Филип Рот

Обман

Philip Roth

Deception

Филип Рот

Обман

Роман

Перевод с английского Инны Стам

Москва 2018

Посвящается Дэвиду Риффу

— Я буду записывать. Давай, начинай.

— А название?

— Понятия не имею. И как назовем?

— «Вопросник: Мечты о совместном побеге».

— «Вопросник: Мечты любовников о совместном побеге».

— «Вопросник: Мечты любовников средних лет о совместном побеге».

— Средних лет — это не про тебя.

— Именно что про меня.

— Для меня ты куда моложе.

— Правда? Тогда тем более надо включить этот пункт. И оба должны ответить на все вопросы.

— Начинай.

— Что во мне раздражало тебя с самого начала?

— Когда ты ведешь себя хуже некуда, что самое худшее ты можешь выкинуть?

— Ты вправду так живо на все реагируешь? Неужели у нас с тобой одинаковая энергетика?

— Ты уравновешенный, обаятельный экстраверт или неврастеник и потому чураешься людей?

— Как скоро ты увлечешься другой женщиной?

— Или мужчиной.

— Ты не постареешь никогда. А я? Ты считаешь, что и я не постарею? И вообще — ты думаешь об этом?

— Сколько мужчин или женщин тебе нужно зараз?

— Сколько детей ты хочешь завести, пусть с ними твоя жизнь и пойдет кувырком?

— Ты человек аккуратный?

— Тебя влечет только к противоположному полу?

— Чем именно вызван твой интерес ко мне? Отвечай прямо, не виляй.

— Ты врешь? Тебе уже случалось меня обманывать? Ты считаешь, что вранье в порядке вещей, или ты против вранья?

— Ты действительно надеешься услышать правду, когда требуешь одной только правды?

— Ты станешь требовать всей правды?

— Ты считаешь великодушие проявлением слабости?

— Что тебя тревожит — слабохарактерность?

— А сила характера?

— Сколько денег я могу тратить, чтобы не вызвать у тебя недовольство? Дашь мне свою карту «Виза» без вопросов? Вообще — можешь позволить мне распоряжаться твоими деньгами?

— Чем я тебя уже сейчас разочаровываю?

— Что тебя смущает? Расскажи. Знаешь, что именно?

— Как ты на самом деле относишься к евреям?

— Ты скоро умрешь? Умственно и физически у тебя все в порядке? Отвечай подробно.

— Тебе хотелось бы, чтобы на моем месте был кто-то побогаче?

— Если бы нас застукали, это тебя смутило бы? Отчасти или полностью? Нашлось бы, что сказать, если бы сюда кто-то вошел? И спросил, кто я и с какой стати ты утверждаешь, что ничего особенного не происходит?

— Чего ты мне не рассказываешь? Так, уже двадцать пять. У тебя еще есть?

— Больше ничего не приходит в голову.

— Мне не терпится взглянуть на твои ответы.

— А мне на твои. О, еще один.

— Ну?

— Тебе нравится, как я одеваюсь?

— Н-да, вопрос на засыпку.

— Ерунда. Чем банальнее изъян, тем он больше злит. Знаю по опыту.

— Ладно. И последний вопрос?

— Ага! Есть! Итак, последний вопрос. Признайся: в глубине души у тебя еще теплится иллюзия, что брак — это роман? Если да, то добра не жди.

— На днях любовница моего мужа поднесла ему подарок. Она дама с претензиями, очень ревнивая и честолюбивая. Любую мелочь превращает в драму вселенского масштаба. Словом, она подарила ему пластинку. Названия не помню, но вещь очень известная, изумительной красоты. Шуберт; плач по утрате самой большой любви его жизни, самой незаурядной женщины того столетия, высокой, хрупкой… и прочее в том же духе. Все подробно изложено в сопроводительном тексте: какая это была великая любовь, чистый союз чистых сердец, ну и прочая высокопарная чушь — упоение своими страданиями из-за жестокой судьбы-разлучницы. Подарок, согласись, претенциозный. Муж — что бы ему смолчать, — выкладывает все как есть, представляешь? Мог же просто сказать, что купил эту пластинку. А он возьми и признайся: это, мол, она мне подарила. На обратную сторону конверта, небось, и не взглянул. Как-то вечером, изрядно выпив, я взяла эту розовую штуковину — знаешь, если ею подчеркнуть что-то в тексте, подчеркнутое сразу бросается в глаза. Я и подчеркнула фраз шесть-семь; в ту минуту они казались мне уморительными. Потом спокойно отошла на приличное расстояние и протянула ему конверт. Считаешь, я поступила гадко?

— Почему ты напилась?

— Я не напилась. Просто много выпила.

— По вечерам часто пьешь лишку?

— Угу.

— И сколько?

— Ох, немало. Смотря по обстоятельствам. Бывает, за вечер капли в рот не возьму. Но уж если приспичило, могу выпить несколько двойных перед ужином и столько же после ужина, а между делом — еще и вина. Но даже не опьянею. Буду слегка навеселе.

— В такие дни тебе не до чтения.

— Да уж. Но я ведь пью не одна. Обычно с кем-то. И, как правило, мы быстро расходимся. В последнее время такое случалось, не без того, но изредка.

— Странную жизнь ты ведешь.

— Верно, странную. Неправильно это. Но что поделать, так уж сложилось.

— Ты несчастна? Очень?

— Я убедилась, что жизнь — штука полосатая. То сплошной ужас. То надолго — мир да любовь. Одно время мне казалось, что все вдет из рук вон плохо и конца этому нет. Потом — правда, недолго — все стало разрешаться как бы само собой. Теперь же, на мой взгляд, ни ему, ни мне бесконечные стычки ни к чему. Толку от них никакого. А совместная жизнь становится все труднее.

— Вы по-прежнему спите вместе?

— Так и знала, что ты об этом спросишь. На этот вопрос я отвечать не стану. А если ты надумал съездить в Европу, я тебе точно скажу, где мне хотелось бы побывать.

— Вместе со мной?

— Угу. В Амстердаме. Я там ни разу не была. А сейчас там замечательная выставка.

— Поглядываешь на часы: хочешь знать, который час?

— Люди пьющие слишком часто поглядывают на часы: может, пора наконец промочить горло? Вдруг уже пора.

— Что с тобой?

— Да ничего. Две няньки, два ребенка, две уборщицы — и все без конца собачатся, и еще эта вечная английская сырость. Вдобавок дочка, с тех пор как болела, завела привычку будить меня ночью, когда ей вздумается — в три, в четыре, в пять. Особенно устаю от мысли, что я за все отвечаю. Мне нужно отдохнуть. По-моему, нам пора прекратить наши отношения. На все уже нет ни времени, ни сил.

— Ты серьезно? Очень жаль.

— Право же, пора. Ты ведь тоже так думаешь, разве нет? Помнишь, когда мы с тобой последний раз говорили, ты же к этому и клонил?

— А, понятно. Упреждающий удар. Ладно. Будь по-твоему.

Смеется:

— Что ж, пожалуй, это лучший выход. Помнишь, ты сказал — и точнее не скажешь, — что ты от всего этого можешь спятить.

— Отчего это я готов спятить?

— От всех этих сексуальных дел. Ты, помнится, сказал, что, мол, чисто романтические отношения тебя не сильно привлекают.

— Ясно.

— При этом на лице написано: «ладно, оставим это».

— Ничего подобного. На моем лице написано: «слушаю тебя внимательно».

— Ну, может, не стоило так упрощать выражение твоего лица.

— Вот как? Ладно, раз тебе нужен упрощенный вариант, я его упрощу.

— Не говори ерунды. Терпеть не могу, когда ты несешь ерунду.

— Как странно увидеться с тобой.

— Не видеться куда более странно, правда?

— Вовсе нет, обычно ведь я с тобой не вижусь.

— Ты выглядишь чуточку иначе. Что у тебя нового?

— Такого, отчего я выгляжу иначе? Скажи, в чем перемена, и я скажу тебе, чем она вызвана. Что, я теперь выше, ниже, толще, грузнее?

— Да нет, разница еле заметная.

— Еле заметная? Хочешь, скажу начистоту? Я стосковалась по тебе.

— Мне случилось повидаться с нашей общей приятельницей, она ушла от мужа. Она очень умная, очень красивая и очень успешная. И на редкость смелая, и прекрасно владеет собой. И денег у нее — куры не клюют. И выглядит ужасно.

— Давно она одна?

— Два месяца.

— Будет выглядеть еще хуже.

— А ведь у нее и работа интересная, и деньги ей платят немалые, притом она из богатой семьи, так что в этом плане у нее все в полном порядке.

— Дети у нее есть?

— Двое.

— Может быть, ей рискнуть повидаться с мужем?

— Видишь ли, если она не решится… ну, не знаю. Она недавно тяжело болела, переехала на другую квартиру, только что развелась, детям тоже не сладко, они капризничают и… Всего не передать. Не передать.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы он ее бросил, верно? Ты же не готова поставить вопрос так: «Если ты ее не бросишь, я буду спать в другой комнате. Либо ты трахаешься со мной, либо с ней. Выбирай».

— Нет. Нет. Мне кажется, отношения с ней невероятно важны для него, и предлагать ему такой выбор было бы не просто безрассудно, но и эгоистично.

— Эгоистично с твоей стороны?

— Да.

— Серьезно? Ты так считаешь? Тогда выходи за меня. Логика поразительная, в жизни ничего подобного не слышал. Чтобы женщина сказала: «Просить мужа бросить любовницу было бы крайне эгоистично с моей стороны»!

— Что ж, а по мне, это — эгоизм.

— Если мужчина стремится покорить женщину и добивается своего, принято считать, что он поступает эгоистично, а если жена умоляет его бросить любовницу, тут эгоизма в упор не видят.

— Разумный и верный взгляд на вещи не приходит сам собой. Первое время я именно так и считала. Но по зрелом размышлении… Мне ясно, что я очень глупо вела себя с мужем; впрочем, причина, возможно, в другом: мне до сих пор не понятно, что я сделала не так. А он годами терпел мою хандру и жалобы на одиночество. Едва ли это возникло случайно: он надолго уезжал, много работал, я оставалась одна. А романов не заводила только потому, что считала его очень ранимым, — значит, его надо оберегать.

— Судя по всему, вряд ли он такой уж ранимый.

— Значит, он уже в больничной палате. Думаешь, его краля уже там?

— Краля. Чудесное словечко.

— Я не сомневался, что оно тебе понравится. Наконец-то у тебя хоть и недолгий, но отпуск.

— Знаешь, по-моему, я чересчур на него давила. У него ведь много, очень много достоинств. Зато, честно говоря, давненько я так крепко не спала. Сегодня утром проснулась — и на душе так покойно.

— Ты слушала пластинку, которую я тебе подарил?

— Нет. Мне пришлось ее спрятать.

— Спрятать? Почему?

— Потому что обычно я пластинок не покупаю. Разве что изредка.

— И что ты будешь с ней делать?

— Ну, поставлю как-нибудь вечерком, когда останусь одна.

— А если вдруг ее обнаружат, что тогда? Посолишь, поперчишь и съешь?

— Бывало, я сама покупала пластинки, но однажды так расстроилась… Ладно, дело прошлое.

— Как? Неужто даже из-за этого вы вздорили?

— Да.

— В самом деле?

— Да.

— Это уж совсем ни к чему.

— Да уж.

— Ты чудесно выглядишь. И костюм красивый. Ты его не наизнанку ли надела?

— Нет. У меня много вещей со швами наружу. Прежде ты не замечал. Это — писк моды. Намекает на склонность к некоторой бесшабашности.

— Выглядишь чудесно, только голос очень усталый. И опять похудела. Витамины и прочее не принимаешь?

— Время от времени принимаю. Дело в том, что последние три дня я толком не ела. Была занята.

— Слишком занята.

— Ага. Сижу в своей комнате, пытаюсь печатать, тут входит малышка и первым делом писает на ковер. Потом уходит, какое-то время хнычет, затем возвращается, растаскивает листки, снимает телефонную трубку, после чего направляется ко мне и какает на мою тахту — всю обгадила. И после всего этого мне ехать на работу и восемь часов кряду улещать начальника.

— А муж что?

— Если я не вижусь с тобой, мне проще. Я как-то применяюсь к обстоятельствам, а отвлекающие факторы отходят на задний план, просто-напросто вылетают из головы. Вместе с ними и эти неотвязные сравнения. Я давно хотела рассказать, какие мысли меня обуревают. Но, по-моему, для тебя это все лишнее, и обременять тебя своими заботами я не хочу. А хочу совсем другого: перестать наконец растолковывать тебе всю эту чушь. Если попросишь — продолжу; но по мне, лучше это вообще не обсуждать.

— Говори-говори. Я хочу знать, что творится у тебя в голове. Очень люблю твою голову.

— На прошлые выходные ко мне приехала мама. А он просто испарился. И все выходные я занимала маму одна. А я скверно сплю уже не одну ночь. Без конца думаю о тебе. Завтра у меня — никуда не денешься — обед со свекровью; это испытание не из легких: мало кто умеет так наводить критику. Она бывает до того злоязыкой, что поневоле боишься сболтнуть лишнее. А тут еще нянька показывает норов. Они, няньки эти, перебегают из семьи в семью — сравнивают хозяев, — вот и наша взбрыкнула. Что такое «шейка», знаешь?

— Знаю.

— «Шейка» — глуповатое какое-то слово. Так вот, у меня там шишка. Придется делать анализы и все такое. А муж заявляет, что я загубила его сексуальную жизнь. С тобой, говорит, трудно, ты все воспринимаешь всерьез, тебя ничто не радует, не забавляет, не веселит. По-моему, он прав. Вернее, он все жутко преувеличивает, но по сути — недалек от истины. Секс не доставляет мне никакого удовольствия. Живу, в общем, одиноко и трудно. Но так ведь в жизни обычно и бывает, правда?

— Почему бы тебе не попытаться кончить — просто чтобы сделать мужу приятное?

— Не хочу.

— А ты постарайся. Дай себе волю, и все. Говорят, это куда полезнее, чем пререкаться.

— Он меня злит.

— А ты не злись. Он же тебе муж. Он тебя трахает. Так не противься.

— То есть мне надо постараться.

— Нет. Да. Не вникай, отдайся, и все.

— Такие вещи сознательно не делаются.

— Очень даже делаются. Стань на полчасика шлюхой. От этого не умирают.

— Шлюхи не кончают. И уж точно не стремятся кончить.

— Притворись шлюхой. Не надо относиться к этому так серьезно.

— Это его проблема: серьезен тут он, а не я. Он ведь из тех, кто уверен, что женщинам положено испытывать оргазм многократно и кончать они должны вместе с мужем. На самом деле так оно часто и бывает, особенно у молодых, у них это все в порядке вещей. Но когда у тебя за плечами богатое прошлое, в том числе и несколько разочарований… Ох, какая же неприязнь друг к другу накопилась у нас с ним за эти годы! И вообще — отчего сексуальная тяга внезапно проходит?

— Ты бы еще спросила, отчего идет снег.

— Но ведь в этом причина, чтобы уйти от него?

— Ты от него уходишь не по этой причине — если ты и впрямь от него уходишь.

— Верно. Но если покопаться, то именно до этой причины и докопаешься. Я утратила к нему интерес — вот с чем он не мог смириться.

— Как ты?

— А, как всегда: очень занята и злюсь.

— Вид у тебя усталый.

— Не удивительно. Не иначе как тушь растеклась.

— Злишься… Из-за чего?

— Мы с мужем поссорились. Не на шутку. Вчера был Валентинов день, тут без стычек не обойтись. Кто-то ему возьми да скажи: мол, мне не такой муж нужен, потому что я люблю, когда меня балуют. Я, конечно, возмутилась, а порой думаю: может, и правда люблю?

— Знаешь, а я — возможно, потому, что был Валентинов день, — проснулся среди ночи: мне показалось, что на моем члене лежит твоя рука, ощущение потрясающее. А сейчас думаю, это была, небось, моя собственная рука. Впрочем, нет, — точно твоя.

— Рука была ничья: тебе это приснилось.

— Ага. И сон называется «Будь моей любимой». Отчего все-таки я так на тебя запал?

— Оттого, наверно, что целыми днями торчишь тут. Никаких новых впечатлений.

— Зато есть ты.

— Я — та же, как и всё вокруг.

— Ничего подобного. Ты — прелесть.

— Правда? Ты так считаешь? Вообще-то я чувствую себя неважнецки. Будто я разом сильно постарела.

— Сколько же это длится?

— У нас с тобой? Года полтора. Обычно меня хватает года на два, не больше. И в работе, и во всем прочем. А я ведь про тебя почти ничего не знаю. Ну, немножечко все-таки знаю. Из твоих книг. Но не сказать, чтобы много. В одной и той же комнате человека трудно узнать. С тем же успехом мы могли бы сидеть взаперти на чердаке, как семья Франк[1].

— Деваться-то нам некуда.

— Пожалуй. Такова жизнь.

— Другой не будет.

— Налей-ка мне выпить.

— Ты что, того и гляди расплачешься?

— Я-то? Мне часто до зарезу хочется побыть одной. Годами мечтаю спать одна. Ладно, преувеличиваю. Но если к концу дня, когда я уже очень устала, начинается очередная бурная сцена… Мало того, еще и нежеланный сосед в постели. Кровать у нас широченная, но и она мне тесновата. Все это очень грустно, правда? Понимаешь, у него масса достоинств… Плесни мне, пожалуйста, из той бутылки. Что-то я сегодня совсем развинтилась. Представь, он мне говорит: «Я стольким пожертвовал ради тебя, и все напрасно». Слышать это — нож острый. Больно — не передать. А за последние две недели он уже дважды так сказал. Ну почему у нас с ним никак не наладится? Вот мы же с тобой прекрасно ладим. На самом деле я к нему привязалась. Живи я отдельно, я бы по нему жутко скучала. Мне в нем очень многое нравится… Ладно, пора кончать с этими нашими встречами, разговорами.

— Почему?

— Да я сама не знаю, чего хочу.

— Ты хочешь покончить с нынешним положением вещей.

— Этого хочу, да? Этого?

— Может, мне обратиться к психиатру, как ты считаешь? Ведь я так и не пойму, чего хочу. Если бы мне сказали: «Положим, твой муж перестанет ходить на сторону, начнет относиться к тебе с большим уважением и почтением, словом, будет не муж, а чудо, — хотеть его ты все равно не будешь, и тебе придется мириться с…»

— А тебя к кому-нибудь влечет?

— Сейчас или вообще?

— И сейчас, и вообще.

— Раньше получала огромное удовольствие.

— А теперь? Со мной хочешь?

— Ни с кем не хочу. Вообще ни с кем. У меня нет ответа на твой вопрос. Причем в сексуальном плане у меня вроде бы все в порядке. Но сейчас что-то явно не так. Даже боли появились во время акта, вот до чего дошло.

— На твой вопрос, стоит ли проконсультироваться с психиатром, отвечаю: да.

— Так ведь поди найди кого-нибудь стоящего.

— Ты намерена обратиться к психиатру тайком или в открытую? Если в открытую, как объяснишь, зачем он тебе понадобился?

— В открытую не хочу по одной-единственной причине: как бы позже не выяснилось, что мать я плохая. Что я неврастеничка и дочь лучше отдать отцу.

— Ни один суд не примет такое дело к рассмотрению.

— Да не хочу я обращаться в суд, просто хочу, чтобы все было не так, как сейчас.

— Знаешь, что у меня во вторник? Визит к юрисконсульту.

— Насчет развода?

— Ну, вообще-то не совсем. Просто надо кое-что выяснить. Наверно, приеду к тебе взвинченная.

— Отлично. Тем будет интереснее.

— А если он спросит, откуда у тебя на бедре этот синяк, что ты скажешь?

— Он уже спрашивал.

— Вот как… И?..

— Сказала правду. Я всегда говорю правду. Тогда никто не поймает на лжи.

— И что же ты сказала?

— Этот синяк, — сказала я, — след страстных объятий с одним безработным писателем; он снимает квартирку в Ноттинг-Хилл, в доме без лифта.

— И?

— Это звучит настолько глупо, что все покатываются со смеху.

— А ты укрепляешь общее заблуждение, что ты — честная женщина.

— Именно.

— Да ты дрожишь. Уж не заболела ли?

— Это от возбуждения.

— Я жутко выгляжу, да?

— Ничего, сейчас мы вольем в тебя виски.

— Если я все же решусь на развод, придется вести себя так, что комар носа не подточит. Но я сильно сомневаюсь, что решусь.

— Ну и не надо.

— Сама не пойму, чего я хочу. Очень нелегко мне было описывать все это незнакомому юристу… Вдобавок, у него в кабинете сидела очень смазливая молоденькая юристка, что было крайне неприятно. «Пусть она уйдет» — вертелось у меня на языке, но я сдержалась: серьезный разговор лучше так не начинать. И решила, что откровенничать не стану. Но кое в чем признаться все же придется, к примеру, если тебя спрашивают в лоб: «Ваш муж вам изменял?»

— И что ты сказала?

— Сказала «да». Причем годами. А если полгода миришься с изменой, то сама ей потворствуешь. И на причину разрыва она уже не тянет. Больше всего их занимал вопрос, почему я с этим мирилась. Вот я и сказала: «Оставим это. Дело в том, что такая ситуация его очень устраивает — он что хочет, то и делает. А до меня дошло, что положение сложилось престранное, и если я им не воспользуюсь, — по примеру мужа, — то лучше сразу поставить на иске крест». Девицу моя фривольность ошарашила. Но обсуждать такое очень трудно. Особенно с юристами.

— Куда денешься.

— Знаешь, много лет назад, когда я переехала в сельскую глушь, — а до того долго жила в большом городе, — я опростилась, и мне нравилось так жить. Но жизнь там требует много сил и постепенно изматывает. А когда-то я никому не давала скучать.

— Мне и сейчас с тобой не скучно.

— Сегодня мне грустно оттого, что у нас с тобой нет полноценной сексуальной жизни. Вернее, она есть, но совсем не та, какой хочу я.

— Ты юристам об этом сказала?

— Об этом? Конечно, нет. Муж мой прямо-таки зациклен на сексе, но, по-моему, у нас с ним секс выдохся.

— Да, ты рассказывала. Просто терпишь, и все тут.

— Знаешь, уже и не терплю. Я решила вообще с этим покончить.

— Тогда вашему супружеству конец, юристы и не понадобятся.

— Знаю. Но секс мне уже стал казаться полной ерундой. Наверно, тебя это насмешит, а то и удивит, но сдается мне, что свои плюсы есть и в…

— Целибате?

— Вообще-то я имела в виду другое; но это, пожалуй, тоже верно. Оно и для работы лучше: у меня возникает гораздо больше идей. И я лучше владею собой. И мне намного легче осмысливать вещи, которые хочу осмыслить. И я не такая рассеянная, как прежде. Знаешь, почему? Мне кажется, потому, что ты для себя как бы закрываешь эту лавочку. И погружаешься в спячку. Что выйдет — понятия не имею, я же так никогда не поступала. На самом деле это вовсе не в моем характере. Прежде я была весьма самонадеянной: в постели все получалось само собой.

— В давно минувшие года.

— Ага.

— Я — чехословацкий девочка, кончил курс русской литературы. Эмигрировал в США в 1968 год, когда пришел советский танки. Жил в США шесть лет, в Верхний Ист-Сайд[2], теперь иду обратно.

— Добро пожаловать.

— Я безнадежно влюбил себя в мой дом на 68-й стрит. В Америке все был новый — надо очень много узнавать, и очень быстро. Я учил актерский мастерство, но дальше показ в бикини на «Парамаунт» не прошел. Потом занял себя модой, но работа мне не нравил, теперь хотел бы писать книгу. Поэтому приехал к тебе.

— Я очень рад, хотя не уверен, что сумею вам помочь.

— Когда приехал в США, сначала работал как помощник продюсер и жил в его дом как няня для ребенок. Думал, вот он, Америка. Когда я ушел из тот дом, нашел квартиру в Ист-Сайд. Я понял, что мой тело не обычный. Они пригласил меня как натурщик. Надел на меня шелковый халат, расширенный золотом. Я смотрел, что он делал, и видел его большой-большой пенис, а он ждал, выбирай я пенис или занимай себя халатом. Я не выбирал пенис, и он приглашай мой подружка. Я понял, что я должен сам строить жизнь.

— И как же вы это сделали?

— Мужчина, с которым я встречал, дал мне новый квартира в доме с разный знаменитый люди. Напротив жил та красивый черный модель. Я видел, как красивый черный мужчина выносил ей мусор. Я всегда бегу, просто чтобы стоять рядом там, в лифт. Актер — он тоже живет в тот дом — берет меня посещать его девушка. Он делает любовь нам обе, а потом делает оргазм только для та, другой. Я был отчаянный. Тот человек делал это мне везде. Некоторый мой подружка стал проститутки. Они идут домой утром, их кошелек набитый стодолларовый бумаг. Я умел получить работу как модель для лифчик. Они надел на мне черный платье Валентино — я показывал, как модель. Я оставил платье для мене и начинаю ходить в бары отель «Пьерр» и «Плаза». Мужчины — они какой? Я им буду нравить?

— И как, нравились?

— Мужчинам слишком даже нравил. И я начал ненавидеть мой тело. Я затягивай под одежей мой большой грудь. Иду на уроки голос и речь — только чтобы свободить себя от мой акцент. Я понял: мой акцент тоже влиял на мой жизнь. Но у меня еще был мой светлый-светлый цвет лицо. И я начал ненавидеть деньги. Я видел во сне только — любовь. Думаю, я пойду к Зигмунд Фрейд доктор.

— И вы прошли курс психотерапии.

— Нет. Я стал доступный, ходил на разный вечеринка. Тот мужчина брал меня на шоу-бизнес вечеринка, вечеринка с девушки по вызову, на вечеринка в Объединенный Наций. Я стал элитный персона. Я летаю в Акапулько и прекрасно тратил время. Я связывай знакомство с один бельгийский миллионер, пятьдесят четыре лет, и два года мы развлекай себя, покупай все за любой деньги и в красивый место, в какой только хотел. Ты знаешь ихний мысли: он идет спать с половина дискотеки, но уезжай всегда со мной. Я начал делать так же, до меня дошел, что я женщина и пришел время свобода женщин. Это исполнил себя, когда я ехал в Монте-Карло, дискотека Режин[3]. Пять прекрасный любовники звонит в мой квартира на Пятый авеню, Парк-Бернет[4], одежда от кутюрье, французские рестораны и все такой. Мой жизнь был совсем бессмысленный, но всегда лучше, чем идти замуж за бедный человек, жить в Бруклин и иметь три ребенка. Общем-то, я чувствовал: все время одно и тот же. Только декорумы менял себя. А счет они подавал к мой друг. Мы оба мечтал про иностранный места и иностранный люди. Потому что все, кто до меня интересовал, начинал говорить про их самолет и вынимай их деньги или кредитный карты. Я стал очень любопытный про секс и начинай сам экспериментизировать: я видел, все так делай. Я получал все, что мог предлагать Манхэттен. И попал в больница с эмоциональный болезнь.

— Надолго?

— Два месяца. Выхожу. Живу шикарный жизнь, но всегда продолжай учить себя. Становил профессиональный мастер по отделке квартир. Пошел учить себя на модельер модный одежа. Ходил на курс французский кухня, кончал школа манер для юный леди. Работаю с дисциплин. И так как с дисциплин часто добывают себе чуды, он со мной тоже был.

— Стало быть, дисциплина — это счастливый конец истории?

— Нет. Нет-нет. В дискотеке «Режин» в Монте-Карло я встретил красивый незнакомец, и я позволил себя в его отчаянно влюбился. Он был араб. Один год я шикарно живу с ним в Париж, хожу на уроки французкий язык, и он женит себя на меня. Я ехал с ним на Кувейт. Пришел время платить за тысяча и одна ночь. Я падал и падал в обморок где попал. Бац, и я уже на пол. А он стал строгий, умный, жестокий. Потом тот палестинец меня насиловал, и они сказал, что платил мужу деньги, чтобы он женил себя на меня. Они вез меня в посольство, а там сказал, что мой муж коммунист, и они предлагай подписать контракт на двести тысяч доллар. Я нашел знакомый, он был связанный с посол Организации Объединенный Наций, я его часто встречал на вечеринках в Верхний Ист-Сайд. Они за меня следят. Коммунисты. Я подбегай в Чехословацкий посольство. Они уже все знай. Я попал в ловушка. «Ты едешь в США, — сказал они, — и там работай на нас. Едешь бить евреи».

— Это меня не сильно удивляет.

— Они повел меня в полицию и там при мне стал бить преступник, пока я упал в обморок. Я бежал в Объединенный Нации, Комитет прав человека. Они сказал: мы ничего не можем вам делать. Преступный замысел против безопасность Соединенный Штатов.

— Ничего не понимаю.

— Сказал: ты очень важный политический свидетель. Я вспоминай, как весь тот годы был чужой в обществе, а теперь даже закон был не за меня.

— Чего вы от меня хотите?

— Пожалуйста, я люблю Кафка, я изучал Фрейд. Еще я люблю и глубоко уважай еврейский народ. Я восхищай себя от их ум. Я ищу человек, который будет читать и помогать мне с мой книга.

— И о чем ваша книга?

— В истории еще не был опубликован книга про проститутка, чтобы написал проститутка. Мне нужно снискать какой-никакой человек, чтобы помогай мне публиковаться. Я буду очень рад, если это мог быть ты.

— Думаешь, английские евреи напористее прочих?

— Да.

— Но в Англии не так уж и трудно быть напористее прочих.

— Вздор. Судя по всему, ты видишь англичан совсем не так, как я.

— Самая низкая в мире производительность труда на душу населения где? В Англии.

— Ты имеешь в виду промышленных рабочих. Они далеко не дураки. Зачем им надрываться? Но те, кто работой может здесь реально чего-то добиться, — те усердствуют, и еще как. Своими глазами видел.

— А евреи усердствуют еще больше.

— Нет. Я просто сказал, что они напористее меня.

— У тебя есть подруга-еврейка?

— Нет. Во всяком случае, близкой подруги нет, не то она сразу пришла бы на ум. Пытаюсь припомнить кого-нибудь среди менее близких. Зато среди близких друзей, — смеется, — евреи бывали.

— Ты какие предпочитаешь?

— Не желаю я это обсуждать.

— Но мне хочется знать. Так какие же предпочитаешь?

— На этапе ласк — необрезанные. Забавно натягивать презерватив на головку члена.

— А для перепиха?

— Хорошо воспитанной англичанке таких вопросов не задают.

— А для перепиха?

— Обрезанные.

— Почему?

— Кажется, что он голый.

— Голый пенис.

— В общем, да.

— Честное слово, клянусь, это правда. До двадцати семи лет я ни разу не мастурбировала.

— Бедняжка.

— Закрой глаза.

— Угу.

— Закрой же.

— Я не допущу, чтобы меня связывали.

— Дружочек мой, разве кто-то предлагал тебя связать? Наши игры еще только начались.

— Читала я про такие игры.

— И что?

— Писатели пишут такие книжонки.

— Закрой глаза.

— Ну, если ты настаиваешь.

— Сейчас посмотрим, внимательна ли ты. Опиши-ка эту комнату.

— Во-первых, для любви она маловата, двоим тут не повернуться.

— Не подыскать ли жилье с просторной кроватью?

— Нет. Не надо. Я уже об этом думала. У моих друзей есть дома с кроватями, но это не для нас. У них там уборщицы, няньки, дети…

— Тогда придется обойтись этой комнатушкой без кровати, верно?

— Зато в ней есть двустворчатая балконная дверь, она выходит на зеленую лужайку и цветущее дерево. В соответствии с общим аскетическим стилем на окнах нет ни жалюзи, ни штор, и соседям в домах позади лужайки прекрасно видно все, что здесь происходит.

— В основном им видно, как некий тип барабанит на машинке. Или же сидит с книжкой в руке. А ежели вдруг увидят что-то более занимательное, то и поделом: пусть не подглядывают.

— Еще тут есть очень уютное черное кожаное кресло, в нем расположилась женщина, которой давно пора вернуться на работу. У письменного стола на обитом кожей стуле сидит мужчина, на запястье у него две эластичные резинки; слушая, как женщина жалуется на свое замужество, он беспрестанно сгибает, разгибает и крутит в руках скрепки для бумаг. Стол — сантиметров девяносто на сто пятьдесят, — со светлой пластиковой столешницей, на серой металлической ножке; порядком он не блещет, вопреки болезненной страсти жильца к порядку; тем не менее мужчина точно знает, какая из трех растрепанных пачек бумаг — его неоконченная рукопись, какая — стопка писем, на которые еще предстоит ответить, и в какой собраны заметки об Израиле, вырезанные из лондонских газет с целью убедить женщину, что британцы — антисемиты. На столике под прямым углом к письменному столу стоит пишущая машинка «Ай-Би-Эм Корректинг Силектрик 2». Черная, внушительная. С шаровидным набором шрифтов «Престиж Пика 72».

— Молодец.

— Позади стола книжный стеллаж. Пока его сооружали, жалобам на небрежность английских мастеровых не было конца. Книги: «Еврейская комедия Гейне» Проуэра[5], «Еврей как пария» Ханны Арендт [6], «В белые ночи» Менахема Бегина[7] и прочие в том же духе. Немыслимое количество книг, написанных евреями, про евреев и для евреев. Над письменным столом пыльный драный шар — японский бумажный светильник, оставшийся от предыдущего жильца. На обоих столах хромированные чертежные лампы, или как там они называются, по лампе на стол. Два обогревателя «Димплекс», белые. На полу ковролин голубовато-стального цвета. Пластиковый коврик для гимнастики и адюльтера. Дешевенький бамбуковый журнальный столик со стеклянной столешницей, на нем пачка лондонских литературных еженедельников всех мастей, рядом транзистор фирмы «Робертс», настроенный на «Радио-3». Парижское издание «Геральд трибьюн», открытое на спортивной странице. Гигантских размеров плетеная мусорная корзина битком набита старыми выпусками «Геральд трибьюн», черновиками, обрывками машинописи; там же картонные коробки из-под печеной картошки с овощным рагу из ресторана «Спад-Ю-Лайк» — доказательство того, что обед обитателя комнаты скромен, под стать обстановке. Лепной цветочный орнамент на потолке — единственная здесь примета роскоши.

— И все?

— К сожалению, да. Теперь ты закрой глаза.

— Ладно.

— А сейчас посмотрим, насколько приметлив ты сам.

— Давай.

— Опиши-ка меня.

— Я устроила медикам дикий скандал: что они будут делать, если ребенок родится с отклонениями? Требовала врача, который знает, как отправить его на тот свет. И нескольких отыскала. Обошла их всех, задавала один и тот же вопрос: что вы сделаете, если у ребенка обнаружатся серьезные отклонения? Разумеется, ни один не выразил готовности отправить на тот свет здорового на вид младенца только потому, что мать опасается: нет ли у него явных нарушений мозговой деятельности. А если у него расщелина позвоночника, или болезнь Дауна, или другие тяжелые отклонения? И я знаю, о чем говорю. Я опросила четырех врачей. И вот что примечательно и почему я так занервничала: когда я уже должна была разродиться, произошло два таких случая подряд! Не мудрено, что я ударилась в панику. В первом мужчина убил ребенка и сел в тюрьму. По обвинению в убийстве. Начались бурные споры. Газеты только об этом и писали. Все сходились на том, что обвиняемый — человек порядочный, фанатично привязанный к ребенку с тяжелыми отклонениями. Он растил мальчика сам, и, хотя он же его и убил, дело закрыли. А ведь он довел задуманное до конца. Он самоустранился и недокармливал малыша. Но таких голодом враз не уморишь, нужно время. Если всерьез решаешь от него избавиться, проще проломить ему голову. Либо ты его убьешь, либо дашь ему угаснуть. И вот что самое ужасное: младенцы с серьезными отклонениями часто физически очень крепкие, — иначе они либо умирают в утробе, либо погибают в результате выкидыша. Другой случай был с женщиной, которая родила ребенка-дауна; отчаявшись, она попыталась его убить, но безуспешно, и позже младенца усыновили. Кругом полным-полно странных типов, желающих воспитывать детей с различными дефектами.

— Ты не из них.

— А ты? Ты даже здорового ребенка растить не желаешь. Первый врач, к которому я обратилась, очень приличный человек, сказал, что вполне понимает меня, но рисковать своей карьерой не готов. Точка. Другой заявил, что совершенно со мной согласен и не видит причины волноваться. Избавиться от новорожденного легче легкого: затолкаешь ему в глотку марлевые тампоны, и дело с концом. Я сказала, что такой метод представляется мне чересчур жестоким, наверняка есть более милосердные способы умерщвить младенца. Самый приятный врач, лучший из всей четверки, согласился мне помочь и был явно готов на этот мучительный для него шаг, трудный и для… Ох, я тогда прямо-таки извелась. И вот что я выяснила: если женщина совершает преступление в течение полутора месяцев после родов, ее, скорее всего, даже не привлекут к суду. И это помогло мне все выдержать. Оказывается, закон освобождает рожениц от ответственности за свои действия, причем на срок до года: считается, что они немного не в себе. Так что можно угробить младенца и выйти сухой из воды. Важно, конечно, не наломать дров, но все-таки посадить, мне кажется, не посадят.

— Ты сегодня не очень-то разговорчивый. И вообще, при мне, как правило, помалкиваешь.

— Я слушаю. Постоянно слушаю. Я — écouteur[8]. Аудиоман. Фетишист разговорного жанра.

— Гмм-м. А ведь правда, когда ты сидишь и слушаешь, это и впрямь возбуждает.

— Не так уж это и странно.

— Пожалуй…

— Много лет назад у нас в спальне стоял телевизор, и все, кто хотел, приходили, располагались на нашей огромной двуспальной кровати и смотрели. Там завязывались отношения, от которых пострадал не один брачный союз. И, чтобы наше сообщество не распалось, телевизор мы из спальни вынесли. Однако пока мы сообща смотрели телевизор, на той двуспальной кровати сложились минимум три пары.

— Звучит заманчиво.

— Нет, проку от этого было чуть.

— В прошлое воскресенье ты сказала: «Мне надо домой, иначе он заподозрит неладное». Что тебе до того, заподозрит он или не заподозрит?

— Придется врать, а я этого не люблю. Вот и стараюсь сохранить хотя бы видимость правды, главное — чтобы меня не поймали на вранье; все это крайне раздражает. Да и нудно. Сил нет… Мне есть чем заняться, какой же смысл тратиться на десятки мелких отвлекающих маневров?

— До чего уютно лежать тут с тобой в метельный денек… Валяешься в свое удовольствие, а за окном снег осыпает ветки деревьев… Бесподобно!

Раздевая его: — У тебя новый ремень.

Он кончил. Она — нежно:

— Тебе хорошо?

— Девочка моя милая…

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем. И это чудесно.

— Блаженство.

— Тебя вправду иногда тянет выпрыгнуть из окна?

— О да.

— Часто?

— Довольно часто.

— И что тебя останавливает?

— Не то чтобы мне хотелось умереть, — мне хочется жить, только жить лучше. Хотелось бы, чтобы жизнь стала лучше, а раз так, я понимаю, что для этого надо еще немного пожить.

— У нас сидел сотрудник отдела по предотвращению преступлений. И мой муж. Они меня немного задержали.

— У тебя все нормально?

— Да. Я сяду с твоего позволения?

— Конечно, мисс, садитесь, прошу вас.

— Я никак не ожидала увидеть дома их двоих.

— «Сотрудник отдела по предотвращению преступлений» — это мне нравится.

— Еще бы. Сюрприз тот еще. Но привело его к нам не мое преступление. На нашей улице кого-то изнасиловали. Практически в соседнем доме. Я, естественно, забеспокоилась: в нашем доме кругом сплошные окна. Вдобавок у нас живет няня, очень привлекательная девушка. Вот и отправили полицейского побеседовать с хозяйкой. Явился молодой красавец-офицер в штатском. Поговорить со мной.

— И чем же занимается сотрудник отдела по предотвращению преступлений?

— Старается предотвращать преступления. В частности, вторжение в наш дом. Потому что он недостаточно надежно защищен.

— Так этим же занимается «Бэнэм»[9].

— Им-то я и заказала в свое время замки. Но они так напортачили, что даже я могу запросто влезть в дом.

— И сама себя изнасиловать.

— Дома у меня других забот полон рот. Словом, поэтому я и опоздала. Не готова была к такому повороту событий.

— И как же ты все-таки улизнула?

— Вообще-то с большим трудом: муж решил, что я вернулась с работы, больше уже никуда не пойду и мы вместе с малышом будем пить чай.

— Что ты ему сказала?

— Сказала, что ухожу.

— А он что?

— Куда? Я в ответ: не скажу. Но вполне дружелюбно. И… встала и ушла. И вот я тут.

— И сердишься на меня из-за всего, чего натерпелась, чтобы смыться из дома.

— Ничуть.

— Да ладно.

— Я ничуть не сержусь.

— Тогда давай в этом убедимся.

— Ты мое письмо получила?

— Да. Чудесное письмо. Я его порвала. Решила, так будет лучше.

— Пять часов. Тебе и твоим гоям пора пить чай, верно?

— Верно.

— Очень эффектно.

— Что именно?

— Ты с высокой прической.

— Она мне не идет.

— А по мне — очень даже.

— Чем тебя не устраивает твоя жена? Зачем тебе другие?

— А чем тебя не устраивает твой муж?

— Про него я очень много тебе рассказала. Теперь хочу послушать про тебя. Я ведь и про себя сколько нарассказала. Словом, хочу понять, чего тебе в ней не хватает.

— Ты неправильно ставишь вопрос.

— А как правильно?

— Не знаю.

— Почему я вообще здесь?

— Потому что я не устоял перед искушением, и вот куда оно меня завело. Постарев, я это себе позволяю.

— Все это смахивает на популярную песенку.

— Потому эти песенки и популярны.

— Почему ты так боишься задеть ее чувства?

— А зачем бы мне их задевать?

— Я не к тому, что ты задеваешь или должен задеть. Но, поскольку ты, видимо, в себе не волен…

— А кто волен? Ты?

— Да, относительно вольна. Воль-нее.

— Ерунда.

— Но если она так тебе дорога, что тебе хочется ее защитить… С чего ты взял, что она в таком уж уязвимом положении?

— К чему все эти околичности?

— Никаких околичностей.

— Значит, я тебя не понимаю.

— Я думала, она сумеет поддержать интерес к себе, даже больший, чем ты к ней, судя по всему, питаешь. Но, как ни странно, чего нет, того нет. Впрочем, то же самое, наверно, говорят и про меня. Вернее, про моего мужа.

— Может, лучше прекратить этот разговор?

— Почему? Мне хочется узнать о тебе побольше.

— Такой подход, наверно, хорош, если лишь один из участников адюльтера недоволен своей семейной жизнью. А начни жаловаться оба, у них вряд ли останется время на то, ради чего они встречаются.

— Выходит, причины твоего недовольства обсуждению не подлежат. За исключением недовольства Англией и английским образом жизни.

— А что, если недовольство семейной жизнью — никакого отношения не имеющее к культурной чуждости, — отнюдь не связано с тем, что я в тебя влюбился? Что, если я тягощусь семейной жизнью куда меньше твоего, — стало быть, мне и рассказывать нечего? И трудности мои вовсе не в том?

— Ты хочешь сказать, что виной всему — чуждая культура?

— Пожалуй, что-то в этом роде.

— А поточнее нельзя?

— Есть очень точное выражение, идиома, но на другом языке: Il faut coucher avec sa dictionnaire[10].

— Выходит, у нас с тобой вовсе не история любви, а история столкновения культур. Вот что тебя интересует.

— Меня это интересует всегда.

— Отсюда и влечение к гойкам, верно? Ты влюбляешься из антропологического интереса.

— Могло бы быть и хуже. Существуют, представь себе, и другие подходы к антропологическим различиям. Взять хотя бы старую надежную ненависть. А ведь есть еще ксенофобия, насилие, убийство; наконец, геноцид…

— Значит, ты — что-то вроде Альберта Швейцера[11], только в области межкультурного перепиха.

Смеется: — Ну, на такого праведника я не тяну. Разве что на Малиновского[12].

— Я была маленькая чешская девушка, и я пришла в ваш отель, и вы хотел, чтобы я поднялась в ваш номер взять книги — помочь вам нести. Было утро, десять часов. Они там были очень грубые. Обращались со мной как со шлюха, и вы устроил сцену. Потом я повела вас по Карлов мост. И вы учил меня всяким разговорным словам. Мы обедали в вашем отеле. Вы не обращал на меня большого внимания, потому что когда я пришла в отель, вы сидел и что-то пил. Мне было двадцать один, двадцать два года. Сейчас я много старше.

— Как называется тот парк, что над Прагой, мы тогда там сидели?

— Не знаю. Мы туда не ходили. Наверно, вы ходил с кем-то еще.

— Нет, ни с кем другим не ходил. Меня интересовали именно вы.

— Вы как-то звонил, приглашал на оргию. Помните? Я еще сказала, что могу только наблюдать. А вы сказал: нет, надо участвовать. Ну, я не посмела идти.

— Ничего интересного вы не пропустили.

— За вами все время следили, и когда мы сидели в ресторане, тот тип сел к нам, и мы не могли это терпеть. Работа в Американской библиотеке была для меня не очень удачная. Место для меня нашел мой профессор. Это будет хорошо для нас всех, сказал он, почти в шутку, потому что мы сможем тогда брать книги, а так мы не можем туда ходить. Все мы думали, я буду сидеть в библиотеке, работать с книгами и читать. Два года так и было. Работа была замечательная, сказочная, но в конце начала быть трудной. Я должна была решать: или я работаю на разведку, или ухожу. Мне все еще нельзя говорить об этом.

— Вы же в Лондоне. Все нормально. Говорите.

— Как я получила ту работу. Я пошла к культурному атташе. И он сказал: «О, я в вас очень заинтересован, потому что вы изучала литературу и все такое». Очень приятный мужчина. Чех происхождением. Он мне нравился, я нравилась ему, и он дал мне работу, никаких хлопот. Но потом надо идти в чешскую организацию, а они или дают тебе работу, или нет. Они занимаются всеми, кого наняли на разную зарубежную работу, — на самом деле, это отдел секретной службы. А я того не знала. Была просто глупая маленькая девушка и очень радовалась, что получила место. Думала: вот хорошо, буду налаживать контакт, я это изучала. И у меня были хорошие друзья, я была популярная, но чем больше я была популярная у американцев, тем больше имела неприятностей. Та организация, они разрешили мне работать два года, а потом снова звонят мне и говорят: «О, мы уверены, вам работа нравится, и на этой работе вы получаете много больше денег, чем где-то еще, плюс всякие льготы». А сами почти уверены, что у тебя не хватит храбрости уйти, значит, ты остаешься и работаешь на них. И потом, очень трудно уехать, потому что тогда никто меня не примет в учители. Сначала они дают мне какую-то бумагу подписать и говорят, что сейчас начнется беседа — и это государственная тайна, а если я кому-нибудь про нее расскажу, меня могут посадить в тюрьму. Меня и так могли посадить в тюрьму, потому что я разговариваю с подружками и с другими людьми, потому что я была такая напуганная. Меня предупредили, что та беседа проводится согласно параграфу такому и такому, и это государственная тайна. А если я ее кому-нибудь раскрою, даже родным, меня можно судить и садить в тюрьму до семи лет. «Что вы хотите, чтобы я сделала?» — спросила я, и они ответили, что пока я не подпишу, ничего не скажут. «Я не могу подписать то, чего не знаю», — сказала я. Тогда они спросили: «Тебе нужно несколько дней, чтобы решить?» «Нет, — сказала я, — могу ответить сразу. Я делать это не могу и не хочу». Тогда они сказали: «Придется тебе искать другую работу. Потому что тебе нет будущего в библиотеке». Они меня не увольняли, просто сказали, что мне надо искать другую работу. Они мне ничего не сделали, просто сказали, что мне нет будущего, и в конце концов мне приходится уйти. Я вернулась на работу и никому ничего не сказала. Мало того, американцы после сделали то же самое. Сказали, что очень во мне заинтересованные. И — опять то же самое, я снова отказалась. Они не требовали, чтобы я что-то подписала, просто предложили работать на них. Я сказал нет, я не хочу этим заниматься. К тому времени мое положение стало совсем ужасное. С двух сторон. Они — те, другие, — были во мне заинтересованы, потому что я говорю на языках. И на немецком тоже. Наверно, я им подходила. Я переводила очень хорошо. Всегда любила литературу, переводила статьи для чешских газет. Но после этого и те, и другие уже не так хотели, чтобы я у них работала. И я ушла. Ушла, и меня забыли. К счастью, я нашла работу — учителем. Два года я работала, потом вышла замуж. Он приехал в Чехословакию и женился на мне. А еще до того я влюбилась в американского профессора, он относился ко мне серьезно, но мне не разрешали видеться с ним — чехи не выпускали меня, а он жил в Торонто. К тому же он уже начал развод и не знал, что теперь делать; меня всегда очень огорчали мужчины, которые сами не знают, чего хотят. И я вышла за того глупого англичанина — по крайней мере, он точно знал, что хочет меня. 1978-й год. Это было очень неумно, потому что англичанин был тупой: больше всего любит футбол и крикет. Он такой тип, ходит только в пабы, — полгода я провела очень интересно: видела только лошадей, собак и пабы. Я его не виню. Виню только себя.

— Вы за него вышли, чтобы уехать из страны?

— Не знаю, просто мне очень хотелось чего-нибудь хорошего, чего-нибудь… И когда я уезжала из Чехословакии, он мне больше уже не нравился, потому что я его не видела целый год. У меня ушло больше года, чтобы уехать. Чтобы оформить все документы, потому что, представляете, нужно оформить сотни бумаг, а еще заплатить за образование. Когда я приехала в Англию, он так досадовал, когда я плакала, а я была несчастная и совсем растерялась. Просто совсем растерялась, так было тяжело. И он начал меня ненавидеть. Он думал, я буду очень счастливая, что он спас меня из кошмарной мерзкой страны. А я не была счастливая. Я была несчастная, противная и скучала по моим друзьям. Вы, наверно, никогда не встречали таких англичан, потому что вы всегда вращаетесь в других кругах, с совсем другими людьми: интересными, образованными. Но если вы вдруг окажетесь среди обычных людей, — они могут быть очень милые, но вы просто разговариваете на разных языках… У вас с ними нет ничего общего. Это был сплошной ужас: я пыталась наладить жизнь здесь, пыталась поступить на разные работы, но если скажешь, что ты только-только приехала в Англию, и сразу ты никому не нужна. Было очень трудно. Я бралась за любую работу, печатала на машинке и продавала книги в «Фойлз»[13], — на третий день меня выгнали, потому что менеджер был невыносимый, я ему возражала, а в Англии это делать нельзя. И меня выгнали. Но я еще не изменилась. Я все еще была чешка. Простите, пожалуйста, я не хочу рассказывать вам всю мою жизнь. Я уже рассказывала в Праге.

— Тогда история была другая.

— Лучше вы расскажите историю вашей жизни. Это интереснее.

— Нет-нет. Продолжайте.

— Он был неплохой человек — но я же приехала прямо из Чехословакии, прямо из… Ну, там я всегда жила довольно хорошо, без забот, кроме тех случаев, когда ко мне начала цепляться Секретная служба. Но они не причинили мне вреда. Просто спрашивали, буду ли я работать на них, я отказалась, и они, в общем, оставили меня в покое. Но я испугалась: значит, они правда не дремлют. На самом деле я впервые встретилась с ними тогда же, когда и с вами. Меня застали у вас в отеле, и, как только вы уехал в аэропорт, они позвонили мне. Хотели подробно расспросить меня про вас. Я была тогда в полном ужасе. Очень испугалась. Руки тряслись. Они спрашивали меня, что я делала у вас в отеле. И как я с вами познакомилась. И спала я с вами или нет. Представляете, мне тогда был всего двадцать один год. Они просто повезли меня в свою контору. В то их здание. Вдруг появились у меня на пороге, показали мне беджик и увезли к себе. Я им сказала: «Я познакомилась с ним, мы поговорили, он мне понравился, вот и все». Они допрашивали меня не очень долго, около часа. Один мне вроде бы угрожал, другой был вежливый. Знаете, это у них роли разные. Вот так я попала к ним первый раз. В Чехословакии часто слышишь про этих людей, но никогда с ними не встречаешься. Но тут к ним попал не кто-то, а я, я сидела там и не знала, что со мной будет. Я была слишком молодая и не понимала, что они не могут мне сильно вредить. Теперь, когда вижу их, я не пугаюсь, но в то время — пугалась. Знаете, я чувствовала себя ужасно, потому что я только зашла в ваш номер, и вы спросил, могу ли я помочь вам с книгами. Вот откуда они знают, кто я, — они взяли мои документы, записали имя, адрес и все такое, и, наверно, как только вы уехал… а вы мне очень понравился, — не знаю, почему; что-то в вас было очень хорошее. Вы мне правда очень понравился. Сначала нет, но потом, когда вы шел по Карлову мосту, я как бы… Было очень приятно идти с человеком, чью книгу я читала. Один из них сказал: «Лучше выкладывай все как было, потому что мы и так все знаем». А я сказала: «Если вы все знаете, зачем спрашивать? Зачем меня спрашивать, если знаете?» Про вас они ничего не спрашивали. Их больше всего интересовало, спала я с вами или нет. Может быть, они решили, что если человек пишет такую книгу, он наверняка сексуальный маньяк. Они про всех подряд собирают любые мелочи. Выходит, вся эта история — из-за вас, значит, вы должны поставить мне стаканчик.

— А чем дело кончилось с тем английским мужем?

— Я увидела объявление: нужны гиды, которые говорят на разных языках. Я пошла на собеседование, его вел грек, черноглазый такой, симпатичный. Англичан я в то время ненавидела, потому что они все такие вежливые, но как только я открывала рот и они слышали мой иностранный акцент, — никаких шансов получить работу. И я не могла доказать, что я довольно умная, потому что им на меня плевать. А он был грек, и он сказал, что тоже не любит англичан, и сразу дал мне работу. Ну, я была в восторге, счастливая не знаю как: я ведь целый год искала место и наконец-то могу чем-то заняться и заработать немножко денег. Я сказала ему, что хотела бы вести два-три тура, не больше, потому что я замужем и не могу работать сутками. И он, тот менеджер, согласился, все было о’кей, мне разрешили вести всего несколько туров. Я вернулась домой и сказала Уильяму, что я договорилась насчет работы, а он сказал: «Значит, ты решила, что тебе нужна та работа?» «Да», — сказал я, и он сказал: «Ну, тогда собирай вещи и — вон из моей квартиры». Я так и сделала, на том дело кончилось. Но веселого тут было мало: время позднее, около одиннадцати часов ночи, а я сижу на чемоданах среди улицы. С одной стороны, я была очень счастливая, ведь я покончила с тем, что было мне не по душе. Но и веселого было мало: если молодая чешская девушка в одиннадцать часов ночи сидит на чемоданах посреди Лондона… Короче, я позвонила подруге, чешке. Ей здесь тоже пришлось несладко, но она эмигрировала в 1968 году, когда в нашу страну вторглись русские, и она тогда еще не говорила по-английски, так что ей все было ясно сразу. «О, я давно ждала твоего звонка, — сказал она. — Сиди, не двигайся с места». Она приехала вместе с другом, они забрали меня к себе и приютили на несколько дней. Так что мне очень повезло. Потом я просто договорилась с менеджером о встрече, объяснила ему, что мне некуда идти, и согласилась проработать весь сезон. И работала, спала в разных отелях, каждую ночь в другой кровати. Я стала упорной. Я же могла собрать вещи и уехать домой. И там начать все сначала. Но что-то во мне — я ведь через столько всего прошла, я купила квартиру, потом влюбилась в одного человека, я его очень любила, но он был женат. Для меня все это было самое печальное. И кончилось совсем недавно. Просто не сложилось. А начиналось очень красиво. Он очень хотел сохранить и семью, и меня. У него двое детей. Ему было тогда сорок пять лет. Очень умный, интересный, приятный. Он был одним из менеджеров в моей компании. Очень высокая должность. Почти целый год он был безумно влюблен в меня. Но все пошло наперекос, потому что он забоялся. Вы же знаете, все англичане обожают собственный домик и, конечно, сад. И жену. А у него еще и дети. Я не хотела выходить за него замуж. Хотела просто быть с ним. И чтобы он меня любил. Я уже чувствовала, что ничего у меня не выйдет, потому что его жена начала говорить: «Я вас уничтожу». Вначале он сказал, что они вроде бы уже вместе не живут. Потом начался ужас, сплошной ужас. Я чуть не наделала глупостей. Но все-таки своего добилась. Хотя она начала страшно переживать, что потеряет мужа и все свои деньги. А меня не деньги интересовали. Мне нужен был он. Но вот что самое трагичное: я постепенно убеждалась — мне не выиграть. Потому что я не хотела воевать. Я хотела, чтобы он меня любил, потому что он меня правда любил, и вовсе не потому, что я заманила его хитростью. А она была умная, она использовала любые уловки против меня. Всё про меня узнала. Я даже виделась с ней раза два. Она взяла и приехала посмотреть на меня. Поговорить со мной. Сказать, что уничтожит нас обоих. Но я держалась стойко, потому что мне нечего было терять. У меня все равно ничего не было. Мне тридцать два года, а когда доживаешь до этих лет, обнаруживаешь…

— Обнаруживаешь что? Что именно вы обнаружили?

— Я всегда стремилась стать более или менее как все, и меня волновало, что там они про меня думают. Теперь я знаю: я другая. И хочу быть сама собой. Мне нужен человек, который будет любить меня и которого я буду любить. И не обязательно выходить за кого-то замуж. Я просто хочу… Но люди здесь, да и в любом другом месте, живут по своим правилам. Я ненавижу Чехословакию, потому что там очень жесткие правила. Дышать невозможно. Англия мне не очень нравится, потому что тут другой набор правил. Маленькие домики, маленькие огородики, и цель всей жизнь — добиться чего-то в этом роде. Я такой не стану никогда. А тот человек был мне рад. Потому что его очень интересуют война и Восточная Европа. И он знал про это очень много. Он был не такой, как большинство здешних людей — типичные англичане мало знают про мир за пределами Англии. А он понимал, что я за человек, и мы могли обсуждать самые разные вещи. Это было чудесно! Я чувствовала себя совершенно иначе. Я радовалась, что живу тут. Вот почему мне было так больно: я снова стала… ну, теперь я опять стараюсь держаться на расстоянии. Ненавижу это самое расстояние. Ведь я получила образование и принадлежу скорее к тому классу, в котором не могу состоять: у меня нет денег. А с этим людьми у меня гораздо больше общего, чем с теми, к которым я принадлежу, потому что у меня нет денег. Я не на своем месте. Абсолютно.

— Ты похудел.

— Нет, просто ты снова привыкла к кому-то поувесистее меня.

— А я изрядно растолстела.

— Разве? Я так рад тебя видеть.

— Жаль, что ты не мог приехать покататься. В четверг я сильно повредила колено, два дня провалялась на диване. И все равно, это чудесно. Так умиротворяет. Едешь себе тихонько на подъемнике вверх. Кругом снег метет, ни зги не видно. Слышно только, как лыжи шуршат по склону.

— Какие-то новые мысли в голову приходили?

— Мысли? Нет. На склоне не до размышлений. От страха и восторга дух захватывает. Такого бездумного времяпрепровождения и не припомню. К нашим друзьям приехал погостить племянник — экзистенциалист двадцати двух лет. Втолковывал нам, почему мы не существуем. Или существуем. Короче, всех слегка утомил. «Слушай, ты уж прости, — сказали мы ему, — но мы все это тоже читали. Сделай милость, оставь нас в покое. Мы больше не хотим сидеть тут и мучиться. Хотим кататься». Представь себе, на многих склонах ты был рядом со мной.

— Я?!

— Да. Когда я поднималась на Т-образном бугеле.

— Я да шорох снега.

— Точно.

— Я бы не прочь пообедать.

— Кое-чего, наверно, наскребу.

— Будь добр.

— Сейчас посмотрим, что у нас тут для тебя найдется. Дома все нормально?

— Да. Все хорошо.

— Нет лучшего подспорья для брака, чем старый друг на стороне.

— Думаешь?

— Хочешь, сыграем в трансформацию реальности?

— Пожалуй.

— Мама учила меня никогда не садиться так, чтобы было видно причинное место.

— Тем более — закидывать ноги на плечи джентльмену.

— Вот уж чего она никогда не говорила. Мне кажется, ей и в голову не могло прийти, что я буду на такое способна.

— Это «Джек Дэниэлс»[14]. Понюхай.

— Мммм-м. Пахнет вкусно.

— Расскажу тебе один случай, он меня поразил. Я учуяла запах духов той женщины, но знаешь от кого? От моего малыша! Ирония в том, что в юности я пользовалась этими духами.

— Они ему нравятся.

— Он даже не подозревает, почему они ему нравятся. Мне они надоели, я от них отказалась, — а они вдруг вошли в моду. И сейчас страшно популярны. Называются «Фиджи». Они хороши, пока они — редкость. Если же ими несет из любой парфюмерной лавки, тогда уж не… сам понимаешь. Но их подарил мне он.

— Такое чувство, будто у меня нет причинного места. Где-то я его сегодня позабыла. И лучше бы не напоминать мне о нем.

— Ладно.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет уж. Ты сегодня опять, того и гляди, заплачешь.

— И правда, у меня глаза на мокром месте. Нет ли у тебя чего-нибудь заморить червячка?

— Гм, клубника есть, пара дынек, еще хлеб, вино и — марихуана.

— А можно всего понемножку?

— Неужто надо трахаться, когда в доме твоя мать? Нельзя ли хотя бы без этого обойтись?

— Нет. Чем только мне не приходится заниматься! Трахаться. Сосать. Всё на мне. Готовить. И всё либо в рот, либо изо рта. Такое у меня порой ощущение. Я обязана делать все в лучшем виде и радовать окружающих. Та еще радость.

— Доставлять радость — дело нелегкое.

— Не то слово.

— Может, тебе стоит стать шлюхой.

— Что-то я сомневаюсь, что из меня выйдет классная шлюха.

— Шлюха вышла бы хоть куда.

— Серьезно? И с какой специализацией? Сомнительно, что я вписалась бы в самую общую… ну, как это там называется применительно к шлюхам?

— Шутишь?

— Мне бы подошел типаж матроны, верно?

— А, понял, — из тех дам, которые умеют приструнить клиентов. Аристократический выговор, холодный взгляд.

— Да-да. Некоторым клиентам страсть как хочется, чтобы почтенная классная дама показала им, как и что.

— Именно. Ты могла бы хорошо заработать.

— Мммм-м. Деньги мне очень пригодились бы. Учту.

— Предположим, я умираю, и биограф, читая мои записки, натыкается на твое имя. «Вы хорошо его знали?» — спросит он. Ты стала бы ему про меня рассказывать?

— Смотря по тому, насколько он умен. Если относится к делу серьезно, — пожалуй, соглашусь. Но, наверно, с условием: «Первым делом вы должны дать мне его записные книжки, я прочту и тогда решу, говорить мне с вами или нет».

— «Вы ему очень нравились. Это точно. Может быть, все же расскажете что-нибудь?»

— Зачем ты завел этот разговор?

— Из любопытства. «Я хочу во всем разобраться, и вы можете мне помочь. Если я что-то искажу, это выйдет боком и мне, и ему. Да и вам тоже. Искренность много для него значила, так помогите мне не наделать ошибок».

— Если бы я решила, что биограф просто-напросто дурак, я и говорить с ним не стала бы, потому что он вообще все переврет. И тогда — какой толк?

— Выбирай лучший, а не худший вариант.

— Ну, ладно, может, и поговорила бы.

— И что ты ему рассказала бы?

— «Он ни единой книги не написал сам. Их написала череда его любовниц. А последние два с половиной романа — я. И даже эти записи он делал под мою диктовку».

— «Слушайте, мисс, вы девушка очень милая, хорошенькая; не могли бы мы как-нибудь пообедать, и вы опять пустите в ход свои чары. Но ведь вы говорите неправду. У вас с ним был роман?»

— «Мы встречались, но очень редко».

— «Он был влюблен в вас?»

— «Ответа на этот вопрос я не знаю». На самом-то деле ему больше всего хотелось бы понять, что ты за человек. Каким ты мне виделся? И тут я бы уж нашла, что сказать.

— Серьезно?

— Да.

— И что бы ты ответила?

— Ну, в двух словах не скажешь.

— «Вы хотели рассказать мне, что он был за человек».

— «И не подумаю. А если б и рассказала, в книге вы бы все исказили».

— «И все же, какой он, по-вашему, был?»

— «Очень милый».

— «Милый? Я слышал нечто другое. Как он выглядел?»

— «Высокий, худой и дешевые часы».

— «Вам хотелось выйти за него замуж?»

— Ага, очень искусный прием, чтобы заставить меня раскрыться. Фиг ты меня расколешь. Это должен быть Леон Идел[15], или больше ни словечка от меня не услышишь.

— При мысли, что ты можешь одной рукой держать свои причиндалы, а другой — телефонную трубку, мне ужасно неловко. Ты же такого не делаешь.

— При тебе, лапочка, — нет.

— Рада слышать. По-моему, это дурной тон.

— Тем не менее бывает.

— Знаю, знаю. Многие этим занимаются: секс по телефону.

— Ты сама говорила, что разговоры со мной по телефону тебя очень возбуждают.

— Да, но не уверена, что собеседник получает такое же удовольствие.

— Помнишь меня?

— Да, постепенно все всплывает в памяти.

— Ладно. Не торопись.

— Чем тебя сегодня порадовать?

— Я бы выпила.

— Погодка-то как разгулялась.

— Да? Я не обратила внимания.

— Не сказать, чтобы ты сияла от счастья.

— В субботу мы были на ужине, и… Понимаешь, я очень люблю танцевать.

— Вот не знал.

— Особенно диско. И танцую отлично. Прямо-таки на редкость хорошо. Но теперь не часто: в танцах, по-моему, слишком сильна сексуальная составляющая. И как-то неловко выставлять себя напоказ в таком плане. По-моему, танцы — дело очень сексуальное. И прежде чем пойти танцевать, мне надо изрядно набраться. Вдобавок я, честно говоря, никогда не любила танцевать с мужем. Хотя он в отличной форме: хорошо сложен, прекрасно двигается, но как танцор он меня никогда не волновал. Я всячески пыталась это скрыть, но он не питал никаких иллюзий. Вдобавок мы постоянно ездим в один и тот же ночной клуб, хотя, по мне, там скучища смертная, да и публика — за сорок. А то и сильно старше. Многие привозят туда шлюх. Я это упомянула не случайно: иначе не понять того, что там произошло. Итак, мы отправились на ужин к старинным друзьям — они все леваки, люди очень терпимые. Застряли в шестидесятых. В сущности, так и не повзрослели — многие не женились и не завели детей. Рядом с моим мужем сидела очаровательная девушка, она слегка напоминала его пассию. Короче говоря, он повез ее в какой-то ночной клуб. Слинял посреди ужина, даже до десерта не досидел, а о том, чтобы и меня пригласить, даже речи не было. Очень ловко все обделал. Смылся с одной из дам задолго до конца застолья! Всех покоробило.

— Ты сконфузилась?

— Нет, ничуть — просто-напросто потому, что не могу себе этого позволить. А меня тянуло нарочито сконфузиться, прямо-таки подмывало — понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю. У тебя там хоть кавалер-то был?

— Ну, некоторые гости пришли без дам… Пары, конечно, тоже были. Словом, я очень расстроилась. Хотя, с другой стороны, нельзя не восхититься: какая ловкость, какой напор. И до чего обаятельно он это проделал! Ему не терпелось потанцевать, а застолье ему надоело.

— Он ее трахнул?

— Сомневаюсь, но я не спрашивала.

— Позволь полюбопытствовать, что ты обо всем этом думаешь?

— Я ужасно огорчилась, чувствовала себя отвратно. Когда он приехал домой, мы поссорились, и не на шутку.

— В котором же часу?

— Около половины четвертого.

— Значит, трахнул. А что потом? Он и тебя трахнул?

— Нет, конечно, нет. И заявил: «Ты со мной танцевать не любишь. Я тебе не нравлюсь. И не лицемерь. Не требуй от меня того, чего сама не даешь». Разговор, естественно, вышел долгий и очень серьезный.

— Ты сильно разозлилась?

— Я была вне себя. Но с другой стороны, почему он непременно должен быть с кем-то неотлучно?..

— А ты почему должна, если на то пошло?

— Я злилась на него страшно. Но надо смотреть правде в глаза: я не могу позволить себе злиться, вот что самое ужасное. Прямо мука мученическая. Как во всем этом разобраться? Никаких чувств я к нему не испытываю, ровно никаких. Но эта дикая ревность — она-то откуда? О чем это говорит, доктор?

— Милая моя девочка, это говорит о том, что у тебя есть выбор, есть вариант, но он для тебя неприемлем.

— Какой же?

— Догадайся.

— Обычно он выкидывает такие коленца, когда я беззащитна. А когда я на седьмом небе от счастья, он ведет себя безупречно. Но едва почует, что я могу остаться без работы или забеременела…

— Или у тебя нет любовника.

— Да что угодно… Но мне-то что делать? Может, решить для себя, что мне очень повезло, — и пусть он творит все, что ему заблагорассудится, лишь бы вел себя прилично…

— И оплачивал счета.

— И оплачивал счета.

— Возможно, тебе удастся заключить такое соглашение. Ты прекрасно формулируешь условия.

— Позволь спросить тебя вот о чем. Почему, собственно, им нельзя поехать на танцы? Очень возможно, они только танцевали, ничего больше, а если что-то и было, что с того? Почему нет? Что тут плохого?

— Вот что я тебе скажу: тебя явно гипнотизирует гнусное поведение. Тебе кажется, что это стильно.

— Ответь, пожалуйста. Я же передала тебе его слова. Просто объясни, что тут не так. В его позиции.

— В сущности, ты говоришь вот что: «Я не знаю, что тут не так — может, вообще все так, только меня это не устраивает».

— А что мне в таком случае сказать? «Слушай, мне плевать, чего ты там хочешь. Я хочу, чтобы ты был дома. И не бросал меня, если тебе приспичило поехать поразвлечься», — так, что ли?

— Вот-вот.

— «Мне плевать, удручен ты или падаешь с ног от усталости. Просто сиди дома».

— Есть, конечно, и другой способ.

— Какой?

— Снова обратиться к адвокату. Добиться развода, и пусть он хоть каждый вечер тащится куда-то и пляшет там до потери пульса, лишь бы тебя не унижал.

— Я проигрываю этот вариант чуть ли не каждый день.

— Ты еще очень молода, тебе рано бояться развода.

— Почему я так этого боюсь? Не потому же, что мне этого не хочется.

— Тебе очень даже хочется. Потому и боишься.

— Если бы я раньше сказала, что хочу кончить, — в ту пору, когда я еще не стремилась от него уйти… Я же могла прямо сказать, что хочу кончить.

— Зачем? «Я тоже хочу кончить». Ну, нет. Ты что, обсевок в поле?

— Он пытался уговорить всех поехать с ними, но все дружно твердили: «Нет, нет и нет». А та девушка, когда уходила, даже не посмотрела мне в глаза. Попрощалась со всеми, кроме меня. Понимала, значит, что нехорошо получилось.

— Он тебя снова приструнил. Месяца три-четыре назад ты уже отбилась от рук, но он тебя снова приструнил.

— Почему нельзя просто наладить отношения?

— Наладить не удается никогда. Это как спектакль. Если уж он плох, то лучше не станет. Тянет уйти в антракте — уходи, лучше уже не станет.

— Да я сама не знаю, чего хочу.

— Я тебе уже сто раз говорил. Тебе же претит ваша с ним жизнь. В каком-то смысле ты и со мной ровно поэтому путаешься.

— Верно: ровно поэтому я почувствовала, что имею право, как ты выразился, путаться с тобой.

— В каком-то смысле — да.

— Когда мы с тобой познакомились, я призналась, что хочу развеяться, вот что двигало мной. И ведь правда развеялась.

— Что ж, развеяться ты развеялась, ну, а теперь наступает новый этап. Его не миновать после того, как развеешься. Взять судьбу в свои руки — вот как он называется.

— Я могла бы снова обратиться к адвокату. И чем он алчнее, тем лучше.

— Раз я тебе не муж — соглашусь с тобой.

— Но чего только они про меня не накопают!.. Я говорю «они», потому что против меня будет не только он, но и его необъятная мамаша.

— Которая и вообще-то не в восторге от тебя.

— Это само собой, но она к тому же злыдня. Она, конечно же, несчастлива в браке, но злыдня она от природы. И вдобавок помешана на внуке. На днях говорит мне: «Имей в виду, если отказывают в праве общаться с внуками, можно подать в суд».

— Дала бы ты ей пинка под зад.

— Это не в моих правилах.

— Зато в твоих правилах вновь пойти к адвокату, это, при твоем логическом и здравом уме, вполне естественно.

— Да, но почему же я ничего не предпринимаю?

— Ты боишься.

— Его я не боюсь.

— Не его — боишься остаться одна и без гроша.

— Если человек в своей семье навидался того, чего навидалась я, как ему не бояться? Я знаю, что такое нехватка денег, это наложило отпечаток на всю мою жизнь. Ты все еще думаешь, что мне стоит сходить к психоаналитику? Я ведь никак не возьму в толк, чего я хочу.

— И постоянно об этом твердишь.

— У него, у мужа моего, пунктик насчет сексуальной мощи. Серьезный заскок. А она-то как раз истощилась. И именно из-за этой его одержимости у нас все пошло не так. Если посмотреть на наших друзей из среднего класса, они понимают, что ограничения в половой жизни неминуемы, и смиряются с этим.

— А он смириться не хочет.

— Зато я хотела.

— Таких немного.

— Странный он все же.

— Судя по твоим рассказам — довольно типичный экземпляр.

— То есть типичный мужчина?

— Нет, просто мужчин такого типа немало. Вставить и вынуть. Вставить и вынуть. Возможно, кое в чем он незаурядный, но уж никак не странный.

— Почему же эти друзья более или менее довольны жизнью, а я так несчастна?

— С чего ты взяла, что они довольны? На самом деле ты ничего про них не знаешь и не узнаешь, пока не увидишь, в каких позах их ноги в постели.

— Спасибо, доктор.

— Я тебе не доктор. Я твой друг. И поклонник.

— Видишь, как все получилось: ты вернулся в очень трудное для меня время. Я должна была тебя предупредить.

— Я все равно приехал бы.

— На выходные я съездила к маме, ей уже гораздо лучше. Но я сидела с ней словно под наркозом. Как будто мне что-то вкололи, какое-то старящее средство. Такое, знаешь ли, что лишает тебя душевных сил. Даже мама это заметила. Я просто пальцем шевельнуть не могла. Господи, чего только я не натерпелась после смерти отца. Чем только мне не пришлось заниматься из года в год — страшно вспомнить! Но вот ей стало заметно лучше, а я захандрила.

— Когда больной выздоравливает, заболевает сиделка.

— Да, что-то в этом роде. Помню, меня не оставляла мысль: чтобы нам с сестрами не спятить, нужно сломить ее дух, и тогда мы вздохнем свободнее. Помнится, я считала это семейным заговором. Мои дядья и тетки были того же мнения: ей пора на тот свет.

— Жуть какая.

— Только представь: дома забот полон рот — и на тебе — надо ехать к ней, причем еду я всегда одна. Мне это — поперек горла, я же знаю: муж там, в Лондоне, живет в свое удовольствие, и мне обидно оттого, что он за мной не приедет, что утрачено даже представление о приличиях, что ему следовало бы поддерживать меня, потому что так принято. Когда я сидела у постели матери, мне казалось, что я вот-вот умру. Она же чувствовала себя хорошо, шла на поправку и нагоняла на меня тоску. Порой, когда очутишься в трудном положении и тебе кажется, что жизнь кончилась, ты просто-напросто ждешь последнего часа. Тебе такое знакомо?

— Конечно.

— Не отцом тоже?

— Нет, с ним — нет. Отец, он хоть и старый, по-прежнему живет на всю катушку. Обо всем имеет собственное мнение, и оно не совпадает с моим. При нем я порой чувствую себя четырнадцатилетним юнцом, только не подаю вида. Сидя возле него, я вовсе не жду смерти — наоборот, скорее, жду, что вот-вот начнется жизнь. Прошлым летом один из моих племянников решил жениться на пуэрториканке — как же отец взбеленился. А поскольку скрывать свои чувства он не умеет и не хочет, то и внука достал — тот тоже взбеленился, следом вспылил мой брат, и отец позвал меня; в конце концов я сел в машину и повез его из Коннектикута в Нью-Джерси. Когда добрались, он завел ту же бодягу уже со мной. С полчаса я отмалчивался, а потом сказал, что ему необходим краткий экскурс в историю. «В начале века твой отец стоял перед выбором, у него было три варианта — сказал я. — Вариант номер один: остаться с бабушкой в еврейском местечке в Галиции. И если бы он остался, что было бы с ним, с ней, с тобой, со мной, Сэнди, мамой — со всеми нами? Короче, выбор номер один: все превратились бы в пепел, все до единого. Номер два. Он мог бы уехать в Палестину. В 1948 году вы с Сэнди стали бы сражаться с арабами, и даже если никого из вас не убили бы, — как минимум либо ты, либо он наверняка лишился бы пальца, руки или ноги. В 1967 году уже я участвовал бы в Шестидневной войне[16] и как минимум получил бы дозу шрапнели. Предположим, в голову — и наверняка окривел бы. А в Ливане сражались бы уже два твоих внука и — ладно, сойдемся на том, что только один из них был бы убит. Это в Палестине. И третий вариант — уехать в Америку. Что он и сделал. Какой самый худший исход возможен в Америке? Твой внук женится на пуэрториканке. Если ты живешь в Польше, ты — польский еврей со всеми вытекающими из этого последствиями; если живешь в Израиле, ты — израильский еврей со всеми вытекающими из этого последствиями; если живешь в Америке, ты — американский еврей, со всеми вытекающими из этого последствиями. Что ты выбираешь? Говори, Герм». «Ладно, — сказал он, — ты прав. Твоя взяла! Больше не вякаю!» Я был в восторге. Но хоть и перехитрил отца, решил спуску ему не давать. «А теперь знаешь, что я сделаю? — начал я. — Смотаюсь в Бруклин и поговорю с матерью этой девушки. Уверен: она стоит на коленях, ревет в три ручья и теребит свои четки. А я приеду и скажу ей то же самое, черт побери, что сказал тебе. „Хочешь жить в Пуэрто-Рико — валяй, твоя дочка выйдет, как положено, за хорошего пуэрториканского парня, но тогда все вы будете жить в Пуэрто-Рико. А хотите жить в Бруклине — тогда решайся на худшее, что может случиться: твоя дочка выйдет за еврея, зато вы станете жить в Бруклине. Выбирай“». Тут отец снова заводит свою бодягу: «Сравнил! „Худшее, что может случиться“?! Эта баба должна быть на небе от счастья, узнав, за кого выходит ее дочка». «Само собой, — отвечаю я, — она на седьмом небе от счастья, точь-в-точь как ты».

— И чем дело кончилось? Что было дальше?

— Сочетались они в соборе Св. Патрика. Присутствовал и раввин. Чтобы они не вздумали нас облапошить.

— Вот это да! Ничего себе переполох устроили! Ну, почему все вы норовите всё преувеличивать?

— А почему все вы норовите всё преуменьшать? В Англии, в любом общественном месте — будь то ресторан, вечеринка, театр, — если кто-нибудь ненароком и обронит слово «еврей», то непременно понизит голос.

— Правда?

— Вы произносите «еврей» на людях так, как большинство бросает слово «говно». И евреи в том числе.

— Сдается, никто, кроме тебя, не обратил бы на это внимания.

— Из этого не следует, что всё на самом деле не так.

— Господи, да ты сын своего отца.

— А чьим же еще сыном я должен быть?

— Читателей твоих книг это, знаешь ли, слегка удивляет.

— Серьезно? Перечитай-ка их заново.

— Почему здесь все как один так ненавидят Израиль? Можешь мне это объяснить? Стоит мне выйти из дома, как меня немедленно втягивают в спор. Домой возвращаюсь в бешенстве и всю ночь маюсь без сна. Я связан так или иначе с двумя величайшими источниками злосчастья всей планеты: с Израилем и с Америкой. Признаем честно, Израиль — ужасная страна…

— Не согласна.

— Все равно, будем исходить из этого. Однако на свете есть множество куда более ужасных стран. Тем не менее чуть не все люди, с которыми я общаюсь, относятся к Израилю враждебно.

— Я и сама этого не понимаю. По-моему, это один из самых странных заскоков в современной истории. Зато у леваков и левых центристов это — их кредо.

— Почему?

— Сама не понимаю.

— А ты когда-нибудь спрашивала, почему?

— Да, и не раз.

— И что тебе отвечали? Из-за того, как евреи относятся к арабам? Вот оно, величайшее преступление в истории человечества.

— Ну, да, так они и отвечают. Я не верю ни единому их слову. По-моему, это самый выдающийся образчик лицемерия в истории человечества.

— А что они знают про арабов?

— Ничего. Возможно, такое отношение к арабам сформировалось в английской культуре из-за того, что министерство иностранных дел творило образ арабов, не имеющий отношения к реальности, ну, и Лоуренс Аравийский[17], и всё такое; плюс к тому, неплохое знание истинных интересов арабских стран, и связи разных семейств с шейхами — они ведь и сейчас на Рождество получают в подарок часы и прочие подношения. Некий пережиток феодализма, но британцам он очень даже по вкусу. Знаешь — «наши ребята» и «их ребята». Но это я о правящем классе, а по-настоящему враждебна к Израилю наша так называемая интеллигенция.

— И в чем, по-твоему, корни этой враждебности?

— По-моему, дело не в антисемитизме.

— Вот как?

— Суть не в нем, нет, нет. Это все леваки, они нынче в моде. Тоска от них берет. Мне ясно одно: некоторые так глубоко уверовали в несбыточные идеи, типа всеобщей справедливости и прав человека, что ни о каком-либо вынужденном отступлении от этих догм и слышать не хотят. Другими словами, если ты израильтянин, то обязан жить в соответствии с высочайшими нравственными канонами, а значит — должен повернуться к обидчикам и, как заповедал Иисус Христос, подставить другую щеку, а чтобы ответить — ни-ни. Но ведь отсюда, мне кажется, следует и без слов ясный вывод: суровее всего мы критикуем тех, кто на самом деле ведет себя лучше прочих, или хотя бы не так плохо. Мысль не новая, верно? А эти гневливые господа выбирают для своих жестоких нападок объекты, наименее достойные осуждения. Фантастика. По-моему, в двадцатом веке это — запоздалая отрыжка романтической ненависти. Но в Англии она вовсе не так сильна, как тебе кажется.

— Тебе кажется, что не сильна.

— Я в этом уверена.

— Что ж, если так, я был бы только рад. Рад за Англию, да и за тебя.

Смеются.

— Я ничего не имею против Израиля. А вот арабов не выношу. Они гадили на тротуары возле нашего дома, из-за них поднялись цены на недвижимость; да всего не перечесть, — евреи себе такого ни за что бы не позволили.

— Да уж, мы на тротуары никогда не гадим. А вот поднять цены на недвижимость — дело другое.

— Словом, израильтяне, по-моему, оказались в очень-очень трудном положении и не в силах ничего изменить, а ведь они могли бы вести себя куда хуже, чем сейчас. Сколько происходит предосудительных инцидентов, причем нам известно далеко не все. Но таковы правила игры. Смотри, что творится в Северной Ирландии. То кого-то пытают, то из тяжелого орудия обстреливают дом, где живет семья с малыми детьми; при этом никто в принципе не хочет, чтобы подобная жуть повторялась. Но возможно, дело в том, что люди недостаточно резко осуждают подобные действия.

— При мне никто ни разу и слова не сказал про Северную Ирландию. Только и разговору, что об израильских нацистах и американских фашистах.

— Ну, от меня ты этого точно не слышишь. Те англичане, у которых есть хоть капля здравого смысла, англичане, не лишенные здравого смысла и проницательности, не считают Израиль врагом, а Америку — Великим Сатаной.

— Они все — правые.

— Как правило, пожалуй, да. Но и центристы.

— Ты из них?

— Я — ни из каких. Я не разбираюсь в политике. Хотя, конечно, имею представление обо всем спектре мнений. Да кто ж у нас не знает наперечет все аргументы, выдвигаемые любой из сторон по любому вопросу: хочешь не хочешь, мы слышим их изо дня в день.

— Вот-вот, взять хотя бы вчерашний ужин: некий гений весь вечер нес, как ты выражаешься, пургу про праведников-сандинистов[18]. И про пыточные американские камеры в Сальвадоре, Чили, Гватемале. «С одобрения вашего президента, — подчеркнул он, обращаясь ко мне, — и на ваши налоги». Я сказал, что не готов выступать в защиту Сальвадора, Чили и Гватемалы, не говоря уж о «моем» президенте, но, поскольку он упомянул латиноамериканские режимы, зверски подавляющие любых несогласных, хотелось бы знать, почему в этот список не вошла Куба. Оттого, что кубинский режим не пользуется поддержкой США, ни заключенным, ни тем, кого пытают в тамошних тюрьмах, ничуть не легче. «У Кубы теснейшие связи с Никарагуа, — сказал я. — Рискну заметить, что этот альянс не вызывает недовольства ни у жителей Никарагуа, ни у кубинцев и не подвергается нападкам со стороны прессы, которая существует в этих странах только с дозволения властей. В то же время наше — фашистской Америки — сотрудничество с Чили открыто критикуется у нас политиками-оппозиционерами, журналистами, учеными и преподавателями вузов. Впрочем, даже отвлекаясь от этих различий, — продолжал я, — как вам кажется, сотрудничество Никарагуа со страной, где людей за их мысли бросают в тюрьму и подвергают пыткам, столь же достойно осуждения, что и сотрудничество США с такой же страной?»

— И?..

— Угадай, что он ответил. «Ваш президент готов взорвать мир! Что вы предпринимаете, чтобы его остановить? Что вы, лично вы делаете, чтобы его остановить? А как насчет ваших чернокожих? Что для них делаете вы?»

— Где это ты ужинал? В старшей группе детского сада?

— Ну, что ты, дорогая, в высших литературных кругах Лондона. За десертом я сказал несколько слов в защиту бомбежки Хиросимы и Нагасаки.

— Так ты и на эту удочку попался?

— Да, до часу ночи защищал Гарри Трумэна от обвинений в военных преступлениях.

— Почему?

— Потому что, раз уж я и еврей, и американец, в твоей Англии я волей-неволей становлюсь заядлым спорщиком. Я уж было запамятовал эти два факта моей биографии. Но вот приехал в Англию, стал ходить на светские ужины и…

— «У меня неприятности с жильцами: по-моему, они балуются наркотиками». «Хочешь, чтобы я приехал?» — спрашиваю я. «Нет. Сейчас у меня живет друг. Эндрю. Все нормально». Она встречает меня в аэропорту. Я привез ей платье от Лоры Эшли[19]. Духи. Она нежно целует меня. Стол накрыт к ужину. Вдруг дверь отворяется. Чернокожий парень, ростом метр восемьдесят с хвостиком. Башмаки за пару сотен долларов. Золотое кольцо. На шее золотая цепь. «Это Эндрю». — «И что Эндрю здесь делает?» — «Можно, он поживет в гостевой комнате? Ему негде жить». — «По-моему, ничего хорошего из житья вместе с Эндрю не получится. Что бы ему не снять номер в мотеле за тридцать девять долларов?» — «Ты не против, если Эндрю поужинает с нами?» — «Мой первый вечер здесь. Ну да ладно, пускай». Будь он белым, я бы сказал «нет», но сказать чернокожему прямо в лицо: «нет, здесь ты ужинать не будешь» язык не поворачивается. Позже замечаю, что в моей пачке не хватает презервативов. У Олины что-то не ладится с внутриматочной спиралью, и я пользуюсь презервативами. Собираемся в театр. «Можно, Эндрю поедет с нами?» «Думаешь, ему понравится? — спрашиваю я. — Он ведь невежда». Тем не менее он едет с нами в театр. В зале я замечаю, что она жмется к нему. Я сажусь между ними, притягиваю ее к себе. А уж дома перехожу на чешский и говорю: «Вот что, пусть этот Эндрю катится отсюда». А она мне: «Очень невежливо говорить по-чешски». «Он жилец, твою мать!» — не выдерживаю я, а Эндрю говорю: «Чтобы завтра же твоего духу здесь не было». Наутро он спускается и заявляет мне: «Ты перегнул палку». А она говорит: «Я его люблю. И хочу выйти за него замуж». Подумать только: целый месяц они трахались в моей постели! И Олина, моя Олина врала мне в глаза! Я готов был немедленно купить ружье. Не винтовку, а дробовик. Подкараулю его и всажу ему в трусы заряд дроби. У меня прихватило сердце. Жуткая боль в груди, неделю провалялся в больнице. «Неужели у вас с женой общий счет?!» — смеется мой адвокат. Но ведь она не какая-то американская сучка, она чешка, я ей доверял. Это все негритос. Я не называю его «чернокожим», я говорю «негритос». А девчонка воспитывалась в католической семье, она фригидна. В первый раз она легла со мной в длинной ночной рубашке. Ни разу не испытала оргазма. Сейчас-то я уже не молод, а тогда в постельном деле был мастак. Но, к сожалению, так ничего и не добился. Облом. А от него, с его черным хером, у нее оргазм. Что стоило дать Олине курнуть травки и тогда уж приступать к делу. Олина — типичная славянка. А он — типичный сутенер. Неудачливый делец. У него фотокамера «Хассельблад» за четыре тысячи долларов и грузовик. И больше ничего за душой. Перебивается случайными заработками. Пишет с кучей ошибок, почерк — как у малолетки. Этот полуграмотный негр ютится с красоткой в мотеле километрах в пятидесяти от центра. Однокомнатный номер с душем в мотеле. Сам черномазый не работает. Живет на ее пособие по безработице. Олину с работы турнули: у нее резко упала производительность, потому что все ее товарки принимали живейшее участие в мыльной опере из ее жизни. Она то и дело принималась рыдать, ну, ее и уволили. Выглядит она — просто жуть. Безумно страдает. Хочет со мной развестись, потому что, по ее словам, обожает этого парня. Ну, ты же знаешь женщин. Ей вдруг страсть как захотелось стать совсем другой. А с каким напором эта благовоспитанная аристократичная чешка добивалась развода! Какой жестокосердой гордячкой оказалась Олина. Хорошо. Отлично. О том, чтобы поцеловать рот, сосавший его длинный черный член, уже и речи быть не могло. Но она без памяти любит этого черномазого. А он не способен ценить эту любовь, тем более раз денег нет и не предвидится. Уж очень он примитивный. Ему ее не понять. Он ее бросит. Она вернется в Прагу — больше ей некуда деваться. Но там ей придется иметь дело с советскими властями, а не с каким-то потасканным эмигрантишкой вроде меня. И в США ей больше не попасть: в ней всегда будут подозревать шпионку. И все это из-за его длинного черного хрена! Он трахал ее не так, как ты, не за ее рассказы. А трахал, чтобы трахать. Тебе больше нравится слушать, чем трахать, а Олина не из тех, кого интересно слушать. Пожалуй, даже менее интересно, чем трахать.

— Я никогда Олину не трахал.

— Врешь, приятель.

— Она, что ли, тебе так сказала? Вранье чистой воды.

— Ты трахал ее четыре раза. В Нью-Йорке. Когда я вернулся из Праги, и мы сдружились.

— Ни единого раза, Иван.

— Другие терпеливо слушают их: считают, что это помогает перейти к траху. Мужчины говорят с ними с одной целью: заманить и завалить. А ты заманиваешь их в постель, чтобы с ними говорить. Другие дают им рассказать про свою жизнь, а когда считают, что проявили уже достаточно внимания, плавно приближают их открытый рот к стоящему торчком члену. Олина говорила мне про тебя. Пару раз. «Зачем он без конца донимает меня вопросами? В такие минуты вопросы ни к чему. А что, американцы тоже так себя ведут?»

— Иван, с меня хватит. Все это неправда.

— Негритос зациклен на своем члене, а еврей — на своих вопросах. Ты — подлый ублюдок; ты ни перед чем не остановишься, лишь бы выслушать исповедь, даже если это исповедь жены беженца, причем твоего друга. И чем больше ее тянет выговориться, тем сильнее она тебя манит. А по сути, скажу я тебе, это умаляет тебя не только как друга, но и как писателя.

— То есть моя книга тоже дерьмо.

— Хочешь строить из себя идиота — валяй, дело твое, но ты сам знаешь, что к чему. Живая жизнь тебе нужна только для того, чтобы поддержать разговор. Даже секс для тебя не так уж и важен. Тобой движет не эрос, тобой вообще ничего не движет. Разве что мальчишеское любопытство. Разве что мальчишеская же неискушенность: Надо же! Обалдеть! Перед тобой люди, женщины, для них жизнь не пища для книг, они живут чувствами. А для тебя — чем женщина эмоциональнее, тем лучше. И тянет тебя к тем, у кого посттравматический синдром и кто пытается — вроде Олины, она тогда только-только приехала из Праги, — наладить свою жизнь. Тебя особенно тянет к женщинам, которые живут чувствами: не умея толком рассказать, что с ними произошло, они лишь силятся докопаться до сути событий. Вот он, твой источник эротики и к тому же экзотики. Каждую такую — трахнуть, каждый трах — с Шехерезадой. Ни одна из них не докопалась до сути того, что с ней произошло, и, рассказывая свою историю, каждая стремится придать своей жизни смысл, и это трогательно. Конечно, все это волнует: еще бы — тихий женский шепот, интимность беседы, тебя все это волнует. Причем волнуют порой не сами рассказы, а их стремление рассказать о себе. Необработанность повествования, отсутствие сюжета, то, что остается за рамками саги, — это реальность, тут ты прав. А вот то, что было до того, как оформилось в сагу, — это и есть жизнь. Они пытаются словами заполнить гигантскую пропасть между поступком и рассказом о нем. А ты слушаешь, затем мчишься вниз, чтобы все записать, а после олитературиваешь то, что записал, и тем все губишь.

— Как именно?

— Так и знал, ты, конечно же, надеялся, что я помогу тебе облагородить твое подлое ремесло, сначала ты потешился с моей женой, и теперь тебя, гнусняк, тянет порассуждать о литературе!

— Считаешь нужным прибегать к оскорблениям — валяй, если это тебя забавляет. И все же, на твой взгляд, что именно я как писатель делаю неправильно? Скажи. Ты ведь ни разу не выразил желания поговорить об этом, хотя отлично знаешь, как я ценю твой вкус. Я много чего почерпнул из наших бесед.

— Все косишь под дурачка. Даже это превращаешь в банальную литературщину. Тебя даже пот не прошиб. Очень может быть, из тебя вышел бы прекрасный актер — куда лучше, чем плохой романист, не способный понять силу того, что стоит за текстом. Ты не можешь оставить хоть что-нибудь недосказанным. Просто дать женщине излить душу — тебе всегда мало. Тебе мало просто утонуть в ее ждущем соития теле. Тебе нужно погрузить ее в дурацкий, надуманный сюжет, в котором действует твой герой, и тем ее исковеркать.

— Так вот в чем мой главный порок и моя погибель: явное вместо недосказанного. Явный американец. Умоляю, погоди, выслушай меня: не вспотел я просто потому, что все обстоит иначе. Актер из меня никудышный. Если уж я виноват, то я потею — куда там Никсону[20]. Поверь, тут либо у тебя паранойя, либо Олина — мне в отместку — убедила тебя, что я ее трахал. С позволения сказать, не я, а вы с Олиной банально и явно все олитературиваете. Ты явно подавлен тем, как она тебя бросила. И правда — ужас. Я же знаю, сколько всего ты потерял. Мало того, что в профессиональном плане жизнь в Америке у тебя не задалась, так тут еще и Олина ушла. Тебе кажется, что тебя все предали, но хоть меня-то в предатели не записывай. Никаких оснований для этого нет. Неловко напоминать, но ведь я был одним из тех, кто тебя здесь поддержал.

— Да ты пялился на нее с первой нашей встречи.

— Она — молодая, очень красивая, вот я и пялился. Но пялиться, сдается мне, еще не значит трахать.

— Так вот почему Олина уверяет меня, что ты трахал ее четыре раза: только для того, чтобы отомстить и вконец свести меня с ума.

— Похоже, да, примерно так.

— Ах ты, подонок! Лживый, избалованный американский подонок!

— Уймись, сядь! Не то у тебя опять сердечный приступ начнется — а для этого нет причин.

— Не трусь, американский мальчуган, не трусь, я не пальну тебе в штаны.

— Вот и хорошо, тем более что для этого нет причин.

— Нет, я пальну тебе в уши!

Значит, дело обстоит так: Цукерман, мой герой, умирает, его молодой биограф, обедая с неким человеком, рассказывает, что никак не может взяться за книгу. Он поражен, как предвзято многие относятся к Цукерману. И каждый объясняет свое к нему отношение иначе. Для биографа, говорит он, это ужасно вдвойне. Во-первых, все до единого рассказывают одну и ту же историю; во-вторых, у каждого она — своя. Если все рассказывают одно и то же, значит, ваш герой превратился в миф, закаменел, но, фигурально выражаясь, можно взять ледоруб и эту глыбу развалить. А вот когда каждый излагает одну и ту же историю на свой лад, биографу куда труднее. Так можно создать портрет множественной личности[21], но от этого голова кругом идет. Ну, начнем. Давайте, вы будете биографом, а я — другом. Биограф перерыл кучу материалов, и все же у него нет уверенности, что он горит желанием довести дело до конца. Хочу ли я написать про эту жизнь? — спрашивает он себя. — Что в этой жизни меня на самом деле привлекает? Просто пересказывать историю жизни Цукермана в скучнейшем Ньюарке[22] не хочется — это слишком банально. Биографа привлекает опасная неопределенность «Я», каким способом автор создает свой миф, и особенно — почему? С чего все началось? Откуда берутся эти импровизации на тему Я? Теперь биограф уже изрядно злится на Цукермана и пытается свою злость преодолеть.

— А почему он на Цукермана-то злится?

— Потому что сознает свое ничтожество по сравнению с героем, и ему необходимо самоутвердиться. Он ополчается на Цукермана, возмущается им, и все потому, что его отношение к субъекту биографии подвержено изменениям. Каждому автору приходится выбрать тон повествования; этому биографу, видимо, подойдет либо враждебный, либо благоговейный, вот он и впадает то в одну, то в другую крайность. Собственно, толчком послужили записи, сделанные героем еще в детские годы. Эти записи переносят вас на тридцать пять лет назад: автор еще беззащитен и очень откровенен, чувство неловкости ему еще не знакомо. И пишет он не для читателя. Это писатель до того, как у него появился читатель. В письмах виден незрелый, даже чуть отталкивающий зародыш автора: он пробует на одном-двух людях и в сугубо частном порядке свой голос, который впоследствии покорит куда более широкую аудиторию. А сколько неверных шагов! Особенно трогают фальшивые нотки в голосе. Вы видите, как писатель все более ловко манипулирует, становится хитрее, коварнее, лицемернее. И вот уже наш биограф — то есть вы — написал биографию Э. И. Лоноффа. За биографию Цукермана, однако, он браться не стал: Цукерману всего сорок четыре года, и биограф решает, что возьмется за нее года через два. А Лонофф едва не свел его с ума. Лонофф уничтожил все сведения, биограф потратил пять лет, чтобы написать сто восемьдесят пять страниц о нем. Никто из тех, кто был близок с Лоноффом, не хотел ничего ему сообщать. Цукерман умер в одночасье и не успел ничего уничтожить. А биографию Лоноффа «Между двух миров. Жизнь Лоноффа» я написал как критик. Книгу о Цукермане автор сдержанно озаглавил «Импровизации на тему „я“», решив, что тут все пойдет без сучка без задоринки. Его спрашивают: «Зачем вы тратите время на второстепенного писателя?» Но он уверен: книга окупится с лихвой. Фигура Цукермана вызывает большое любопытство. Особенно — его постельная жизнь. Разврат страшно занимает людей. Биография наверняка попадет в список Клуба «Книга месяца»[23]. Права на серийную публикацию купил журнал «Вэнити фэр»[24]. Жена биографа тоже считает, что ему стоит заняться писателем покрупнее, на что он отвечает:

— Мы хотим завести ребенка, нам нужно жилье побольше. На Цукермана у меня уйдет два года. Если мы решимся купить кооперативную квартиру попросторнее, мне понадобится сто тысяч, а за два года ничья биография мне таких денег не даст. Он прожил сорок четыре года, написал всего четыре книги, его биография особого труда не представляет. Не биография, а мечта: автор умер молодым, пожил в свое удовольствие, от женщин не было отбоя, он восстановил против себя общество, его книги сразу становились популярными, и деньги он греб нешуточные. И, хотя он писатель глубокий, книги его читают охотно, так что его биография — для меня чистый подарок. Такая биография — мечта любого биографа, ведь в ней главное — сама биография. На Лоноффа, черт его подери, я ухлопал пять лет, а что в итоге? Биография критика, которую никто не читал. Ну, получила она какую-то третьеразрядную премию. «Не пройдет и десяти лет, и книжки Цукермана читать не будут», — возражает жена. «Верно, — отвечает биограф, — читать будут только мою книгу».

— И чего ты ждешь от меня?

— Давай сыграем в сдвиг реальности.

— С чего вдруг? Честно говоря, я предпочла бы постель.

— Умоляю. Я застрял, ни тпру, ни ну. Помоги.

— Ну, ладно.

— Ты — биограф. И застряла ты, не я. Утонула в море фактов и мнений и не представляешь, куда плыть. Мечешься из стороны в сторону, пытаешься поймать волну, чувствуешь, что совсем растерялась. И поэтому приглашаешь меня отобедать с тобой.

— А ты кто?

— Я — это я.

— Как это?!

— А вот так. Не спрашивай. Это моя забота.

— Ты уверен, что хочешь писать эту книгу? Мне почему-то кажется, что свести в ней тебя и Цукермана — не очень умно…

— Как знать… Выяснится на деле. Представь: мы с тобой обедаем. И я тебе говорю: «Слушай, Фред, Билл, Джо или как там тебя, ты ведь встречался с Цукерманом. Вот и начни с этого. Пока ты писал о Лоноффе, ты видел его раз пять…»

— «Три. У меня есть записи. Тогда он мне нравился, хотя и внушал страх».

— Молодец. «Страх? Отчего?»

— «При нем я иногда чувствовал себя серьезным аспирантом. А на самом деле я человек несерьезный, хотя старательно напускаю на себя серьезность».

— «А он был серьезный».

— «Да, но моя серьезность, мне кажется, подталкивала его к сарказму».

— Замечательно! Обожаю тебя.

— Неправда. Ты вот это занятие обожаешь.

— «Он говорил с тобой о Лоноффе?»

— «Да. Держался очень дружелюбно. Дал мне его письма. Все или нет, не знаю; вряд ли все. Вот теперь и выясню. Еще он намекал, что хорошо представляет себе мои трудности».

— «Какие именно?»

— «К примеру, каково биографу описывать такого закрытого человека. Вдобавок дал мне несколько дельных советов насчет того, как писать. Судил он об этом очень здраво».

— Это ты к чему?

— Догадайся.

— «Что же он сказал?»

— «Ну, пока шла работа над книгой, я был прямо-таки не в себе. Только представь. Пять лет! И все эти годы Хоуп Лонофф и их дети не желали со мной разговаривать. Видеть меня не желали. О любых его контактах с другими людьми — молчок; невольно закрадывается мысль: уж не была ли за плечами этого требовательного художника, с его культом голодания[25], с высокими и неколебимыми принципами, которые не позволяли ему наслаждаться вкусной едой и непритязательным бытом, тайная история, наподобие той, что у Жана Жене[26] в молодости? Все чинимые его родней препоны были бы просто смешны, но они отравляли мне жизнь. Лонофф скрупулезно обрубил контакты с миром, возвел заслон от заведомо вредоносного жизненного опыта — и едва не погубил свое искусство, — а они воздвигли из этого монумент, объект поклонения. Тут, когда речь идет о противоречивости человека и о его языческих порывах, под маской „почтительности“ кроется робость. Боязнь лишить его ореола мученика плюс боязнь позора. Можно подумать, что суть натуры писателя — непорочность. Помоги Бог такому писателю! Можно подумать, Джойс не обнюхивал с вожделением трусы Норы. А в глубине души Достоевского никогда не шелестел шепоток Свидригайлова. Прихоть — вот суть природы писателя. Исследовательский пыл, одержимость идеей, нелюдимость, злоба, фетишизм, аскетизм, непостоянство, смятение, ребячество и далее в том же духе. Зарыться носом в трусы — вот суть писателя. Небезупречность. Но эти Лоноффы, с их безоглядной верой в умеренность и — черт бы их побрал! — в достоинство! Будто Лонофф был не американский писатель, а посланник в Ватикан!..» Может, пока хватит?

— Ни в коем случае! Ни-ни! В самую точку попала! Поймала волну! Обалдеть! Давай, жми.

— Я-то, разумеется, смотрю на это совсем иначе. Я на стороне родни Лоноффа. Между прочим, я свято верю в неприкосновенность частной жизни.

— Плевать! Здорово же! Давай, дуй дальше.

— «И потом, сколько всего уничтожил сам Лонофф. В нем был очень силен комплекс отца — и мне даже пришлось покопаться в отношениях с моим собственным отцом, вспомнить всю эту ерунду. Жена поверить не могла. „Слушай, брось ты эту муру, — твердила она, — просто распечатай рукопись и отдай ему. В чем дело?“ Я показал Цукерману одну главу. И при этом очень конфузился: терпеть не могу показывать незавершенную, неотделанную работу. Он прочитал и сказал: „В общем-то, неплохо. Но пару мест действительно надо бы поправить. Только не сразу, не сейчас. Лучше повременить, пусть отлежится“».

— «Что за пара мест?»

— «Он сказал: „Вам надо будет их написать, но прежде — обдумать“».

— «И тебе это помогло? Ты что, сам того не знал?!»

— «Представь себе, помогло. Лучше всего помогает, когда указывают на нечто очевидное. Особенно когда советует человек со стороны, и притом уверенно. Он вроде как вернул меня на землю. Когда долго вникаешь в жизнь Лоноффа, возникает ощущение жизни возвышенной. И в моем тексте появились благоговейные нотки, а я этого терпеть не могу. Зато с Цукерманом все складывалось замечательно, потому что в молодости он испытывал ровно те же чувства. И очень смешно об этом рассказывал. Как бы разрешая мне переходить определенные границы. Цукерман был поразительно щедр на такое. Не то чтобы я жаждал разнести Лоноффа в пух и прах. Но мне необходимо было почувствовать, что я вовсе не серьезный аспирант и что мне вовсе не обязателъно относиться к Лоноффу с благородством, пусть и напускным, почитать его и так далее. Цукерман рассказал мне, как в молодости — ему было чуть за двадцать, — он однажды заехал к Лоноффу, и тот обронил: „При ближайшем рассмотрении вы отнюдь не такой славный парень, каким кажетесь“. — Так и сказал, слово в слово, и добавил: — „Тем самым он разом освободил меня от всяких комплексов“».

— «Это как же?»

— «Щепетильность с меня как рукой сняло».

— Солнышко мое! А почему ты на этих словах пригорюнилась?

— Потому что ты ни капельки не щепетилен и мне ясно как день, что меня ждет.

— Я не щепетилен, зато я тебя очень люблю.

— Только когда я соглашаюсь играть в виртуальную реальность.

— Ты была неподражаема. Тебе бы стать писателем.

— Нет уж. Ни за что. Да мне писателем и не стать.

— Почему?

— Недостаточно плохой субъект. Недостаточно нахрапистый. Недостаточно жестокий. Недостаточно вздорный, злобный, инфантильный и так далее. И вдобавок щепетильный.

— Очень может быть, что при ближайшем рассмотрении ты вовсе не такая славная, как кажешься.

— Боюсь, что все же славная. Нелепый разговор. Я как-никак англичанка. Стало быть, даже еще лучше.

— В воскресенье со мной случился некий казус. Мы с моим израильским приятелем Аароном Аппельфельдом и его сыном Ицхаком вышли прогуляться по Челси[27]. Миновали Сент-Ленардз Террас и двинулись в сторону Кингз-роуд. Брели по левой стороне улицы, а по правой стороне навстречу нам шли двое мужчин лет тридцати-сорока, с виду образованные, оба хорошо одетые, в свитерах и свободных брюках; явно вышли размять ноги. Приблизившись к нам, они двинулись через улицу, и я заметил, что один из них, в зеленом свитере, бурчит, вернее, вслух что-то бубнит и при этом сверлит меня взглядом. Слов я не разобрал — он как бы ворчал себе под нос, но, даже минуя нас, не умолк. Я поглядел им вслед — он как раз тоже обернулся и продолжал бубнить свое. Чем он возмущается, я не понял, хотя и догадывался. «Что тебе не по нраву?» — крикнул я. Сначала он лишь злобно зыркнул. Потом, указывая на свою одежду, крикнул: «Ты даже одеваешься не как положено» Я был сбит с толку: на мне темно-коричневый свитер, на нем — зеленый, но в общем и целом мы одеты почти одинаково. Правда, у меня борода, уже весьма косматая, пора и подстричь. Словом, он видел перед собой бородатого, довольно смуглого человека в очках, одетого примерно так же, как он, и человек этот оживленно разговаривал с лысым коротышкой средних лет, в спортивной куртке и рубашке, и темноволосым парнем лет восемнадцати. Они слушали бородача и смеялись, шагая по тихим благопристойным улицам Челси в то чудесное воскресенье конца лета; следует, пожалуй, добавить, что все трое держались так, словно они тут хозяева. «Ты даже одеваешься не как положено» — бросил он и остановился, злобно сверля меня взглядом. И тут до меня дошло, чем я его так задел. Я готов был его пришибить. Будь у меня пистолет, я бы его застрелил. Причем разъярился я не из-за себя, а потому, что со мной шел мой дорогой друг, у которого нацисты убили мать, а сам он ребенком провел какое-то время в концлагере. И я решил: «Нет, этого я не спущу», — и, приблизившись к нему на пару шагов, с подчеркнуто американским акцентом сказал: «Да пошел ты на…!» Секунду-другую он молча таращился на меня, затем развернулся и рванул прочь. В случае драки я, честно говоря, очень рассчитывал на Ицхака, сына Аарона: он парень рослый, крепкий, каждое утро по многу раз отжимается, но оказалось, что английский джентльмен вовсе не жаждал махать кулаками. Его просто-напросто взбесило само мое появление на тихих, благопристойных улицах Челси. В его походке, в лице, в каждом вздохе чувствовалась ярость. Стычка меня сильно возбудила — и немного озадачила. Я никак не мог взять в толк, что он имел в виду, укоряя меня, что я, мол, даже одет не как положено. Аарон тоже не понял, а Ицхака этот эпизод только позабавил. Он родился в Израиле, и до той поры ему ни разу не доводилось своими глазами увидеть антисемитскую выходку. Тот тип показался ему, парню из Иерусалима, всего лишь нелепым. Я же, уроженец Ньюарка, никак не мог понять, в чем причина стычки, и наконец меня осенило: я одет точно так же, как он, — вот что возмутило его; мне так одеваться не положено. С такой бородой, внешностью и жестикуляцией мне положено ходить в долгополом пальто и черной фетровой шляпе. Закутанным в молитвенное покрывало. И уж точно одеваться не так, как он. Тем же днем Аарон уехал обратно в Оксфорд: он там остановился у сына, а вечером к нам пришли поужинать несколько приятелей, и я рассказал им про тот эпизод. Он не выходил у меня из головы, и я подумал, что загадочный, на первый взгляд, выпад насчет моей одежды их заинтересует. Вообще говоря, нарваться в Лондоне на антисемита — на мой взгляд, дело обычное, такое может случиться где угодно. Поразило меня другое: гости, все до одного, были убеждены, что ни на какого антисемита я не нарвался. Их особенно потешало, что я, как водится, превратно истолковал его поведение. Ну, встретился мне оригинал, — только и всего, уверяли они, избегая слова «псих»; попался на пути сумасброд — что ж, бывает, но никакого скрытого смысла тут нет и в помине. Разве что эпизод этот лишний раз подтверждает: у меня пунктик насчет антисемитизма. «Но чем я спровоцировал такую вспышку „сумасбродства“? Что во мне его так взбесило?» А они лишь заливались смехом и твердили, что я просто чокнулся на этой теме; признаться, ни в одной другой стране я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке, как тогда, слушая, как эти умные, порядочные люди опровергали очевидное. Помню, в первый год моей здесь жизни сидел я как-то вечером у телевизора: на экране реклама тонких сигарок — «сигарильо» или как там они называются. Идут последние минуты спектакля по Диккенсу, на сцене один из главных героев — Фейгин[28], но какой! Огромный крючковатый нос, сальные седые космы. Занавес опускается, Фейгин выходит на поклоны, — и вот уже актер в гримерке, снимает перед зеркалом крючковатый нос, мерзкий парик и, намазавшись кольдкремом, соскабливает с лица грим. А из-под грима — вот чудо-то! — появляется светловолосый, моложавый красавец средних лет, возможно, выходец из аристократической семьи. Чтобы расслабиться после спектакля, он закуривает сигарку, с удовольствием попыхивает ею, нахваливает ее вкус, аромат и прочее, затем поднимает руку с сигаркой и вдруг, вкрадчиво ухмыляясь — точь-в-точь Фейгин, — с сильным еврейским акцентом произносит в камеру: «А главное, они дешевые». Меня — от себя не уйдешь — эта сценка несколько покоробила. Я был дома один, и вдруг мне захотелось расспросить кого-нибудь о стране, где я надумал тихо-мирно пожить, и я позвонил старому приятелю, английскому еврею, обитавшему в Хэмпстеде[29]. «Представляешь, — спросил я его, — что я сейчас видел по телику?» — но когда я рассказал ему, что я видел, он тоже лишь рассмеялся. «Не волнуйся, — сказал он, — поживешь — свыкнешься».

— Я вижу, ты и сейчас клокочешь от злости.

— По правде говоря, меня уже все убеждают, что это я веду себя не так, болезненно реагируя на подобные выходки. «Почему вы, евреи, вечно зациклены на своем еврействе?» Но кто зациклен-то? Разве мы? И ты, моя дорогая, тоже веришь в это?

— Что ты, я бы не посмела.

— Ты меня спросил, чем объясняется неприязнь англичан к евреям, — за точность формулировки ручаюсь. На мой взгляд, дело в снобизме. Сейчас объясню: причина в том, что к евреям, пробившимся в аристократические круги или в верхушку среднего класса, так не относятся.

— Но евреи и сами такие же снобы по отношению к евреям.

— Верно. Я просто пытаюсь тебе кое-что объяснить. На мой взгляд, евреев в целом, как правило, воспринимают… Может быть, я не права, но, по-моему, такой снобизм проявляется по отношению к совсем не таким евреям, а к тем, кто не стал частью британской культуры, то есть не жил здесь веками, как Уоли-Коэны[30] — те невероятно богаты…

— Выходит, дело в деньгах.

— Если речь идет об аристократии, в основном, да. Без денег принадлежать к высшему классу невозможно.

— Выходит, если сумеешь пробраться в высший класс — разом избавишься от некоторых позорных пятен.

— Я пытаюсь рассказать тебе нечто интересное, а ты только все больше кипятишься.

— Да нет же! Вовсе нет. Я весь внимание.

— Они ведь не просто богаты. Они, эти семейства, такие, как Сэмюэльсоны, отчасти и Зифы, Зелигманны, Монтефиоре да и многие другие, не только приняты в обществе, они прямо-таки вросли в английскую культуру: владеют земельными угодьями, возглавляют крикетные команды, верховодят в охоте на лис, заседают в палате лордов, — словом, куда уж выше. В точности как те, кто от века ведет такой образ жизни. А вот что раздражает, так это кое-какие типично еврейские замашки, их неприличная суетливость. Возможно, тебе мои соображения кажутся полной глупостью, но уверена, если я выскажусь точнее, тоньше…

— Ты говоришь о поведении, свойственном определенному этносу. Это не по теме. А как же итальянцы и греки — их тоже немало в Лондоне? Разве их неприличная суетливость тоже вызывает острую неприязнь?

— Нет. Потому что итальянцы и греки не играют заметной роли в английской жизни. А евреи, хоть их и не так много, добиваются очень многого, вот и привлекают к себе общее внимание.

— Тем самым вызывая неприязнь?

— Ну, не самим этим фактом. Однако это многих раздражает.

— Выходит, если речь идет о еврее, то не важно, суетлив он или не суетлив. Если у него нет десяти миллионов фунтов и он не капитан крикетной команды, то как бы он себя ни вел в обществе, он все равно задевает чувства англичан. Очень их «раздражает».

— Да нет же. По-моему, это не так. Явной неприязни к ним нет. Если присмотреться к некоторым сферам жизни, хотя бы к торговле предметами искусства, там верховодят несколько видных еврейских семей, владеющих ценнейшими коллекциями произведений искусства… Впрочем, обсуждать с тобой эту тему опасно. Что я ни скажу, ты только сильнее кипятишься, так что я умолкаю.

— Вы можете объяснить суду, почему вы питаете ненависть к женщинам?

— Я не питаю к ним ненависти.

— Если не питаете ненависти, зачем тогда порочите и черните их в своих книгах? Зачем оскорбляете их в своих произведениях, равно как и в реальной жизни?

— Я не оскорблял их ни в книгах, ни в жизни.

— Суд заслушал показания компетентных свидетелей, они в каждом случае ссылались на конкретные факты. Тем не менее вы пытаетесь внушить нам, что эти авторитетные специалисты с безупречной репутацией, давая показания под присягой, либо ошибаются, либо лгут. Позвольте спросить, сэр, хотя бы раз в жизни вы сделали что-нибудь на благо женщин? И что именно?

— А почему, позвольте спросить, вы принимаете образ одной женщины за обобщенный образ всех женщин? С чего вы взяли, что показания ваших компетентных свидетелей не могут быть опровергнуты другой группой компетентных экспертов? Почему?..

— Соблюдайте порядок! Вопросы в суде задаю я, а не вы. Вы обвиняетесь в сексизме, женоненавистничестве, оскорблении женщин, клевете на женщин, очернении женщин, опорочении женщин, безжалостном соблазнении — все эти преступления заслуживают самого сурового наказания. Если суд признаёт вас виновным, то вам и таким, как вы, естественно, не стоит ждать снисхождения. Вы один из несметного числа мужчин, заставивших женщин жестоко страдать и подвергших их крайнему унижению, от унижения их избавляют лишь в наше время благодаря неустанным усилиям таких судов, как этот. С какой целью вы публиковали книги, которые больно ранят женщин? Неужели вы не догадывались, что такие произведения могут использоваться нашими врагами против нас?

— В ответ скажу одно: у этой вашей демократии, построенной якобы на равенстве, задачи и цели, чуждые мне как писателю.

— Прошу понять: суд не намерен снова выслушивать ваши соображения о литературе. Героини ваших произведений все написаны по шаблону, и все как одна — стервы. Ваша цель как писателя именно в этом?

— Многие воспринимают мои произведения совершенно иначе.

— Почему вы изобразили госпожу Портную[31] истеричкой? Почему изобразили Люси Нельсон психопаткой? А Морин Тарнополь — лгуньей и обманщицей? Разве это не клевета, не очернение женщин? Зачем вы изображаете женщин мегерами, если не стремитесь их опорочить?

— А зачем так поступал Шекспир? Вы говорите о женщинах так, будто каждая из них достойна лишь славословий.

— Вы смеете сравнивать себя с Шекспиром?!

— Я лишь…

— Вы, пожалуй, еще сравните себя с Маргарет Этвуд[32] и Элис Уокер![33] Теперь обратимся к вашему прошлому. Какое-то время вы преподавали в университете.

— Да.

— И вы, преподаватель, вступали в связь со своими студентками.

— Это тоже унижает женщин?

— А разве нет? Значит, по-вашему, большая честь, если ваш выбор пал на них? Сколько раз вы принуждали студенток к близости с вами, преподавателем, а ведь вам пристало бы стать не соблазнителем, а заменить им родителя.

— Я их не принуждал, ничего такого не требовалось.

— Только потому, что ваши отношения подразумевали возможность влиять на них и пользоваться властью над ними.

— Возможность злоупотреблений, конечно же, существует — как везде. С другой стороны, когда вы утверждаете, что умным молодым девушкам не хватает смелости быть желанными — то есть им не хватает напористости, воображения, дерзости, авантюрности и в конечном счете порочности, не исключено, что вы оказываете плохую услугу своему полу. Чтобы пройти путь от соблазна к животной чувственности, а она сама собой возникает между юностью и зрелостью, — чтобы познать науку страсти, бурлящую за гранью любых табу, советую почитать об эротических приключениях у французской писательницы по имени Колетт[34].

— Сластолюбивая контрреволюционерка по имени Колетт! Свихнувшаяся на наслаждениях вероломная писака по имени Колетт! Сколько студенток вы совратили и использовали в самых низких целях?

— Трех. У меня были долгие любовные связи с тремя…

— Сначала вы, дабы просветить нас, читаете нам лекцию по литературе; а теперь нам прочитают лекцию о любви? И кто? Вы? Вы?! Берегитесь, сэр: как бы ваша оскорбительная ирония не завела вас слишком далеко. Суду положено терпеть такое поведение, но я обязана предупредить вас: эти заседания смотрит по телевизору огромное количество людей, и они возмущены, а юридические тонкости им ни к чему. Вы были прелюбодеем, не так ли?

— Да, был и есть.

— И прелюбодействуете с женами друзей?

— Изредка. Чаще с женами людей незнакомых, вроде вас.

— И с кем именно такое предательство доставляет вам больше извращенного удовольствия? В каком случае вы получали наивысшее садистское наслаждение — наставляя рога друзьям, чьих жен вы безжалостно соблазняли, или незнакомцам, чьих жен вы соблазняли столь же безжалостно?

— Ах, лапочка, чудо ты мое! А умница какая! Ты — прелесть!

— Ваша честь, я вынуждена просить вас разъяснить этому мужчине, что я не «лапочка»!

— Прошу вас, прокурор, подойдите, пожалуйста, сюда…

— Ваша честь, умоляю, подсудимый вопиюще…

— Я хочу знать, каково ваше мнение как специалиста об этом… этом…

— Помогите, помогите, он пытается меня использовать, он меня унижает, он позорит меня, пытается, нагло выставив фаллос…

— Какая же ты очаровашка, умница, прелесть!..

— Он порочит меня, ваша честь… прямо в зале суда!

— Вовсе нет, любимая… я тебя трахаю прямо в зале суда.

— Ваша честь, процесс транслируется по телевидению… это же порнография!

— Мать у меня хитрющая, как лиса, чего бы ей ни захотелось, она всегда добивалась своего. Замуж выходила только за богачей. Надеялась, должно быть, что я пойду по ее стопам. А я оказалась из другого теста. Не оправдала ее надежд. Этим все сказано. Она, мне кажется, была из сметливых молоденьких евреек, они выросли в самых что ни на есть простецких иммигрантских семьях. Мать говаривала, что у нее всегда был отличный нюх — на деньги, разумеется. Порой она шла на уступки, и немалые. Сначала осела было в Англии, но потерпела неудачу: не вписалась в английское общество. Помимо всего прочего, не умела вести себя за столом, да и вообще манеры у нее были те еще. Замуж она вышла за парня из очень богатой семьи английских евреев. Прожила с ним лет пять. Женились они по любви, но вскоре молодая семья распалась. Его родня решительно не одобряла женитьбы на еврейке из бедных.

— А твой отец? Где она с ним познакомилась?

— Он был женат пять раз. И неизменно на дамах из общества. Моя мать была исключением. До нее он женился исключительно на девушках из хороших семей, не способных постоять за себя. Очень любил сорить деньгами. Работать не желал. Кое-какие средства ему перепали от родственников. Его отец, адвокат, очень суровый американец из старинного протестантского клана, что ни день спрашивал его: «Что ты сегодня сделал, чтобы оправдать свое существование?» Презрев отцовские принципы, сын сбежал из Сент-Луиса[35] и двинулся на восток. Честно говоря, я о нем знаю мало. Он исчез, когда мне еще и года не исполнилось. Знаю только, что человек он был на редкость сметливый. В этом браке, видимо, любовью и не пахло, причем с самого начала. Каждый прикидывал, сколько денег у другого. Мой отчим больше походил на дедушку. Умер он без малого в девяносто лет. Очень был милый, но на отца не тянул, ни при какой погоде.

— Что же он был за человек?

— Однажды он познакомился с этой женщиной (тогда он был женат на первой жене), которая была проституткой высокого полета. И она как-то ловко подстроила встречу с ним в Центральном парке, куда оба приехали верхом. Всю жизнь отчим об этом жалел. «Не гарцуй я тогда на лошадке, черт ее подери, сэкономил бы кучу денег», — говаривал он. Да и не страдал бы так. Она загнала его, как зверя. Он был гораздо старше нее, и она заявила: «Хватит мне быть твоей любовницей, хочу выйти замуж». Тем временем его жена предложила ему вернуться. «Я приму тебя, Бернард», — говорила она, но он отказался: уже принял решение. На медовый месяц они отправились в круиз, и там она оставляла его в одиночестве, а сама шмыгала в каюты других мужчин. Каждый учитель, приходивший к его детям, становился ее любовником. Для него, джентльмена старого закала, это было чудовищное унижение. Выпускник Йельского университета, почитаемый хирург. Ни с чем подобным он до той поры не сталкивался, и его это сокрушило. Мало того, однажды ночью она попыталась убить его, пока он спал: чем-то опоила и стала душить подушкой. Настоящая уголовница.

— И чем дело кончилось?

— Теперь она в психушке.

— Как же он от нее избавился?

— Развелся. Про их развод трубили все газеты. Дом наш снимали с воздуха. Скандал был страшный. Кошмарный. В Бедфорде до сих пор о нем не забыли. К моей матери там всегда относились с подозрением. Что общего у этого славного, умного человека с еще одной корыстолюбивой пошлячкой? Они думали, что она напоминает ему прежнюю жену, вот почему он на ней женился. А он не знал, как себя вести с такого рода людьми. Она была родом из Акрона[36], эта первая бандитка, — кудлатая, краснощекая, сварливая неряха, где уж ему было с ней совладать.

— Отчего ты мне ни слова об этом сказала?

— Хотелось забыть мою помешанную на деньгах мать. Забыть пропавшего отца. Не хотела уподобляться девчонкам из нашего колледжа и нести в дортуаре всякую тягомотину про мою родню. Не хотела до такого опускаться. Зато готова была часами обсуждать «Кровь Вельсунгов»[37], «Михаэля Кольхааса»[38] и «В овраге»[39].

— Как ты теперь? Как сложилась жизнь у самой умной девушки из нашего семинара?

— Похоже, я не умею общаться с людьми, так-то вот.

— Ты?!

— Меня пугает, что я, похоже, плохо помню прошлое. Даже вас помню смутно. Меня лечили шоком, но от него мне стало еще хуже. Это было в первой моей больнице, там я прошла курсов восемь. Ощущение вообще-то очень приятное. Тебе вводят пентотал натрия. Ты отключаешься. Никаких ощущений. А когда приходишь в себя, чувствуешь только слабость. Потом инъекции прекратили — толку от них было немного. Кололи раза два в неделю. Меня это не пугало. Надеялась, вот оно, наконец-то поможет. И какие-никакие силы вернутся. Только об этом и мечтаю. Очень уж пугает упадок сил. Пытаюсь что-то вспомнить, но всплывают лишь обрывки, не пойми что. Изредка память возвращается, но все равно это пугает. Не понимаешь, что с тобой творится. Ничего толком не доходит. Мне так хочется поговорить с кем-нибудь, но у меня ничего не получается. Иной раз заговорю с человеком, и тоска берет: поддержать разговор не могу, ответить на вопросы — тоже, даже вставить что-нибудь к месту не получается. Приходится пересиливать себя — как вот сейчас с вами. Ума не приложу, как с этим справиться. С людьми чувствую себя не в своей тарелке. Подозреваю, что так было чуть ли не с рождения. Извините, Филип, у вас пепельницы не найдется?

— Ты и сейчас на медикаментах?

— У меня была сильная депрессия, доктора прописали два лекарства. Заверили, что их можно принимать одновременно, осложнений не будет. А вот я отреагировала на них ужасно. Началась страшная паранойя. Меня пришлось отправить в больницу. Я сходила с ума. Слетела с катушек. Когда меня повели на анализы, я решила, что ведут в пыточную. Ей-богу, я и сейчас уверена, что в мою палату вошел человек с бумагой в руке и сказал: «Пожалуйста, подпишите этот документ, здесь говорится, что вы забили свою мать до смерти». Меня аж заколотило. «Как вы смеете просить меня подписать эту бумагу? Как у вас язык повернулся?!» А меня уверяют, что ничего подобного не было. Я клялась, что было, и впрямь в это верила. Врач сказал, что в первый раз сталкивается с подобной реакцией. Дело было в сентябре. А я и сейчас на нейролептиках. Чтобы предотвратить приступ паранойи. Не в таких больших дозах, как предписано, но все же принимаю. То есть гораздо меньше, чем раньше. И все же в толпе на меня порой опять находит прежний страх.

— Что именно тебя довело? Как такое случилось? Я же помню, в университете ты была в полном порядке. Интеллектуальный напор, сметливость и дерзкая независимость — качества редкие у такой юной девушки. И вдобавок, такая стильная — неизменно в черном. Ни дать ни взять, Гамлет. Твои недостатки тебя только украшали: и студенческая бледность, и зуб со сколом, и этот усталый взгляд. Может быть, во всем, что я говорю, тебе видятся приметы твоего недуга?

— Ровно то же самое вы говорили мне десять лет назад. Когда впервые пригласили на ужин, в ресторан на Третьей авеню. «Лё Моаль»[40].

— Ужин помню, а о чем говорили — нет.

— Вы пожелали мне удачи. И добавили, что она мне понадобится.

— Почему?

— Потому что тех, кто сочтет меня неотразимой, будет хоть отбавляй. Но я была вся на нервах и мало что уловила из разговора — разве вот это ваше замечание. Его я запомнила.

— Я и сам был не то чтобы спокоен.

— Разве могла я тогда об этом догадаться? Вы же были моим преподавателем.

— Потому и не был спокоен. Ты была не ординарная студентка: встрепанная копна волос, проскальзываешь в класс и с ходу, не допуская возражений, выпаливаешь свои суждения о Кафке. Еще бы мне не помнить тех отличников — они все как один читали его «Письма к отцу» и дотошно объясняли, что в основе и «Превращения», и «Процесса» лежали его отношения с отцом. «Нет, — досадливо бросила ты, — все ровно наоборот. Его представление об отношениях с отцом основаны на „Превращении“ и „Процессе“». Раззадорив этим всех, ты следом нанесла удар: «Любой достойный внимания писатель к тридцати шести годам уже не строит вымысел на основе собственного опыта, нет, — теперь он накладывает вымысел на свой опыт». В девятнадцать лет мало кто высказывает нечто подобное, во всяком случае, я такого не слыхивал. И как отточенно ты выступала на наших семинарах… Уже тогда ты была не ординарная.

— Уже тогда спятила?

— Нет, нет, что ты. Разумеется, нет. Не накладывай вымысел на свой опыт. Ты была, несомненно, очень возбудимая, но при этом, мне кажется, на редкость хорошо владела собой.

— Может, вы тоже помешались.

— Может, и нет. На первом же семинаре ты прислала мне записку: «Из ночи в ночь я молюсь об одном — стать хорошим писателем».

— Вот, значит, какой подход нашла эта бойкая лисичка?

— И что с того? Молодо-зелено. Ты же была тогда совсем юной. Но в записке ты как есть: прямая, непосредственная. Расскажи-ка мне заново, что случилось. Что вызвало такой срыв? Объясни толком и про шоковую терапию, и про больницу. Я ничего не понял.

— Старая как мир история: жизнь обманула. Прямо рок какой-то: меня всегда влекло к неотразимым женолюбам, я просто помешалась.

— Это обвинение?

— Только если вам угодно так меня понимать. Нет, с вами все было иначе — настолько иначе, что закрадывалась мысль: это я сама себя загипнотизировала. Вот я, натянув пижаму, лежу в своей спальне в Бедфорде, отсыпаюсь на выходные; в шкафу дремлют мои балетные тапочки — я их туда упрятала, когда мне минуло десять лет. И вот в понедельник, посреди дня — безудержная страсть в невесть чьей постели, в невесть чьем номере, невесть на каком этаже невесть какого «Хилтона». И — близость до головокружения: если мне что и знакомо во всем отеле, так это наша плоть. Пожалуй, это можно бы назвать «начальным курсом обучения». А было это и впрямь страшно. Я месяцами толком не спала. Когда вы говорили «люблю», у меня тут же начинался приступ гастрита. Но до чего же это возбуждало! Меня слушал любовник, больше похожий на отца. Давно расставшийся с иллюзиями человек сошелся с наивным существом — и сколько нового открылось обоим! Повезло еще, что в том «Хилтоне» никого не тянуло убивать.

— А тебя тянуло к юнцам, стреляющим на поражение.

— Да, главным образом, к торговцам секс-услугами. Шайка сбрендивших на либидо парней. Я не могла им противостоять. Не умела с ними флиртовать. Понятия не имела, как с ними справляться. На нашем семинаре мы этого не проходили. Я была как валерьянка для котов, для тех, кто меня хотел и кого я не хотела. Но вот от чего я чуть не спятила: один из них непременно начинал меня домогаться, назойливо преследовал, названивал по телефону, ходил за мной по пятам и заваливал приглашениями; по сути, душил меня знаками внимания. И в то же время любимый отсутствовал, мной не интересовался или же разыгрывал со мной всякие игры, и я чуточку спятила, слегка чокнулась. Бывает. Поначалу все было вроде бы не так уж плохо, беда в том, что это стало повторяться, снова и снова, конца этому не было, и я никак не могла выправиться. Вот оно, мое наказание. Вот я вам все и рассказала.

— Неужели у тебя не было романов, которые не грозили… которые радовали?

— Ну, отчасти…

— И чем они кончались?

— Мне они наскучили.

— Я сильно растолстела.

— Немножко. До матроны еще далеко.

— Была еще толще. Недавно начала худеть.

— А с чего вдруг? В знак протеста?

— Просто больше ни из-за чего не волнуюсь. И не принимаю близко к сердцу.

— С тех пор, как я исчез с горизонта.

— Не знаю, с каких пор. Я-то считаю, что набирать вес мне мешает беспричинная тревожность.

— А как дома к этому относятся? Муж предпочитает славненьких толстушек? Я-то предпочитаю таких, как ты прежде: худая и нервная.

— Ну, сейчас дела обстоят лучше, чем прежде. Не знаю, надолго ли. Но пока тебя тут не было, баланс сил изменился. В мою пользу. Правда, менялся он очень медленно и трудно. Сначала все шло из рук вон плохо, но три недели назад муж мало-помалу стал относиться ко мне гораздо лучше, чем прежде. Почему — не спрашивай. Тем не менее, кроме прочего, я не желаю проводить остаток жизни в такой скучище. И я начинаю страшно паниковать, и в итоге договариваюсь о встрече с хорошим адвокатом. Ощущение такое, что это для меня своего рода проба сил. Дико утомительно. И непонятно, то ли все пойдет по унылому шаблону: недолгий период раздрая — время от времени такое случается во всех семьях, — или же это очередной шаг к пропасти, чему есть много исторических примеров. В истории полно катастроф, так что всегда ждешь, когда нагрянет следующая, и так, ступенька за ступенькой, шагаешь в пропасть; там куча дат и концепций, ты заучиваешь их и идешь сдавать экзамен. Одна беда: тебе невдомек, что в жизни общая тенденция — катиться вниз. Беда в том, что в жизни ты вообще толком не понимаешь, что происходит.

— «Откуда вы это знаете? Вы же здесь никогда не бывали. С чего вы взяли, что разбираетесь в таких вещах?» А я и говорю: «О чем, черт подери, вы толкуете? Я об этом двадцать лет думала. С той поры, как научилась думать. Как же мне об этом не знать? Мне казалось, я здесь именно для того, чтобы говорить. У меня что, не может быть мнения по этому вопросу?» Ладно, сказали мне, хорошо, но почему бы вам годик не понервничать, то есть сидеть сложа руки и дрожать от страха. А я говорю: «Да, я нервная, что есть, то есть, не люблю быть на виду». А они мне: «Что ж, это в вас нас тоже раздражает».

— Что значит «нас»? Они что, принимают решение голосованием?

— Да нет, это фарс. Но смысл совершенно ясен. Они — такая сплоченная семейка, а я — новенькая. И они не уверены, что им нужен еще один член семьи.

— И все это так неприкрыто?

— Ага. Топорно. Словом, я страх как разозлилась, и тут одна из них брякнула: «Уилфред мог бы мне понравиться; уверена, если бы мне удалось понять причины его ранимости, я могла бы его полюбить, но я их не понимаю, поэтому я к нему равнодушна». А я говорю: «Вы хотите сказать, вернее, вы полагаете, что стоит вам понять, почему тот или иной человек раним, вы ipso facto[41] его полюбите?» Правда, ipso facto я все же не ввернула. А она мне: «Ну, да. А почему вы спрашиваете?» А я ей: «Просто мне интересно знать, каковы здесь исходные постулаты. Ровно поэтому мне было трудно рассказывать о себе. Я же не знаю, что вы думаете, как это работает и так далее». Тут вступает психоаналитик, женщина здравомыслящая, она меня поддержала, но остальные снова на меня набросились. А она говорит: «В чем дело?» А я ей: «Послушайте, в крайнем случае ваш язык — а он служит скорее, чтобы скрыть некоторые предположения, — это сплошная психобелиберда, не более того». — «Так вы обвиняете нас в психобелиберде?!» И пошло-поехало.

— Сколько их там было?

— Восемь-десять. Все вроде бы интеллектуалы. Меня это просто бесит. Я ходила туда раз шесть-семь. Больше не пойду. Но не жалею, что ходила, пригодится для работы: мне нравится слушать, как они говорят о себе. А они злятся: я для них слишком умная. Где-то с месяц эти занятия здорово меня подзаряжали. Среди них есть даже писатель. Пока еще, правда, не состоявшийся. Женщина. Вот от нее я узнала много нового, она там самая яркая личность, и она-то меня особенно невзлюбила. Она формулировала лучше всех, говорила отлично — просто заслушаешься, но она терпеть не может тех, кто тоже хорошо говорит. Очень глупо с ее стороны, потому что говорит она совсем не так, как я, но по-своему тоже хорошо. Есть там один юрист, его зовут Уилфред. Есть еще один парень, он работает в Фестивальном зале[42]. Есть там и дамочка, с ног до головы увешанная драгоценностями, с сумкой «Луи Виттон», из чего следует…

— Что она ничего не понимает.

— Верно. А еще кто?.. Минимум двое готовились стать психотерапевтами.

— В первый день ты, наверно, нервничала?

— Ничуть.

— Итак, ты вошла в комнату, все уже в сборе, и ты говоришь: «Здрасьте. Я — новенькая».

— Нет-нет. Я пришла первой. Остальные опоздали. Какие же они противные! Словом, все это смахивало на семейный ужин: на него вечно все опаздывают. Тянутся поодиночке, нога за ногу. А потом вперятся в пол и — ни словечка. Если учесть, что время тут стоит дорого, досада берет. Не понимаю, о чем они думают. Ясно ведь, что ради этого курса большинству приходится во многом себе отказывать.

— И о чем ты говорила в тот первый день?

— Не помню. Вероятно, без всякой подковырки задала какой-нибудь разумный вопрос. Я всегда заранее знала, что они в конце концов скажут, но решила не показывать виду, и, точно наторевший в своем деле адвокат, задавала наводящие вопросы. Одна из женщин считала, что ею пренебрегали, поэтому и жизнь у нее была ужасной и несправедливой, а я и говорю: «Вы, наверно, единственный ребенок?» Такие вопросы там вроде бы не возбраняются. А уж после можно спросить, готова ли она смириться с тем, что не все внимание уделяют ей одной. Но они безнадежны. Толку ни от кого не добьешься. Меня так и подмывало сказать: сомнительно, что они могут хоть какую-то мою проблему решить. У них на это умишка не хватит.

— Но им вроде как положено анализировать тебя как проблему, а не решать твои проблемы, верно?

— Пожалуй. Кто знает? Я надеялась, этот курс поможет мне на деле разобраться, почему у меня не складываются отношения с коллегами по работе, почему я так ненавижу эту мою поганую работу и тупиц, которые мной помыкают. Тут кто-то из группы и давай меня упрекать: мол, я зазналась, считаю себя очень умной. И попал в точку: моя проблема именно в этом. И мне не терпелось узнать о ней побольше. Хотя выслушивать это ох как нелегко.

— Но ты же и вправду умная. Я и люблю тебя за то, что ты умная. Тоже мне проблема. Да кто они такие? Вот приеду и набью им морду.

— Они, ясное дело, завидуют, я ведь и вправду умнее их, ни хрена поделать с этим они не могут! Знаете, к какому выводу я пришла?

— К какому?

— Я пришла к выводу, что надо быть решительнее.

— Я только что смотрела, как моя дочь играет в рождественской постановке. На Рождество у нас ставят пьески о рождении Иисуса.

— Вот как?

— Ну да.

— И когда же это было? Я, верно, не обратил внимания. На прошлой неделе несколько дней подряд не покупал газет.

— Ну, вообще-то давненько. И они напридумали много всякого. Жаль, что ты не видел постановки. Получилось очень забавно. Правда, забавно. Играли они в гостиной. Там концертный рояль, мраморный камин. Дочка была такая смешная!.. Плутишка маленькая. Она играла королеву — вместо восточного короля. Должна была нести дары. Как-то у нас с ней зашла об этом речь, и я говорю: «Что за дары?» А она мне: «Ну, золото, там, блядан и смирна».

— Ты ее поправила?

— Вообще-то нет. Просто спросила: «А ты что подносишь?» А она мне: «Я подношу золото»; и я подумала: вот и прекрасно, скорее всего, ей не придется называть свой дар вслух. Боюсь, очень скоро мне нужно будет опять смотреть эту сцену торжества христианской гордыни.

— Опять близится мой день рождения.

— Как, опять?!

— Да. Никуда не денешься. Из тысячи девятисот восьмидесяти четырех вычти тысячу девятьсот тридцать три. И ничего не попишешь: пятьдесят один год.

— Но ты ведь можешь этот факт просто проигнорировать. Почему бы просто с ним не смириться?

— Ты на себя оборотись: хнычешь и ноешь, а тебе всего тридцать четыре!

— Я знаю, почему мне трудно с этим смириться. Я спрашиваю, почему ты не можешь с этим смириться.

— Потому что жизнь скоро кончится, вот почему. Я умру.

— Есть в адюльтере некая несправедливость по отношению к мужу: любовник заведомо не участвует в противной, набившей оскомину повседневности — он не нудит из-за недоваренных овощей или подгоревших тостов, не ворчит, если ты забыла что-то заказать, не давит на тебя, да и ты не давишь на него. Мне кажется, в адюльтере, как правило, всего этого нет. Сужу по своему скромному, крайне скромному опыту. Но такое у меня впечатление. Иначе адюльтер не казался бы отдушиной. Если ты не из тех, кто не прочь переходить от одного конфликта к другому.

— Да, в адюльтере повседневный быт отходит на задний план. Недуг Эммы Бовари[43]. Для женщины, охваченной первым порывом страсти, каждый любовник — Родольф. Он побуждает ее восклицать про себя: «У меня есть любовник! У меня любовник!» «Своего рода постоянный соблазн», как это называл Флобер.

— Учебное пособие — вот что для меня его книга.

— Что в ней нравится тебе больше всего?

— О, конечно, самый жестокий эпизод. Когда Эмма бежит к Родольфу за деньгами, умоляет одолжить ей три тысячи франков, иначе она погибнет, а он отвечает: «У меня таких денег нет, сударыня».

— Тебе стоило бы читать дочке вслух понемножку, на сон грядущий. В том, что касается мужчин, Флобер — хороший советчик юным девушкам.

— «У меня таких денег нет, сударыня». Восхитительно.

— Я не раз говорил моим студенткам: вовсе не требуется трое мужчин, чтобы пройти через то, через что прошла она. Обычно вполне хватает одного — сперва как Родольфа, потом Леона и, наконец, Шарля Бовари. Поначалу экстаз и страсть. Все услады грешной плоти. Вы — его раба. Сами себя не помните от счастья. После пылкой сцены в его chateau[44] причесываетесь его гребнем… и так далее. Вы сгораете от страсти с этим идеальным мужчиной — что бы он ни сделал, все изумительно. Спустя время ваш невероятный любовник постепенно превращается в любовника привычного, во многом удобного, — становится Леоном и в конце концов пентюхом. Наступает жестокая действительность.

— Что такое пентюх?

— Мужлан. Провинциал. Славный, не без привлекательности, но уж никак не рыцарь без страха и упрека. С изъянцем. Чуточку глуповат. Чуточку туповат. Однако все еще пылок, порой обаятелен, но, по правде говоря, в душе он не более чем конторщик. А потом, уже в браке, да и вне брака, — хотя брак всегда ускоряет ход событий, — тот, кто был Родольфом и стал Леоном, оборачивается господином Бовари. Он толстеет. Выковыривает пищу из зубов языком. Шумно хлебает суп. Он неуклюж, невежествен, неотесан, даже вид его спины вызывает раздражение. Поначалу это лишь коробит, но в конце концов бесит. Принц, спасший тебя от тоскливого прозябания, превратился в недотепу, и прозябаешь ты именно из-за него. Тоска, тоска, тоска. И в итоге — катастрофа. Рано или поздно, чем бы он ни занимался, он терпит на работе крах. Как бедняга Шарль с Ипполитом. К примеру, он берется удалить у больного мозоль на пальце ноги, а в результате — гангрена. И некогда идеал мужчины теперь — жалкий неудачник. Ты готова его убить. Действительность берет верх над мечтой.

— А по-твоему, кто ты для меня из этой троицы?

— Сейчас? Я бы сказал, нечто среднее между Родольфом и Леоном. И потихоньку двигаюсь дальше. Так? К Бовари.

— Да, — смеется. — Почти угадал.

— Ну, конечно: где-то между вожделением и разочарованием на длительном падении к смерти.

— Мне еще не случалось видеть столь дотошного применения садомазохизма. Иной раз тянет поступить с врагом так, что Бэкону[45] и не снилось.

— Очень выразительно.

— Но согласись: есть люди, к которым вообще не хочется применять силу, — зато тянет размазать им физиономию, точно краски по холсту.

— Ты агрессивнее меня.

— Зачем все эти славяне к тебе ходят?

— Чехи не славяне.

— Ладно, тогда — зачем ты якшаешься со всеми этими чехами и славянами?

— Зачем они ко мне ходят, и зачем я с ними якшаюсь — вопросы разные.

— Зачем ты с ними якшаешься?

— Они мне нравятся.

— Больше, чем англичане.

— А тебе нет?

— Почему? Потому что много страдают? Тебя настолько привлекает страдание?

— Меня оно интересует. Как и всех, правда?

— Сомневаюсь. Большинство предпочитает отводить глаза.

— А у меня нет фобий, я смотрю на всех в упор. Перемещенные лица рассказывают много интересного. Порой даже удается им помочь.

— Сочувствие к жертвам — это тоже оттого, что ты еврей?

— Разве? Кругом полным-полно евреев, которым плевать на всех. К твоему сведению, я, хоть и еврей, вовсе не чувствую себя жертвой. Наоборот.

— Тем не менее это так: ты же из той маленькой группы евреев, рожденных в этом веке и чудом избежавших страшной участи; им повезло жить — вот чудо-то, — пусть недолго, в достатке и безопасности. Вот почему тебя так тянет к тем, кому убежать не удалось, евреи они или неевреи.

— А тебя не тянет?

— Я любознательная, но лезть вон из кожи, чтобы завязать с ними дружбу, не стану. Мне в голову не придет отправиться на отдых в одну из тех стран, а для тебя нет ничего лучше, чем провести пару недель там, где все угнетены и несчастны. С чего это у тебя началось?

— Чистая случайность. Я закончил книгу и отправился путешествовать. Шел семьдесят первый год. Из Вены мы поехали на машине в Прагу. Побродив с полчаса по городу, я подумал: «Для меня здесь кое-что есть». Там жил мой издатель, он давным-давно выпустил мою первую книгу. Назавтра я поехал в издательство, представился, и в десять утра директор с сотрудниками распили в мою честь бутылочку сливовицы. Позже один из редакторов пригласил меня отобедать с ним и к слову сообщил, что директор — сволочь. Тут до меня кое-что стало доходить. Я много чего наслушался, и как-то по весне я снова на несколько недель очутился там один, и прямо на улице меня зацапала полиция. За эти годы я уже привык, что каждой весной, особенно когда иду в гости к друзьям-писателям, за мной следуют полицейские, — но эти были вежливые, в штатском, и держались на расстоянии. А в тот раз — шел семьдесят пятый год — на улице ко мне решительно направились двое в форме и потребовали документы. Я показал им паспорт, визу, карточку постояльца гостиницы, но они заявили, что этого мало. Надо пройти с ними в участок. Я раскричался, стал по-английски и на убогом школьном французском требовать, чтобы меня доставили в американское посольство, к послу США. В нескольких шагах от нас была остановка троллейбуса, и я закричал так, чтобы меня услышали стоявшие там люди: меня без каких-либо оснований преследует полиция, и я настаиваю, чтобы меня доставили в американское посольство. Тем временем один из полицейских отошел в сторону, где топтался следивший за мной тип в штатском, в знакомом синем плаще; они о чем-то потолковали, затем полицейский вернулся и велел мне пройти с ним в участок; говорил он по-чешски, но суть я уловил. Я отказался сдвинуться с места и продолжал кричать. Так оно и шло минут пятнадцать. Всякий раз, когда я говорил «нет», полицейский отправлялся к тому, в штатском, за указаниями, потом возвращался и требовал, чтобы я проследовал в участок. Молодая немецкая пара, стоявшая у остановки, подошла поближе — узнать, что происходит. Они заговорили со мной по-английски, и я сказал: «Не могли бы вы постоять здесь, пока недоразумение не уладится?» Я представился, сказал, в какой гостинице остановился, и попросил, если меня уведут силой, позвонить американскому послу. Вконец отчаявшись, полицейские отправились на угол вдвоем — посоветоваться с субъектом в штатском. И тут подъехал троллейбус. Я подумал: «Чего ради ждать ареста?», вскочил в троллейбус, и он тронулся. С меня градом лил пот, сердце стучало; через две остановки я спрыгнул с троллейбуса, перебежал мост и вскочил в троллейбус, который шел в противоположном направлении. Ехал бог знает куда и, завидев телефонную будку, снова спрыгнул на тротуар. Позвонил одному из чешских друзей и рассказал, что случилось. Он рассмеялся: «Да они просто решили тебя постращать. Припугнуть, только и всего». Я спорить не стал: может, оно и так. Приятель заверил меня, что, если я вернусь в гостиницу, никаких неприятностей опасаться не стоит; я вернулся — неприятностей и впрямь не последовало. Разве что после того случая мне ни разу не дали визы на въезд в Чехословакию. Но вечером того же дня, когда я улетел из Праги, они заявились домой к моему другу, тому, которому я звонил, забрали его в полицию и допрашивали ночь напролет. Потом он написал, что разговор шел исключительно обо мне и моих ежегодных приездах. Они все твердили: «Чего ради он зачастил в Чехословакию?» А он отвечал: «Вы что, не читали его книг? Почитали бы — поняли бы, зачем. Он ездит в Чехословакию из-за девушек».

— Это правда?

— Нет. Я ездил в Чехословакию за анекдотами. Из-за девушек я езжу в Англию.

— Все, кого я теперь встречаю, в один голос твердят: «О, я тебя помню по Оксфорду, ты ходила в прозрачных блузках, причем без лифчика».

— Выходит, ты — экс-экстраверт.

— Да! И это — чистая правда. Меня все осуждали за то, что я красила волосы в рыжий цвет и выставляла напоказ грудь.

— Угу. Давненько я не видел, чтобы ты выставляла грудь напоказ.

— Это правда. Но теперь она меня не очень-то радует.

— Как по-твоему, я тебя переоцениваю?

— Нет.

— Считаешь, я отдаю тебе должное.

— Согласись, я же умная. Хотя я понятия не имею, что сейчас в моде среди высоколобых, все равно — в уме мне не откажешь.

— И о чем, по-твоему, мне надо писать, раз уж ты такая умная?

— Не обо мне.

— Ты приехала на урок?

— Ага.

— Домашнюю работу сделала?

— Не уверена.

— Ладно. Давай-ка запрем дверь и приступим к делу.

— Мне бы хотелось, чтобы сегодня ты меня не называл никак. Некто безымянный.

— А если Никто?

— Нет, это слишком определенно.

— А если все же взять и дать действующему лицу имя Никто, интересно, что получится? Жил-был субъект по имени Никто.

— Сдается мне, одной такой идеи для книги маловато.

— Это больше того, с чего я обычно берусь за перо. Никто поехал в аэропорт Хитроу. Никто сел на самолет. Куда же Никто отправился?

— Никто полетел во Францию. Зачем Никто полетел во Францию?

— Потому что она нравится Никто.

— Потом Никто встречает Кого-то. Второе действующее лицо — Кто-то. Никто и Кто-то стали любовниками.

— И?..

— Дай-ка плесну тебе глоточек.

— Ммм-м, очень кстати. А то куда ни кинь — всё клин.

— А поточнее?

— И с тобой — не выход, и без тебя — хоть в омут.

— Ты замечательно выглядишь. Совсем по-другому.

Смеется. — Ты всякий раз это говоришь.

— Когда тебе надо вернуться на работу?

— Кажется, где-то днем.

— За всю неделю ни с кем мне не было так хорошо.

— Мне тоже понравилось.

— На самом деле до него не доходит, почему я отлыниваю от работы. Тем не менее он намерен и дальше считать меня хорошим работником и относиться ко мне благожелательно. Потому что он хороший человек. Недавно я решила прогулять весь день — кстати, собиралась приехать сюда. И провести время весьма малопристойно. А ему сказала: «Меня завтра не будет весь день: я займусь повышением своей квалификации». Он страх как расстроился. Правды он от меня не ждал, но надеялся, что я хотя бы подыщу приличную отговорку. Как ты его себе представляешь? Он очень хорош собой. Христианин. Человек в высшей степени порядочный. На лице всегда мягкое, умиротворяющее выражение. Он понимает, что я манкирую работой.

— Правда манкируешь?

— В известном смысле — да. Сегодня вот взяла и сбежала. Где-то с половины первого уже пальцем о палец не ударила. Хотя и должна была кое-что сделать. Как ни крути, они же мне за это платят. А тебя порой не тянет устроиться на работу? На самом деле, в этом есть своя приятность: изо дня в день встречаешься со знакомыми людьми, все премило общаются друг с другом. Изредка замечательно шутят. Как знать, может, тебе это понравилось бы больше, чем жить, как сейчас.

— Как же все это изматывает: бесконечные звонки с требованиями, тупые домашние хлопоты, на работе зануды, которые — стоит проявить слабину — тебя со свету сживут.

— У тебя ужасно усталый вид.

— Знаю. Но что тут поделаешь?

— Не знаю, солнышко. Сбеги.

— В эту сигарету что-то подмешано.

— Да.

— Меня явно одурманили.

— Ага. И меня.

— Ты слегка плывешь.

— Слегка тону.

— Плывешь перед глазами.

— Сегодня у тебя очень официальный вид.

— У меня гадкое настроение. Самочувствие тоже гадкое.

— Тем не менее ты не подурнела.

— Правда?

— Ни чуточки. Все тот же боевой дух.

— Дух — то он есть, то его нет.

— Когда он есть, ты очень даже неплохо выглядишь.

— Оно очень странное — ощущение, что ты начинаешь это терять.

— Начинаешь терять что — боевой дух или красоту?

— И то, и другое. На мой взгляд, тут явная взаимосвязь.

— Так не теряй боевой дух.

— Мне кажется, мы над ним не властны.

— Ты, наверно, удивишься, но подростком я была способна на поразительные — из ряда вон — поступки. Вот последний из них: в бытность мою послушной маминой девочкой, я в шестнадцать лет сподобилась получить буквально все стипендии, так что могла поступить в самые разные университеты, как в Оксфорд, так и в Кембридж. Большинству такое и в восемнадцать лет не по силам. Причем сдавала я английский, а это труднее всего, потому что претендентов — тысячи и тысячи. Так что ума хватило. Во всяком случае, меня можно было как-то на это подвигнуть. Вообще-то мне это даже нравилось, экзамены мне давались легко. А теперь сама себя не узнаю. Почему теперь все дается мне так трудно?

— И почему?

— Наверное, потому, что большая часть моей замужней жизни сложилась неудачно. Сейчас я, если можно так выразиться, еду на одном цилиндре — вместо трех, а то и четырех, или сколько их там работает у большинства людей. Даже сущая мелочь — к примеру, я относительно сносно справляюсь с нелегким заданием, но меня хватает лишь на несколько часов, — и я сникаю. Чудно, если вспомнить, какой я была в шестнадцать лет.

— Ну-ка, подойди и поцелуй меня.

— Не хочу. Мне что-то не по себе. И не очень тянет общаться. Новый психоаналитик меня достал. По-моему, эта лабуда не для меня. Все эти деятели, по-моему, несколько жутковатые. По-моему, они слегка сдвинулись…

— Сдвинулись?

— А, это дурацкий девчачий жаргон. То есть питают нездоровый интерес… и получают удовольствие… Больше к ним не пойду. Это на меня плохо действует.

— Сколько раз ты к нему ходила? Раз десять?

— Около того.

— И когда бросила?

— Представь, сегодня. Просто позвонила и сказала, что приехать не смогу. Теперь надо будет явиться или написать, что продолжать курс не хочу.

— Но почему? Тебе не нравилось, в какие дебри он тебя уводил? Или ты просто сочла, что он дурак?

— Я сочла, что все, что я от него услышала, невесть сколько раз приходило мне в голову задолго до него. Нового — ни крупицы.

— А как он отнесся к тому, что мы с тобой наставляли рога твоему мужу?

— О тебе я ему вообще не рассказывала.

— Вообще? Стало быть, о том, что происходило в эти четыре года, он имел далеко не полное представление?

— Ты просто отвлекал меня от главных проблем моей жизни.

— Вот как? Да, сначала мне предназначалась роль отвлекающего фактора, но вышло не так. Потому что я стал искушением: вначале как источник фантазий, потом как источник каких-то возможностей, а в конце — просто разочарованием.

— Значит, ты так видишь свою роль?

— В твоей жизни — да. И сдается мне, ты именно так ее и воспринимаешь.

— Почему?

— Почему ты так ее воспринимаешь или почему я так считаю?

— Сам выбирай. В сущности, это одно и то же. Просто скажи, что ты об этом думаешь; будь то объективной правдой или тем, что ты считаешь правдой, суть от этого не изменится.

— Но ведь в этом и суть того, что с тобой произошло. Я обратил на тебя внимание. Стал за тобой наблюдать. Видел, как твое лицо заливается краской. Чувствовал, как ты дрожишь. Поначалу, когда ты сюда приходила, тебя била дрожь, помнишь? Можешь скрывать от психоаналитика все, что угодно, но что было, то было.

— Он вообще не из тех, с кем хочется откровенничать.

— Значит, он свое дело знает.

— Он просто невыносим. Да я своей уборщице расскажу больше, чем ему.

— Солнышко, сегодня ты выглядишь повеселее.

— Мне гораздо лучше.

— Как дела? Похоже, ты чем-то опечалена.

— Расстроил меня один шкет. Из тех, что мастера портить людям настроение. До чего же они противные! Эти паршивцы — а они, в основном, недоросли, причем многие учатся в частных школах, — завели отвратительную манеру приставать к женщинам, и довольно гнусным образом, особенно если те не сразу их отшивают; таких они готовы буквально загрызть.

— И тебя пытались загрызть?

— Хотели. Да не вышло. Я поехала сюда. И снова здесь.

— Оказывается, я — человек не робкого десятка, хотя всю жизнь считала, что мне не хватает смелости, а тут выдержала две кошмарные ночки. С вечера до утра — непрерывный скандал.

— Вы все еще скандалите? Какого черта?

— Потому что оба — и он, и я — не можем смириться с очевидным. Порой, правда, кажется, что мы вступаем в некую новую фазу. Похоже, так оно и есть, потому что он объявил, что готов съехать. А я и говорю: очень здравая мысль. Это ему не понравилось, и… Я считаю, такой практичный подход все-таки отличается от бесконечных взаимных попреков. Однако и он рано или поздно перерастает в ссору. Но я-то съехать не могу. Потому что тогда мне пришлось бы все время торчать в судах — добиваться, чтобы на его имущество и заработки наложили запрет и тем вынудили его оплачивать жилье, какое бы я ни подыскала. Теоретически это возможно, а практически — нет. Понимаешь, раз мы с ним все еще ругаемся, он, видимо, считает, что главное — гнуть свою линию, и тогда у него будет всё — и любовница, и приевшаяся жена… В этой неопределенности такая безнадега!..

— Раз так, займемся кое-чем другим.

— С радостью. Сию же минуту.

— Знаешь, я подолгу тебя слушаю.

— Даже слишком подолгу. Почему?

— О чем ты думаешь?

— По-моему, я все еще тебя люблю.

— Правда? Несмотря на?..

— Несмотря.

— Не уходить от мужа только потому, что не можешь найти другую работу, а брак обеспечивает тебе хлеб насущный, недостойно.

— Никому не зазорно обеспечивать себе хлеб насущный.

— Тебе — зазорно.

— Если ваш брак так явно распался, почему ты не уходишь? Вот я чего не понимаю.

— Не хочу.

— На кону ведь твое достоинство.

— Без денег оно не выживет.

— Умно, но неверно. А вот противоположное — верно.

— Я выписал тебе чек.

— Как мило. Правда-правда. Но взять его я не могу.

— Почему бы тебе не обналичить его? Деньги положить в банк. Или припрятать на работе. Только ни в коем случае не класть на ваш общий счет.

— У нас нет общего счета. Не такой он дурак. Но как это мило! Можно, я вставлю чек в рамочку?

— Нет. И не суй его куда попало.

— А в мою Библию можно?

— Нет, положи в банк — на черный день.

— Ужасно мило.

— Не торопись отказываться, подумай, прежде чем его выкинуть. Можешь делать с ним все, что вздумается. Только не суй куда попало.

Кладет чек на стол.

— Большое спасибо.

— Как знаешь; но лучше бы ты его взяла.

— Либо ты — мой тайный грех, и, стало быть, я лгу в очень важном споре, хотя от других требую правдивости и честности. Либо, если дело примет скверный оборот, мне, по-моему, будет легче, если я смогу, не кривя душой, сказать, что давным-давно с тобой не встречаюсь. И если в конце концов я стану жить одна, мне необходимо быть более свободной в своих чувствах, чем сейчас. С тобой.

— Как знаешь. Мне тебя будет не хватать. Очень.

— Я тоже буду часто думать о тебе.

— Как жаль, что у нас все так сложилось.

— Помнишь строки Марвелла[46]?

— Какие?

— «У невозможности на ложе желанием порождена». Из его стихотворения.

— Мне кажется, там было «отчаянье» — «отчаяньем порождена».

— Верно. Было. И то и другое.

— Как ты?

— Сносно. Сегодня еду в клинику.

— Я так и думал. Что тебе сказали? Есть что-то новое?

— Нет. Сегодня утром будут делать компьютерную томографию. Так что день впереди тяжелый.

— Ясно. А что покажет томография?

— Сколько мне еще осталось. Нет, если сканирование выявит опухоли — дело плохо, значит, лекарства не действуют, а если ничего не выявит, все равно придется пойти на операцию, чтобы понять, что там происходит. Результаты сообщат в понедельник. Вот так… Даже не знаю, что сказать. Чувствую себя хорошо. А ты как?

— Нормально. Итак — все решится на выходных.

— Первоначально планировали на Страстную пятницу, но я подумала, что это ж чересчур символично.

— Да уж, и литература хуже некуда, и жизнь не лучше.

— Как быть, сама не знаю. Каждый раз нужно где-то черпать силы. Похоже на то, как осушают болото. Откуда брать силы, не знаю. А может, все совсем наоборот. Как бы это назвать? Сотворять болото?

— Ты писать-то можешь?

— Понемножку. Текст распадается под тяжестью этих бесконечных историй.

— Ты записываешь эти бесконечные истории?

— Нет. Писать одно предложение, потом другое. Это не для меня. Я тут занялась йогой. Своего рода макробиотика. И стараюсь радоваться тому, что есть. Понимаешь, неопределенность очень рассредоточивает.

— А как поживает твоя группа поддержки?

— Прекрасно. Даже отец дозвонился из глухомани, где он теперь обитает.

— Выходит, все не так уж прекрасно.

— Нет, они правда молодцы. Все мои бывшие очень стараются поддержать. Знаешь, даже просто звонок от отца дорогого стоит. И твоя поддержка была бы очень кстати. Ты вообще-то собираешься вернуться в Америку?

— Через месяц буду в Нью-Йорке. Как прилечу, в тот же день приеду к тебе.

— Отлично. А что у тебя происходит? Как живется в Лондоне?

— Да примерно так же, как в те времена, когда мы с тобой на Восемьдесят первой улице нарушали закон.

— По-прежнему пишешь?

— Ага.

— Я-то надеялась, ты бросишь.

— Нет. День напролет сижу за машинкой, а вечером езжу на светские и культурные мероприятия; для меня все это — темный лес, причем сугубо английский. Сегодня вечером отправлюсь на культурное мероприятие. Вчера был на светском.

— Светское называется «званый ужин».

— Верно. Беда в том, что на этих ужинах меня сажают рядом с чужими женами.

— Естественно.

— Представляешь, что такое чужие жены?

— Зануды.

— Совсем неинтересные, не то что ты, хотя ты тоже была чужой женой.

— И кто же там был?

— Немыслимые зануды.

— А где моя книга?

— Какая книга?

— Книга про меня. Я ее хочу.

— Голубушка, для этого надо сделать что-то интересное — тогда я это вставлю в книгу.

— А я и делаю. Похоже, я умираю.

— Ты этого не знаешь.

— В понедельник узнаю.

— В понедельник позвоню, спрошу, как обстоят дела. Как они у тебя обстоят, хорошо? Слушай, ты непременно откроешь в себе источник сил. А сейчас я лучше заткнусь, не то наговорю кучу банальностей.

— Да уж, что-что, а банальность я опознаю сразу.

— Я тоже. Пока.

— До свиданья.

— Алло.

Ликующе: — А, привет!

— Что-то случилось?

— Слушай — чудо. Да-да, настоящее чудо.

— Давай, рассказывай про чудо.

— Просто чудо из чудес. Томография не выявила никаких признаков патологии. А это значит, что та пакость — по словам медиков, невероятно опасная, и шансов на то, что она доброкачественная, от тридцати до пятидесяти процентов, а если нет, то я и года не протяну, — так вот, под воздействием лекарств она вроде бы уже три месяца быстро-быстро сокращается. Врач очень доволен и, похоже, допускает совсем иной прогноз. Считай, пронесло.

— Да уж.

— Странно, очень странно, что-то слишком быстро. Даже следа не осталось. Тем не менее в июне не избежать операции: надо убедиться, что данные томографии соответствуют биопсии, но, значит, все может вернуться, правда, лекарства должны предотвратить рецидив. Я так понимаю, в худшем случае это значит, что если я буду принимать их до конца дней, то смогу жить. Но врачи об этом не думают. А думают, что мне надо закончить курс лечения, а потом просто надеяться, что рецидива не случится. Так нередко бывает. Мне кажется, все были поражены. Если бы ты сейчас сравнил мою томограмму с чьей-то еще, ты бы решил, что рака у меня уже нет. Потрясающе, правда?

— Замечательно. Ты молодец.

— Да, я молодец.

— А ты верила, что он у тебя есть?

— Не-е-е-т, что ты!

— Так это, можно сказать, высочайшее помилование.

— Именно.

— И кто же тебя помиловал?

— Не знаю. Но еще какое-то время мне нужно его расположение. Это не значит, что кошмар уже позади. Просто полегчало.

— Тебе делали полную томограмму?

— Нет, от паха до сердца. И врач сказал, что если бы где-то еще затаилась опухоль, то на снимках была бы видна жидкость или затемнение там, где опухоли возникают чаще всего. Медики называют это «предпочтительные пути развития опухолей». Слыхал о таком?

— Эта фраза из их записей, не из моих.

— А потом эта штука проникла бы в печень. Но не в мозг.

— «Предпочтительный путь».

— Ага. Чем не заглавие. Но с этим я, наверно, погожу.

— Слушай, как все замечательно сложилось! Я ведь представить себе не мог, что я от тебя услышу. Вот уж новость так новость.

— Денек был тот еще. Я просила медиков ничего мне не говорить, но вдруг из кабинета выскочила лаборантка и сообщила сопровождавшей меня санитарке, что у меня ничего не обнаружили, чудеса да и только. Перенервничала я страх как.

— Еще бы; при всем при том, характер у тебя не изменился.

— Да я рада-радешенька, что не впала в глубокую депрессию. Я ведь все время подозревала у себя тяжелые психические отклонения и боялась, что разревусь от такой новости.

— Ты имеешь право реагировать как угодно. У чувств предпочтительного пути нет. Отличная новость. Раз так, я просто с тобой попрощаюсь. Что тут еще сказать?

— Значит, на этом точка?

— Именно. Ты теперь здорова…

Смеется: — Вот-вот, я предвидела, что ты ровно так отреагируешь… А я не согласна. Мне кажется, мы снова должны стать друзьями, старыми друзьями. И потом, я ведь еще не окончательно выкарабкалась, со мной надо обращаться помягче.

— А когда ты окончательно выкарабкаешься, тогда что?

— Тогда ты можешь снова стать самим собой.

— Ты мне приснился, какой чудный был сон!

— Правда?

— Чудесный, и все про тебя, дорогой. Про самую твою суть.

— Говори чуточку громче.

— Громче не могу. Про это говорить трудно.

— A-а, вот почему ты так тихо говоришь. Давай-ка, соберись и скажи. Ты вытерпела много чего похуже. И что же в твоем сне с нами происходило? Неужто такое, чего в прежние годы не случалось?

— Именно.

— Правда? Вот это сон так сон. Я ведь был влюблен в тебя по уши.

— Правда?

— Конечно.

— Уже легче. До чего же приятно слышать твой голос. Передать не могу, какой чудный был сон, жаль, что ты его не видел.

— А ты опиши его и пришли мне. Вдруг я возьму да и вставлю его в книгу про тебя.

— Не глупи. Я не стану выкладывать такое по телефону.

— У тебя голос дрожит.

— Сегодня у меня химиотерапия.

— Поэтому я и позвонил.

— А потом — страшная операция. И я подозреваю, — хоть и чувствую себя хорошо, живу себе и живу, — подозреваю, что они норовят подтолкнуть меня назад к…

— Ничего такого не будет.

— Бывают очень тяжелые осложнения.

— Такие же, как в начале?

— Гораздо хуже.

— Почему хуже?

— Потому что отрава внутри меня.

— Но к воскресенью ты приходишь в себя, да?

— Теперь уже нет. Разве что ко вторнику или среде.

— Когда выписываешься из больницы?

— Завтра утром. Тебя отсюда просто выкидывают. Потом приезжаю домой и сплю четырнадцать часов подряд.

— А потом, скажем, в субботу — как себя чувствуешь?

— Как при очень тяжелом гриппе. Встала — и назад в постель. Встала — и назад в постель. Ну а потом перемогаюсь, живу помаленьку.

— А выглядишь как? Бледная, худая?

— Если бы худая! Прямо-таки цвету. Правда, на голове ни волоска. А в остальном прекрасно выгляжу.

— Без волос… Парик носишь?

— Нет. Парик не ношу. Повязываюсь кошмарными платками.

— Волосы, наверно, отрастут?

— Да, но их нужно немножко стимулировать. Раз в месяц им приходится тяжко.

— Послушай. Чувствуешь ты себя хорошо, выглядишь хорошо, — ведь это о чем-то говорит!

— Говорит, что я умру, но не сразу. Не исключено, что обнаружатся крошечные клетки, которые томограф не засек. К сожалению, это значит, что мне предстоит еще полгода тех же мучений. От этого я в ужасе. Но есть, конечно, кошмар и похуже: вдруг врачи, располосовав меня, увидят, что там полным-полно метастазов? То-то они удивятся.

— А такое возможно?

— Надеюсь, нет. Но то, что случилось, — как это было возможно?

— Не знаю, что и сказать.

— Пускай я лысая, но ведь мне еще нет и сорока. Не понимаю, почему я должна умереть.

— Ты не умрешь.

— В том сне ты точно так говорил.

— Ну, вот: не могу же я ошибаться по два раза в сутки.

— Повтори.

— Я не могу ошибаться.

— Еще.

— Ты не умрешь.

— Еще раз напоследок.

— Ты не умрешь. Ты будешь жить.

— Ладно. Спасибо тебе. Пока.

— Знаешь, мне тебя тоже не хватало. Я даже подумывала поехать повидаться с тобой, — конечно, если ты захочешь меня видеть.

— В самом деле? Ты же все время врешь, как насчет этого? И я — твой тайный грех, который вынуждает тебя врать?

— Ох, что-то сомневаюсь.

— Сомневаешься в чем?

— Мне кажется, я сильно изменилась.

— Учишься лгать?

— Я бы не сказала.

— Тогда выкладывай правду.

— Какую правду?

— Что ты хочешь мне сказать?

— Всего лишь, что я подумывала, не заехать ли к тебе повидаться.

— Но ты же всегда ссылалась на свои принципы, типа честной игры.

— Тут дело не в принципах. А в том, как складываются отношения. Согласен?

— Не знаю. Объясни.

— Ну, так мне кажется. По-моему, в отношениях определенного типа… Понимаешь, непозволительно лгать или скрывать правду, каковы бы ни были мотивы; и хотя они обычно вполне банальные, тем не менее они всегда находятся.

— Мне-то казалось, ты не позволяешь себе лгать.

— Верно, я и сама так считала.

— А теперь?

— Ну, теперь я не совсем в этом уверена.

— Не понимаю.

— Да я и сама не понимаю. Но мне кажется, я уже не та, что прежде… Не хочу об этом говорить.

— А ты попробуй.

— Нет-нет, ни за что.

— Послушай, милая: конечно же, я хочу повидать тебя, но почему тогда ты так надолго, на много месяцев исчезла?

— Что ж, ты вправе спросить. Наверно, ты считаешь меня капризулей, да мало ли кем еще… И мне лучше не приезжать.

— По-моему, тебе хотелось попробовать что-то новенькое. Ты попробовала. Я вовсе не считаю тебя капризулей.

— Не хочу об этом говорить. Но дело серьезное.

— Что происходит? Тебе приходится сказать правду?

— Да, а вдобавок привести парочку светских хроникеров — и человека, который снимает отпечатки пальцев.

— Ну, знаешь, я совсем запутался.

— Не мудрено. Но ты ведь наверняка тоже попадал в подобные передряги — когда по той или иной причине соотношение сил вдруг резко меняется. И разом меняет всё.

— Что же произошло? Расскажи толком.

— Нет. Не хочу, чтобы ты опять распутывал перипетии моей семейной жизни. Нет, ни за что.

— Прежде распутывал легко. А сейчас — пойди распутай.

— Нет-нет, не надо. Не обращай внимания. Так было бы куда лучше. Если я стану часами рассказывать тебе про свою семейную жизнь, видеть в тебе опору и так далее, — добра не жди.

— Выходит, тогда ты видела во мне опору?

— Да.

— А теперь?

— Знаешь, теперь ни в ком не хочу видеть опору. Я не считаю, что это нехорошо или что-то в том же роде. Просто сейчас чувствую себя головастиком, у которого только-только вырастают лапки. Этакий головастик тридцати шести лет. Грустно, правда?

— Но если тебя станут допрашивать под присягой, что ты скажешь?

— Под присягой? Ты о чем? В суде, что ли? Знаешь, — смеется, — в суде я бы, честно говоря, врать не стала.

— Тогда ни в коем случае не приезжай.

— Я могла бы соврать и в суде, но только при определенных обстоятельствах. И то не обязательно.

— А нам эти обстоятельства известны?

— Нет.

— Тогда, наверно, тебе не стоит приезжать. Я очень хотел бы повидать тебя. Но сейчас я совсем запутался.

— Извини. Не хочу занудствовать.

— Не глупи. Но ты в самом деле меня запутала. Конечно же, мне тебя не хватало. А сегодня днем — особенно, до жути.

— И чего же тебе не хватает?

Смеются.

— Ладно, кончай. Не надо грязных намеков.

— Боюсь, без них не обойтись.

— Ну, всему свое место.

— Раз так, приезжай. Давай приезжай, лгунишка.

— Вы интересуетесь политикой потому, что вы полька, или потому, что интересуетесь политикой?

— Думаю, главным образом потому, что полька. Интерес возник из-за ощущения безнадежности нашего положения. Захотелось понять, как его можно улучшить. Так сказать, внести свою лепту. В подпольной работе я почти не участвую — не могу найти там себе место. В подполье заправляют главным образом католики, а я не католичка. Хотя я рождена в католической вере, но уже не католичка. Даже евреи, те, кто в подполье, признают католическую церковь, а я — нет, не могу. Потому что церковь, мне кажется, навязывает полякам средневековое мышление. И в нынешнее — как экономически, так и политически, — положение наша страна, по-моему, попала тоже из-за церкви. Она тянет нас назад. Мои родители давным-давно умерли; оба были католиками, но обрядов не соблюдали. И даже не пошли со мной на конфирмацию.

— Сколько вам лет? Около тридцати?

— Мне? Тридцать три. С верой я распрощалась еще школьницей. Она меня больше не интересовала. Ничего мне не давала. Не вдохновляла. Я просто ходила в церковь и слушала проповеди, а они меня ничуть не вдохновляли.

— А что вам запомнилось из детства и отрочества?

— Моего отца притесняли — очень притесняли. Он был директором угольной шахты. В Силезии. Еще до войны — да и после войны — у отца было много акций той шахты, но при коммунистах он, естественно, все потерял. А так как он не хотел вступить в партию, коммунисты понизили его в должности. Он умер от сердечного приступа. После шестьдесят восьмого года я поступила в университет. А во время событий я только заканчивала школу. В университете изучала английскую филологию. Это заметно?

— Да. Конечно.

— То есть английскую культуру, английскую историю, язык и все прочее. Вчера со мной случилось нечто очень приятное. До него — неприятное, зато потом — приятное. В час пик я шла на Чаринг-Кросс. Вокруг сновали сотни людей, и мне было не по себе. Я купила билет. И тут поняла, что не знаю, как пройти на платформу. Вернее, я знала, где платформы, но не могла найти нужную. И понятия не имела, как это узнать. Ни единого справочного бюро. Вокруг толчея, все спешат. И я растерялась. Обратилась к дежурному. Он как раз закрывал выход на платформу, потому что поезд уже отправлялся, рядом со мной какая-то истеричка пыталась прорваться на перрон, а дежурный не пускал ее. Я все же робко спросила, с какой платформы отходит поезд на Гринвич, а он сказал только: «Посмотрите на табло, сударыня». И я подумала: «Господи, что еще за табло?» Но в конце концов увидела большое табло, испещренное значками, но, что там к чему, понять не могла. Потом все же успокоилась и нашла-таки нужный поезд, время отправления и номер платформы. Уже легче. Но вокруг по-прежнему столпотворение, меня толкают со всех сторон, потому что я мешаю проходу на платформу. Наверно, по моим глазам было видно, что я в панике, — хотя мне казалось, я веду себя совершенно нормально: иду к своей платформе, предъявляю билет дежурному в будке, он его забирает или, ну, проверяет билет, что ли. Словом, предъявляю я билет, заталкиваю его в сумочку, а дежурный вдруг высунулся из будки и хвать меня в охапку. Встряхнул и говорит: «Не вешай нос!» Я была поражена до глубины души.

— Наверно, у вас был убитый вид. И не только из-за неразберихи на вокзале.

— Да уж. Все шло — хуже некуда. А этот человек — как же он мне понравился! До чего славный! Никто никогда не проявлял ко мне такого сочувствия. А двумя часами раньше со мной случилось еще кое-что. Я была в метро, ехала на эскалаторе наверх, народу — тьма, но я никуда не спешила, и мимо меня прошагало много людей. Вдруг я заметила, что по тому же эскалатору поднимается один мой приятель — а мы с ним не виделись лет десять, — он явно спешил, и не успела я опомниться, как он взбежал наверх, и его уже было не догнать. А я стояла и смотрела ему вслед.

— И это случилось раньше.

— Да.

— Значит, вы уже были огорчены и расстроены.

— Да. И еще: как-то странно все складывается.

— Он — поляк, да?

— Нет. Американец. Мой бывший любовник. Десять лет назад. — Смеется. — И вдруг он — рядом в метро, представляете…

— Это ваш любовник в Америке?

— Нет. В Польше. Он приезжал в Польшу. Дважды. Он мнил себя поэтом и хотел найти свои «корни».

— Он американец польского происхождения?

— Нет. Американский еврей.

— То есть он искал свои еврейские корни?

— Наверно.

— Стало быть, этот случай вас слегка разбередил.

— Но это же странно, правда?

— Правда. С другой стороны, вы — ни дать ни взять — трутница. Знаете, что это значит?

— Угу.

— Достаточно искры — и вы взрываетесь. Или слетаете с катушек. То есть в случае какого-либо затруднения вы страдаете вдесятеро сильнее других. Говорят, любой человек, проживший пару недель в чужом городе, всегда немного более раним, а у вас реакция еще острее. А, вот. Трут — «любое сухое или легковоспламеняющееся вещество, которое вспыхивает от искры и либо горит, либо тлеет». А трутница — коробка с трутом. Понятно?

— Да, трутнице все понятно. У меня дома точно такой же словарь. Когда перевожу, всегда им пользуюсь. Перевод занимает у меня чуть не все время. Прихожу с работы, берусь за домашние дела, а как только уложу дочку спать, сажусь переводить. Три часа кряду. — Смеется. — Чтобы жизнь была более содержательной. Мне хочется выстроить жизнь правильно, ради какой-нибудь стоящей цели.

— Все мы, знаете ли, пытаемся жить так. Даже привилегированные жители Запада.

— То-то два дня назад, когда нас знакомили на приеме, мне почудилось, что я вас знаю.

— Возможно, мы хорошо понимаем друг друга. Впрочем, у вас судьба совсем иная. Я вам не завидую.

— Да, коммунисты стремятся облегчить жизнь всем, потому они нас и мучают. Вот где несходство.

— Над чем вы сейчас смеетесь?

— Над вами, конечно.

— Что ж, смейтесь на здоровье.

— Мне почти не доводилось общаться с евреями. Про антисемитизм ничего не знаю. Когда я появилась на свет, у меня на родине евреев уже не осталось. Я даже не могла сказать, кто еврей, а кто нет. Понятия не имела, как они выглядят. Почему, сама не знаю. Я ведь читала книги, и там, конечно, описывались евреи, но на улицах я с ними не сталкивалась. Впервые увидела на Лонг-Айленде. Мы с мужем год прожили в Америке, потом у нас родилась дочка. Муж учился. Однажды мы отправились на поезде в Манхэттен, в вагоне было тесно: люди ехали на работу. На одной из станций в вагон зашли евреи.

— Как вы это поняли?

— Муж сказал: «Глянь-ка, вон те люди — евреи. Если хочешь знать, как они выглядят, посмотри».

— Навряд ли то были правоверные иудеи.

— Нет-нет-нет. Чиновники. С портфелями.

— Евреи с портфелями.

— Ага. Странно? Ничуть.

— Конечно. Сегодня евреи с пейсами выглядят куда более странно. Что еще вы приметили, кроме портфелей?

— Волосы как у вас. Одежда как у вас, — впрочем, нет, не такая. — Смеется. — Потом я стала обращать внимание на лица.

— Но ведь у вас был любовник, тот, который искал свои корни. Его-то вы хорошенько разглядели?

— Он не сильно походил на еврея. Впрочем, да, припоминаю: кое-какие характерные черты были, вы правы. Но почему-то они не бросились мне в глаза. Слушайте, мне пора идти.

Целует ее. Она смеется:

— Это что, сантименты?

— Нет, просто жалость. — Оба смеются. — Впрочем, я целую не вас, а вашу речь. Я целую ваш английский.

— А я вас убивай. Иду сюда с бомбой.

— Да я такой же, как коммунисты. Просто стараюсь облегчить вам жизнь.

— Просто стараетесь усложнить мою речь.

— Конечно, а также выяснить, почему вы тут шныряете, шпионите за евреями.

— Ты бы лучше рассказала, что именно тебя так огорчает. Не могу я из вечера в вечер ехать домой ради такого вот ужина. Ты не разговариваешь. Не реагируешь на то, что говорю я. И выглядишь ужасно.

— Я не сплю.

— Почему? Объясни.

— Не знаю.

— Что тебя гложет?

— К тебе это отношения не имеет.

— Тогда незачем отмалчиваться. Стало быть, это все-таки имеет ко мне отношение.

— Я хочу знать… нет, не хочу я ничего знать!

— Ну, пошло-поехало. В чем дело?

— Ты ездишь не работать — ты ездишь туда трахаться! Ты там с кем-то встречаешься!

— Вот как?! Неужели?

Разражаясь слезами: — Да!

— У меня там бывает одна-единственная женщина: увы — героиня моей книги. Будь посетителей больше, я был бы только рад, но тогда ведь уже не до работы.

— Я не про твою книгу, я — про записную книжку! Ты оставил ее рядом с портфелем, а я по глупости… И зачем только я ее взяла! Я же знала: лучше ее не открывать!.. Потому что начнется кошмар!

— Ты взвинчиваешь себя из-за сущей ерунды.

— Вот как?

— Ну, что ты там навоображала? Прочла ненароком какие-то записи…

— Никакие не «записи», а разговоры с этой твоей.

— С воображаемой моей.

— Какая же она воображаемая, если она знает все, чего ты знать никак не можешь? Это она ходит туда к тебе, из-за нее ты стал таким рассеянным, и уже несколько месяцев подряд я тебя ничуть не интересую. Когда я с тобой говорю, у тебя глаза сразу начинают слипаться. А когда она с тобой говорит, ты в таком восторге и спешишь записать все слово в слово. Стоит ей открыть рот, и ты уже не ты, a «écouteur — аудиофил». Боже, какая претенциозная хрень!

— Что ж, не исключено, что именно из-за нее меня уже несколько месяцев ничто другое не интересует; впрочем, причина, скорее всего, в том, что меня не интересует ничего, кроме книги, которую я пишу.

— Ты… ты… — Горько плачет.

— Что я?

— Меня ты никогда так не любил, как ее!

— Потому что она не существует. Если бы ты не существовала, я бы тебя любил точно так же. Из-за чего мы вздорим — уму непостижимо!

— Вздорим, потому что ты врешь!

— Слушай, это же глупо.

— Выходит, разговоры в больнице с Розали Николс — тоже плод воображения. Но когда она лежала в больнице, ты же на самом деле с ней разговаривал, ты сам рассказывал мне про твои с ней больничные беседы!

— Да, разговаривал. И кое-что из сказанного потом записал, но куда больше я сочинил такого, чего никто из нас не говорил, и теперь уже сам не знаю, где кончаются реальные слова и начинаются вымышленные. Положение ее было отчаянное, она героически боролась с болезнью, и я опасался забыть подробности. Кое-что из того, что я за ней записал, будит воображение, но, смею полагать, оно уводит меня не очень далеко. Иван, мой чешский друг, — хоть он и не в себе, — никогда не обвинял меня в том, что я спал с Олиной; и когда она от него ушла, мы с ним вовсе не ссорились, ты же читала ту часть?

— Я все прочитала! Я уже и пальто надела, и тут — дура, дура несчастная! — села и прочла все, от корки до корки! Ох, лучше бы мне вообще ничего не знать!

— Слушай, это прямо-таки сцена из мыльной оперы. Ты все подряд норовишь превратить в трагедию.

— Это ты норовишь, ты! Эта тебе нужна до зарезу, потому что она — голос Mitteleuropa[47], а та — потому что она вся такая высокородная…

— Слушай, это уже просто пошло. Я не намерен отчитываться перед тобой. И не намерен продолжать этот спор, тем более с тобой. Не намерен напоминать тебе, что меня влекут людские речи; возможно, для этого и существует записная книжка. Я вообразил любовную связь — я всегда так делаю. Но не так, как большинство мужчин, тиская при этом член, нет, а потому, что это моя работа.

— Так я же читала рукопись, ты сам дал мне главы про англичанку, — но здесь-то ведь не та англичанка, здесь прототип той женщины — настоящая женщина! И не делай вид, что это одно и то же!

— Я и не делаю. Одна — лишь набросок образа в разговорах с ней, — в записной книжке, другая — главная героиня весьма замысловатого сюжета сложного романа. Я воображал, что я — такой, какой есть, за рамками книги, — вступаю в связь с героиней моего романа. Если Толстому представлялось, что он влюбился в Анну Каренину, а Харди[48] — что у него роман с Тесс, — так какого черта? Я просто следую их примеру. Что ты предлагаешь, чтобы я сам за собой надзирал? Чтобы не следовал такому порыву, опасаясь… опасаясь чего? Просвещенного мнения похотливцев? Так вот: я не позволю ни тебе, ни кому-либо еще указывать мне, что писать и как!

— Ого, праведное негодование у лжеца, которого поймали с поличным! Кончай строить из себя праведника и не смей на меня орать — я этого не терплю! Попался с поличным и норовишь меня сбить с толку!

— Да я пытаюсь помочь тебе разобраться! Я в пример тебе привел Ивана и Олину. Когда Олина сбежала с тем негром, мы, Иван и я, пошли пообедать, что да, то да, и он рассказал мне обо всем, что между ними произошло, но и не думал обвинять меня в том, что я соблазнил его жену. Я никогда не пытался соблазнить его жену, никто никогда не обвинял меня в том, что я соблазнил его жену, кроме как в той записной книжке, которую ты прочла. В ней я пишу, что у нас с ней связь, потому что автору мало быть свидетелем событий. Во всяком случае, это не мой метод. Скомпрометируй «героя» книги, я не добьюсь цели. А вот скомпрометировать себя — другое дело. Чем больше я себя опорочу, тем колоритней будет обвинительное заключение. И доказательство тому — если ты мне все еще не веришь, — эта наша идиотская свара!

— Но с той полькой ты и впрямь познакомился на приеме у Дайаны. Ты сам мне рассказал. Вынужден был рассказать, когда она позвонила сюда.

— И что с того?

— У тебя с ней тоже был роман.

— Неужели? Тоже? Она прожила здесь всего неделю.

— Значит… в ту неделю. Роман нужен был позарез: ты просто шалел от ее неотразимого акцента. А эта американская девчонка со сдвигом — зачем она-то тебе понадобилась?

— Возьми себя в руки. Подумай.

— Это она думает — с ней и препирайся!

— Опять «она»… Кто на этот раз «она»?

Плачет: — Та, которой тридцать шесть.

— Давай возьмем записную книжку, идет? Сядем и полистаем ее. Если понадобится, обещаю объяснить тебе — в меру моего понимания, — строчку за строчкой: что на самом деле было. Расскажу, какие записи позаимствованы из моих разговоров с разными людьми, включая Розали Николс и ту польку, а также «американскую девчонку со сдвигом», — а какие нет, и они, между прочим, — большая часть того, что ты читала. Очень многое относится к моему роману с Розали, — еще до знакомства с тобой. Потом она вновь возникла — вместе с мужем, на Восемьдесят первой улице, они тогда переезжали из Англии. Неужели тебе никогда не приходило в голову, что она и есть та англичанка, чья Англия, а также брак, — послужили основой для прочитанных тобой записок? Слушай, ты их прочла — ладно, я не против. Если б я этого опасался, не бросал бы эту книжку где попало. Когда езжу туда-сюда, всякий раз беру ее с собой, потому что иногда ночью в спальне, — да ты же знаешь, — когда ты спишь, я сижу на стуле и сочиняю короткие диалоги с этой женщиной. И с другими женщинами тоже. Если учесть, что занимаюсь я этим в спальне, где ты спишь, разве что поэтому меня можно признать виновным в своего рода измене в несколько извращенной форме. Впрочем, я же не исключение, таких мужчин, которые, лежа рядом с женой, воображают других женщин — пруд пруди. Наверно, бывают и женщины, которые, лежа возле одного и того же мужчины, ведут себя так же непристойно. Разница между нами лишь в том, что я вынужден развивать и записывать все те непристойности, что я навоображал. Но есть и смягчающее вину обстоятельство: это — моя работа, мой заработок. А в фантазиях я, между прочим, изменяю всем, не только тебе. Можешь считать это чем-то вроде скорби, потому что так оно и есть — это своего рода плач по той жизни, которую я вел до тебя. Но уже не веду, живу, представь себе, так, как прежде полагалось жить женатым мужчинам, но уж позволь мне хоть чуточку потосковать по прежним повадкам. Поверь, такая тоска вовсе не противоестественна. А если ты наткнулась на записную книжку и она тебя очень огорчила, прости, мне жаль. И все-таки повторяю: то, чем ты меня попрекаешь, — всего лишь наивное и при этом абсолютно параноидальное толкование.

— Стало быть, — если не считать, что положено принять на веру, будто прототипом той женщины была англичанка, с которой сто лет назад ты закрутил в Нью-Йорке роман, — ее на самом деле нет, она лишь плод твоего воображения.

— И твоего.

— И с Олиной у тебя тоже никогда не было романа. Я должна и этому верить. А иначе получается, я не только параноик, но и хуже — наивная ханжа.

— Иван и так был в отчаянии, он и так много потерял — кроме Олины у него не оставалось ничего. Я не только на нее не покушался, но и он никогда меня в этом не обвинял. И ни разу не сказал, что писатель я никудышный. Позвони ему в Нью-Йорк, спроси. Позвони Олине, спроси ее.

— Тогда сделай милость, объясни, пожалуйста, почему это ты сумел столько всего разузнать про английскую жизнь, о которой несуществующая англичанка рассказывает тебе, пока ты в мыслях крутишь с ней любовь.

— Потому что я живу здесь довольно долго и порой кое-что подмечаю. Потому что немало узнал от Розали. Потому что мне положено делать вид, что я знаю куда больше того, что на самом деле знаю. А та женщина — всего лишь хранилище всего этого.

— Но ваши разговоры настолько интимны…

— Да, понимаю, это может раздражать. Не мудрено, что ты маленько трогаешься умом. Близость — она тоже очень интересна; и, кстати, тоже тема.

— Посткоитальный интим. Вот тема так тема.

— Да? В таком ключе я об этом не думал.

— Ну, так подумай, пожалуйста. Эта безмятежность. Разговоры. И настроение в целом. Ты с ней более откровенен, чем со мной.

— Неправда.

— Последнее время — правда.

— Видишь ли, тут все нарастает и убывает: отчужденность и нежность, немыслимая нежность и следом — немыслимая неприступность, и это неизбежно у пар, которые жили вместе так долго, как мы с тобой. А с ней я думаю совсем о другом. Такая любовь существует именно потому, что она живет отдельно, сама по себе. Улученный миг, который невозможно продлить.

— Он длится в твоей записной книжке.

— Знаешь, на самом деле мне надо бы расценивать твою ревность как лестное признание убедительности моих произведений.

— А мне, полагаю, следует толковать все, что я тут прочитала, как мерило моего чудовищного фиаско. Верю ли я, что эта женщина существует, или не верю, главное — что существует любовь к ней, главное, ты желаешь, чтобы она существовала. А это еще больнее. Да и записная книжка в целом — всего-навсего попытка ускользнуть от брачных уз и от меня.

— А если даже и так? Что с того? Ты-то где была все это время? Попытка ускользнуть от брачных уз — неотъемлемая часть брака. Кое у кого из знакомых как раз на этом жизненно важном принципе и держится брак. Я так подробно все это написал не для того, чтобы тебя ранить, а чтобы проследить логику — вернее, отсутствие логики в такой попытке. Очень жаль, что ты не смогла прочесть мои записи, как надо.

— А как бы ты прочел такие записи, если бы я сгорала от страсти к человеку, в котором воплощено все то, чего нет у тебя?

— Слушай, нельзя же так, нельзя же так убиваться из-за вымысла.

— Нельзя? Ах, нельзя?! Ты прав, конечно. К тому же это наверняка несправедливо. Просто ты так отдалился… ужасно отдалился…

— Раз так, значит, дело не в этом.

— Нет-нет. Именно в этом. Иначе ты не завел бы себе воображаемую подругу, она тебе просто не понадобилась бы… Ты намерен опубликовать эти записи? Сначала роман, потом записную книжку, горький плач по жизни, которую ты прежде вел? Ты это задумал?

— Не знаю…

— Не знаешь? Вот, значит, почему части разных сюжетов чередуются встык, вперемежку с той чехословацкой историей, в которой, как в зеркале, отражается все, — потому что ты сам не знаешь?

— Мне такой вариант приходил в голову. Не уверен, выйдет ли что из этого, может, ничего и не выйдет. Но я, конечно же, об этом подумывал.

— Опубликовать как есть?

— Говорю же, не знаю. Наверно, стоило бы избавиться от всей разъяснительной жвачки, но это нужно будет обдумать. Мне самому пока не ясно, что получилось. Да, картина, но чего? До сих пор я между делом кое-что набрасывал в книжке, но куда больше занимался романом.

— Знаешь, может, тебе стоит… ну, хорошенько все обдумать. Потому что картина адюльтера у тебя уже готова, и, стало быть, есть резон снять свое имя, как по-твоему? «Филип, у тебя есть пепельница?» Заменил бы на «Натан», а? Если это будет когда-нибудь напечатано?

— Заменил бы? Ну, нет. Это же не Натан Цукерман — у меня и в мыслях не было выводить Цукермана в этой книге. Вот роман, он про Цукермана. А записная книжка — это я.

— Ты же меня только что уверял, что она не про тебя.

— Нет, я сказал, что тут — это я, но я, дающий волю воображению. Это повесть о роли воображения в любви.

— А что, если в один прекрасный день она будет опубликована как есть, без всяких разъяснений и всего прочего? Читатели ведь не поймут, что это всего-навсего повесть о роли воображения в любви; я же вот не поняла.

— Читатели, как правило, не понимают, и что с того? Я пишу художественное произведение, а меня уверяют, что это автобиография, я пишу автобиографию, а меня уверяют, что это художественное произведение. Короче, раз я такой тупой, а они такие умные, им решать, что это.

— Ага, воображаю, как вы повеселитесь, ты и твои читатели, раз им доверили определять жанр, а мне-то как быть?

— Тебе тоже придется решать, что это за жанр, раз ты упорно не желаешь верить, что это на самом деле.

— Я не про то, я про то, что меня это унижает.

— Как может унижать то, чего нет? Это не я. Далеко не я — это забава, игра, подражание мне! Я чревовещаю, изображая себя. Пожалуй, доходчивей будет объяснить от обратного: здесь все представлено не так, кроме меня. А может, и вообще все. Так или иначе, моя дорогая, главное здесь — homo ludens[49]!

— Но кто это поймет, кроме нас?

— Послушай, я не могу и не стану жить в мире, где царит предусмотрительность, во всяком случае, как писатель. Хотя сам я, поверь, предпочел бы жить именно так — во всяком случае, жить стало бы куда легче. Но, увы, предусмотрительность не для писателей. Равно как и стыдливость. Чувство стыда возникает у меня непроизвольно, неотвратимо; возможно, это даже хорошо; зато поддаться стыду — нешуточное преступление.

— Да тут и речи нет про стыд! От тебя требуется одно — чтобы та злосчастная американская девчонка сказала: «Натан, у тебя есть пепельница?» Раза три-четыре, и все в порядке… Куда ты?

— Куда подальше! Когда мне указывают, что да как писать, я бешусь, и раз так — ухожу!

— Нет! Не уходи один! Я с тобой.

— Не хватало нам склочничать еще и на улице. Дело и так далеко зашло. Хватит. Не потерплю, чтобы меня травили за то, что я написал, причем кто — ты! Милая, это всего-навсего книга!

— Но если опубликовать ее так, как есть…

— Господи помилуй, здесь что, Восточная, чтоб ей, Европа? Тебе не загнать меня в угол! Полный абсурд! С меня хватит! Тебе не удастся помешать мне писать то, что я пишу, по одной простой и до смешного патологической причине: я просто не могу остановиться! Я пишу то, что пишется и как пишется, и если получится, опубликую все так, как хочу; и мне поздно беспокоиться из-за того, что читатели поймут или истолкуют неверно!

— Или верно.

— Мы сейчас говорим о записной книжке, проекте, диаграмме, — не о реальных людях!

— Но ты же человек, хочешь ты того или нет! И я тоже! И она!

— Она — нет, она — это слова, и, сколько я ни пыжься, поиметь слова у меня не получится! Я ухожу — один!

— Алло? Алло?

— Привет.

— …Привет.

— Это я.

— Да. Я узнаю тебя по голосу.

— Я, конечно, тоже.

— Как ты?

— Я? Нормально. Ты-то как? Звоню, чтобы справиться.

— У меня все хорошо. Я пыталась тебе позвонить. Но не знала, где ты. Вот и набирала твой номер. Старый не отвечает.

— А в какую страну ты звонила?

— В Англию, туда, где ты обычно пишешь.

— Я в Англии давно не живу. Вернулся в Америку, навсегда. Слушай, а ты как?

— Очень хорошо. Я так часто о тебе думаю. С тех пор как прочла твою книгу, все колебалась, позвонить — не позвонить. Столько о ней передумала…

— Ясное дело. Я и сам о ней думал. Думал, как она сказалась на твоей жизни с мужем.

— А никак, он ее не читал.

Смеется:

— Прекрасно. Ну, конечно… Столько волнений, и все понапрасну. Но как ты все-таки? Рассказывай.

— Ну, как, все хорошо. Даже не знаю, с чего начать.

— Ты не удивлялась, что я тебе не звоню?

— Нет. Просто подумала, ты так решил. Когда мы с тобой последний раз разговаривали, мне показалось, что дела у нас обстояли не очень хорошо. Ты ясно дал мне понять, что должен идти своей дорогой. Верно, подумала я тогда, ты должен идти своей дорогой, а я — своей. То было пару лет назад. И я пошла своей дорогой, ты — своей.

— Да.

— Что ж, я очень рада, что ты позвонил, я ведь по тебе страшно скучала. А долго не звонила, потому что ты сказал, что не хочешь меня видеть, поскольку наш роман кончился. Вот я и…

— Нет-нет. Это ты сказала, что не хочешь видеть меня. Сказала, что с тебя хватит одного тайного греха.

— Правда?

— Да. И повторила много раз. Ты же знаешь, память у меня хорошая.

— Господи, не то слово! Я была поражена. А тем самым ты ведь себя выдал, потому что два человека сказали: «В той книге слышался твой голос». Так и сказали.

— Правда?

— Да, определенно мой голос.

— А кто это сказал?

— У меня, представь себе, есть друзья, которые читают книги и еще и меня слушают.

— Да, твою манеру говорить ни с чем не спутаешь. У меня было двадцать причин влюбиться в тебя, эта — одна из них. Для меня то был долгий, чудесный, в конце концов очень грустный, важный…

— Я бы сказала так же.

— До тебя, мне кажется, никем я так не восхищался. Прямо с ума по тебе сходил.

— Вот как.

— А ты знала?

— Я… О боже!..

— Давай без этих английских околичностей.

— Знаешь, я все думала…

— И что ты думала?

— Почему так не случилось? Так, как в книге. Во-первых, ты часто и надолго уезжал, особенно поначалу. И все осталось в вымышленном мире. Как мечта. Заветная мечта.

— Я так много думал о тебе.

— Я тоже о тебе думала.

— Ну, что, можем начать: «А помнишь тот день…»?

— Да! Да! — Смеется. — Я, кстати, уже не молода. А когда мы познакомились, была еще совсем молоденькая. Но как доживешь до тридцати восьми, все разом кончается. Понимаешь, о чем я, да? Пусть не все, но многое кончено.

— Пыл угас?

— Ну, он-то угас лет в девятнадцать. А тут не успеешь оглянуться — тридцать девять. Подумываю, не устроить ли день рождения в Музее естественной истории, в зале динозавров.

— Чудесное местечко. Отличная мысль.

— Понимаешь, сейчас — поворотный пункт, и я воспринимаю себя иначе. А если ты сама не считаешь себя молодой, перестаешь… Не знаю, в двух словах не скажешь… Не знаю, коротко не объяснишь, но у меня начался переходный период, очень для женщины нелегкий. Да ты наверняка про это наслышан.

— Я долго не звонил, потому что не хотел опять вносить смуту в твою жизнь. Вы все еще вместе?

— Да. А вы?

— Да.

— У нас отношения наладились.

— Возможно, я каким-то образом этому способствовал.

— Да, пожалуй. Я не стала тебе больше звонить — даже думала, что звонить вообще не стоит, — еще по одной причине: когда мы виделись в последний раз, я и не догадывалась, что забеременела. У меня родился еще один ребенок.

— Господи… Правда?

— Да. Вот уж действительно ирония судьбы. Притом, что вышла твоя книга. Родился, конечно же, мальчик. Такие вот дела. Очень славный малыш.

— И чей он, этот малыш?

— Он… моего мужа… да.

— Ясно. Я не мог не спросить.

— Он тоже спросил.

— Ты уверена? Что ребенок от него?

— Абсолютно.

— Что ж, судьба не скупится на иронию. Ты благополучно родила сына, но не от моего героя и не в моей книге. Я это лишь воображал, а он взял и сделал. Вот она, разница между нами; вот почему ты живешь с ним, а не со мной.

— Да. Такова жизнь. Как роман, но только в нем все слегка наперекосяк.

— Выходит, теперь ты мать двоих детей.

— Ага.

— Грустновато сказано.

— Знаешь, подтекст тут, мне кажется, невеселый. Зато дети — замечательные. И теперь я только и думаю о том, как мне повезло.

— Значит, у тебя с мужем все как нельзя лучше?

— Ну, мы с ним стараемся друг друга не задевать, понимаешь? Но я все спрашиваю себя: в чем теперь проблема? Разумеется, есть неразрешимые проблемы. Одиночество: мне ужасно одиноко; на работе порой скучища смертная. А так, если отвлечься от серьезных проблем, все в полном порядке.

— У тебя есть любовник?

— Нет. Нету любовника. Слушай, я поразилась: твоя героиня до того пассивная — ужас. Я и представить себе не могла. А поскольку это я…

— Поскольку это ты, поскольку это почти что ты.

— Ну, я уже совсем не такая. — Смеется. — Теперь я очень положительная.

— Правда? Слава богу, это случилось после того, как я про тебя написал. В книжках от положительных героев меня клонит в сон.

— Но какая пассивность! Просто ужасающая. На мой взгляд, это портрет человека в большой беде. И не сознающего, что он не вписывается в обычную жизнь. Ты согласен?

— Видишь ли, в определенный момент то, о чем ты пишешь, начинает жить своей жизнью и меняет ход событий.

— Я, однако, представляю, откуда это взялось. Несколько недель тому назад один приятель, дочитав книгу, спросил, сколько раз я с тобой обедала. И сказал: «В этой книге есть персонаж, необычайно похожий на тебя». Мой муж тоже сидел рядом. Я пробормотала что-то уклончивое. Не помню, что.

— Ты сказала: «Обычно я не обедаю».

— В ту минуту ничего умного просто не пришло в голову. И кроме того, мне не давал покоя вопрос: зачем? Зачем ты это делаешь? Почему ты воспринимаешь жизнь так? Особенно учитывая, что ты хотел все скрывать — и эта твоя скрытность, твое без малого параноидальное стремление избежать огласки исковеркали наши отношения. И все — ради твоей жены. Зачем же ты тогда написал книгу, в которой прототипом героини — и жена твоя, не сомневаюсь, это неминуемо поймет, — стала реальная женщина? Зачем?

— Затем, что я так пишу. Не было в этом паранойи. Даже близко не было. Я лишь пытался оградить ее от того, что ее бы огорчило. Кроме того, она считает, что на самом деле прототип героини — Розали Николс.

— Ну, конечно. Из далекого прошлого.

— Да. Она действительно жила выше этажом, как та женщина в книге.

— Ладно, все это я знаю. Мы о ней говорили. Она училась в Оксфорде, вместе со мной.

— Я знаю.

— Странно все это. А что думает Розали Николс?

— Я и ее одурачил. Она сказала: «Я-то думала, ты любишь мое тело, а на самом деле ты любил только мою манеру говорить».

— Так и знала, что она это скажет. Знала, что все будет именно так. Знала наперед: она решит, что это про нее. Не сомневаюсь, она сейчас рада-радешенька. И уверена: рано или поздно кто-нибудь мне сообщит, что это она.

— Оригинальное мнение, ничего не скажешь.

— Мало того что ты крал у меня слова, ты их еще и дарил другой.

— Тебя и это злит?

— Мне это не нравится.

— Тебе больше понравилось бы, если я указал бы в примечании твое имя и адрес?

— Куда ни кинь — всё клин. Да, я злюсь. Вернее, злилась. Мне казалось, будь я на месте твоей жены, я бы сразу поняла, что он долго-долго был кем-то сильно увлечен. И это, по-моему, совсем не то, что ты мне говорил. А то, как ты коверкал наши отношения, было вообще ни к чему, потому что ты и так все извратил.

— Видишь ли, я беспокоился не за себя: Розали послужила мне чем-то вроде ширмы. Тебе придется хуже — вот чего я опасался.

— И впрямь могло быть хуже. Кто знает? Не исключено, что я еще нахлебаюсь в будущем.

— И у тебя еще один ребенок — для меня это… ну, не то чтобы удар… но… словом, да, удар. Я ведь тебя страстно любил.

— По-моему, ты меня идеализируешь из своего далека. Мне кажется, нашу жизнь, нас той поры невозможно сравнивать с тем, что ты вспоминаешь сейчас, не говоря уж о том, что ты написал в книге. А та, которую ты так страстно любил, — быть может, вовсе не я — неприметная женщина, уж никак не героиня романа.

— То была ты. Я не сумел бы так написать о ней, если б не ты. Не знаю, говорил ли я тебе, как я тебя любил, и понимал ли сам, как, пока не написал книгу. Столько было кругом самых разных препон! Но нам было чудо как хорошо, даже когда мы запирались в той жуткой комнатенке. Притом я не просто проживал с тобой считаные часы — я продолжал жить с тобой, и когда писал. Я вел воображаемую жизнь с тобой, когда тебя уже рядом не было. Очень напряженную жизнь.

— Но это невозможно. Невозможно в одно и то же время жить и воображаемой, и реальной жизнью. Вероятно, со мной ты жил воображаемой жизнью, а с ней — реальной. Послушай, нельзя же записывать все, что тебе говорят.

— А я записывал. И записываю.

— Знаешь, я злилась из-за этого, злилась всерьез. Прямо как те дикари, которые не хотят, чтобы их фотографировали: по их представлениям, фотография уносит частичку души человека.

— Еще бы тебе не злиться.

— Да уж, злилась, и не на шутку.

— А когда перестала?

— Пожалуй, так и не перестала.

— Меня очень часто тянуло поговорить с тобой.

— И записать все, что я скажу.

— Разумеется.

— Знаешь, ведь я… Меня тоже тянуло поговорить с тобой. Ужасно хотелось. Время от времени я мысленно с тобой разговариваю.

— А я с тобой.

— По-моему, фамилия Фрешфилд[50] мне не очень подходит. Тебе надо было посоветоваться со мной.

— Она из одной английской поэмы. «С утра ему опять в луга и в лес»[51].

— Это я поняла. Но получилось не очень удачно. Слишком очевидно.

— От тебя по-прежнему ничто не укроется.

— А помнишь случай, когда мы напоролись в ресторане на антисемитку? А английские критики все как один заявили, что так не могло быть, что ты все сочинил.

— Да-да. — Смеется. — Я-то думал, ты решишься меня защитить.

Смеется: — А они думали, что это плод чересчур буйного воображения.

— Да уж! Им надо почаще ходить в рестораны.

— Нам бы тоже.

— Ну, мы-то пытались, но та тетка нас осадила. После этого я зарекся ходить с тобой куда бы то ни было, во всяком случае, в христианской стране.

— Так вот почему ты опять живешь в Америке? Вот почему перестал ездить сюда — потому что слишком уж христианская это страна. Судя по книге, так оно и есть.

— Моя книга — это всего лишь книга. Уехал я по самым разным причинам. В частности, потому, что мы с тобой расстались.

— Предположим, но в романе я как бы представляю Англию, верно? Я долго над этим думала. И я вроде бы превратила тебя в иностранца. Внушила, что Англия — не для тебя.

— Не только ты, все вокруг внушало мне это. Ты превратила меня в иностранца? Понятно, куда ты клонишь, но ведь это палка о двух концах. Слушая тебя, я нередко чувствовал себя чужаком, но благодаря тебе чужак становился в какой-то мере своим. Я от тебя много чего узнал. Не то чтобы ты сама от меня ускользала; но ты мне разъяснила, сколько интересного и важного ускользает от меня. До знакомства с тобой я думал, что уже начинаю кое-что понимать в этой стране. Но чем дольше я общался с тобой, тем больше крепло у меня ощущение, что я по полгода живу в Китае двенадцатого века. В конце концов я вообще перестал что-либо понимать.

— Да как же ты мог хоть что-то понять, если дни напролет торчал в комнатушке, где даже кровати не было? А сейчас, вернувшись домой, ты все там понимаешь?

— Кое-что понимаю. Подолгу брожу по Нью-Йорку, время от времени останавливаюсь и ловлю себя на том, что улыбаюсь. И говорю вслух: «Дома».

— Выходит, ты превратился в одного из тех чудаков, что носятся по Нью-Йорку и разговаривают сами с собой. Я там навидалась таких. По-моему, они психи.

— Нет, просто они только вернулись после службы в Англии. А я, гуляя по городу, действительно много чего замечаю. Такого, по чему истосковался. Это до меня дошло, вернее, я сообразил не сразу, только несколько месяцев спустя.

— И что же это?

— Евреи.

— У нас в Англии они, к твоему сведению, тоже имеются.

— Евреи, которые не тушуются. Евреи — любители пожрать. Евреи-наглецы. Евреи-нытики, которые всем действуют на нервы. Евреи-невежи, они едят, поставив локти на стол. Евреи-задиры, гневливые, бранчливые, склочные. Нью-Йорк — это, к сведению Ариэля Шарона, самый настоящий непокорный Сион.

— Выходит, Англия для тебя и впрямь слишком христианская.

— Даже Тель-Авив по сравнению с Нью-Йорком — слишком христианский. После Лондона даже Эд Коч[52] не так уж и плох.

— Кто это?

— Еврей, мэр Нью-Йорка; мои либеральные друзья его на дух не переносят. В отличие от меня. Смотрю по телевизору, как он машет руками, точно мельница, слушаю его распев, характерный самодовольный клёкот, — подаюсь вперед и целую экран. На днях я поехал в Джерси навестить отца и, когда выезжал из туннеля Линкольна, какой-то тип в соседней машине обозвал меня говнюком. Опустил стекло и орет: «Ты, говнюк, чтоб тебя! Ты…» Я даже не понял, что я, собственно, сделал не так. Но только улыбнулся и говорю: «Давай, чувак, жми. Наддай». Эта агрессивность. Эта откровенная, неприкрытая сварливость — от нее враз молодеешь. Когда на моих глазах люди повсюду отпихивают друг друга, норовя пробиться вперед, я вспоминаю, пусть не сразу, что такое человек.

— Стало быть, ты вернулся в лоно племени.

— Да, представь себе. Странно, правда?

— Не очень. Тот, кто поплыл домой. Ты же читал «Одиссею».

— А, понял. Очередная эпическая поэмка о странствиях и возвращении. А ты тогда кто? Навсикая? Калипсо?

— Я — Гомер. И подумываю, не написать ли мне книгу о тебе.

— Вперед!

— А название знаешь какое будет? Оно не тема моего замысла. В нем самая суть книги. «Целуй и рассказывай». Представляешь, какая жуть из этого может получиться?

— Жуть для кого?

— Для тебя.

— Делай, что хочешь.

— Я не так на это смотрю. Ты же знаешь, я решительно против того, чтобы записывать слово в слово, кто что сказал. Я решительно против того, чтобы жизнь реальных людей в прямом смысле переносили в литературу. А потом, став знаменитым писателем, еще и негодовать на критиков за то, что автор, по их словам, ровно ничего не придумывает.

— Тот факт, что у тебя родился ребенок, еще не означает, что я не придумал какого-то ребенка; из того, что ты — это ты, не следует, что я не придумал тебя.

— Я тоже существую.

— Тоже. Ты тоже существуешь, а я тебя тоже придумал. «Тоже» — важное слово, его нельзя забывать. Ты ведь тоже существуешь не только как ты.

— Теперь уж точно нет.

— И никогда не существовала. Такой, какую придумал я, не было никогда.

— Но кто же тогда закидывал у тебя ноги тебе на плечи? Прошу, перестань молоть заумную чушь. Я — англичанка, я просто-напросто пропускаю ее мимо ушей. В английской культуре вот что хорошо: мы либо слишком здравомыслящие, либо слишком глупые, чтобы слушать эту ерунду. А я хотела сказать, что меня раздирают сложные, противоречивые чувства из-за того, что выставлено напоказ, и из-за предательства во всех его видах, и из-за того, что все это за собой влечет.

— Предательство — обвинение нешуточное, согласись. Мы с тобой не подписывали договора, по которому в вопросах, имеющих отношение к тебе, я отрекусь от своего дела. Я — вор, а вору доверять нельзя.

— Даже его подружка должна быть настороже?

— Хоть тебе и кажется, что тебя выставили напоказ, однако тебя не опознали, да ты там и не очень-то опознаваема. Пусть ты послужила прототипом героини, хваленые английские читатели этого, как ни странно, не заметили, и если ты хочешь, чтобы они пребывали в неведении, достаточно не просвещать их на сей счет.

— Не кипятись. Я же не сказала, что отношусь ко всему этому однозначно, — сказала только, что чувства у меня противоречивые. Так оно и есть. И вот в чем суть: некая женщина приходит к некоему мужчине поболтать о том о сем, а у мужчины одно на уме: как бы ему побыстрее сесть за пишущую машинку. Пишущую машинку ты любишь так, как не любил ни одну женщину.

— По-моему, с тобой все было не так. Мне кажется, я вас обеих любил одинаково.

— А я, между прочим, точно знаю, что когда ты взбудоражен, уклончив, — значит, тебе до зарезу нужно что-то написать. Зато эта — моя — книга, она только про поцелуи и разговоры, и если б я решилась ее написать, то написала бы ровно об этом. Нескладно как-то я это объяснила.

— Вполне складно.

— Стоит ее писать?

— Уж не мне говорить «нет», тем более что и я, пожалуй, написал бы про тебя еще одну книгу.

— Не написал бы. Нет и нет. Нет же, правда?

Смеется: — Напишу, конечно же, напишу. И этот разговор в нее войдет.

— Ну, я бы удивилась. Тогда тебе, так сказать, придется скрести по сусекам.

— Ты себя недооцениваешь, а зря. Ты — восхитительный сусек. Для меня всегда.

— Правда? А я так злилась. Злилась месяц за месяцем. Впрочем, меня раздирали разные чувства: стоило мне прочесть твою книгу, и злость как рукой снимало.

— Почему?

— Потому что столько… столько было нежности… мне кажется. А может, я неверно все поняла.

— Нет-нет. Я думал, что кое-какие детали тебе точно понравятся. И вставлял их специально, чтобы тебя позабавить.

— Как же, как же! Я их заметила, еще бы не заметить. Читать их было странно, очень странно. Потому что я не сомневалась, что там адресовано мне. Быть может, я и ошибалась, но сомнений не испытывала. А насчет тех, которые меня не касались, особенно.

— Уверен, ты ничего не упустила. Но это наша жизнь, думал я тогда, такая, какой она могла бы быть. И наша жизнь тоже.

— Я так и поняла. Так и поняла. Очень странная история.

— Знаю. Никто в нее не поверит.

Коротко об авторе

В 1997 году Филип Рот получил Пулитцеровскую премию за роман «Американская пастораль». В 1998-м в Белом доме ему вручили Национальную медаль США в области искусств, а в 2002-м высшую награду Американской академии искусств и литературы — «Золотую медаль за выдающиеся достижения в области литературы». Этой медалью ранее были также награждены Джон Дос Пассос, Уильям Фолкнер и Сол Беллоу. Филип Рот дважды получал Национальную книжную премию, Премию Пен/Фолкнер и Национальную книжную премию общества критиков. В 2005 году за «Заговор против Америки» Филипу Роту была присуждена премия Общества американских историков «за выдающийся исторический роман на американскую тему 2003–2004» и премия У. Г. Смита за «Лучшую книгу года», таким образом Филип Рот стал первым писателем, получившим эту премию дважды за все сорок шесть лет ее существования.

В 2005 году Американская библиотека опубликовала полное академическое издание произведений Ф. Рота. Этой чести до Ф. Рота при жизни удостоились лишь два писателя.

В 2011 году в Белом доме Филипу Роту вручили Национальную гуманитарную медаль США, позже в том же году он стал четвертым писателем, получившим международную Букеровскую премию. В 2012-м он был удостоен высшей награды Испании — Премии принца Астурийского, а в 2013 году высшей награды Франции — ордена Почетного легиона.

Весь роман состоит из отрывков разговоров мужчины и женщины до или после близости…

Но кто — Рот (а может быть, и не Рот) — в ненавистном ему литературном Лондоне крутит романы с женами своих друзей?.. И до чего же тонко он (Рот) строит сюжет, рисует образы, события, страсть… Стремительный, изысканный, волнующий роман.

— Фэй Уэлдон, NEW YORK TIMES BOOK REVIEW

Вымысел это или реальность, так или иначе от романа не оторваться. Роман может и увлечь, и взбудоражить, но, перевернув последнюю страницу, вы будете благодарны Роту за его «Обман».

— Верн Весснер, BOOKREPORTER

Невероятно умная книга… потрясающее мастерство… Замечательно передана речь… Ни у одного американского писателя нет таких убедительных интонаций.

— Уильям Притчард, HUDSON REVIEW

Примечания

1

Речь идет о еврейской семье Франк, которая во время Второй мировой войны два года, 1942–1944, скрывалась в от нацистского террора в Амстердаме, Нидерланды, о чем одна из дочерей, Анна Франк, подробно написала в своем дневнике, опубликованном после войны и ставшем мировым бестселлером. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Респектабельный район Нью-Йорка.

3

Режин (Режина Зильберберг, р. 1929) — французская певица, основательница и импресарио сети ночных клубов в Европе и США.

4

Парк-Бернет — крупнейший в США аукционный дом предметов искусства, в 1964 г. вошел в британский аукционный дом «Сотбис».

5

Зигберт Соломон Проуэр (1925–2012) — специалист по немецкому языку и литературе. Работал в крупнейших университетах; в 1939 г. бежал от нацистов вместе с семьей в Великобританию.

6

Ханна Арендг (1906–1975) — философ, политолог; уехала из Германии в 1937 г., с 1951 г. жила и работала в США.

7

Менахем Бегин (1913–1992) — видный деятель сионистского движения, премьер-министр Израиля (1977–1983), лауреат Нобелевской премии мира (1978). В 1940 г. был арестован в г. Вильнюсе советскими властями и приговорен к 8 годам лагерей. Его книга «В белые ночи» посвящена пребыванию в советской тюрьме и лагере. В 1941 г. Бегин как польский подданный бьи освобожден из лагеря, вступил в армию Андерса и вместе с ней вскоре оказался в Палестине.

8

Слушающее устройство (фр.).

9

«Бэнэм» — крупная английская фирма по производству запоров, замков и систем охраны жилья и предприятий. Основана в 1926 г.

10

Букв.: Спать следует с родным словарем (фр.), то есть с человеком своего языка и культуры.

11

Альберт Швейцер (1875–1965) — немецкий и французский теолог, философ, гуманист, музыкант, врач, лауреат Нобелевской премии мира (1952). Ставил этический прогресс выше материального, ратовал за развитие нравственно здоровой культуры.

12

Бронислав Каспар Малиновский (1884–1942) — британский антрополог польского происхождения, основатель функционализма в антропологии.

13

«Фойлз» — магазин в центре Лондона, один из крупнейших книжных магазинов в мире. Основан в 1906 г.

14

Виски производства одноименной американской компании.

15

Леон Идел (1907–1997) — американский критик. За пятитомную биографию Генри Джеймса получил Пулитцеровскую премию.

16

Шестидневная война — война на Ближнем Востоке между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром с другой; продолжалась с 5 по 10 июня 1967 г.

17

Лоуренс Аравийский — Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935), британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Арабском восстании 1916–1918 гг. Ему посвящен фильм Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский» (1962 г.), удостоенный семи премий «Оскар».

18

Сандинисты — участники и приверженцы так называемой Сандинистской революции в Никарагуа в 1979 г., завершившейся свержением режима Анастасио Самосы.

19

Лора Эшли (1925–1985) — известный английский модельер одежды.

20

Скорее всего, имеется в виду известная телетрансляция дебатов между Джоном Кеннеди и Ричардом Никсоном, кандидатами в президенты США 1960 г. Никсон нервничал, чувствуя, что уступает сопернику, и по его лицу струился пот.

21

Множественная личность (также: расщепление личности, раздвоение личности и т. д.) — редкое психическое расстройство из группы диссоциативных расстройств, при котором личность человека разделяется, создавая впечатление, что в теле человека существует несколько личностей, которые могут иметь разный пол, возраст, национальность, темперамент, умственные способности, мировоззрение.

22

Ньюарк — крупнейший город в штате Нью-Джерси, США. Там, в годы молодости Ф. Рота, жило много евреев.

23

Клуб «Книга месяца» (основан в США в 1926 г.) — каждый месяц предлагает своим подписчикам отобранный клубом бестселлер.

24

«Вэнити фэр» — американский журнал, посвященный политике, моде и другим аспектам массовой культуры.

25

Речь идет о персонаже рассказа Франца Кафки (1883–1924) «Искусство голодания».

26

Жан Жене (1910–1986) — французский писатель, поэт и драматург. В 10-летнем возрасте сел в тюрьму за воровство, которого не совершал. В отместку решил стать вором и почти всю молодость провел в тюрьмах. Героями его произведений были обитатели социального дна.

27

Челси — фешенебельный район в западной части Лондона.

28

Фейгин — один из героев романа «Оливер Твист» Чарльза Диккенса (1812–1870), старый еврей, сколотивший банду малолетних воришек.

29

Хэмпстед — район на севере Лондона, где живет много представителей богемы и левых интеллектуалов.

30

Уоли и Коэны — два богатейших еврейских клана, веками живущие в Англии; несколько членов этих породнившихся семейств были пожалованы высшими наградами королевства, возведены в рыцарское звание и получили аристократические титулы.

31

Перечисляются героини романов Ф. Рота.

32

Маргарет Элеанор Этвуд (р. 1939) — канадская писательница, поэтесса, литературный критик, феминистка.

33

Элис Уокер (р. 1944 г.) — афроамериканская писательница, феминистка.

34

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) — французская романистка, актриса и журналистка.

35

Сент-Луис — город в штате Миссури, США.

36

Акрон — крупный город в США.

37

«Кровь Вельсунгов» — один из рассказов немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955), в котором затрагивается тема инцеста.

38

«Михаэль Кольхаас» — новелла немецкого писателя Генриха фон Клейста (1777–1811).

39

«В овраге» — повесть А. П. Чехова.

40

«Лё Моаль» — ресторан французской кухни на Манхэттене.

41

В силу самого факта, именно по этой причине (лат.).

42

Королевский Фестивальный зал в Лондоне. В нем имеется концертный зал, художественная галерея и т. д.

43

Эмма Бовари — героиня романа «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера (1821–1880 гг.).

44

Замке (фр.).

45

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) — английский художник-экспрессионист. Его основная тема — искаженное, вытянутое человеческое тело.

46

Эндрю Марвелл (1621–1678) — английский поэт-метафизик, сатирик и политик. Цитируется стихотворение «Определение любви»: «Моя любовь ни с чем не схожа. Так странно в мир пришла она. У невозможности на ложе Желанием порождена». Пер. Г. Кружкова.

47

Центральная Европа (нем.).

48

Томас Харди (1848–1928) — английский писатель, автор романа «Тесс из рода Д’Эрбервиллей».

49

Человек играющий (лат.).

50

Букв.: свежий луг, т. е. луг, покрытый свежей зеленью.

51

«С утра ему опять в луга и в лес» — последняя строка поэмы Джона Мильтона «Люсидас»; перевод Ю. Корнеева.

52

Эд (Эдвард Ирвинг) Коч (1924–2013) — американский юрист, политик, кинокритик, трижды избирался мэром Нью-Йорка (1978–1989); выступал в поддержку смертной казни и расширение прав полиции. Третий срок Коча на посту мэра был омрачен громкими коррупционными скандалами.

Content

Филип Рот
Обман

Коротко об авторе

Примечания