной могилой новый надгробный камень, новый для меня, но старый и потрепанный временем, как будто он лежал там уже много лет.

Франц Йозеф Готтлиб Фоглер

Ушедший слишком рано

Я оставила там мак.

Завтра я наберусь смелости и схожу в Рощу гоблинов, в последний раз, чтобы преподнести наши дары. Локоны твоих волос и волос Франсуа, к счастью, пережили дорогу, и я похороню их в роще. А затем, когда солнце сядет на западе в первую летнюю ночь, я сыграю «Эрлькёнига» на своей новой скрипке.

Вольфганг привел ее в порядок и украсил вырезанной женщиной, которая на протяжении многих поколений служила в нашей семье свадебным подарком. Не могу поверить, что вы с Франсуа нашли ее в вашей гримерке.

Когда я была моложе, я никак не могла понять, что же выражает лицо этой женщины – агонию или экстаз, но теперь мне все ясно.

Это радость.

О супругах Прохазка я не слышала ни слова с тех пор, как мы уехали из Вены, но если верить слухам, то Сновин-холл весь зарос. Иногда я вспоминаю сине-зеленое озеро, спрятавшееся в холмах над их поместьем, и мне хочется снова на него взглянуть.

Хорошо бы нам туда вернуться, как только с продажей гостиницы все будет улажено. Мама ждет не дождется, когда увидит тебя, и даже Констанца как будто готова сорваться с этого места.

– Здесь слишком много призраков, – говорит она. – Мне надоела их непрерывная болтовня.

Деревенские думают, что она потеряла рассудок, но я теперь лучше понимаю, что творится в голове нашей бабушки. Те из нас, кто живет одной ногой в Подземном мире, а другой – в верхнем, причастны ко всему сверхъестественному и невидимому. Это безумие? Или скорее иной способ существования?

Передай от меня привет Франсуа. Скажи ему, что мне не терпится узнать, как труппа поставила на сцене оперу, и посмотреть ее по возвращении, и как я ему благодарна за помощь и опеку в написании и сочинении музыки. История, которую мы рассказали, принадлежала мне, но музыка – это результат сотрудничества.

Вольфганг настаивает на том, чтобы сыграть дебют сонаты перед нашим отъездом. Сыграть сонату Брачной ночи для местных, чтобы им было что вспомнить о нас.

– Так они поймут, какая ты на самом деле, Элизабет, – сказал он мне. – Так они поймут о нас все.

Я не знаю, что о моей музыке подумают мясник и булочник, но я предполагаю, что представление им все равно понравится. Окончание сонаты Брачной ночи я продолжаю переписывать, и думаю, что оно будет меняться и в будущем, и так до самой моей смерти. Но так уж выходит с трудом всей моей жизни, и я счастлива, что продолжаю сочинять музыку, продолжаю писать и искать верный финал. И еще одно, последнее, прежде чем я закончу это письмо. Я знаю, что тебе бы хотелось, чтобы я оставила кольцо с головой волка, или хотя бы провела оценку его стоимости. Но ведь обещание не имеет цены. Когда я ступлю в Рощу гоблинов в последний раз, я оставлю его для нашего брата, вместе с локонами твоих волос и нашей любовью.

Всегда твоя,

автор «Эрлькёнига»

Где бы я ни был, ты со мной.

Людвиг ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной

Кода

[45]

Жила-была маленькая девочка, которая играла свою музыку маленькому мальчику в лесу. Она была гением, а он – исполнителем, и каждый из них был садовником сердца другого, и они укрощали, обрабатывали и заботились о плодородной почве своих душ, пока эти души не расцвели и не превратились в необъятный лес, охвативший весь мир.

Бабушка рассказывала им о былых временах и о Древних законах, но маленькая девочка и мальчик не боялись, потому что оба они принадлежали Эрлькёнигу.

Не забывай меня, Лизель.

И маленькая девочка не ответила. Зато она играла свою песню для Короля гоблинов каждую весну, каждый год, чтобы снова оживить уснувший мир. А когда скрюченные от старости пальцы девочки больше не могли держать смычок, ее дети и ученики подхватили ее песню и продолжили играть одну долгую, непрерывную мелодию, которая простирается через времена и воспоминания. Все дальше и дальше, пока времена года сменяют друг друга и пока все живое помнит все, что есть хорошего, красивого и ценного в мире.

Поскольку любовь – наше единственное бессмертие, и когда блекнет и уходит память, наше наследие продолжает жить.

Благодарности

Первая книга – мечта, а вторая – кошмар. Пробежав глазами слова благодарности любого автора, которому повезло (или не повезло!) сочинить вторую книгу, вы, скорее всего, увидите разнообразные вариации одной и той же идеи:

ПИСАТЬ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ ТРУДНО!

Дебютные романы не всегда бывают первыми сочинениями автора, и «Зимняя песнь», разумеется, не является первой моей книгой. Но «Песнь теней» я считаю своим первым Настоящим романом: он стал первой работой, написанной по контракту, в оговоренные сроки, и это мой первый роман, о котором я знала, что он будет опубликован и прочитан другими людьми, а не только мною. Если «Зимняя песнь» – это книга, представившая меня широкой аудитории, то «Песнь теней» – книга, которая меня сделала.

Ни одно сочинение в мире не было написано в вакууме, и было бы недобросовестно с моей стороны не упомянуть всех, кто помогал мне в странном и удивительном процессе его создания. В первую очередь я благодарю своего редактора, Эйлин Ротшильд. Эйлин, быть с тобой рядом – все равно что вернуться домой. Ты знала меня как подругу, сверстницу и коллегу прежде, чем узнала меня как писательницу, и я благодарна тебе за твои советы, благодаря которым эта рукопись обрела форму. И за многое другое!

Как всегда, я выражаю благодарность Кэйтлин Детвайлер, неповторимому агенту и автору, а также всем в литературном агентстве Jill Grinberg, кто помог донести «Зимнюю песнь» и «Песнь теней» до широкой аудитории: Шерил Пьентка, Дениз Сен-Пьер и Джилл Гринберг. Также спасибо Тиффани Шелтон, Бриттани Хиллс, Карен Масника, Ди-Джей Смитер, и всем, кто работал над моими книгами в издательствах St. Martin’s Press и Wednesday Books.

Искусство и коммерция – странная парочка, так что огромное спасибо всем моим знакомым писателям, которые помогали мне сориентироваться и не увязнуть в этой зыбкой почве. С меня благодарность и кофе с виски Рошани Чокши, Саре Николь Лемон и Рене Адье за советы по карьерному росту и сочувствие, но больше всего – за то, что помогали мне оставаться приземленной и здравомыслящей и служили маяками во время шторма. Обнимашки и напитки от меня – Мэри Лю, Викки Лэйм, Келли Ван Сан, Ли Бардуго, Сабе Тагир, Кэрри Райан, Бет Ревис, всем из клуба Fight Me Club, а также всем моим знакомым, имеющим отношение к издательскому делу, – за смех и за жилетку, в которую можно было поплакать, и за столь необходимые инъекции реальности.

Моим читателям – благодарность и аплодисменты за все. Так чудесно знать, что я не одинока в своей любви ко всему готическому и к Дэвиду Боуи.

И, наконец, направляю всю свою любовь и благодарность моей семье. Бабушка, дядя Стив, тетя Робин и Скотт – спасибо за то, что поддерживали меня и гордились моей работой. Мама, папа, мой крошка-братик и Гальмеони – вы моя скала и мой якорь. Спасибо вам за дар – мою жизнь.

И Медведю. Спасибо за то, что показал мне, как можно любить чудовищное и ужасное. Я любима. Я люблю тебя.

Заметки от автора

Каждая книга – это в той или иной степени зеркальное отражение ее создателя, и путешествие Лизель в Подземный мир и обратно, возможно, говорит обо мне больше, чем я поначалу осознавала. Если «Зимняя песнь» была ярким, светлым зеркалом, отражавшим все мои мечты о том, чтобы мой голос признали и оценили, то «Песнь теней» – мое темное эхо, которое показывает мне, что чудовищные закоулки Подземного мира – одна из моих граней.

Я бы хотела сделать следующее примечание: в книге «Песнь теней» есть персонажи, которые сталкиваются с самовредительством, зависимостью, безрассудным поведением и суицидальным мышлением. Если подобные темы находят в вас отклик или вводят в депрессию, пожалуйста, помните, что есть службы и люди, готовые оказать вам помощь. Пожалуйста, обратитесь к ним. Вы не одиноки.

Во многих аспектах «Песнь теней» – гораздо более личная работа, чем ее предшественница. Я была открыта, откровенна и беспристрастна, когда описывала Лизель как человека с биполярным расстройством – таким же, как у ее создательницы, – но в «Зимней песне» я держала ее диагноз на расстоянии вытянутой руки. Частично из-за того, что биполярное расстройство как диагноз не было по-настоящему понято в то время, когда она жила, а частично из-за того, что я не желала сталкиваться с ее – и, следовательно, моим – особенным типом помешательства.

Помешательство – странное слово. Оно включает в себя все разновидности поведения или образа мысли, отличающиеся от общепринятой нормы, а не только психические расстройства. Я, как и Лизель, являюсь полноценным членом общества, но наши психические расстройства делают нас безумными. Они делают нас заносчивыми, капризными, эгоистичными и безрассудными. Они делают нас разрушительными – как для нас самих, так и для тех, кого мы любим. Нас непросто любить, Лизель и меня, и мне не хотелось признавать эту безобразную правду.

А правда безобразна. Лизель и Йозеф являются отражениями обеих частей меня, маниакальной и меланхолической; они темные, гротескные, запутанные и болезненные. Множество книг предлагают своим читателям более красивые картинки, окна в мир, в котором все – здоровые и целостные личности, но «Песнь теней» не такая. В своей первой книге я держала чудовище на расстоянии, а во второй объявила его своим.

Я напоминаю вам о возможности обратиться за помощью к профессионалам, в психологическую службу. Нет нужды страдать в одиночестве. Я вижу вашу чудовищность. Мне не страшно. Я столкнулась с собственными демонами, но я была не одна. Мне помогли.

Телефон психологической помощи

8 (800) 333–44-34[46]

Примечания

1

Перевод Валентина Савина.

2

Братец мой (нем.). (Здесь и далее прим. перев.)

3

Мой любимый братец (нем.).

4

Ко́бо́льды – домовые и духи-хранители подземных богатств в мифологии Северной Европы. Добродушные по натуре, они, однако, могли устроить в доме хаос и беспорядок в ответ на пренебрежение. В германской мифологии кобольды – особый вид эльфов, сродни гномам. Кобольдам приписываются подшучивания над людьми, они постоянно возятся и шумят. Описываются они в виде карликов, обычно безобразных; их цвет от огня в очаге – ярко-красный.

5

Здесь и далее цит. по кн. «Людвиг ван Бетховен. Письма». – М.: Музыка, 2017.

6

Шпецле (нем. Spätzle) – южногерманская разновидность макаронных изделий. Подается в качестве гарнира, но в сочетании с различными добавками может быть и отдельным блюдом.

7

Хорошо? (франц.)

8

Сердце мое (франц.).

9

Анто́нио Лучо Вива́льди (итал. Antonio Lucio Vivaldi; 1678–1741) – итальянский композитор, скрипач-виртуоз, педагог, дирижер, католический священник.

10

Mise en abyme (букв. «помещение в бездну» фр.) – художественный прием, известный в просторечии как «сон во сне», «рассказ в рассказе», «спектакль в спектакле», «фильм в фильме» или «картина в картине».

11

Сердце мое (фр.).

12

Мне очень жаль (фр.).

13

Umgedreht (нем.) – вывернутый наизнанку; перевернутый с ног на голову, вверх тормашками.

14

Шницель (нем. Schnitzel) – тонкий постный пласт мяса в панировке, обжаренный методом глубокого погружения в раскалённое масло.

15

Штрудель, яблочный пирог – традиционный австрийский десерт.

16

Magnum opus (лат. «великая работа») в науке или искусстве – лучшая, наиболее амбициозная работа учёного, писателя, художника или композитора.

17

Му́цио Клеме́нти (итал. Muzio Clementi; 1752–1832) – итальянский композитор, пианист, педагог, предприниматель.

18

Эмануэль Шиканедер (нем. Emanuel Schikaneder, 1751–1812) – немецкий оперный певец (баритон), импресарио, драматург и либреттист. Наиболее известен как либреттист оперы «Волшебная флейта» В. А. Моцарта.

19

Ауф дер Виден (нем. Freihaus auf der Wieden) – существовавший 14 лет (1787–1801) венский театр, в котором 30 сентября 1791 года была дана премьера последней оперы Вольфганга Амадея Моцарта «Волшебная флейта». Комплекс известен также как «Виденский театр» или Schikanedertheater.

20

Мой господин (нем.).

21

Крёз (595–546 до н. э.) – последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560–546 гг. до н. э. В античном мире слыл баснословным богачом.

22

Schneider (нем.) – портной.

23

Вёрджинел (от англ. virgin – дева, барышня) – небольшой столообразный клавишный струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина с одним набором струн и одним мануалом (клавиатурой).

24

Масленица, карнавал (нем.).

25

Типичный для данной местности возглас во время карнавала; так раньше кричали моряки при встрече.

26

Возглас во время карнавала (нем.).

27

Городская жилая усадьба (нем.).

28

Великолепно (фр.)

29

Очень красиво, мадемуазель (фр.)

30

Шёнбрунн (нем. Schloß Schönbrunn) – основная летняя резиденция австрийских императоров династии Габсбургов, одна из крупнейших построек австрийского барокко.

31

Мелюзина – фея из кельтских средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже, иногда с двумя хвостами.

32

Враг приходит, цветы опадают (лат.).

33

Перхта (нем. Frau Perchta) – мифическое существо и изображающий его ряженый персонаж. Известна южным немцам, австрийцам, швейцарцам, а также славянам, преимущественно чехам и словенцам. Перхта считалась женским духом в белой одежде. В старых описаниях она имела большую «гусиную» ногу.

34

Смерть (нем.).

35

Печь (нем.).

36

Огни святого Э́льма – разряд в форме светящихся пучков или кисточек, возникающий на острых концах высоких предметов при большой напряжённости электрического поля в атмосфере. Название явление получило от имени святого Эльма (Эразма) – покровителя моряков у католиков.

37

В чем дело? (фр.)

38

Дьявол (нем.).

39

«Зима», концерт из сборника «Времена года» Антонио Вивальди.

40

«Вольфганг был здесь» (лат.).

41

Остина́то (итал. ostinato, от лат. obstinatus – упорный, упрямый) – метод и техника музыкальной композиции, многократное повторение мелодической фразы, ритмической фигуры или гармонического оборота.

42

Моя королева (нем.).

43

Удачи (нем.).

44

Метис; помесь (нем.).

45

Ко́да (итал. coda – «хвост, конец, шлейф») в музыке – дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения и не принимающийся в расчёт при определении его строения; пассаж заключительной части произведения.

46

В оригинальном издании автор указывает контакты национальной психологической службы США, здесь мы публикуем номер российского телефона доверия (Прим. ред.).

Content

С. Джей-Джонс
Песнь теней

Часть I. Навеки твой

Вызов

Цена соли

Безумные, дикие, верные

Польза бега

Вихрь в крови

Королевство, из которого нужно сбежать

Интерлюдия

Часть II. Навеки моя

Странные наклонности

Разломы

Дом безумцев и мечтателей

Лабиринт

Овечьи шкуры

Собственность Эрлькёнига

Конец света

Интерлюдия

Часть III. Навеки нам

Сновин-холл

Родство между нами

Легенда о храброй деве, повтор

Древний монастырь

Чудовище, которое принадлежит мне

Подменыш

Интермеццо. В этот мир-наоборот

Теперь он принадлежит Эрлькёнигу

Конец храброй девы

Интерлюдия

Часть IV. Бессмертный возлюбленный

Возвращение Королевы гоблинов

Наоборот

Целое сердце и целый мир

Финал

Кода

Благодарности

Заметки от автора

Примечания