Евгений Толстых

Зорге. Загадка «Рамзая». Жизнь и смерть шпиона № 1

Предисловие

Понятно, полвека с лишним прошло, но все-таки попробуйте вспомнить… Зорге… Зорге… Вспоминайте, вспоминайте… Доктор Зорге… Нет, медицина здесь не причем… Доктор Зорге… Напрягите память. Ну, ну… Вспомнили? Конечно!.. Человек-легенда… Человек-загадка… Человек, для которого не существовало секретов и тайн. В сообществе разведчиков и дипломатов… по мнению журналистов и деятелей киноискусства.

Шпион № 1 Второй мировой войны. О котором мир узнал спустя 15 лет после ее окончания. Сенсация родилась не там, где ей, по традиции, положено — на Западе — а, наоборот, на Востоке.

Подписав 2 сентября 1945 года на борту линкора «Миссури» Акт об окончательной капитуляции Японии, янки получили доступ к уцелевшим после их собственных бомбардировок архивам японских спецслужб, где и обнаружили «дело Зорге». Нашли и оторопели: немецкий журналист оказался резидентом советской разведки с агентурным псевдонимом «Рамзай». Американцы были поражены объемом разведывательной информации, переданной этим агентом в Москву.

Начальник токийского отдела военной разведки (G-2) оккупационных сил США в Японии генерал-майор Уиллоуби составил отчет и направил в Вашингтон с рекомендациями использовать его в военных училищах для исследования советских развед-техник. Помимо этого Уиллоуби, которого генерал Макартур трогательно называл «мой любимый фашист», попытался было раздуть международный скандал, обвинив одну из активных участниц группы «Рамзай» Агнес Смедли в шпионаже, но не тут-то было! Смедли пригрозила подать на «любимого фашиста» в суд за клевету, если он не предаст дело огласке. Угроза сработала.

10 февраля 1949 года доклад Уиллоуби с анонсом «как советская разведка рекрутировала и рассылала во все края армию симпатизировавших коммунизму и их попутчиков для проведения саботажа в свободных обществах…» был передан в токийскую прессу. Публикация сразу же вызвала острый интерес во всем мире. Но не в СССР. По обстоятельствам, о которых речь пойдет в этой книге, советские спецслужбы 20 лет успешно открещивались от своего резидента в Токио.

Но тут вмешались вечно сующие свой нос «не туда» американцы, киношники…

Ив Чамп

В конце 50-х годов в руки французского кинорежиссера Ива Чампи попала книга бывшего нацистского дипломата Ганса-Отто Мейснера «Человек с тремя лицами». Мейснер перед войной работал в германском посольстве в Токио и хорошо знал обаятельного, на первый взгляд непутевого журналиста Рихарда Зорге. Когда выяснилось, что этот заводной парень, всегда готовый поддержать компанию собутыльник и покоритель женских сердец работает на советскую разведку, грянул гром среди ясного неба. Пораженный случившимся, Мейснер после войны, получив доступ к японским и американским материалам расследований, написал книгу. Известный режиссер и продюсер Ив Чампи в 1961 году выпустил на экран фильм «Кто вы, доктор Зорге?».

Фильм прошел по Европе с огромным успехом, и француз решил показать его на родине героя.

В 1962 году Чампи предложил ленту для показа в СССР. Фильм посмотрели сотрудники Министерства культуры во главе с Екатериной Алексеевной Фурцевой. И, посетовав на присутствие эротических сцен, решили, что такой фильм советскому человеку не нужен. Но буквально через год нашлась фигура, которая заставила минкультовских «пуританок» спрятать свое мнение куда подальше. Это был Никита Хрущев.

Когда в 1963 году в СССР был образован Государственный комитет по кинематографии (Госкино), Ив Чампи снова рискнул, предложив свою ленту теперь уже новому киношному начальству, Алексею Романову. Совершенно случайно о намечавшемся просмотре узнал кто-то из ПГУ КГБ СССР, посмотрел кино, поделился впечатлениями со своим начальством (мужчинам было что обсудить, фильм-то французы делали), а начальство позвонило в Госкино порасспросить о показе.

— Знаете, Николай Степанович, — ответил зампреду КГБ Захарову Алексей Владимирович Романов — по-моему) Фурцева была права, что отказалась его покупать. В нем много серьезных недостатков и есть такие фрагменты, которые не принято показывать.

— А мне докладывают, что фильм хороший. Давайте так: пленку я заберу и покажу ее руководящему составу КГБ. Если фильм понравится, покажем его на субботнем просмотре членам Политбюро.

В КГБ СССР фильм одобрили. Захаров попросил начальника личной охраны Н. Хрущева, полковника Литовченко, ознакомить Никиту Сергеевича с аннотацией фильма, подобрал нескольких сотрудников, великолепно владевших французским языком, снабдил миниатюрными спецприборами синхронного перевода, и к 19 часам они были в Доме приемов, где по субботам бесплатно крутили кино для руководителей партии и правительства. Вскоре собрались члены Политбюро и секретари ЦК… Всем подали чай и разнесли список десяти готовых к демонстрации фильмов. Аенты о Зорге в нем не было. Собравшиеся стали обсуждать что бы сегодня посмотреть, как вдруг Никита Сергеевич предложил:

— А вот Захаров рекомендует фильм о разведчике Зорге. Может, посмотрим?

Все, конечно, согласились. Во время сеанса тишина в зале стояла гробовая. Когда фильм закончился, все вышли в фойе и окружили Хрущева.

— Ну, как фильм? — спросил Никита Сергеевич.

В ответ — выжидающе молчание.

— А по-моему, фильм хороший. Мне, например, понравился… Захаров, — обратился к генералу Хрущев, — передайте Романову, что фильм нами одобрен. Его надо купить, перевести на русский язык, скорректировать отдельные эпизоды и пустить на большой экран…»

— Вот как надо снимать! — продолжал сопереживать героям фильма Первый секретарь — Знаешь, что все это выдумки, а сидишь от начала и до конца, как на иголках, все ждешь, что же дальше будет…

— Так ведь это не выдумки, Никита Сергеевич, — сказал кто-то из присутствовавших руководителей КГБ. — Это чистая правда… А Зорге — реальный персонаж.

— Так почему же о его подвиге до сих пор не знает страна? — возмутился партийный лидер СССР.

Мастер политической интриги Хрущев сразу заметил за фантазиями французского режиссера то, что, возможно, просмотрели и минкультовские «монашки» и бдительные контрразведчики с Лубянки. Не туда смотрели!

Хрущев увидел еще один камень, что можно было бросить в «огород» Сталина, память о котором трудно было вытравить из народного сознания за неполные 10 лет, прошедших после XX съезда КПСС.

Ведь это «тиран Сталин» отдал на растерзание японским извергам бесстрашного советского разведчика, не пожалевшего жизни за идеалы коммунизма. Сталин не захотел помочь выбраться отважной разведгруппе из вражеских застенков. Хотя мог.

Ату его, Сталина!

Советские люди должны в очередной раз гневно осудить культ личности свергнутого вождя и преступления его прихвостней, а подвиг Зорге обязан найти место в сердцах советских людей и, конечно, свою нишу в идеологической работе партийных, комсомольских и пионерских организаций страны.

Причем, подвиг Рихарда Зорге — это тема не одного дня и года. На этом подвиге мы будем воспитывать поколения!

Вот примерно такая парадигма могла родиться в сознании главы государства и партии, не подозревавшего пока о «подарке», который готовили ему соратники к октябрьскому 1964 года Пленуму ЦК.

В Главном разведывательном управлении Генштаба ВС СССР была создана комиссия под руководством генерал-майора А.Ф. Косицына для изучения материалов по делу Зорге. В материалы этой комиссии вошли, помимо архивных документов, справки и воспоминания людей, знавших и работавших с Рихардом Зорге.

Газета «Правда» 4 сентября 1964 года опубликовала статью о Рихарде Зорге. В ней он описывался как герой, первым (?) получивший достоверную информацию о подготовке немецкого вторжения. После этого он множество (?) раз предупреждал Сталина о грядущей катастрофе, нависшей над СССР. «Однако Сталин не обратил внимания на это и на другие подобные доклады», говорилось в этой статье. 5 ноября 1964 года Р. Зорге присвоили звание Героя Советского Союза (посмертно). Несколько членов его группы были награждены боевыми орденами. Некоторые, как и Зорге, посмертно.

И хотя Никита Хрущев, освобожденный решениями октябрьского Пленума от государственных забот, уже отдыхал на даче на берегу озера Рица, запущенный им пропагандистский механизм только набирал обороты.

Кто вы, доктор Зорге?

Так назвал свой фильм французский кинорежиссер Ив Чампи. Ответа на этот, казалось бы, незатейливый вопрос, зритель, получивший в кинозале три часа эстетического удовольствия, как и следовало полагать, не дождался. Как, впрочем, и многие исследователи деятельности разведгруппы «Рамзай», заброшенной в Японию задолго до начала Второй мировой войны.

Кто вы, Рихард Зорге? Как и почему оказались резидентом Разведуправления, не являясь офицером Красной Армии, не имя специального опыта проведения оперативных и разведывательных действий? Кто и когда привлек вас к этой непростой работе? Какие задачи были перед вами поставлены и насколько полно и квалифицированно вы их решили? Что привело вас к провалу? А, может быть, кто?

Афиша фильма Ива Чампи

Над этим размышляли японские, немецкие, американские, советские спецслужбы, и получали разные, порой взаимоисключающие ответы, не позволяющие поставить окончательную точку в «деле Зорге». Мы тоже не беремся, спустя много лет, обнаружить что-то новое в хитросплетении ходов «Рамзая» и в уловках Абвера, но попробуем напомнить (или впервые сообщить читателю) событийную канву этой захватывающей истории, чтобы пробудить исследовательский импульс у тех, кому интересна биография Отечества. С чего начнем? С начала.

«О нем нельзя думать, не видя его перед собой. Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот».

«Высокий стройный шатен с голубыми глазами. Всегда живой, энергичный. Блистал остроумием и эрудицией. Имел успех у женщин. Любил быструю езду на мотоцикле. Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем…»

«Он был жизнерадостным человеком, не дававшим трудностям одержать верх над собой. Его отличало тонкое чувство юмора, порой он становился несколько ироничным. В тех ролях, которые ему приходилось играть в процессе выполнения задания, он чувствовал себя на редкость уверенно».

Это словесный портрет Рихарда Зорге, написанный его соратниками в конце 30 годов.

А вот Зорге в юные годы. В детские. Это он — в кругу семьи. Немецкая семья в советском Азербайджане. Он здесь родился. В поселке Сабунчи, Бакинского уезда 4 октября 1895 года.

Рихард Зорге

Его отец, инженер Густав Вильгельм Рихарда Зорге, занимался нефтедобычей на фирме Нобеля на Бакинских промыслах.

Мать — вторая супруга Зорге-старшего, Нина Степановна Кобелева — русская, из семьи железнодорожного рабочего. В общем, нормальная интернациональная семья, ничего особенного. Но дальше начитается кое-что интересное.

Рихард Зорге и его семья

Двоюродный дед Рихарда — Фридрих Адольф Зорге — был одним из руководителей Первого Интернационала, секретарём самого Карла Маркса! Так что Рихард — просто генетический революционер. В краткой автобиографии в 1927 году он писал: «Семья моего отца является семьей потомственных интеллигентов и в то же время семьей со старыми революционными традициями. И мой родной дед, и оба моих двоюродных деда, в особенности Фридрих Адольф Зорге, были активными революционерами накануне, во время и после революции 1848 г.» Позднее, своим московским друзьям Зорге как-то шутливо заметил: «Вообще-то я могу считать себя азербайджанцем. Только вот беда — ни слова по-азербайджански не знаю».

Дом в Сабунчи

Надо заметить, что и с русским языком у Рихарда даже в зрелые годы были проблемы. Нет, говорить-то говорил. С акцентом. Но вот писать… Без акцента, но с большим трудом.

Причин для удивления нет: в первые три года жизни связно болтать, понятно, не умел, а в последующие было ни к чему. Во всяком случае, по-русски. В 1898 году семья переехала из России в Германию.

Опустим годы благополучного отрочества и вполне обеспеченной юности.

Рихард Зорге в Первую мировую войну

В октябре 1914 года, не окончив реального училища, Зорге добровольцем вступил в немецкую армию. Летом 1915 года в боях на германо-бельгийском фронте ранен под Ипром в первый раз. Во время лечения в берлинском лазарете сдал экзамен на аттестат зрелости. Получив звание ефрейтора, был направлен на Восток — в составе части для поддержки в Галиции австро-венгерских войск в боях против русской армии, однако не прошло и трёх недель, как получил осколочное ранение. Был произведён в унтер-офицеры и награждён Железным крестом II степени. В апреле 1917 года под Верденом был тяжело ранен разрывом снаряда (один осколок попал по пальцам руки, ещё два осколка — по ногам); трое суток провисел на колючей проволоке. В лазарете Кёнигсберга был прооперирован, в результате чего одна нога стала короче другой на несколько сантиметров.

Зорге на больничной койке

Хотя на этой фотографии дефекта не видно. Да и впоследствии инвалидность не мешала Рихарду пользоваться прелестями жизни.

В январе 1918 года был уволен с военной службы. На этом прикладное знакомство с фронтовыми действиями для Зорге завершилось.

«Мировая война… оказала глубочайшее влияние на всю мою жизнь, — писал он. — Думаю, что какое бы влияние я ни испытал со стороны других различных факторов, только из-за этой войны я стал коммунистом».

В 1917 году Зорге получил аттестат о среднем образовании, в 1918 — диплом императорского университета имени Фридриха Вильгельма в Берлине. После демобилизации поступил на факультет общественных наук Кильского университета. Когда в Гамбурге открылся университет, Зорге записался туда как соискатель учёной степени на факультет государства и права, с отличием выдержал экзамен и получил учёную степень доктора государства и права (в августе 1919 года получил степень по экономике в университете Гамбурга). Вот так! Но если вы думаете, что академическая ученость сразу прибавила Рихарду практического ума, то ошибаетесь.

Гамбургский университет. 1919 г.

Генетическая предрасположенность к коммунистическим идеям и антигосударственным акциям дала о себе знать в третьем поколении: минуя папу-инженера — к дедушке-революционеру, помощнику Карла Маркса.

В ноябре 1918 года в Киле, куда он переехал из Берлина, Зорге участвовал в матросском бунте, попытался помочь революции в Берлине, едва не погиб. Был выслан властями обратно в Киль, оттуда перебрался в Гамбург, где наряду с пропагандистской работой и переброской оружия, стал практиковать в качестве журналиста. Здесь, в одном из пионерских отрядов, произошла его встреча с будущим лидером КПГ Эрнстом Тельманом. В 1917–1919 годах член Независимой социал-демократической партии, с 1919 года член Коммунистической партии Германии.

С ноября 1920 по 1921 год редактировал партийную газету в Золингене. Был научным сотрудником Франкфуртского института социальных исследований, более известного как «Франкфуртская школа».

Вскоре после запрета деятельности Германской компартии в 1924 году Зорге с одобрения руководства по приглашению исполкома Коминтерна приехал в Москву.

Кто же пригласил в столицу молодого бунтаря с коммунистическими идеями?

Очень уважаемые люди — Мануильский, Пятницкий, Куусинен. Упоминания этих имен встречаются часто в работах Зорге.

А что из себя представлял Коминтерн и его руководство на момент встречи будущего шпиона № 1?

Высшим органом Коминтерна являлся Всемирный конгресс, соответствующий национальным партийным съездам и в принципе собиравшийся ежегодно. На этом конгрессе избирался Исполнительный комитет, соответствующий центральному комитету национальных партий, который, в свою очередь, назначал Президиум. Первым председателем организации и номинальным главой Коминтерна был Григорий Зиновьев. В 1926 году его сменил Николай Бухарин.

Первый Конгресс Коминтерна

Как любая организация, Коминтерн быстро «обрастал» всякого рода бюрократическими и управленческими структурами. Так, бюджет Коминтерна в 1922 году составлял 2,5 миллиона рублей золотом. Бюджет утвердили, но уже месяц спустя эту сумму потребовали увеличить до 3150600 рублей золотом. Видимо, не рассчитали растущие потребности. Средняя численность персонала Коминтерна — 300 тысяч человек! И львиную долю расходов по содержанию всего этого Правительства мировой революции несло советское государство. Вот где делали стремительные карьеры те, кто умел провозглашать нужные речи, хорошо ориентировался во всех течениях, они получали почёт, блага, «жирненькое» жалованье, сотрясали воздух, не принося никакой реальной пользы.

Секретариат Коминтерна, 1935 год

Отто Куусинен начинает работать в Коминтерне, готовя мировую революцию. Он прорабатывает рекомендации по организационному устройству и деятельности компартий вне России. Вместе с Дмитрием Мануильским и Осипом Пятницким он — один из трех главных руководителей Коминтерна, созданного в Москве именно как ведомство по проведению глобальной социалистической революции. То есть, своего рода «красной глобализации».

Не обессудьте, приходится употреблять современную лексику и опираться на очевидные политикоисторические факты. Просто так будет понятнее. Ну, идем дальше.

О. Куусинен имел дело с тем, что нынче называют «мировым масонством». Начало XX века — сложная эпоха. Масонство перерастает в нечто, более сложное и опасное — в сеть финансистов, мастеров манипуляций общественным сознанием, политиков и представителей спецслужб.

Куусинен становится организатором Коминтерна (КИ), ведомства мировой революции, работающего на средства России. В 1921 году Ленин одобряет устав КИ, написанный Куусиненом. Сам он входит в состав так называемой «узкой комиссии» Коминтерна, состоящей из трех человек. Куусинен отвечает за основные направления деятельности КИ, отслеживает политическое и экономическое развитие капиталистических стран. Осип Пятницкий курирует тайную и подрывную работу, финансы и кадры организации. Дмитрий Мануильский выступает «офицером связи» между КИ и Центральным комитетом ВКП(б). Куусинен крайне влиятелен в Интернациональной контрольной комиссии (ИКК), которая следит за работой иностранных компартий, в ряде случаев вызывая их руководителей в Москву для карательно-воспитательной работы.

«Святая святых» Коминтерна — Отдел международных связей (ОМС). Сеть его агентов-уполномоченных накинута на весь мир. Через ОМС идет финансовая помощь компартиям «друзей» на Западе, причем золото, бриллианты и валюта (ну не рублями же расплачивались в ресторанах Европы и Америки творцы мировой революции!) перевозятся дипломатическими курьерами СССР. Через ОМС организуются всяческие общества друзей Советского Союза за границей. Финансирование подпольной работы идет через официальные торговодипломатические представительства тогдашнего Советского Союза: «Амторг» в США и «Аркос» в Британии. ОМС фактически — звено, связующее Коминтерн с ГРУ Генштаба и с ГПУ/НКВД. В КИ работает отдел фабрикации документов, структуры пропаганды и агитации, отдел анализа зарубежной прессы и т. д.

То есть, перед нами — структура, которая использует ресурсы бедного, погруженного во множество проблем СССР 1920-х для обширной революционной деятельности по всему миру. Причем зачастую в ущерб той политике, что проводят государственные органы СССР. Они-то пытаются действительно развивать торгово-экономические отношения с другими странами — но раз за разом их попытки срываются из-за того, что в зарубежных представительствах и посольствах СССР орудуют агенты Коминтерна, прямо занимающиеся подрывной работой.

В 1928 году Хансом Эйслером был написан Гимн Коминтерна на немецком языке. Перевод на русский язык осуществил в 1929 году И.Л. Френкель. В припеве гимна повторялись слова: Наш лозунг — Всемирный Советский Союз!

Бюро агитации и пропаганды Коминтерна совместно с командованием Красной Армии подготовили и выпустили в 1928 году на немецком и в 1931 году на французском языках книгу «Вооружённое восстание», написанную, как своего рода учебно-методическое пособие по теории организации всякого рода общественных беспорядков с применением огнестрельных средств. Книга была выпущена под псевдонимом A. Neuberg, а реальными авторами были известные деятели международного революционного движения.

В своих воспоминаниях вторая жена Куусинена, Айно, пишет:

«Судя по всему) Отто мечтал покорить Финляндию. Однажды он мне признался, что хотел бы взять власть в Финляндии, а впоследствии стать «проконсулом» всей Скандинавии. А когда коммунизм победит во всей Европе, он снова вернется в Москву) и весь мир будет подчиняться его воле».

Каковы амбиции! Ясно, что они — не для внутрисемейного пользования.

Отто Куусинен и Георгий Димитров

Но для их воплощения необходимы ресурсы: деньги и люди! И первого, и второго нужно много. Причем, люди должны быть не просто биомассой, пусть даже готовой к самопожертвованию во имя так и не расшифрованных ими идеалов. Нужны такие, как Зорге — умные, бесстрашные и умелые. Без «бухгалтерских» аномалий сознания. Деньги за них посчитают в другом месте.

После 1923 года Отто Куусинен приходит к выводу: пришла пора готовить кадры для экспорта революции, причем заранее. По инициативе Куусинена в 1925 году в Москве открывается Ленинская школа. В нее набираются иностранные коммунисты и революционеры. Их учат не только теории марксизма-ленинизма, но и технологиям подготовки и проведения бунтов, забастовок и восстаний, навыкам подпольной работы, шифровальному делу.

Рихард и его молодая жена Кристина Герлах, как и все иностранные коммунисты, прибывшие в Москву, поселились в отеле «Люкс», который содержался административным аппаратом Коминтерна и находился под строгим надзором.

В 1925 году Зорге «без очереди» вступил в ВКП(б), получил гражданство Советского Союза и был принят на работу в аппарат Коминтерна, работал референтом информационного отдела, политическим и учёным секретарём организационного отдела Института марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б).

Статьи Зорге о проблемах революционного движения в США и Германии публиковались в журналах «Мировое хозяйство и мировая политика», «Большевик», «Коммунистический Интернационал», «Красный Интернационал профсоюзов».

По серьезным аналитическим материалам Зорге знали не только в СССР, но и за рубежом. Ну а чем еще занимался молодой революционер в стенах Коминтерна, можно только догадываться.

Анкета Зорге

Кристине московские прогулки быстро наскучили. В октябре 1926 года она решила уехать из Москвы, оставить мужа и вернуться в Германию. Ей выдали ее германский паспорт, и однажды поздно вечером Рихард Зорге проводил жену на железнодорожный вокзал.

В феврале 1927 года Зорге было приказано отправиться с миссией в Скандинавию под партийной кличкой «Иоганн». Это была общая операция, организованная Информационным отделом и Оргбюро. Его задачей было «заниматься разведывательной деятельностью в отношении скандинавских коммунистических партий, экономики этих стран и политических проблем, а также любых важных событий, которые могут произойти».

Согласно его отчету, летом 1927 года он встречался с руководителями Датской компартии, потом отправился в Швецию, где провел три месяца, изучая местные условия, консультируя Шведскую компартию по вопросам пропагандистской работы и создания партийных ячеек на предприятиях. По пути в Норвегию он остановился в Копенгагене, где занимался подобной работой и где пробыл до июня 1928 года, после чего вернулся в Берлин, чтобы «отправить множество отчетов».

Кай Мольтке, в то время член Датской коммунистической партии, писал:

«Умение Рихарда Зорге продумать все аспекты своей работы было необычайным. В его поведении не было ни намека на нелегальное положение или конспирацию. Во время своих визитов в трудные районы портов и фабрик Копенгагена он любил доказывать что «может выдуть пива не меньше, чем матрос, докер или цементник, или демонстрировал свою физическую силу как борец»».

Члены Шведской компартии уверяли, что Зорге вовсе и не был в Швеции в 1927 году. А записи немецкой полиции говорят, что д-р Рихард Зорге находился во Франкфурте между августом и октябрем 1927 года, а потом якобы убыл в Берлин.

Но и там, согласно другим источникам, его не было. Он находился в Калифорнии и недолго работал там на киностудии. Единственное, в чем он признался, так это в том, что он посещал Соединенные Штаты, но по пути в Японию… в 1933 году.

Впрочем, эти таинственные перемещения Зорге с посещением разбросанных по всему свету стран могут нас интересовать лишь с точки зрения финансовых затрат советской казны на нужды Коминтерна.

А этот аспект, похоже, в немалой степени беспокоил и самого разведчика.

«После того, как я узнал, что у вас некоторые удивляются, что я в течение шести недель уже потратил двести долларов, а некоторые удивляются еще больше тому, что я к настоящему времени потратил почти пятьсот, я всем им рекомендую хорошенько посмотреть отчет. Вы можете убедиться, что я указал там лишь деньги, потраченные на билеты, и зарплату) а не для телеграмм и прочих нужд\ средства на которые, по правилам, я мог бы указать в отчете. /\алее, должен сказать, что одно путешествие от Москвы до Осло через Берлин, как и путешествие от Осло до Берлина и обратно… к сожалению, оба путешествия стоили свыше ста долларов. Если в итоге кто-то имеет что-то против моей поездки из Москвы в Осло, то этим людям следовало бы подумать об этом заранее…»

И здесь Рихард прав. Ну не стоять же ему с протянутой рукой у входа в Фрогнерпарк в Осло и просить пару крон на телеграмму в Коминтерн.

В декабре 1928 года некто Б. Васильев пишет: «Ни мне, ни т. Сирола (Уполномоченный Секретариата ИККИ) неизвестны и поэтому непонятны планы путешествий т. 3. В свое время было условлено, что он должен работать в Норвегии, можно согласиться, чтобы он время от времени наезжал в /\анию и, может, даже Швецию, но на ближайшие месяцы такие поездки, по-моему, не нужны… Т. Зорге, по-моему, должен ехать в Норвегию и там остаться, как было условлено.

Что касается предложения о его поездке в Англию, я высказываюсь против. Он слишком слаб для Англии и не сможет удержаться, чтобы не вмешиваться в политические дела. Для Англии это совершенно неприемлемо».

Рекомендация с подписью Мануильского

Тем не менее, в Англию он поехал, «ввязался в политические дела» и даже, вроде бы, был арестован. Нетрудно догадаться, что работник с подобным уровнем самомнения, дисциплины, да еще вдобавок склонный постоянно вступать в пререкания, очень скоро «достал» руководство ОМС. Его пытаются отозвать в Москву, отправив работать в экономическую комиссию, а затем секретарем Мануильского, но он все равно каким-то образом оказывается в Берлине. Однако, предчувствуя свою судьбу, Рихард уже ищет для себя новое место работы. И вот тут очень кстати оказывается знакомство с Басовым, с которым, по некоторым данным, Зорге свела Кристина. К тому моменту, когда его «вычищают» из Коминтерна, уже готово альтернативное место работы.

К 1928 году Сталин окончательно победил в борьбе за власть, и в июле в Москве собрался Всемирный конгресс Коминтерна — впервые с 1924 года. Отныне Сталин контролировал не только советскую государственную машину.

Иосиф Аронович Пятницкий

Как писал Зорге, «надежды на грядущую мировую революцию были отложены». Сталин был готов отказаться от планирования мирового революционного движения и сконцентрироваться на строительстве «социализма в одной стране».

«В действительности произошел сдвиг центра тяжести: от Коминтерна к Советскому Союзу. Пятницкий был согласен, что, возможно, я не гожусь для партийной работы, что скорая мировая революция — не более чем иллюзия, и что мы должны сосредоточиться на защите Советского Союза. Вот почему я покинул Коминтерн».

После кризиса 1929 года и установления абсолютного сталинского контроля над советским правительственным аппаратом, службы безопасности усилили свое проникновение в администрацию Коминтерна, начавшееся в апреле 1925 года, и было бы вполне логичным, если бы именно организация Пятницкого стала их первой мишенью. Независимо от мотивов, переход Зорге в разведку Красной Армии вполне мог быть инициирован самим Пятницким или произошел благодаря его связям и с его помощью.

Хотя есть и другая, более убедительная версия. О ней — в следующей главе.

Поезд идет на Восток

После тщательно спланированной технической подготовки Зорге должен был получить задание и отправиться на выполнение новой и особо трудной миссии под непосредственным контролем 4-го Управления в Китай. Миссия эта должна была стать частью масштабной разведывательной операции на Дальнем Востоке.

Но прежние друзья и соратники по Коминтерну не оставляли без внимания своего немецкого товарища.

«У меня были личные беседы с Пятницким и Куусиненом об этом прожекте». Он также встречался и с Мануильским. «Эти коминтерновские руководители были моими старыми знакомыми и личными друзьями в течение долгого времени». А шпионская деятельность Зорге на Дальнем Востоке была в некотором смысле совершенно новой и «вызывала особый интерес моих старых друзей».

В этом здании располагался Исполком Коминтерна

4-е Управление Красной Армии подчинялось через Информационный отдел (в 1930–1934 — Секретный отдел, а после 1934 — Особый отдел) Центральному Комитету советской компартии, являясь одной из шести секций советской военной разведки, и его первейшей задачей было создание сети агентуры, шпионских групп и связей за пределами Советского Союза. Управление имело собственную школу для обучения шифровальщиков, радистов и диверсантов, независимую от других советских агентств, в частности, от Коминтерна и ГПУ. Однако в практике решения кадровых и учебных вопросов не было ничего необычного.

Генерал Ян Карлович Берзин, начальник 4-го Управления, был легендарной личностью революции.

Ян Берзин и Филипп Голиков

У Берзина, вероятно, водилось досье на Зорге, начатое еще в бытность последнего в Германии и уж, конечно, с момента его прибытия в Москву. Опыт Зорге в качестве журналиста представлял особый интерес для 4-го Управления как отличное прикрытие для операций за границей и необходимое дополнение для политического наблюдателя. Его бесспорный и разнообразный военный опыт, возможно, имел еще большее значение.

Однако это лишь на первый взгляд. Дело в том, что одни из разведчиков-коминтерновцев некоторое время жили в СССР, как Леопольд Треппер или Шандор Радо, занимаясь здесь какими-то своими делами, другие приезжали учиться, как Иоганн Венцель, третьи никогда в Союзе не бывали. У себя на родине они либо находились на нелегальном положении, либо выходили из рядов компартий, маскируясь под добропорядочных обывателей. Да, они имели отношение к Коминтерну, но среди них не было функционеров центрального аппарата. Инструктор Коминтерна, который разъезжает по Европе, решая разнообразные вопросы подведомственных компартий — это далеко не маленький человек, и привлекать такого на работу в качестве простого агента, и направлять в очень сложный регион — явный мезальянс для привлекаемого. Такие люди, несмотря на конспирацию, все равно маячили на виду у полиции, так что Зорге был засвечен не только в своей бурной молодости, но и в конце 20-х годов в качестве деятеля Коммунистического Интернационала чуть ли не на каждом людном перекрестке европейских столиц. И посылать его в страну, где принадлежность к компартии каралась смертью, было непростительной авантюрой.

Тем более трудно представить, что эта идея принадлежала Яну Берзину — человеку, который любил и лелеял своих нелегалов, выращивал их как цветы и, сам в молодости приговоренный к смерти, придавал огромное значение безопасности и конспирации.

И во имя чего гнать-то парня на край земли? Ладно бы министр внутренних дел Китая был женат на сестре Зорге или у него там были бы какие-то другие совершенно исключительные возможности. Но ведь его посылали в Китай с журналистским удостоверением, можно сказать, просто «на авось», он должен был начать работу с чистого листа. Да, он умен и обаятелен, да, хорошо разбирается в политике — но нет ни малейшей гарантии, что у него вообще что-то получится. Так что мало того, что риск был велик, он еще и не был оправдан, и трудно представить, чтобы Берзин ради такого сомнительного результата взял на себя подобную ответственность.

Неожиданное подтверждение этого сомнения нашлось среди недавно опубликованных документов. 9 сентября 1929 года резидент в Германии К. Басов (Ян Аболтынь) сообщает в Центр:

«Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как он не получал никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег… Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некоторых здешних издательств поручения по научной работе…»

Из Центра ответили:

«Зорге, по сообщению его хозяина, должен приехать в ближайшее время сюда. По приезде пускай зайдет к нам, мы лично с ним переговорим…»

Басов снова пишет в Центр:

«Зорге получил телеграмму) в которой разрешают ему поехать в Москву для переговоров. Причем обратно он должен вернуться за свой счет. Как вид-но, хотят уволить его. Он зайдет к Вам и поставит вопрос о переходе на работу к нам. Я наводил справки — чем вызвано такое поведение в Коминтерне по отношению к нему. Получил некоторые намеки, что он замешан в правую оппозицию. Но все-таки, знающие его товарищи отзываются о нем очень хорошо. Если Вы возьмете его, то самое целесообразное будет послать в Китай…»

В Центре решили, что Зорге им подходит. И даже адрес первой командировки ему подобрали. Китай.

Задание Зорге окончательно обрело форму после серии инструктажей. Все связи с недавним прошлым были оборваны. Он получил в 4-м Управлении новую кличку «Рамзай».

Перед Зорге, в сущности, стояла задача как перед политически и экономически опытным наблюдателем — подробно изучать ресурсы и политику правительства Чан-Кайши. На основании этих данных советские власти смогли бы лучше оценить баланс сил в Китае между Чаном и коммунистами. 4-е Управление явно не имело в Китае никаких источников разведанных о Нанкинском правительстве. Действительно, есть свидетельства, показывающие, что сеть советских связников и агентов совершенно развалилась и что миссия Зорге была частью общей попытки восстановить утраченные связи в Китае.

Чан-Кайши

У СССР наладилось сотрудничество с националистической партией Гоминьдан, выступавшей за объединение страны и превращение ее в демократическую республику. В Гуанчжоу (провинция Гуандун) было сформировано гоминьдановское правительство во главе с одним из лидеров первой буржуазнодемократической революции 1911–1913 годов Сунь Ятсеном. Попытки данного правительства получить международное признание не удались, и тогда Сунь Ятсен в 1923 году договорился о сотрудничестве с Советским Союзом. В Южный Китай зачастили советники, самым заметным из которых был представитель Коминтерна Михаил Бородин (Грузенберг).

Михаил Маркович Бородин (Грузенберг) в Китае, 1920-е гг.

Ему удалось объединить в единый фронт Гоминьдан и созданную в 1921 году Коммунистическую партию Китая. Один из ближайших сторонников Сунь Ятсена, Чан Кайши, был даже направлен в Москву на военные и политические курсы. Знали бы, кого учат — устроили бы ему в Москве автомобильную катастрофу или другой какой несчастный случай! Впрочем, примерно в это же время на аэродроме под Липецком повышали квалификацию молодые асы «Люфтваффе», а где-то в районе Казани в числе слушателей курсов «Кама» числился будущий мастер танковых ударов Хайнц Гудериан…

Коминтерн, как водится, тут же увидел в китайских событиях долгожданную революцию и радостно кинулся помогать. После провала с «германским красным октябрем» все, кто со дня на день ожидал «мировой революции», — и в Коминтерне, и в советском правительстве — основную ставку сделали на Китай. По их прогнозам, эти волнения должны были перерасти из антифеодального и национально-освободительного движения в революцию по типу российской, и в перспективе привести к построению социализма. В СССР отношение к этим раскладкам было неоднозначное. Категорическими противниками курса на «перерастание» были нарком иностранных дел Максим Литвинов, полпред в Японии Виктор Копи и некоторые другие. Зато рьяными сторонниками китайской революции оказались руководитель группы советских политических советников в Китае Михаил Бородин (Грузенберг) и полпред в Китае Лев Карахан (Караханян). В этом-то была и беда: находясь далеко от Москвы, эти люди не очень-то спрашивали санкции на то, что делают. Именно Бородин в первую очередь всячески стимулировал подготовку вооруженного восстания, в ходе которого предполагалось создать китайскую Красную армию и провозгласить революционное правительство. Против этой идеи выступили даже военные советники, которые никогда не отличались недостатком радикализма, однако Бородину удалось убедить Сталина, и план был принят. Приступили к воплощению очередного бредового замысла, попутно решая вполне прагматические и перспективные задачи.

4-е Управление намерено было восстановить свою сеть военной разведки и для этой цели, а также для того, чтобы уладить техническую сторону новой шпионской группы, базирующейся в Шанхае, и был назначен опытный агент, который должен был возглавить китайскую миссию, став непосредственным начальником Зорге.

Человек этот известен лишь по своей кличке «Алекс», и Зорге просто упоминает о нем, как «о старом ветеране 4-го Управления». Этот человек был завербован Боровичем в Берлине и, как и Борович, был поляком.

К миссии «Рамзая» должен был присоединиться и радист для поддержания радиосвязи. При 4-м Управлении была своя радиошкола, но Зорге не бывал в ней, поскольку человек, назначенный в его группу, встречался с ним в Берлине. Зорге называл его Вейнгартеном или «Вейнгартом».

Теперь оставалось лишь подобрать «крышу» для самого Зорге. Он должен был выехать из Советского Союза по своему подлинному паспорту выданному на его имя германским правительством. В графе «род занятий» в паспорте значилось «журналист». В ноябре 1929 года он выехал из Москвы в Берлин — ибо именно здесь начиналась первая стадия его путешествия на Дальний Восток. В Берлине он подписал два контракта, которые обеспечивали ему прикрытие в качестве свободного журналиста. Одно соглашение было заключено с издательским домом, издававшим социологический журнал. Другое — с сельскохозяйственной газетой — «Getreide Zeitung». Зорге планировал изучать сельское хозяйство Китая и надеялся использовать свои статьи для сельскохозяйственной газеты в качестве материала для книги. Через редактора этой газеты д-ра Юстуса Шлосса, который был другом Феликса Вейля, патрона Франкфуртского института общественных исследований, где Зорге работал в 1924 году, он получил рекомендательное письмо от Департамента прессы германского МИДа, датированное 28 ноября 1929 года, к германскому генеральному консулу в Шанхае.

Зорге покинул Берлин и отправился один через Париж в Марсель. Здесь к нему присоединился «Алекс», и уже вдвоем они сели на японский корабль. Радист Вейнгартен, находившийся по заданию 4-го Управления в Германии, сел на пароход еще в Гамбурге. Воя эта компания через Суэц, Коломбо и Гонконг направилась в Шанхай, где и сошла на берег в январе 1930 года.

Город Шанхай — главный порт, обслуживающий долину реки Янцзы, промышленный центр Китая, в 1930 году был поделен на собственно китайский город, Международный сеттльмент, управляемый как экстерриториальный анклав Муниципальным советом, избранным Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Японией и охраняемый полицией этих стран, и отдельную французскую концессию. Это был город ярких контрастов и смешанной юрисдикции.

Шанхай, 1930-е гг.

10 января 1930 года два германских гражданина прибыли в Шанхай на японском судне. Они путешествовали по подлинным паспортам, выданным на их настоящие имена. Это были д-р Рихард Зорге и м-р Вейнгартен. Об их прибытии немедленно стало известно шанхайской городской полиции, которая, однако, не сразу узнала о существовании еще и третьего человека, руководителя всей компании. И надо признать, что и по сей день его настоящее имя так и не установлено.

«Алекс», старший в группе, должен был принять дела у людей из Красной Армии, действовавших в Шанхае, и с помощью Вейнгартена — специалиста по радио, восстановить регулярную радиосвязь с Россией, прерванную совсем недавно. И хотя шанхайская полиция довольно быстро отнесла Зорге и Вейнгартена к числу вероятных советских агентов, однако истинные задачи китайской миссии 4-го Управления так никогда и не были установлены.

Первое, что Зорге сделал, — нанес визит в Германское генеральное консульство в Шанхае, о чем гласит запись от 17 января, — ровно через неделю после прибытия в Китай. В консульстве он представил рекомендательное письмо от департамента прессы германского МИДа в Берлине, датированное 28 ноября 1929 года и написанное в качестве рекомендации редактором немецкой сельскохозяйственной газеты д-ром Юстусом Шлоссом, который пользовался поддержкой германского министерства продовольствия и сельского хозяйства.

Зорге объяснил сотрудникам германского консульства, что желал бы изучать сельскохозяйственные условия Китая, чтобы написать серию статей для газеты д-ра Шлосса. Его приняли без вопросов и снабдили несколькими рекомендациями на имя ведущих немецких бизнесменов в Шанхае, а также к другим консульским властям в Китае.

9 мая 1930 года, как записано в архивах шанхайской муниципальной полиции, Зорге выехал в Кантон, где пробыл шесть месяцев. Жил он все это время в международном сеттльменте, в меблированных комнатах, содержавшихся какой-то датчанкой, и беспрепятственно расширял свои познания Китая. Из Кантона он совершал многочисленные «исследовательские поездки» в южные районы страны, а также устанавливал контакты в городе, подобно шанхайским. Посетив германское консульство, он получил возможность войти в среду немецкой общины, а рекомендательные письма генерального консула оказались для него весьма полезными.

Хотя бездну сведений можно было получить просто-напросто за коктейлями в иностранных клубах. Газеты сеттльментов и концессий печатали любую информацию, попадавшую к ним в руки, в том числе и секретную: «белых людей» нисколько не волновали проблемы безопасности какой-то там азиатской страны. Кроме того, имелось множество бюро, успешно торговавших любыми информационными материалами. Коррупция в китайской администрации, полиции и армии достигала колоссальных масштабов, а основная масса населения жила чрезвычайно бедно и за очень небольшую мзду была готова на все. Как говорится, за ваши деньги — любой каприз…

Вот, например, Христофор Салнынь, «главный диверсант Разведупра», в конце 1927 года легализовался в Шанхае под именем Христофора Лауберга, американца. Его группа должна была снабжать оружием боевые группы компартии Китая. Помощником Салныня был другой старый и опытный сотрудник разведки, болгарин Иван Винаров. Для прикрытия они организовали крупную экспортно-импортную торговую фирму с множеством филиалов в различных городах. Филиалы эти занимались и торговлей, и разведкой, и поставками оружия. К началу 1929 года резидентура включала в сферу своих действий и Харбин — там прикрытием служила консервная фабрика. Оружие Салнынь и Винаров закупали за границей на деньги, вырученные от продажи китайских товаров. Разведка приобретала черты коммерческого предприятия, приносящего неплохие прибыли!

Вот примерно в такой деловой и многообещающей атмосфере оказались советско-германские путешественники со шпионскими наклонностями.

«Рихард предпочитал носить удобные спортивные костюмы с брюками гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что ее название еще можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска — нет. Если он бывал в кругу немцев — военных или штатских) — это были, как правило, «Дойче гетрайде-цайтунг» или «Франкфуртер цайтунг», в англо-американской компании — лондонская «Таймс». Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, неистовым репортером». Ради нескольких отрывочных сведений ему приходилось иногда проводить целые ночи в таких нанкинских увеселительных заведениях) как «Клабхауз», «Интернэшнл клав» или «Ротари клаб», накачивать вином своих собеседников) развязывая им таким образом языки. При этом он всегда знал о тех, с кем говорил) больше, чем они о нем. Еще во время своего пребывания в Германии) например) он собрал персональные данные главным образом тех военных советников) у которых можно было предположить в дальнейшем наилучшую осведомленность; эти данные давали ему возможность в итоге в дружеской беседе выпотрошить их, как жирного рождественского гуся» — вспоминал его радист.

Он с удовольствием занимался «разведкой» подобного рода: ходил по кабакам, много пил и много говорил — правда, надо отдать ему должное, никогда не говорил лишнего! — время от времени в пьяном виде ввязывался в драки, иной раз позволял себе и более отчаянные и опасные авантюры.

Христофор Салнынь — боевик, диверсант и коммерсант

Так, например, им понадобилось достать код китайской правительственной связи. У радиста, который большую часть времени все равно сидел без дела и слушал чехарду в эфире, родилась идея: почему бы не заняться радиоперехватом? Естественно, то, что передавалось открытым текстом, их не интересовало. Значит, надо доставать шифры и коды, хорошо бы правительственные или армейские.

За два месяца Зорге выяснил, что основной полк связи войск Чан Кайши базируется в Синьцзяне и что кодированием занимается немецкий офицер-связник по фамилии Штёльцнер. Зорге поехал в Синьцзян и вернулся невероятно уставший и без результата. Доступа к немцу не было никакого. Рихард и вообще-то тяжело переживал неудачи, а тут впал в полное расстройство и на предложение посоветоваться с китайцем Цзяном, прибившемся к их компании в силу увлечения марксизмом, только махнул рукой.

И все же выход нашел как раз хитроумный китаец Цзян. У Штёльцнера была жена-китаянка, которая, как хозяйка, имела доступ во все помещения в доме, в том числе и в кабинет, куда не допускались остальные слуги. К обязанностям супруги она относилась по-китайски: чтобы сохранить расположение мужа, жена должна быть всегда красивой. Поэтому она регулярно ездила в Шанхай за дорогим бельем, шелковыми платьями и духами. Однако оплачивать покупки приходилось мужу, которому это совсем не нравилось. Такая вот проблема, особенно с духами сложно, ведь женщина должна хорошо пахнуть, а муж никак не может понять особой прелести дорогих французских духов…

В парфюмерной лавке и нашли общий интерес Цзян и очаровательная китаянка. Дальше уже пошли чисто технические тонкости. Джон, фотограф группы, сконструировал специальный фотоаппарат, намертво закрепив диафрагму и выдержку, а в качестве фиксатора расстояния до объекта съемки привязал к аппарату свинцовый шарик на шнурке. Теперь все было проще простого: положить бумагу под настольную лампу, с помощью шарика установить расстояние, снять, передвинуть кадр. Все. Ей дали аппарат и несколько десятков флаконов духов.

Естественно, читать китаянка не умела. Она некритически переснимала все бумаги на столе мужа. Чего там только не было: письма, страницы книг, инструкции, просто изрисованные листки. Но среди всего этого бедлама разведчикам досталось несколько армейских кодов и система их изменений, а также список телефонных номеров всех немецких военных советников.

Вот так и приобретался опыт вербовки ничего не подозревающей агентуры.

В середине ноября «Рамзай» получил известие от «друзей», что его присутствие настоятельно необходимо в Шанхае, и, таким образом, первый период ученичества для него закончился.

В Шанхае Зорге и его коллег ждал еще один будущий соратник — второй (а потом и первый) радист группы Макс Клаузен.

Вся предшествующая карьера Клаузена может служить классическим примером вербовки целой группы техников, отобранных по тайным каналам Коминтерна для военной и политической разведки. От сетей связи, которые эти люди были обучены создавать, зависело функционирование всей системы советского шпионажа.

Макс Клаузен и его жена Анна

В сентябре 1928 года, после нескольких месяцев тщательного наблюдения за объектом, на Макса вышел агент советской военной разведки «Георг» и спросил, имея в виду его прежний опыт в радиосвязи, не хотел бы он отправиться в Москву «поработать на разведывательную организацию». Клаузен принял предложение «Георга» и выехал из Берлина с билетом первого класса в кармане и томиком Томаса Манна в багаже. Ему было сказано: «Место вашего назначения — в этой книге». Простой буквенный код внутри романа, будучи расшифрованным, давал адрес в Москве.

По прибытии в Москву Клаузена встретили и отвезли в здание 4-го Управления Генерального штаба Красной Армии. Так он оказался завербован непосредственно советской военной разведкой.

После нескольких месяцев интенсивного обучения в радиошколе Красной Армии Клаузена отправили в Шанхай, где он и должен был присоединиться к «Джиму»-Зорге.

В июле 1929 года, после того как была установлена связь между Шанхаем и Владивостоком, Клаузен получил указание от своего руководителя отправиться в Харбин, чтобы там смонтировать другую радиостанцию, которой должна будет пользоваться группа Красной Армии в Маньчжурии. Весь его радиоинструмент любезно и незаметно перевез для него французский дипломат. Условия для деятельности в Харбине были существенно осложнены бдительностью местной китайской полиции. Китайско-советские отношения на границе обострились, и налеты китайской полиции на советское консульство в апреле этого года служили постоянным предостережением.

Одним из источников информации для группы оказался американский вице-консул Лиллестром, и именно в его доме Клаузен и установил радиопередатчик. Но ненадолго.

Вскоре Макс получил указания осесть в Шанхае и подыскать себе жилье. Он снял однокомнатную квартиру на первом этаже дома в районе Хонкей. Однако было трудно вести радиопередачи без внешней антенны, и, проведя небольшое расследование, Клаузен обнаружил, что в мансарде над ним живет финская леди. Он предложил ей поменяться квартирами, но леди отказалась. Возникло легкое неудовольствие с обеих сторон. Тогда Зорге предложил Клаузену оплачивать разницу в стоимости аренды этих двух квартир, после чего леди согласилась на обмен. А вскоре Клаузен и его соседка стали часто встречаться.

Эту финскую леди звали Анна Валлениус, она эмигрировала из Советской России то ли по бытовым, то ли по политическим мотивам. Была она вдовой торговца также финского происхождения, за которого вышла замуж в маленьком городке Семипалатинске в Казахстане, когда было ей всего шестнадцать лет. Когда началась революция, они сбежали вместе с мужем и осели в Шанхае, где муж и умер в 1927 году. Одиночество сблизило Анну с веселым и добродушным соседом по этому грязному и мрачному дому. Любовная история развивалась по своим законам, и вскоре

Клаузен вынужден был решать с самим Зорге вопрос, не повлияет ли подобное общение на безопасность группы. Однажды вечером Клаузен пригласил Анну в танцзал, где познакомил с Зорге. Зорге предупредил его: «Все в порядке, ты можешь жениться на ней, но будь осторожен в отношении нашей секретной работы. Если твоя женитьба будет угрожать нашей безопасности, ты будешь отозван в Москву».

Так или иначе, но Макс и Анна поселились вместе в ее первоначальной квартире в мансарде и стали вести совместное хозяйство.

Настала пора представить еще одну даму, появившуюся в окружении разведгруппы «Рамзай». Среди европейских журналистов, работавших в Китае в то время, была и Агнес Смедли, хорошо известная представительница американских левых, официально аккредитованная в качестве корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг» в Шанхае. Она без устали сражалась по всему миру — бунтарь, ищущий дела, боец, никогда не прекращавший готовить себя для грядущей битвы, а также своего рода воплощение обиды, негодования и крушения иллюзий.

В мае 1929 года мисс Смедли прибыла в Шанхай по фальшивому американскому паспорту и тут же вызвала стойкое подозрение по отношению к себе со стороны муниципальной полиции. Она сразу же стала знаменитой в прогрессивных кругах европейской колонии, этого маленького мира моральных и политических беженцев, изгнанников, существовавших в стороне от респектабельной деловой общины: мира писателей и журналистов, ожидавших Великой китайской революции как освобождения от гнетущего их чувства личных крушений и как вознаграждения за пережитый крах миража революции на Западе.

Агнесс Смедли, Китай

Подобный круг людей привлек пристальное внимание Зорге, когда он принялся создавать свои каналы получения информации. Мисс Смедли сыграла роль рекомендательного письма, и небольшая группа китайских «помощников и поддерживающих» была, со всеми предосторожностями, наконец создана.

За несколько месяцев до этого Агнес познакомилась с японским журналистом по имени Одзаки Хоцуми, китайским корреспондентом ведущей японской газеты «Асахи» из города Осака.

Хоцуми Одзаки

Связь Одзаки с мисс Смедли крепла в постоянном общении и обмене мыслями, и информацией к их обоюдной пользе — как профессиональной, так и, похоже, иной. Обычно они встречались в вестибюле «Палас-отеля» или у нее на квартире, и Одзаки снабжал ее новостями о деятельности Нанкинского правительства Чан Кайши, а также о ситуации в Японии.

Как далеко зашли эти контакты и перешли ли они границы профессиональной журналистской деятельности — остается неясным. Да мы и не ищем дверной глазок, через который взгляд на мир обретает дополнительные очертания и краски.

Хотя порой стоит отвлечься от почти канонического стиля нашего повествования и предложить читателю несколько строк, которые его развлекут.

Благодаря контактам с А. Смедли Рихард Зорге стал членом Китайского автомобильного клуба, президентом которого был азартный автомобилист Чан Кайши. Рассказывали, что именно через этот клуб страстный любитель автоспорта, предпочитавший, правда, мотоциклы, Зорге познакомился с Чан Кайши. Он стал принимать участие в состязаниях автомобилистов. Однажды во время гонок он сумел выжать из своей скромной спортивной машины все, на что она была способна, и, приближаясь к финишу, обогнал роскошный американский автомобиль президента клуба.

«Лицо Чан Кайши исказилось от гнева — он всегда выходил победителем. Да и кто бы осмелился обогнать генералиссимуса! — излагали это событие биографы Зорге С. Голяков и И. Ильинский. — Рихард гнал свою машину на полкузова впереди Чан Кайши. Лишь у самого финиша он смирил азарт спортсмена — сбросил газ. Машина Чан Кайши первой пересекла заветную линию. Генералиссимус сиял. Он подошел к Зорге, пожал руку достойному сопернику поинтересовался, кто он и откуда. Отныне Зорге мог надеяться на благосклонность Чан Кайши». Впрочем, не только поэтому.

Помимо профессионализма и энергии, Агнес Смедли сопутствовало еще и везение. Она сумела подружиться с вдовой Сунь Ятсена Сун Цинлин. Эта женщина происходила из семьи китайского банкира, ее сестра была женой самого Чан Кайши, муж другой сестры занимал должность министра промышленности, торговли и сельского хозяйства, родной брат был министром финансов в Нанкине. Сам Чан Кайши не питал теплых чувств к своей родственнице, однако между сестрами отношения были хорошими. Используя связи Сун Цинлин, Агнес имела самые точные данные о китайской экономике, госбюджете и многие другие достаточно секретные сведения, а также знала «тайны двора», сплетни и прочие крайне полезные вещи.

Где-то в ноябре 1930 года в офисе Одзаки появился японец, живущий в Китае, по имени Кито Гиничи, и сказал, что он только что прибыл из Соединенных Штатов через Индокитай. Спустя некоторое время Кито предложил Одзаки познакомить его с «блестящим американским репортером» по имени «Джонсон». Кто он? Он «хороший человек».

Осторожный Одзаки произнес это имя в разговоре со Смедли.

Через несколько дней мисс Смедли сообщила Одзаки, что «Джонсон» действительно «хороший человек», и сама представила ему Одзаки в китайском ресторане на Нанкин-роуд. Атмосфера встречи отличалась непосредственностью и взаимным доверием. В конце разговора «Джонсон» попросил Одзаки снабжать его подробностями о внутренней ситуации в Китае и японской политике в отношении различных политических групп. То, что «Джонсон» был на самом деле Рихардом Зорге, оставалось неизвестным Одзаки в течение нескольких лет, хотя эти двое впоследствии встречались, по крайней мере, раз в месяц на квартире мисс Смедли или в китайских ресторанах где-нибудь за городом.

Зорге нашел своего самого ценного сотрудника, «первого и самого важного помощника».

Одзаки часто посещал собрания ячейки внутри Восточно-Азиатской школы режиссуры, и на одном из них познакомился с японским журналистом по имени Каваи Текиши, приехавшим в Пекин в 1926 году и ныне работавшим в газете «Шанхай Уикли».

Японское вторжение в Маньчжурию в сентябре 1931 года изменило декорации на дальневосточной политической сцене. Станет ли этот «инцидент» прелюдией к дальнейшему продвижению Японии в провинции Северного Китая? Как скажется японская агрессия на судьбе борющихся политических сил в других частях китайской земли? И, самое главное, каков риск начала русско-японской войны? Как однажды сказал Зорге Клаузену в Шанхае, «японская армия захватила Мукден, что осложняет нашу работу в Китае».

«Зорге, Смедли и я обсуждали все эти события», — позднее говорил Одзаки. Потом он привлек Каваи. Встреча состоялась в одном из излюбленных мест — в китайском ресторане на Нанкин-роуд. Одзаки выступал в качестве переводчика, и он же, вероятно, подготовил Каваи для интервью. Зорге попросил Каваи совершить поездку на север Китая и в Маньчжурию, чтобы ответить на четыре вопроса: как идет становление нового «независимого», контролируемого японцами государства Маньчжоу-Го; какова позиция, занятая после маньчжурского инцидента полуавтономным японским гарнизоном, расположенным в этом районе и известным как Квантунская армия; какова политическая реакция «белых» русских, мусульманских и монгольских меньшинств; и, самое главное, умонастроения в этом северном пограничном районе по отношению к Советскому Союзу.

Когда Каваи вернулся из этой поездки, потребовалось несколько встреч, чтобы прочитать его письменный отчет, причем одна из этих встреч состоялась на квартире мисс Смедли. Зорге никогда не задавал уточняющих вопросов о деталях, не был дотошен в мелочах, но желал услышать впечатления Каваи о ситуации в целом. «У меня есть и другие источники», — говорил он. Вскоре Каваи был арестован японской полицией в Шанхае, которая допрашивала его, но потерпела неудачу в попытках раскрыть его подпольную деятельность. Через три недели он был освобожден.

Сражение, разразившееся в Шанхае 28 января 1932 года между японским военно-морским гарнизоном и 19-й китайской пехотной армией, обнаружило в драматической и концентрированной форме силу и слабость нанкинского режима, отношение британского и американского правительств к Чан Кайши, а также цели и задачи экспансионистской политики Японии в отношении Китая — той самой главной мишени Зорге, на которую ему указали в Москве.

Как писал сам Зорге:

«Начало сражения в Шанхае в 1932 году отметило новую тенденцию в политике японской дипломатии, хотя, конечно, в то время мы не знали определенно, была ли это просто случайная стычка или же это была японская попытка захватить Китай вслед за приобретением Маньчжурии. Было также невозможно сказать, двинется ли Япония на север, по направлению к Сибири, или же на юг, в Китай. Моя работа стала намного более важной после «шанхайского инцидента». Мне пришлось вскрывать истинные намерения Японии и подробно изучать боевые приемы японской армии на примере сражения в Шанхае.

…Я видел китайские оборонительные позиции, и я видел также и японские ВВС, и морской флот в действии. Китайские солдаты были очень молоды, но весьма дисциплинированны, хотя большинство из них были вооружены одними гранатами».

В волнении, с ностальгией по окопам, сам Зорге передавал гранаты китайским солдатам. Он сам наблюдал за сражениями, которые велись в разных районах города, а затем получил еще и информацию о японской боевой тактике от немецких военных советников, прикомандированных к китайским войскам.

Относительно главного направления японской политики Зорге получил «весьма полезную информацию» от Одзаки, который сразу же после инцидента написал специальный отчет, в основу которого были положены интервью с японским военным атташе, служившим в японском консульстве в Шанхае.

На японцев произвела большое впечатление реакция китайцев на инцидент. За инцидентом последовало создание нового коалиционного правительства в Нанкине, а также значительно расширилась и укрепилась база режима Чан Кайши, о чем Одзаки также удалось узнать достаточно подробно.

Все эти данные послужили основанием для подробного отчета, который Зорге сам написал и отправил в Харбин весной 1932 года для дальнейшей передачи в Москву. Информация, изложенная в отчете, представляла для России особый интерес. Советская политика в отношении Китая зависела от оценки относительной силы Чана и коммунистов, и если, анализируя «шанхайский инцидент», можно было бы сделать вывод, что Чан в состоянии возглавить сопротивление японскому проникновению на китайскую территорию, то в таком случае отношение Советов к Китайской коммунистической партии выглядело бы несколько неискренним.

Главным достижением Зорге в Китае стало снабжение Москвы жизненно важной информацией, «которая помогла определить политику Коминтерна по отношению к Китайской коммунистической партии».

Кроме китайских и японских информаторов, Зорге в своей деятельности полагался также и на европейские источники информации. Это были, главным образом, немецкие бизнесмены, сотрудники консульств, члены группы военных советников в Нанкине. Но общение с ними ни в ком случае не подразумевало попытку вербовки агентов — источники эти были обычными рабочими контактами профессионального журналиста.

Было лишь одно возможное исключение: д-р Г. Войгт или Войдг — один из представителей германской электротехнической фирмы «Сименс». Зорге хорошо его знал и посылал в Москву экономическую информацию, полученную от д-ра Войгта — даже уже после китайского периода. Зорге однажды сказал Клаузену, что в случае его ареста или если он вынужден будет вдруг резко сменить свое местожительство, Клаузен должен будет найти номер телефона Войгта и восстановить с ним связь.

Но есть данные, свидетельствующие, что Войгт в Китае работал на немецкую военную разведку. Он был, тем не менее, частым спутником Зорге в Шанхае, и тайна эта так и остается нераскрытой.

Весной 1931 года Вейнгартен передал Зорге сообщение, полученное из Москвы, в котором говорилось, что к группе присоединяются еще два агента, и что один из них — «Поль» — остановился в «Палас-отеле», а другой — «Джон» — в отеле «Франция».

«Поль»; по-видимому был прибалт; как и многие другие советские агенты того времени. Он имел звание полковника Красной Армии и был специалистом по военным вопросам.

Второй из новоприбывших; «Джон»; вошел непосредственно в группу Зорге. Был он, по словам Зорге; бывшим членом Польской коммунистической партии. Его нынешняя функция состояла в том, чтобы взять на себя шифро- и фотоработы. Он снял дом на авеню Жоффре во французской концессии; и дом этот стал одним из основных мест для встреч членов группы. Обычно эти встречи происходили по вечерам; когда слуги-китайцы уходили домой. Фотографии документов; предназначенных для передачи в Москву «Джон» делал у себя в ванной; а затем передавал их Зорге. Он открыл также небольшое фотозаведение на Северной Сычуаньской улице; чтобы создать себе «крышу».

Встречи в доме «Джона» описаны Клаузеном. Выпивка была всегда обеспечена; и Зорге часто похвалялся своими приключениями во время поездок по стране. Так однажды он рассказал; как соблазнил красивую китаянку в Нанкине и вынудил ее отдать ему карту и светокопии китайского военного арсенала; которые он сфотографировал и отправил в Москву.

Одно из таких приключений приведет к провалу группы «Рамзай». Но это будет нескоро — осенью 1941 года.

В начале 1934 года связь с Шанхаем, похоже, оборвалась. Наиболее вероятная причина этого — возросшие оперативные трудности в Шанхае после «инцидента» 1932 года. 4-е Управление прекратило — по крайней мере, на время — свои операции в Шанхае где-то в 1933 году. Самого «Поля» Клаузен встречал в том же году, некоторое время спустя, в штаб-квартире в Москве, одетого в форму генерал-майора Красной Армии.

Что же удалось сделать за 3 года группе «Рамзай» в Китае?

Из первоначальных разведывательных целей, установленных для Зорге, главной была оценка политической, социальной и военной силы Нанкинского правительства Чан Кайши.

Достижением Зорге в этой области был в первую очередь экспертный политический анализ, хотя способы и средства для получения материала и методы передачи его отчетов сами по себе навешивали на него ярлык шпиона. Благодаря китайским «помощникам» в Кантоне, сеть Зорге распространилась до Нанкина и Гонконга. Из информации, по крупицам собранной из всех возможных источников, Зорге складывал целостную картину характеризующую режим Чана и его правящую элиту.

От группы немецких военных советников в Нанкине Зорге смог узнать и доложить в Москву по крайней мере, в общих чертах, о расположении и вооружении нанкинской армии, о структуре ее «ударных» дивизий и об отношениях ведущих военачальников с Чан Кайши. От этих немецких советников и с дополнительной помощью китайских «помощников» Зорге получал материал о военной промышленности, как, в частности, заполучил он данные об арсеналах в Нанкине.

Группе Зорге так и не удалось установить надежную радиосвязь между Шанхаем и Москвой, и большая часть полученных ею материалов доставлялась в Москву с помощью курьеров через Харбин.

Почему поникла сакура

Зорге прибыл в Москву в январе 1933 года. Он снял номер в отеле «Новая Москва» и явился с докладом к Берзину в штаб-квартиру Управления, где его «радушно встретили» и сообщили, что его работа в Китае признана в высшей степени удовлетворительной.

Как член Российской коммунистической партии, вернувшийся из-за границы, Зорге доложил о своей поездке Центральному Комитету, «где я вновь встретил Смолянского, который вел мои дела еще с 1929 года». Зорге предстал перед небольшой комиссией и завершил процедуру, установленную партией. «Смолянский сказал, что я высоко котируюсь в партии».

Через несколько дней его вновь пригласили в кабинет Берзина. Оказалось, что Центральный Комитет Российской коммунистической партии непосредственно заинтересован в японском направлении.

Нет, конечно все обстояло несколько иначе. Ему предложили отправиться в следующую миссию за границу. Деликатно спросили, есть ли у него какие-либо предпочтения в этом вопросе? Зорге ответил, что он бы выбрал Азию, и в частности, Северный Китай или Маньчжурию. Затем полушутливо заметил, что смог бы кое-что сделать в Японии. Шутка угодила в «десятку».

Главным в его задании было «пристально следить за японской политикой в отношении Советского Союза после Маньчжурского инцидента и одновременно внимательно изучать вопрос, планирует ли Япония нападение на Советский Союз».

«В течение многих лет, — писал Зорге, — это были самые важные задачи, поставленные мне и моей группе. Не будет большой ошибкой сказать, что эта задача вообще была целью моего командирования в Японию».

Остальные задачи вытекали из первой:

2. Осуществлять тщательное наблюдение за реорганизацией и наращиванием японских сухопутных войск и авиационных частей, которые могут быть направлены против Советского Союза.

3. Скрупулезно изучать японо-германские отношения, которые, как считалось, после прихода Гитлера к власти неизбежно станут более тесными.

4. Непрерывно добывать сведения о японской политике в отношении Китая.

5. Внимательно следить за политикой Японии по отношению к Великобритании и Америке.

6. Постоянно следить за ролью военных в определении внешнеполитического курса Японии.

7. Непрерывно добывать информацию о японской тяжелой промышленности, уделяя особое внимание проблемам развития военной экономики.

А теперь посмотрим, какой работой занимались кадровые сотрудники Разведупра.

Лев Маневич (Италия): техническая разведка в области самолетостроения.

Артур Адамс (США): техническая разведка, в том числе и по атомному проекту.

Мария Полякова (Швейцария): технические сведения о новейшем вооружении, сведения о боеспособности немецкой армии.

Генри Робинсон (Франция): военный шпионаж (мобилизационные планы, численность вооруженных сил и пр.) и техническая разведка.

Как говорят современники, «почувствуйте разницу». Хотя риск был почти равнозначный.

Да и сам Зорге все время утверждал, что он работал в основном не на Четвертое управление, а на ЦК партии. Судя по тому, как проходило решение о его отправке в Японию, как велась подготовка, а главное, какие ставились задачи, ЦК был заинтересован в нем больше, чем Разведупр.

Было решено, что поначалу Зорге останется в Японии максимум на два года. За это время он должен решить, есть или нет у него возможность заняться шпионажем в Японии. Японцы славились пресловутой шпиономанией и подозрительностью, а в атмосфере националистической экзальтации, поднявшейся после исключения Японии из Лиги Наций, все иностранцы в этой стране стали объектами подозрительного внимания. Сам факт, что первая миссия Зорге в Токио была пробной, дает основания предполагать, что советские разведывательные службы столкнулись в Японии с особыми трудностями.

Согласно новой политике Япония должна была выйти за пределы своего острова и, завоевывая одну территорию за другой, образовать азиатскую империю — это, так сказать, программа-максимум. Была и программа супермаксимум — достижение мирового господства; но это уже как бы за пределами обозримого будущего; вроде «построения коммунизма».

В мировое господство умному человеку даже самураю или императору поверить было бы трудновато. Но азиатская империя — почему бы и нет? Огромные по людским ресурсам и слабые в военном отношении страны Азии и огромные безлюдные территории советского Дальнего Востока прямо-таки просились под управление японского императора. Так; по крайней мере; мыслил японский премьер Танака, схожий в амбициях с московским стратегом Куусиненом.

Порядок достижения мирового господства мыслился таким: сначала Маньчжурия и Монголия; затем Китай; после него Индия и Индокитай; затем Малая Азия; Центральная Азия щ наконец; Европа.

Но для Советского Союза, как нетрудно догадаться; был особенно интересен аспект меморандума и новой политики; посвященный движению из Китая на север.

«Продвижение нашей страны в ближайшем будущем в район Северной Маньчжурии приведет к неминуемому конфликту с Красной Россией. В этом случае нам вновь придется сыграть ту же роль, какую мы играли в русско-японской войне… В программу нашего национального развития входит, по-видимому) необходимость вновь скрестить мечи с Россией…». Откровенно. Но пока что тайно.

Еще в 1908 году русский военный агент, полковник Генерального штаба Самойлов писал, что «в Японии разведка является делом особенно трудным и рискованным». Почему? Он выделял несколько особенностей национального характера японцев:

1. Патриотизм японцев, воспитанных в строгих правилах преданности престолу и отечеству и в очень редких случаях идущих на сотрудничество с иностранной разведкой.

«Предлагающие свои услуги обычно бывают принуждены к этому денежными затруднениями вследствие игры и кутежей, а так как в Японии игры запрещены, то много шансов за то, что данное лицо уже находится под наблюдением полиции и за каждым шагом его следят, следовательно, он легко может попасться, что обыкновенно и бывает довольно скоро».

2. Скрытность и недоверчивость японцев. Их «… никоим образом нельзя обвинить в болтливости. Многое из того, что в европейских странах является предметом обыденных разговоров офицеров, чиновников и пр., никогда не обсуждается вне присутственных мест. Следовательно, уничтожается возможность кому бы то ни было услышать и воспользоваться этим для каких бы то ни было целей».

3. Расширительная трактовка понятия «секретность».

«В Японии секретными считаются многие вещи, которые в европейских странах появляются в печати и продаются для публики: большая часть карт, все учебники военных училищ, штаты и пр. секреты».

4. Широко распространенная в стране сеть осведомителей.

«Укоренившаяся среди японцев привычка шпионить и подсматривать друг за другом выработала из них отличных агентов тайной полиции. В Японии не считается позорным ремесло доносчика и шпиона».

«Без преувеличения можно сказать, что за всеми официальными лицами, живущими в Японии, по пятам следует агент полиции. Иногда он даже не скрывается, и в случае вопроса о том, зачем он неустанно следует, обыкновенно дается ответ, что это делается для безопасности… Японцы не стесняются осматривать вещи в отсутствие владельца, прочитывать письма, подслушивать…».

5. Хорошо организованная служба жандармерии и полиции.

К середине 30-х годов атмосфера шпиономании, царившая в стране, усилилась до немыслимых пределов. Уже в 1934 году на содержание спецслужб страна расходовала в пять раз больше средств, чем Великобритания со всеми ее колониями, и в 80 раз больше, чем США. К 1938 году эти расходы возросли еще в шесть раз.

…Берзин сказал Зорге, что ему будут приданы два помощника, один из которых японец, а другой — радист. Зорге также предостерегли от каких-либо контактов с находящейся в подполье Японской коммунистической партией или с японскими левыми. Ему также велено было держаться подальше от русского посольства в Японии.

Использование советских посольств и консульств за границей в шпионских целях было жестко ограничено после налетов полиции в Ханькоу и Харбине в 1927 году и скандала в Англии в том же году, когда британская полиция устроила обыск в советском торговом агентстве. И потому неизмеримо более важным оказалось развивать специальную разведывательную технику с помощью различных советских агентств, действующих независимо от местных официальных представителей. Это лишь подтвердило давнее мнение Зорге о необходимости полного обособления разведывательной деятельности даже от административного аппарата Коминтерна.

Как и в случае своей предыдущей миссии, Зорге побывал, по крайней мере, на одной общей инструктивной встрече, где присутствовали также представители Коминтерна, 4-го Управления и ГПУ. С разрешения Берзина он также искал совета и руководства на более личной основе. Так, у него состоялась серия бесед со Смолянским из Центрального Комитета партии о советско-японских отношениях. Беседовал он также и с Радеком. Короткие неформальные встречи состоялись в кабинетах Центрального Комитета.

Упоминание Зорге о Радеке и значительно, и озадачивает. Похоже, что и Зорге, и его бывшая жена Кристина знали Радека еще во время их совместного пребывания в Москве. Но этот «буревестник» первых боевых дней Коминтерна и германского поражения 1923 года, находился ныне в политической опале и лишь тускло мерцал на политическом небосклоне, пребывая на обочине власти.

В дополнение к своим разнообразным дарованиям, Радек в руководящих партийных кругах считался еще и специалистом по китайским делам, а также был ректором Университета Востока, в котором из азиатских студентов готовились кадры для будущего руководства коммунистическими партиями Азии.

И оппозиционная группа Бухарина — Радека, и руководство советской военной разведки уже находились в то время под огнем Сталина. Подобно Смоленскому, и Радек, и Борович были расстреляны во время чисток, и потому их деятельность по подготовке миссии Зорге в Японию, можно сказать, символизировала конец эпохи.

Бухарин Николай Иванович и Радек Карл Бернгардович

Еще одна полезная встреча состоялась у Зорге с двумя членами советской зарубежной службы, жившими в Токио. Оба говорили по-японски и «объяснили условия жизни в Японии». Завершила раунд приглашений встреча Зорге с «моими старыми друзьями Пятницким, Мануильским и Куусиненом».

Оставалось решить, какая «крыша» была бы наиболее подходящей для его нынешней миссии. Перебирать варианты не стали. Может быть, немецкий журналист? Эта «крыша» неплохо послужила ему в Китае, и теперь у него уже действительно была репутация неплохого корреспондента. Зачем выдумывать что-то новое?

Борис Гудзь, 1935 г.

В команде Артузова был и Борис Гудзь, который стал куратором группы «Рамзай». Уже в наше время в одном из своих интервью он сказал:

«Когда я познакомился с легендой “Рамзая”, то был просто поражен ее непродуманностью. В 20-е годы в Германии Зорге был партийным функционером-антифашистом. Он редактировал газеты, писал статьи, выступал на различных собраниях и, конечно, не мог не попасть под подозрение полиции. Потом в качестве корреспондента немецкой газеты отправился в Шанхай, где работал два года… Затем некоторое время жил в Москве. Отсюда его направили работать в Токио корреспондентом. По нашему мнению, это было грубейшее нарушение конспирации. Когда мы проводили подобные операции, то продумывали всю легенду до мельчайших подробностей… Карин и Артузов тоже считали, что “Рамзай” висит на волоске, и его разоблачение лишь вопрос времени».

Порядки в советской военной разведке совершенно не напоминали знакомые нам по книгам и фильмах «шпионские будни». За что в 1934 году сняли начальника Разведупра Яна Берзина? Из-за интриг недоброжелателей? По произволу Сталина? Нет, его сняли после грандиозной серии скандальных провалов.

Провалы начались в Вене, где в 1932 году были задержаны резидент Константин Басов (Ян Аболтынь) и еще четыре разведчика. Судя по тому, что по возвращении Басова наградили орденом Красного Знамени, его вины тут не было. Но вот выкрутился он крайне любопытным образом. Спасло его и товарищей… вмешательство руководителя абвера, немецкой военной разведки, полковника Фердинанда фон Бредова. Тот, по просьбе еще одного советского агента, сумел добиться освобождения арестованных, благо Басов при аресте заявил австрийским властям, что выполнял задание в контакте с рейхсвером. Так что арестованные сотрудники нелегальной резидентуры были всего лишь высланы из Австрии. Любопытный факт дружбы между Разведупром и Абвером, вы не находите? То ли еще будет…

Продолжение последовало в Латвии. 4 июня 1933 года латвийская полиция разгромила одну из советских резидентур. Провал произошел по вине центрального руководства: зная, что два агента известны латвийской контрразведке, оно не приняло никаких мер. Кстати, о провале руководство Разведупра узнало… из бюллетеней иностранной информации ТАСС.

Выводов из этой истории сделано не было и провалы последовали в других странах. 6 июля 1933 года в Гамбурге был арестован курьер IV Управления, член компартии Германии Юлиус Троссин. На сей раз по вине латвийской резидентуры, которая знала об опасности, но не предупредила. Последствия провала оказались очень тяжелыми, на долгое время прервалась связь с резидентурами в Америке, Румынии, Эстонии и Англии.

Тогда же, в июле 1933 года, вскрылось, что часть агентуры 4-го отдела штаба Белорусского военного округа перевербована польской разведкой.

В сентябре 1933 года одновременно произошли аресты агентов советской военной разведки в Румынии и Турции.

Затем, 10 октября 1933 года, в Хельсинки полиция арестовала нелегального резидента IV Управления Марию Шуль-Тылтынь и ее помощников. Незадолго до этого бывший начальник пункта разведывательных переправ 4-го отдела штаба Ленинградского ВО был разоблачен как финский агент. Естественно, необходимо было срочно перестраивать работу резидентуры. Однако IV Управление снова не пошевелилось.

И сразу же последовал грандиозный провал во Франции. 19 декабря 1933 года в Париже были арестованы резидент IV Управления В. Беркович с женой и значительная часть их агентов. Аресты продолжались более года и, кроме Франции, затронули агентурную сеть в Великобритании, Германии и США. Французский провал, явно связанный с финским, также можно было предотвратить. Еще в 1932 году тогдашний резидент Разведупра в Париже Килачицкий обнаружил ведущееся за ним наблюдение и сообщил руководству — и снова никакого ответного действия!

Так что, возвращаясь к нашему герою, поездки на мотоцикле с сотрудницей резидентуры, совместные пикники с коминтерновцами и прочие «забавы» Зорге вполне вписывались в стиль организации, в которой он работал. И нет ничего удивительного в том, что Зорге, практически сразу после отзыва из Китая под угрозой провала снова отправили в тот же регион, в страну, связанную с Китаем тысячью нитей, причем под тем же именем и с той же легендой. Это было в практике Разведупра, когда разведчика, провалившегося в одном месте, посылали в другое.

Айна Куусинен вспоминала позднее о том, что ей рассказывал Нииро Виртанен, такой же, как и она сама, нелегал Разведупра. В 1935 году в Москве Нииро встретился с Рихардом, они посидели вместе вечерок.

«Зорге, как всегда, много пил и рассказывал о себе с большой откровенностью, — пишет А. Куусинен. — Ему было уже невмоготу шпионить на русских, но он не знал, как вырваться, как начать новую жизнь. Он чувствовал, что в СССР ему быть опасно, а вернувшись в Германию, он рискует быть арестован-ним гестапо. Все его маневры меж двух огней могли окончиться крахом, и не оставалось никакого другого пути, кроме как вернуться в Японию».

Остается добавить, что, вернувшись в Германию, Рихарду пришлось бы как-то строить свои отношения с господствующей там идеологией, а это было бы еще менее приятно, чем идеологические разборки в СССР, здесь все-таки свои разбирались… Но порой даже человеку, поварившемуся в политическом котле того времени, трудно было отличить «своих» от «чужих».

Политическое противостояние между Сталиным и Троцким, достигшее своей кульминации к середине 30-х годов, драматически сказалось на судьбах многих интернационалистов-разведчиков. Самоотверженные борцы за идею всемирной пролетарской революции, они, как и их духовный лидер, усмотрели в курсе Сталина на строительство социализма в одной стране измену большевизму, «сталинский термидор». Некоторые объявили себя идейными противниками сталинского режима, перешли в стан Троцкого или стали сотрудничать с троцкистами. Так поступили, например, сотрудники сначала военной, а затем политической (ИНО ОГПУ) разведки Игнас Рейсс (Натан Маркович Рейсс, известен также как Игнатий Станиславович Порецкий) и Вальтер

Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзбург). За успешную деятельность в военной разведке Рейсс в 1928-м, а Кривицкий в 1931 году были награждены орденами Красного Знамени. Оба затем встали под знамена Льва Троцкого. В своем открытом письме, адресованном ЦК ВКП(б), Игнас Рейсс, в частности, писал:

«…До сих пор я шел вместе с вами. Больше я не сделаю ни одного шага рядом. Наши дороги расходятся! Тот, кто сегодня молчит, становится сообщником Сталина и предает дело рабочего класса и социализма!

Я сражаюсь за социализм с двадцатилетнего возраста. Сейчас, находясь на пороге сорока, я не желаю больше жить милостями таких, как Ежов. За моей спиной шестнадцать лет подпольной деятельности. Это немало, но у меня еще достаточно сил, чтобы все начать сначала. Потому что придется именно «все начать сначала», спасти социализм. Борьба завязалась уже давно. Я хочу занять в ней свое место.

…Чтобы Советский Союз и все рабочее интернациональное движение не пали окончательно под ударами открытой контрреволюции и фашизма, рабочее движение должно избавиться от Сталиных и сталинизма. Эта смесь худшего из оппортунистических движений — оппортунизма без принципов, крови и лжи — угрожает отравить весь мир и уничтожить остатки рабочего движения. Беспощадную борьбу сталинизму!

Нет — Народному фронту, да — классовой борьбе! Нет — комитетам, да — вмешательству пролетариата, чтобы спасти испанскую революцию.

Такие задачи стоят на повестке дня!

Долой ложь «социализма в отдельно взятой стране»! Вернемся к интернационализму Ленина!.. Вперед\ к новым битвам за социализм и пролетарскую революцию! За создание IV Интернационала!»

Иной выбор сделал Рихард Зорге.

Жена Игнаса Рейсса — Элизабет Порецки, знавшая Рихарда Зорге с 1923 года и утверждавшая, что у них были дружеские отношения, писала:

«У Рихарда перед ними было то преимущество, что он знал: более ничего невозможно сделать для мирового коммунизма, оставаясь в рядах Коминтерна. С другой стороны, и это во-вторых, — он еще отставал от своих друзей из Четвертого управления в понимании и осмыслении происходящего: они начали серьезно сомневаться в пользе их разведдеятельности для революции. Ика был убежден, что приблизит нашу конечную цель, начав работать в Четвертом управлении агентом СССР… Думаю, его мировоззрение тогда можно передать одной фразой: Сталин — временное явление, Советская Россия как оплот социализма — вечна».

Однако не все было так однозначно. Резидент военной разведки в Шанхае Яков Бронин («Абрам») в письме в Центр в октябре 1934 года сообщал о тогдашних политических позициях Зорге:

«Он (Зорге) утверждал, что линия Коминтерна, начиная с 1929 года (т. е. с тех пор, как исчезли из руководства правые) построена на пассивной тактике удержания наличного, а так как «наличное» сводится главным образом к существованию СССР) то вся политика Коминтерна построена на задаче помощи социалистическому строительству в СССР\ причем соответствующим образом ограничивается активность компартий на Западе. Он (Зорге) критиковал недостаточную активность нашей внешней политики, наше вступление в Лигу Наций.

Это высказывание «Рамзая» свидетельствовало о том, что в оценке Коминтерна он занимал явно неустойчивую позицию, уклоняясь вправо от линии партии, недооценивая роль и значение СССР как базы мирового коммунистического движения и одновременно выдвигая ультралевые требования активизации коммунистического движения на Западе».

Известно, что письмо Бронина докладывалось Сталину.

Надо помнить, что из Коминтерна Зорге «ушел» в результате чистки этой организации от «бухаринцев». 19 июня 1929 года на X пленуме ИККИ состоялось отстранение Бухарина от поста члена Президиума ИККИ. Ему было предъявлено политическое обвинение в том, что он «скатывается к оппортунистическому отрицанию факта все большего расшатывания капиталистической стабилизации, что неизбежно ведет к отрицанию нарастания нового подъема революционного рабочего движения».

С устранением Бухарина из Коминтерна началась чистка «штаба мировой революции» от его сторонников и просто тех работников, которые симпатизировали Бухарину. Решение о чистке было принято на том же X пленуме ИККИ. В нем, в частности, говорилось: «Постоянная комиссия Секретариата должна создать комиссию из политически ответственных товарищей и представителей бюро ячейки для проверки состава сотрудников в целях освобождения аппарата ИККИ от негодных элементов в деловом отношении и от политически невыдержанных товарищей».

По характеру своей работы в Коминтерне, особенно в период, когда он был контролером Секретариата, проверявшим выполнение принятых решений, Зорге сотрудничал с Бухариным, попадая таким образом, в тот самый разряд «политически невыдержанных товарищей».

И вот читаем решение, принятое на заседании делегации ВКП(б) в ИККИ 16 августа 1929 года: «Исключить из списков работников ИККИ тт. Зорге и Мингулина». И далее: «Сейчас же предрешить вопрос откомандирования в распоряжение ЦК ВКП(б) и ЦК КП Германии тт. Вурм, Шумана, Зорге и Майстера».

Создалась парадоксальная ситуация, которую очень точно охарактеризовал бывший начальник японского отдела ГР^ ныне покойный, М. Сироткин:

«Информационные материалы, поступающие от «Рамзая», получают в большинстве случаев высокую оценку) но; когда по заданию руководства составляются «справки о личном составе и деятельности резидентуры», то исполнители — авторы этих справок; не решаются отказаться от наложенного на резидентуру штампа «политического недоверия» и вопреки здравой логике, не считаясь с реальными результатами деятельности резидентуры; подводят под этот штамп свои выводы и заключения…».

Положение стало еще более запутанным, когда по Разведупру прокатилась волна репрессий и некоторые арестованные ответственные сотрудники дали показания о том, будто Зорге является немецким шпионом, дезинформатором и морально разложившимся человеком.

Полковник запаса Виктор Сергеевич Зайцев, работавший в предвоенные годы в Токио и осуществлявший там связь с резидентурой «Рамзая», в записке на имя генерал-полковника X. Д. Мансурова от 07.10.64 года писал:

«В 1939 году после окончания Военной академии им. Фрунзе я был назначен в 5-е управление РККА на должность зам. начальника 1-го отделения 2-го управления.

При знакомстве с делами отделения, ярко выделялась резидентура «Рамзая», которая располагала интересным информационным материалом с оценкой «весьма ценный»; «очень ценный».

Второе; что привлекало внимание; — это быстрые; точные и тактичные ответы на запросы Центра; несмотря на то, что последние не всегда были тактичными, если не сказать большего.

После ознакомления с делами отделения я поделился своими впечатлениями о резидентуре «Рамзая» с начальником отделения тов. Поповым П.А. и начальником отдела тов. Кисленко А.П. последний мне заявил, что я молодой работник в разведке и мне еще рано делать такие выводы, так как личность «Рамзая» пока не ясно изучена и является загадкой, кто он — дезинформатор или двойник. Вот с таким раздвоенным мнением о «Рамзае» я и поехал в 1940 году на работу в Японию».

Зорге писал:

«…Мое желание не задерживаться более в Москве не принималось во внимание… Даже когда я полушутя спросил, не найдется ли для меня какая-нибудь работенка в Японии, Берзин ничего не ответил мне. Однако через несколько недель он сам с воодушевлением поднял эту тему».

7 мая 1933 года Зорге уехал из Москвы в Германию — первый пункт на его пути в Японию. Более четырех месяцев провел он в советской столице. Возможно, что, по крайней мере, часть этого времени он прожил с русской женщиной Екатериной, которая работала инженером на предприятии, производящем медицинские препараты. Безусловно, он жил у нее и во время своего следующего приезда в Москву в 1935 году. Все знакомые знали ее как русскую жену Зорге. Вполне вероятно, что он, должно быть, встретился с ней в начале 1933 года. Хотя возможно, что общаться они стали в 1929 году, если не раньше. Но это детали.

Зорге прибыл в Берлин с устоявшейся репутацией журналиста, специализирующегося по Дальнему Востоку. Коллега Зорге по русской военной разведке опубликовал в советской прессе под псевдонимом «товарищ Горев» краткое описание пребывания Зорге в Берлине в 1933 году.

Сам «Горев» также готовился покинуть Берлин, чтобы отправиться с миссией на Дальний Восток, когда получил указания от «главы нелегальной берлинской организации», которого знал как «Оскара», встретиться с товарищем «Рамзаем». «Гореву» было сказано, что они с «Рамзаем» — кличка Зорге — будут «соседями» и что им следует обсудить вместе «некоторые вопросы оперативного характера».

«Горев» описывает их первую встречу, состоявшуюся в кафе в аристократическом пригороде Берлина, и приводит некоторые из высказываний Зорге, в которых тот в общих словах характеризует ситуацию, сложившуюся в мире в 1933 году: растущая опасность войны против Советского Союза, противостояние оппозиционных сил, фашистских и советских, трудности подпольной работы в Японии. Главное впечатление, оставшееся у «Горева» от общения с Зорге, — «целеустремленность сотрудника советской военной разведки».

По словам «Горева», целью приезда Зорге в Берлин было приобретение настоящего германского паспорта, а также удостоверения корреспондента газеты. Архивы веймарской полиции попали в руки гестапо, а кроме того, Зорге был лично известен многим бывшим членам Германской коммунистической партии. И потому операция была в высшей степени опасной. Берзин, руководитель советской военной разведки, который, как утверждает «Горев», был ответственным за этот план, пошел на рассчитанный риск, будучи «асом в диалектике разведки». Дело в том, что гестаповская служебная машина в то время не была еще столь отлаженной, какой она стала впоследствии, и потому Зорге мог вести себя решительно и смело. Он успел глубоко изучишь нацистскую литературу и фразеологию, и потому прибыл в Берлин «идеологически подкованным».

В Берлине он даже подал заявление о приеме в нацистскую партию. Возможно, эта идея обсуждалась с советскими руководителями высокого уровня, но кажется невероятным, что можно было предпринять нечто подобное.

Зорге обратился в берлинскую полицию, о чем говорят ее архивы от 1 июня 1933 года, с заявлением о выдаче ему нового германского паспорта, указав, что он прибыл в Германию прямо из Китая, а никак не через Москву. Поступая таким образом, он представил рекомендации уважаемых личностей, будучи вполне уверенным, что это должно свести практически к нулю риск дотошного полицейского копания в его прошлом. Даже если его давние связи с Германской коммунистической партией в Гамбурге и Руре и выйдут наружу, то теперь это будет уже делом прошлым, поскольку многие бывшие коммунисты ныне также вступили в нацистскую партию.

И, однако же, лишь 1 октября 1934 года он был официально принят в токийский филиал нацистской партии. Таким образом, у властей было вполне достаточно времени, чтобы сделать все необходимые запросы относительно прошлого Зорге. Вполне возможно, что на ответственном посту в архивах гестапо служил советский агент. Если верить Шелленбергу, он сам проверил личное дело Зорге в 1940 году и обнаружил, что «если и не было доказано, что он был членом Германской коммунистической партии, то любой мог сделать вывод, что он, по крайней мере, симпатизировал ей. Он (Зорге), конечно же, находился в тесном контакте с огромным количеством людей, известных нашей разведке как агенты Коминтерна, но у него были также и тесные связи с людьми из влиятельных кругов, которые всегда могли защитить его от слухов подобного рода».

Вальтер Шеленберг

Уж в чутье Вальтеру Шеленбергу отказать было трудно.

Как бы там ни было, но Зорге той весной пошел в Берлине на рассчитанный риск.

Зорге договорился с двумя газетами — Borsen Zeitung и Tagliche Rundschau, — что он будет присылать им статьи из Японии.

Ведущий автор Tagliche Rundschau, д-р Зеллер, был тоже когда-то солдатом, и частично по этой причине они с Зорге понравились друг другу. У Зеллера в Японии был друг — полковник германской армии Эйген Отт, помощник военного атташе, временно назначенный ответственным по связям и инструктажу в японский артиллерийский полк в городе Нагоя. Зеллер дал Зорге рекомендательное письмо для Отта, в котором описал Зорге как человека, заслуживающего полного доверия как в политическом, так и личном плане.

Куда более дерзким шагом, однако, стала попытка заручиться поддержкой ведущего национал-социалистического теоретического журнала «Геополитик», основанного Карлом Хаусхофером, чья концепция геополитики — соотношения политики и географии, была тогда очень модной в высших партийных кругах. Зорге встретился с редактором, д-ром Волфинкелем, в Берлине. Волфинкелю уже было известно имя Зорге по тем статьям, что он посылал в германскую прессу из Китая, и он оказался достаточно любезным, чтобы дать Зорге рекомендательное письмо, в котором представил его двум сотрудникам германского посольства в Токио.

Собрав в Берлине рекомендательные письма от своих коллег-журналистов, а также от деловых фирм, торгующих с Японией, Зорге отправился в Мюнхен, чтобы навестить Карла Хаусхофера, от которого также получил рекомендательное письмо к д-ру Ворецу, германскому послу в Токио, и м-ру Дебучи, японскому послу в Вашингтоне.

Карл Хаусхофер и Рудольф Гесс

КарлХаусхофер — генерал-майор баварской службы. Как известно, до 1918 года у Баварии был не только свой король, но и своя армия и своя дипломатическая служба. Вот, Хаусхофер был не германским, не прусским, а баварским генералом. Он был военным атташе в Токио перед Первой мировой войной. Он был известным путешественником. Кстати, очень интересный портрет его оставил Стефан Цвейг в своих мемуарах «Вчерашний мир», с которым они вместе плыли по Гангу кажется, в 1908 году. В годы Первой мировой войны Хаусхофер командовал дивизией. Он вернулся из Японии в 1912 году с несколько подорванным здоровьем. Климат в Японии вообще неважный, надо сказать, особенно для людей, у кого проблемы с легкими. Вышел в запас, в отставку, поехал в Швейцарию лечиться и, пока лечился, написал книгу «Дай Нихон» об армии, обороноспособности и будущем великой Японии, которая вышла в 1913 году и которая сразу поставила его в первый ряд ведущих европейских японоведов. С начала Первой мировой войны он вернулся на военную службу, командовал дивизией, после войны вышел в отставку и стал профессором Мюнхенского университета, где создал кафедру геополитики. И с 1921 года начал издавать «Журнал геополитики». Его любимым учеником и аспирантом был Рудольф Гесс, будущий человек номер два в нацистской партии и номер три в нацистской иерархии.

Гесс познакомил Хаусхофера с Адольфом Гитлером, когда после «пивного путча» они отбывали заключение в тюрьме Ландсберг. Хаусхофер их там навещал, просвещал Гитлера по части геополитики и вообще мировой политики. На пользу ли пошли лекции? Трудно сказать…

Хаусхофер был профессором Мюнхенского университета до 1939 года, когда в 70 лет вышел на пенсию. Он возглавлял одно время Германскую академию. Его называли серым кардиналом Третьего Рейха, что, в общем, несколько преувеличено. Но его, конечно, геополитические идеи оказали определенное влияние и на Гитлера, и намного в большей степени на Риббентропа. В общем, это был выдающийся ученый, который сочетал в себе теоретика и практика, человека, который всегда испытывал сильнейший интерес к Дальнему Востоку, особенно к Японии. Ну, можно даже предположить, что у него к Японии было какое-то такое сентиментальное чувство, он много о ней писал. И поэтому, когда на его горизонте появился уже зарекомендовавший себя толковый журналист, работавший в Шанхае, который из Шанхая собирался перебраться в Токио, это, конечно, для Хаусхофера был подарок. Достоверно неизвестно, кто их познакомил. Но есть подозрение, что их познакомила американская журналистка Агнесс Смедли, которая работала в Шанхае. И здесь пригодилась Агнесс!

… В разведке, как на минном поле, мелочей не бывает. Даже добраться из Москвы до Токио — дело непростое. Вот как ехал в Токио в 1935 году Макс Клаузен. Из Ленинграда он отправился в Хельсинки, оттуда — самолетом в Амстердам и через Бельгию в Париж. Там он поселился в гостинице, где прожил четыре дня. Уже расплатившись, но еще находясь в номере, он уничтожил свой паспорт и достал из тайника в чемодане другой, на фамилию Дительмана, с которым отправился в Вену, где встретился с курьером, вручившим ему документы на имя Клаузена, с которыми он отправился в Нью-Йорк. Там Макс получил еще один комплект документов, которые и понес в немецкое консульство, объяснив консулу, что живет в Бостоне, прибыл туда из Гамбурга, а теперь собирается в Китай и ему нужен новый паспорт. И лишь получив подлинные немецкие документы, в которых не было и следа его истинного маршрута, Макс отправился в Токио.

К слову, о документах.

До 1933 года потребности советской разведки в документах обеспечивали нелегальные мастерские компартии Германии, так называемый «Пасс-аппарат», где работали лучшие в Европе мастера по изготовлению фальшивых документов. О том, как это делалось, рассказывает американец Д. Даллин в своей книге «Шпионаж по-советски».

«Работа “Пасс-аппарата” была значительно более сложной, чем казалось на первый взгляд. Мало было безукоризненно изготовить паспорт. Нелегал должен быть снабжен полным комплектом документов, и в каждом из них нужно было учесть множество нюансов. О тонкостях этой работы рассказывает Ганс Рейнерс, бывший эксперт по паспортам и другим личным документам Коминтерна:

“Мы, конечно, имеем бланк германского паспорта и хотим заполнить его для господина Мюллера из Мюнхена. Но мы должны иметь в виду, что Мюллер в один прекрасный день может появиться в Мюнхене и его документы будут тщательно проверены полицией. Какие чернила применяются в Мюнхене для паспортов? Как фамилия офицера, который подписывает паспорта? Мы даем указания нашему агенту в Мюнхене узнать это и получаем от него подпись Шмидта, шефа полиции, а это отнюдь не простая операция. Теперь надо узнать время подписания, а это новая головоломка, мы должны знать, что господин Шмидт не был в отпуске или болен, когда им был “подписан” паспорт. Кроме того, в некоторых странах полицейская печать подтверждается штампом об оплате пошлины, значит, надо подделать и этот штамп. Штампы время от времени меняются. Поэтому требуется громадная коллекция штампов сотен городов и поселков.

Когда эти операции закончены, работа по изготовлению паспорта только начинается, самая трудная часть еще впереди. Мюллер не может так просто появиться в обществе, снабженный только паспортом, он должен иметь документы, которые косвенно подтверждают его личность: свидетельство о рождении, записи о службе, книжка социального страхования и т. д. Это целая коллекция документов, и, чтобы она была полной, человек, выдающий ее, должен быть историком, географом и знатоком полицейских привычек.

Если свидетельство о рождении должно подтверждать, что господин Мюллер родился в Ульме в 1907 году, “Пасс-аппарат” обязан выяснить, какая форма применялась в этом городе сорок или пятьдесят лет назад, какие нотариальные термины использовались в то время, какие имена были популярны, а какие — нет. Имя Ивар звучало бы странно для города Ульма, а имя Зепп казалось бы странным в Гамбурге или Копенгагене. Наконец, возникал вопрос с печатями. Какими они были в тех местах в то время? Был ли там на гербе лев, медведь или орел? Требовалось знание геральдики, и целые тома, посвященные этому вопросу, стояли на полках. Когда набор документов был готов, возникала еще одна проблема. Если Ивар Мюллер будет пересекать первую границу, его паспорт не должен выглядеть новым. Если в нем будут проставлены многие визы, которые свидетельствуют о том, что путешественник проверен и перепроверен, полиция не обратит внимания на то, что ей предъявляют свежеиспеченный документ. Вот почему “Пасс-аппарат” проставлял многие фальшивые визы и пограничные штампы на паспорт. Маршрут должен быть хорошо продуман и соответствовать той легенде, которой снабдили нелегала”».

«Пасс-аппарат» имел шесть тайных мастерских и в период с 1927 по 1932 год ежегодно изготовлял до 400 комплектов документов, а его отделения были разбросаны по всей Европе. Полиция безуспешно боролась с этим подпольным производством, но лишь с приходом нацистов к власти они взялись за дело всерьез. К 1934 году подпольные мастерские прекратили свое существование, а их специалисты рассеялись по всей Европе, надо полагать, к величайшей радости местных правоохранительных органов. Тогда-то у советской разведки и начались проблемы с паспортами.

Но и с безукоризненными документами до места назначения надо было еще добраться.

Маршрут, проложенный Зорге, был не проще, чем у его радиста.

Поскольку могли возникнуть сложности практического характера, а также оставался большой риск быть узнанным, отправься он на Дальний Восток через Сибирь, Шанхай, или Суэц, Зорге решает воспользоваться другим путем — через Францию, минуя строго контролируемые порты Северной Германии, и далее в Соединенные Штаты.

И потому в июле он отплывает из Шербура в Нью-Йорк. Не осталось никаких данных о его неспешных передвижениях во все последующие недели, за исключением его визита к японскому послу в Вашингтоне с рекомендательным письмом от Хаусхофера и получения от посла такого же документа, адресованного начальнику Информационного департамента Министерства иностранных дел Японии в Токио, а также двух встреч в Нью-Йорке и Чикаго с членами аппарата Коминтерна в Соединенных Штатах, один из которых был сотрудником газеты «Вашингтон пост». Зорге встречался с ним на Всемирной выставке в Чикаго. От него он и узнал, что его японские помощники прибудут в Японию из Калифорнии, чтобы присоединиться к нему в Токио, а также способ установления контакта с ними.

Отплыв из Ванкувера, 6 сентября 1933 года Зорге прибыл в Йокохаму.

Атмосфера Токио ничем не походила на шанхайскую. Токио был намного менее интернационален, чем казался на первый взгляд гостю, прибывшему из-за границы.

Старый Токио,1930-е гг.

В центре города было много современных зданий, соседствовавших с широкими рвами и крепостными стенами, окружающими императорский дворец и замок Сегуна. В этом по виду космополитичном районе располагалось длинное, невысокое здание из желтого и коричневого кирпича. Это был «Империал-отель», известный среди европейцев в качестве последней из череды гостиниц, расположенных на пути через Суэц на Восток.

Японцы, казалось, были здесь явным меньшинством, а их хорошие манеры и вовсе делали их присутствие временами почти незаметным. В книжном магазине отеля в продаже были две ежедневные токийские газеты на английском языке. Обилие улыбок и вежливости словно окутывали приезжавших европейцев и американцев в кокон благорасположения, что весьма льстило их личному тщеславию.

«Империал-отель» в Токио, 1930-е гг.

Вне этого анклава иностранец встречался с почти универсальной вежливостью, которой сопутствовало невероятное любопытство. Здесь он никогда не сталкивался с явным равнодушием, столь обычным в Китае. Японское любопытство могло быть дружелюбным или враждебным, но редко отсутствовало вовсе.

Поскольку английский был обязательным предметом в средних школах и высших учебных заведениях

Японии, можно предположить, что все японцы, независимо от занимаемого положения, в той или иной степени владели английским, хотя нельзя сказать, что это было так уж необходимо. Образованный человек — возможно, выпускник одного из императорских университетов — был в состоянии в той или иной степени читать и писать по-английски. Но он, как правило, не горел желанием общаться на английском и чувствовал себя неловко, обращаясь к иностранцу.

Приехав в Токио, Зорге снял номер в «Санно-отеле».

«Когда я приехал в Японию, в германском посольстве спросили меня, не знаю ли я кого-нибудь в Министерстве иностранных дел, и мне сообщили, что я могу получить рекомендацию к чиновникам из МИДа. Я с довольно гордым видом ответил, что у меня в кармане есть письмо на имя Амаи (Амаи Иидзи, глава департамента информации японского Министерства иностранных дел) и что никакие рекомендации для японского Министерства иностранных дел мне больше не нужны».

На следующий день после визита в посольство Зорге посетил Амаи в Министерстве иностранных дел и был представлен нескольким японским и иностранным журналистам. В те дни Амаи был важной фигурой в Японии и считался признанным оратором министерства: каждую неделю он проводил пресс-конференции, которые посещали ведущие журналисты Токио.

В начале октября Зорге был готов к встрече с радистом «Бернгардом», с которым последний раз встречался в Берлине. «Бернгард» только что прибыл в Японию вместе с женой и поселился в пригороде Йокохамы, назвавшись бизнесменом. Когда они встретились в вестибюле «Империал-отеля», Зорге сказал «Бернгарду», что тот должен, не теряя времени, установить радиопередатчик у себя дома, а затем встретиться с третьим членом группы, югославом Бранко Вукеличем.

Вукелич уже устроился на квартире в районе Буйка. Район Бунка представлял собой комплекс служебных квартир, расположенный примерно в четверти часа езды.

Бранко Вукелич в то время был молодым человеком двадцати девяти лет. Любопытный ход событий привел его, его жену и маленького сына из Европы в квартал Бунка в Токио. Вукелич родился в августе 1904 года в городе Осиеке в Хорватии в семье офицера австро-венгерской армии. Детство его прошло в гарнизонном городке империи. Потом школа, Загребская академия искусств. Здесь он вступает в студенческую коммунистическую фракцию Марксистского клуба студентов университета. Потом — Париж, Сорбонна. Аресты полицией, — словом, наполненная авантюрными приключениями и скитаниями жизнь революционера. И как пройти мимо Коминтерна? Во всяком случае, Коминтерн мимо таких парней не проходил.

Бранко Вукелич и его жена Исико

В январе 1930 года, отдыхая на морском курорте на атлантическом побережье Франции, Вукелич познакомился с девушкой-датчанкой Эдит Олсон, в которую он влюбился. Позднее они поженились, и у них родился сын, которого назвали Поль.

А в 1932-м произошла встреча еще с одной женщиной. Ей было лет около тридцати. Она называла себя «Ольгой», была особой спортивного вида и вкусов (хвасталась своими успехами в лыжных гонках). По ее акценту Вукелич определил, что она родом из одной из балтийских стран, возможно, из Финляндии.

«Ольга» была полькой и являлась членом аппарата СМС (секция международных связей) Коминтерна — жизненно важной и закрытой секции в управленческой структуре этой организации. Без долгих предисловий «Ольга» предложила Вукеличу «особую» работу.

«Я не предлагаю вам красть секретные шифры, обольщая юных офицеров, — хотя я, возможно, и не отказалась бы упасть в объятия привлекательного молодого французского офицера, если бы это могло помочь нашему делу. Я не ожидаю, что вы станете взломщиком сейфов. Мне бы хотелось, чтобы вы использовали свой опыт в качестве журналиста». (Вукелич сказал ей, что он когда-то, еще будучи студентом, написал две или три статьи для югославской прессы.)

Она особо подчеркнула; что Бранко должен наблюдать за событиями и анализировать их как марксист; и что куда бы его ни отправили; там обязательно будет «какой-то опытный товарищ»; который научит его всему. «А также будут и сочувствующие нашему делу которые помогут вам в вашей работе».

«Но почему — спросил Вукелич; — Коминтерн не может использовать советские посольства для сбора информации?»

«Любая страна; кроме России; может использовать посольства как для разведки; так и для пропаганды. Она также может пользоваться услугами деловых фирм; миссионеров; студентов. В нашем же случае мы вынуждены полагаться на молодых коммунистов; подобных вам; и других сочувствующих. За советскими посольствами всегда ведется наблюдение; и если посольство окажется вовлеченным в эти дела; Советский Союз становится как бы сообщником Коминтерна; тогда как у советской дипломатической службы и у Коминтерна взгляды далеко не всегда совпадают».

Без особого энтузиазма; но Вукелич согласился работать на «организацию». «Ольга» дала ему задание кое-что перевести; а также три тысячи франков задатка.

На их следующей встрече; состоявшейся весной; где-то месяц спустя; «Ольга» сообщила Вукеличу что он должен будет отправиться на задание либо в Румынию, либо в Японию. Вукелич предпочел Румынию, но выпала Япония.

Вукелич узнал, что французский иллюстрированный еженедельник «Вю» планирует выпустить специальный номер, посвященный Дальнему Востоку.

Бранко заглянул редакцию журнала и договорился о назначении его корреспондентом, поскольку был неплохим фотографом. Одновременно с помощью экспресс-почты он обменялся письмами с югославской газетой «Политика», предложив ей себя в качестве специального корреспондента. Получилось.

Семья отплыла из Марселя 30 декабря 1932 года на итальянском корабле. Друзья «Ольги» перед отплытием из Франции снабдили его 1800 иенами, и Вукелич посчитал, что эту сумму ему придется «растянуть» на шесть месяцев, однако уже в Японии понял, что супружеской паре, живущей в «Империал-отеле», требуется не менее десяти иен в день. Квартира в районе Бунка обходилась, конечно, дешевле, и триста иен в месяц поэтому казались подходящей суммой. Однако он быстро смекнул, что его расчеты неверны, ибо основывались на устаревшей информации.

Вукелич понял, что ему придется ждать до августа, до визита «Шмидта» — человека, который должен будет дать ему дальнейшие инструкции и указания в Японии. «Шмидт» же (Зорге) вышел на контакт с ним лишь в октябре.

Возникает вопрос, почему семья Вукелича была сорвана с места задолго до прибытия Зорге в Японию. Ни «Бернгард», радист, ни четвертый член группы — японец из Америки не появились в Токио до самой осени. Так почему же Вукелич отправился в неблизкий путь так рано? Причиной могла стать «тревога из-за последствий разоблачения парижской службой безопасности в июне 1932 года разведывательного аппарата, возглавляемого советским агентом Ирайей Биром. Арест Бира и шестерых его сотрудников последовал вслед за бегством из Франции Жака Дюкло, одного из членов руководства Французской коммунистической партии, и интенсивными полицейскими поисками и расследованиями, продолжавшимися в течение нескольких месяцев. И никто не мог быть уверен, чем и где закончится эта погоня.

После встречи с Вукеличем Зорге очень быстро пришел ему на помощь. Для начала он сразу ссудил его деньгами, а потом передал довольно крупную сумму, достаточную, чтобы Вукелич с женой и ребенком смогли перебраться из района Бунка в район Ушигоме, где они сняли дом.

Поначалу Рихард не пришел в восторг от нового сотрудника. В письме Центру от 7 января 1934 года он писал: ««Жигало», к сожалению, очень большая загвоздка. Он очень мягкий, слабосильный, интеллигентный, без какого-либо твердого стержня. Его единственное значение состоит в том, что мы его квартиру, которую мы ему достали, начинаем использовать как мастерскую. Так что он в будущем может быть для нас полезен лишь как хозяин резервной мастерской». Вукелич стал фотографом группы, переснимал документы на микропленку для дальнейшей передачи их в Центр. Сначала он общался непосредственно с Зорге, а потом — вероятно, с началом Второй мировой войны, когда немцу стало неприлично общаться с французом, посредником между ними сделался Мияги.

Брак между Бранко и его первой женой датчанкой Эдит Олсон, преподавательницей гимнастики, заключенный в 1930 году в Париже, был расторгнут из-за ряда скандалов, после чего он женился на своей японской переводчице Иошико Ямасаки. Зорге не одобрял, что этот брак был заключен без его ведома, но в конце концов выделил датской жене сумму, достаточную для ее отъезда в Европу. Он дал ей 5000 долларов из средств группы и еще тысячу долларов добавил от себя. И скорее Йошико… стала его любовницей. Бурный роман продолжался три месяца. Вукелич ничего не подозревал, тем более, что все ночи девушка проводила с ним. Зорге не думал о том риске, который возникнет, если Брайко узнает, что шеф наставляет ему рога.

Но мы, кажется, отвлеклись от главного. Четвертый член группы, японец Мияги Йотоку, молодой человек примерно одних лет с Вукеличем, также ждал в городе знака от «Шмидта». Он прибыл в Японию в октябре из Калифорнии и сразу поставил себе за правило читать ежедневную газету, издававшуюся на английском языке — Japan Advertiser. И как-то утром, в середине декабря он, наконец, увидел в ней то, что искал. Это было объявление, помещенное в колонке «ТРЕБУЕТСЯ» и гласившее:

«ТРЕБУЕТСЯ: Гравюры укийоз старых мастеров, а также книги на английском языке на ту же тему срочно. Обращаться п/я 423, «Japan Advertisер», Токио».

Зорге встретился с Мияги в художественной галерее Уено. Мияги был, как и Вукелич, любителем, попавшим в ситуацию, созданную стараниями профессионалов, и потому понадобилось четыре-пять встреч с Зорге, чтобы он смог догадаться, что его, собственно, приглашают стать шпионом, поскольку только теперь Зорге открыто попросил Мияги снабжать его информацией по политическим и военным вопросам Японии.

Мияги Йотоку провел детство на острове Окинава, где он родился в феврале 1903 года и был вторым сыном в семье фермера. В 1906 году старший Мияги перебрался в Америку где устроился работать на ферму близ Лос-Анджелеса. Мальчика, оставшегося на Окинаве, воспитывал дед. В июне 1919 он присоединился к отцу в Калифорнии. «Японские эмигранты в Соединенных Штатах нередко встречались с пренебрежительным отношением к себе со стороны японского посольства и «нисеи». А временами японский военный атташе действительно следил за японскими иммигрантами». Поскольку по-английски Мияги говорил неплохо, он поступил в школу искусств города Сан-Диего. У него обнаружился настоящий талант художника, и в выпускном классе он оказался в самом верху списка.

Осенью 1926 года он переезжает в Лос-Анджелес, где поселяется в доме, расположенном как раз напротив железнодорожного вокзала.

В это время Мияги вместе с тремя другими японцами принял участие в рискованной затее — они открыли собственный ресторан под названием «Сова». И здесь, в задней комнате «Совы», друзья организовали небольшое общество для еженедельных обсуждений вопросов философии, искусства и социальных проблем.

Под влиянием коминтерновского агента Яно Дутому Мияги вступил в партию. Яно, работавший где-то в районе Нью-Йорка до приезда в Калифорнию, в 1930 году побывал в Москве. Потом вернулся в Америку, где вскоре и познакомился с Мияги. Случилось это в конце 1930 года. Он же и предложил Мияги отправиться в командировку в Токио.

Оказавшись в Японии, Мияги, в отличие от Вуке-лича, не испытывал особой нужды в деньгах. Он снял комнату в доме друга и, похоже, без особых трудностей сбывал свои картины. И действительно, в течение последующих пяти-шести лет — до самого лета 1939 года — он зарабатывал вполне прилично на продаже своих картин.

Весной 1934 года, через пять месяцев после начала их сотрудничества, Зорге отправил Мияги в качестве эмиссара в Осаку, в редакцию газеты «Асахи», чтобы он встретился с Одзаки, и результаты этой поездки в значительной степени определили направление миссии Зорге в Японии.

Одзаки с готовностью согласился присоединиться к компании, хотя и был полностью осведомлен о том, что Зорге вместе с Мияги Йотоку и другими создал в Японии разведывательную группу со штаб-квартирой в Токио.

Количество и качество разведданных, добываемых Одзаки в течение последующих семи лет, просто поражает. Однако Зорге имел доступ и к другому источнику равноценной или даже более важной информации, а именно, к германскому посольству.

Общение Зорге с полковником Эйгеном Оттом было в высшей степени полезным для них обоих. Для Зорге это была возможность обеспечить себе ценную связь с немецкой колонией в Токио, и, по мере развития их личных отношений, доброе отношение к нему Отта и других сотрудников посольства стало решающим элементом в создании его сети источников информации.

Что касается Отта, то здесь сработал человеческий фактор. Жизнь иностранца в провинциальном японском городке была очень одинокой. Как бы ему ни было интересно в необычной обстановке, как бы ни были послушны и исполнительны японцы, но бывают у европейца моменты, когда он стремится оказаться в обществе близких по духу европейцев. И потому приезд Зорге обрадовал супругов Отт. Ведь он был образованным человеком и к тому же бывшим солдатом, подобно Отту воевавшим на фронтах Первой мировой. Все это привело к тому, что между ними установились близкие дружеские отношения. Как написал сам Зорге, «одну из причин нашей дружбы можно найти в моей солдатской службе, когда я сражался и был ранен в Первую мировую войну. Отт участвовал в войне, будучи молодым офицером».

Эйген Отт был на шесть лет старше Рихарда — в 1933 году ему исполнилось сорок четыре года. Родовитый аристократ, он начал мировую войну адъютантом в 65-м полку полевой артиллерии вюртембергской армии, а закончил ее в генштабе, и не просто в генштабе, а в отделе III-Б. Этим номером была зашифрована армейская разведка, которой руководил знаменитый разведчик полковник Николаи. Так Отту в первый раз повезло.

О полковнике Николаи следует сказать особо.

Вальтер Николаи родился в Брауншвейге в семье капитана прусской армии и дочери крестьянина. В 1893 избрал военное поприще. С 1901 по 1904 учится в Военной академии Генерального штаба в Берлине. Совершенно свободно изъяснялся по-русски.

С 1906 начинает свою карьеру в рядах сотрудников отдела III В военной разведки кайзеровской Германии, приняв под своё начало разведывательный пункт в Кенигсберге. Ему удается превратить Кенигсбергский разведывательный пункт в главный форпост и рассадник шпионажа против России. В результате, после двух лет службы, в начале 1913 года он назначается руководителем разведывательной службы (отдел III В), внесшей немаловажный вклад в раскрытие австрийского шпионского скандального дела Редля. Николаи возглавлял германскую разведывательную службу с 1913 по 1919 год. И самыми решительными темпами он начинает готовить разведывательную службу к войне.

Во время Первой Мировой войны сыграл одну из ключевых ролей в финансировании германским Генеральным штабом партии большевиков.

После окончания Первой мировой войны в звании полковника Николаи выходит в отставку.

Чтобы ввести в заблуждение иностранных наблюдателей, контролировавших соблюдение статей Версальского договора, Гитлер назначил его главой Института истории новой Германии и поручил ему заново составить историю мировой войны, в соответствии со взглядами гитлеровцев. Разумеется, это назначение было только трюком. Николаи и не собирался переквалифицироваться в историки. Вместо этого он занялся тайной организацией новой военной разведки. В течение нескольких лет имя Николаи нигде не упоминалось и даже не попадало в армейские справочники. Однако>, как только началась Вторая мировая война и, следовательно, как только «Третья империя» отбросила всякие предосторожности по отношению к внешнему миру, полковник Николаи внезапно всплыл на поверхность и вновь был официально назначен напальником армейской разведки. Знаменитого Абвера, создателем которого он, по сути, и являлся. Но вот что особенно интересно.

После окончания Второй мировой войны в 1945 году Николаи добровольно (!) остался на территории, занятой советскими войсками. Он был вывезен из Германии в Москву, где был подвергнут тщательному допросу и поселён на спецдаче НКГБ-МГБ в Серебряном Бору вместе со своим заместителем Фридрихом Гемппом. Работал над записками мемуарного и аналитического типа по личному указанию И.В. Сталина, доступ к этим запискам до сего времени закрыт, достоверно не известно даже находятся ли они в архиве ФСБ, или же — в Государственном архиве Российской Федерации. В феврале 1947 года перенёс инсульт. Умер 4 мая 1947 года в Москве. Останки кремированы и погребены на Новом /\онском кладбище в братской могиле. В 1999 году по решению российских военно-судебных органов Вальтер Николаи был реабилитирован. Фридрих Гемпп, по заключению Главной военной прокуратуры РФ от 10 сентября 2001 года, признан привлечённым к уголовной ответственности необоснованно, по политическим мотивам.

Вот так-то! Но вернемся в Токио. К досье Эйгена Отта.

Посол Германии в Японии Эйген Отт

В 1923 году он появляется в генеральном штабе германской армии в звании гауптмана. Везение продолжается, потому что теперь его непосредственным начальником является майор Курт фон Шлейхер. Начальник делает карьеру а вместе с ним вверх по служебной лестнице продвигается и подчиненный. Когда 2 декабря 1932 года фон Шлейхер стал рейхсканцлером, Отт был уже подполковником и служил в министерстве обороны. Правда, во власти Курт фон Шлейхер продержался очень недолго, меньше двух месяцев — 30 января его сменил на этом посту Адольф Гитлер. Карьера Шлейхера на этом и закончилась. (В июне 1934 года Шлейхер был убит во время чисток по делу Ромма в «ночь длинных ножей».) Однако Отт, давно знакомый с фюрером германских нацистов и бывший у него доверенным лицом, не остановил своего карьерного взлета. Почти сразу он получил важное назначение — помощником военного атташе в Японию.

В мае 1934 года Отт был уже военным атташе, получив назначение на этот пост в феврале этого же года, хотя по-прежнему оставался в Нагое.

«Для меня было сложно вести наблюдение и составлять рапорты о состоянии и обучении японской армии: все происходившее в ней было словно отгорожено железным занавесом. Я не имел времени заняться японским языком, поэтому был особенно рад знакомству с Зорге, языковые познания которого облегчали ему контакт с японцами и получение от них информации», — признавался Отт.

На этой основе они и договорились. Естественно, профессиональный разведчик Отт проверил своего нового друга, приставив к нему на некоторое время шпиков, но это наблюдение ничего не дало…

Ну, это немцам. У японцев был другой результат. Японские власти установили, что кроме двух жен в разных частях света у него было по крайней мере сорок женщин, с которыми Зорге поддерживал отношения только в одном Токио. Немаловажная деталь в нашем повествовании!

Не удивительно. В «Стране восходящего солнца» издавна привыкли жить под присмотром.

В феодальной Японии XVIII века господствовал пресловутый «режим ока» — омэцкэ сэйдзи — свирепый полицейский надзор за каждым японцем. «Режим ока» — государственный террор, направленный против малейшего проявления свободомыслия. Он держал в страхе все население империи. Особенно беспощадно карали за связь с иностранцами.

Но и столетия спустя «режим ока» в Японии сохранился. Японская контрразведка во все времена считалась наиболее сильной, хитроумной. Иностранец, оказавшийся в Японии, сразу же попадал под прицел: он мог не сомневаться, что вся прислуга в его доме — полицейские доносчики, что за каждым его шагом следят десятки шпиков. Иностранца иногда останавливают на улице и тут же проверяют его личные вещи, обыскивают. И в трамвае, и в кафе, и в парке Уэно, где вы решили отдохнуть в тени криптомерии, — повсюду вас сопровождает полицейский, неумолимый, как автомат. Его не смутит даже ваша дипломатическая неприкосновенность, ваш ранг, ваши близкие знакомства с самим премьер-министром. Ведь за премьером тоже следят и при необходимости могут вызвать в суд в качестве свидетеля, как любого простого смертного. «Режим ока» держится на презрении к человеку на пренебрежении ко всем законам, якобы охраняющим свободу личности.

«Как-то я пригласил на обед нескольких своих друзей. Слуга расставил на столе карточки с фамилиями гостей. Пока я переодевался, карточки исчезли — их забрал с собой в управление агент кемпетай. Дипломатический иммунитет моего дома он нарушил без всяких угрызений совести. Если бы среди этих карточек обнаружили карточку с фамилией японца, его задержали бы и допросили», — рассказывал Ганс Отто Мейснер, служивший в Токио в одно время с Рихардом Зорге. Тот самый Мейснер, который написал после войны первую книгу о Зорге.

…Зорге стал по-настоящему близким другом Отта после переезда последнего в Токио, где Отт поселился в районе Сибуя. Фрау Отт была доброй, артистичной и понимающей женщиной. Они с мужем предоставили Зорге «место у очага», и он, в свою очередь, отвечал им дружеской привязанностью. Все знали, что только ради фрау Отт Зорге мог снизойти до того, чтобы «вести себя прилично». Он был нетерпим к хорошим манерам и не выносил общепринятые светские условности, и хозяйки в Токио вскоре перестали приглашать его на ланчи и обеды. Он ненавидел официальную одежду, и на него нельзя было положиться, когда дело касалось соблюдения светских приличий. Но в компании Оттов Зорге никогда не демонстрировал грубой стороны своей натуры — а если такое и случалось, то фрау Отт по-матерински устраивала ему нагоняй, и Зорге немедленно раскаивался. Замечали, что только ради фрау Отт Зорге соглашался надевать по вечерам смокинг.

Положение Зорге в посольстве еще более упрочилось после того, как в 1934 году в Токио прибыл новый военно-морской атташе, капитан Поль Веннекер.

Поль Веннекер

«Это был человек военный, благородный, с характером. Однако вопросы политики были совершенно выше его понимания, и потому я мог быть ему кое в чем полезным. Веннекер, подобно мне, был холостяком, и мы вместе посещали такие места, как Атами, и «стали добрыми компаньонами»».

Сердечное и по-настоящему веселое общение с «Польхеном» (так Зорге звал своего друга) продолжалось на протяжении всего времени пребывания Веннекера в Японии с 1934 по 1937 год и возобновилось после того, как Веннекер вернулся в Токио в 1940 году в чине контр-адмирала, сопровождаемый следующим под его началом боевым кораблем «Германия».

Князь Альбрехт фон Урах также числился среди тех друзей, которых завел Зорге в первый же год пребывания в Японии. Урах, прибывший в Токио в 1934 году в качестве корреспондента газеты Volkischer Beobachter, еще в Германии прочел некоторые статьи Зорге и горел желанием познакомиться с ним. После встречи он обнаружил, что Зорге — типичный берлинец, проницательный, резкий, буйный, шумный, любитель выпивки и женщин. На первый взгляд эти двое, князь и Зорге, имели мало общего. Урах, принадлежавший к вюртембергской знати, был куда более элегантным и куда менее необузданным, чем Зорге, но он был беспечным и добродушным, а также намного моложе Зорге и менее опытным как журналист.

В конце весны 1934 года, ко времени своей первой в Японии встречи с Одзаки, Зорге уже имел совершенно определенную репутацию в немецкой общине. Его считали энергичным журналистом с особым даром понимания Дальнего Востока. И любителем дорогой, изысканной кухни «Империал-отеля», не чурающимся и злачных мест попроще.

Если чего и хватало в Токио, так это «западных» кафе-ресторанов и баров, и это вдобавок к чисто японским центрам отдыха и развлечений.

Два из них — «Фледермаус» и «Рейнгольд» — особенно нравились Зорге. Оба заведения принадлежали немцам и обслуживались официантками-японками, и оба находились в районе Гиндзы. «Фледермаус» — довольно маленькое, тускло освещенное кафе, в котором стояли четыре столика и работали две-три официантки. Фридрих Сибург, писатель, много раз встречавшийся с Зорге во время своих наездов в Японию, оставил весьма реалистичное описание «Фледермауса»:

«Это была унылая, мрачная дыра с грязными, вытертыми сиденьями, покрытыми неким подобием гобелена. Здесь не было ничего японского, за исключением одной-двух низкого пошиба девиц-официанток, которые обычно приходили и садились рядом с посетителями, обнимая их руками за шею и неестественно хихикая. Японцы вряд ли посещали подобные места, и для меня оставалось загадкой, как человек с таким вкусом, как у Зорге, мог часто посещать подобную дыру».

Князь Урах также вспоминает «Фледермаус» как «прокуренный, непривлекательный бар», где Зорге часто напивался, «проходя все возможные фазы опьянения: поднятие духа, слезливую жалость, агрессивность, манию преследования, манию величия, горячку, полубессознательное состояние и, наконец, мрачное, унылое состояние одинокого похмелья, от которого можно было избавиться лишь с помощью еще большего количества алкоголя».

Пьянствовавшие в баре «Империал-отеля», в «Рейнгольде» или «Фледермаусе» или в «отелях» на побережье Хоммоки близ Иокогаты, Зорге и его друзья-холостяки стали известны полиции как «балканский клуб».

Фактически все разведданные, полученные Зорге в 1934 году и за шесть месяцев 1935 года, были отправлены в Россию с курьером, поскольку радиосвязь, которой ведал «Бернгард», практически не действовала. «Я мог отправить лишь самое короткое сообщение, — признавался Зорге, — и то очень редко».

В мае 1935 Зорге получил приказ вернуться в Москву. «В ходе моего визита в Москву в 1935 году я получил разрешение снабжать посольство определенным количеством информации, с тем, чтобы укрепить свои позиции. Причем решение вопроса, какую именно информацию передавать и когда, было оставлено на мое усмотрение. Но я обещал Москве, что ограничу подобную информацию до минимума».

Зорге добивался и получил согласие своего начальства на признание Одзаки полноправным членом своей группы, а также потребовал заменить радиста «Бернгарда» Клаузеном или Вейнгартеном.

Обратный путь Зорге в Японию окутан тайной. Единственное, что, по крайней мере, можно точно утверждать, это что Зорге вернулся в Токио до конца сентября 1935 года. Пока Зорге находился в Москве, драматические события сотрясали Японию. 16 июля 1935 года генерал Мазаки, герой радикальной фракции Коде («Имперский путь») был вынужден уйти в отставку с важного поста генерал-инспектора военной подготовки. Его отставка была подстроена врагами и безошибочно воспринята как победа более традиционно мыслящей Тосеиха (фракция «Сдерживание») Уход Мазаки вызвал сенсацию, и вскоре Токио наполнился слухами о грядущем насилии.

Среди тех, кого коснулись эти чистки, оказался и полковник Аизава, служивший в городе на берегу Внутреннего моря. Этот офицер специально отправился в Токио, чтобы выразить протест против увольнения Мазаки. В Министерстве обороны он разыскал начальника бюро военных дел, генерал-майора Нагату, ответственного за армейские назначения и известного противника Мазаки и Кодоха. Аизава намерен был убить Нагату, если последний откажется выслушать его, однако в бурной беседе, состоявшейся между ними, он не пошел дальше требования отставки Нагаты. Конечно, в большинстве армий мира подобное нарушение субординации не осталось бы безнаказанным. И потому нет ничего удивительного в том, что две недели спустя Аизаве сообщили, что он назначается в полк, базировавшийся на Формозе.

Аизава снова отправился в Токио. Он прошел в Министерство обороны и, шагая по коридору, достиг кабинета Нагаты, открыл дверь и выхватил меч. Первый удар Аизавы не достиг цели. Другой офицер, оказавшийся в комнате, попытался защитить Нагату и был серьезно ранен. Нагата же был зарублен насмерть. «Мне стыдно, — заявил Аизава на военном трибунале, — что я не сумел убить Нагату с первого удара».

Тессан Нагато

Убийства, вне всякого сомнения, были свойственны японской традиции. Но убийство генерала боевым офицером было делом немыслимым в течение последних пятидесяти лет. Каждый сознавал, что этот инцидент был симптомом того, что называлось «гекокийо» — «свержение старших младшими, высших низшими». Это выражение, впервые использованное для описания феодальной анархии XV века, похоже, вполне подходило к ситуации, сложившейся в японской армии с ее политически активными молодыми офицерами, чьи радикальные и по-настоящему мятежные настроения угрожали как военным, так и гражданским руководителям.

То, что произошло утром 26 февраля и в последующие три дня, могло поставить в тупик неискушенного наблюдателя. Около 1400 солдат покинули казармы на рассвете в сильный снегопад. Командовали ими младшие офицеры, ни один из которых не был в чине выше капитана. Главная часть повстанцев заняла группу зданий в правительственном квартале Токио, включая и Министерство обороны, штаб-квартиру столичной полиции и парламент. Одновременно части мятежников предприняли атаки на резиденцию премьер-министра и на дома нескольких известных людей. Среди жертв оказались два бывших премьер-министра, а сам премьер-министр чудом избежал смерти. Лидеры переворота, молодые офицеры, выпустили манифест, выдержанный в довольно туманных, расплывчатых выражениях. В нем заявлялось, что все было предпринято из чувства долга перед императором.

Через два дня, 29 февраля, офицеры-мятежники и рядовые капитулировали без единого выстрела.

Зорге был захвачен этим удивительным, потерпевшим неудачу дворцовым переворотом. В течение всех четырех дней он пытался увидеть все, что можно, собственными глазами и велел членам своей группы исследовать истинную природу и последствия этого дела. «Наша шпионская группа, — сказал Зорге, — рассматривала изучение этого инцидента как одну из своих главных обязанностей».

Анализу инцидента 26 февраля Зорге посвятил, по крайней мере, три разных отчета: один для германского МИДа (!), другой — для Управления в Москве и третий — для публикации в качестве статьи в журнале Хаусхофера Zeitschrift for Geopolitik.

Доклад в Берлин был написан под настойчивые уговоры его друзей в германском посольстве. Как это произошло, лучше всего передают слова самого Зорге:

«В разговорах с Дирксеном, Оттом и Веннекером я снова и снова подчеркивал социальный аспект событий 26 февраля, говоря, что мне понятны те социальные проблемы, с которыми столкнулась Япония. В итоге персонал посольства обратил свое внимание на эту сторону инцидента и попытался собрать о нем всю доступную информацию>, какую можно. Сам Отт имел особый канал, через который он мог получать статьи и листовки».

Зорге утверждал, что, начиная с 1936 года, его мнение имело значительный вес в германском посольстве, и можно было не сомневаться, что его репутацию еще более укрепило верное истолкование февральского мятежа, которое могло бы оказаться поверхностным и незначительным, если бы не помощь Одзаки и Мияги.

Конечно, первой заботой Зорге было подготовить отчет для Москвы. Советский интерес к февральскому мятежу можно было выразить серией вопросов. Например, до какой степени этот взрыв отразил то глубокое недовольство, что было характерно для страны в целом? Каковы были цели, экономические и политические, молодых офицеров? Не приведет ли мятеж к ослаблению власти и снижению престижа японской армии? Какое влияние окажет это событие на направление японской внешней политики? Обострит ли оно или умерит антисоветские настроения в Японии?

И Зорге дал Москве ответы на эти вопросы:

«Я взял на себя труд следить, чтобы наша информация просеивалась как можно тщательнее, и лишь то, что я считал существенным и абсолютно достоверным, я отправлял в Москву… Эта способность отбирать материал и давать общую оценку или давать общую картину происходящего — необходимое условие для получения истинно ценных разведданных, и достигнуть этого можно лишь с помощью серьезного и тщательного изучения. Повторяю, никто не должен думать, что наша работа заканчивалась сразу же, как только отчет передан по радио. Подобные послания составляли лишь одну из многих фаз нашей разведдеятельности, и, уж конечно, не главную. Я отсылал в Москву огромное количество почты с нерегулярными интервалами, которая включала в себя не только документы и другие материалы, но также отчеты, написанные мною… И отчеты эти представляли собой серьезные и тщательные попытки составить на основе обильной информации и исследований точную и объективную картину нового развития событий и общей ситуации в течение нескольких прошедших месяцев. Такие утомительные, трудоемкие отчеты никогда нельзя было бы составить без всестороннего изучения страны и исчерпывающих знаний. В отличие от Берлина или Вашингтона — Москва слишком хорошо знала Китай и Японию, чтобы ее можно было легко провести. Советский уровень знаний дальневосточных дел был много выше, чем у американского и германского правительств, и Москва требовала, чтобы я посылал систематизированные, всесторонне обоснованные и тщательно спланированные отчеты с интервалом в несколько месяцев».

Через несколько лет, в ходе последнего этапа войны на Тихом океане принц Коноэ во время частной аудиенции во дворце сказал императору что он пришел к выводу что радикальные молодые офицеры тридцатых годов сознательно или нет, но оказались инструментом в руках международного коммунизма.

Именно Одзаки разъяснил Зорге связь между мятежом и экономическими трудностями, переживаемыми сельскими районами Японии. Однако лишь майор Шолль, недавно прибывший помощник военного атташе в германском посольстве, сумел ознакомить Зорге с немецким переводом засекреченной статьи о жалобах, написанных двумя уволенными из армии офицерами, ставшими впоследствии зачинщиками мятежа. Шолль, произведенный в подполковники после своего прибытия в Токио в январе 1936 года, очень скоро стал одним из близких друзей Зорге, поскольку Зорге узнал, что Шолль служил на Западном фронте рядовым, причем в тех же войсках, что и сам Зорге.

События 26 февраля стали вехой в карьере Зорге и как шпиона, и как журналиста, ибо отметили начало его настоящей миссии в Японии, его первого значительного отчета, отправленного в Москву, о результатах изучения причин мятежа. Начиная с этого момента, он мог чувствовать себя достаточно безопасно устроенным, поддерживая близкие отношения с германским посольством. Публикация статьи в «Геополитике» совпала по времени и с его дебютом в качестве постоянного автора «Франкфуртер цайтунг». Таким образом, одновременно окрепли и его «крыша», и база для нелегальной работы, одно дополняло другое к всеобщей пользе в течение последующих пяти с половиной лет.

Война начнется в июне

В 1938 году посол Дирксен по состоянию здоровья вернулся в Европу. И, к удивлению многих, Отт, несмотря на свое антинацистское прошлое, был назначен германским послом в Японии.

17 марта 1938 года генерал-полковник Вильгельм Кейтель, фактически игравший роль военного министра, писал Риббентропу, только что назначенному рейхсминистром иностранных дел: «По случаю доклада у фюрера я заговорил с ним о личности нынешнего военного атташе в Токио, генерал-майора Отта, тем более, что верховное командование сухопутных сил уже неоднократно ставило передо мной вопрос об использовании генерал-майора Отта на более высокой командной должности в войсках в фатерлянде. В связи с тем, что генерал-майор Отт, будучи ближайшим сотрудником генерала фон Шлейхера, пользовался неограниченным доверием последнего, он не по своей вине попал в политически двусмысленное положение. В ходе моего доклада фюрер затронул вопрос возможного использования генерал-майора Отта, учитывая его успехи, на самостоятельной дипломатической должности и просил меня обратиться в соответствующие внешнеполитические инстанции на предмет обсуждения этого вопроса с ним лично.

Если вы как министр иностранных дел склонны поддержать эту инициативу фюрера об использовании генерал-майора Отта на дипломатической службе, то следовало бы вызвать сюда генерал-майора Отта, с тем чтобы фюрер, согласно его желанию, мог лично с ним побеседовать».

Вопрос о замене посла встал в связи с тяжелой болезнью Дирксена. Через шестнадцать дней Отт был уже в Берлине, представляясь Гитлеру по случаю нового назначения. Одновременно он был принят в НСДАП, причем партийный значок ему приколол сам фюрер.

Ну, если у Отта в те дни был повод праздновать свое служебное повышение, то у его друга Зорге — второе рождение.

Зорге собирался нанести краткий визит в Гонконг, поскольку у него скопилось много секретного материала, который он должен был передать там советскому агенту. Генерал Отт попросил Зорге выступить в роли курьера посольства; и Зорге; по его собственным словам; был своего рода «двойным курьером» сначала в Манилу а потом в Гонконг; везя документы «для обеих сторон».

Свое возвращение в Японию он отпраздновал в привычном стиле — в «Рейнгольде» с Урахом. В два часа ночи; когда бар, наконец; закрылся; Зорге уселся на мотоцикл; купленный им у Макса Клаузена. Машина доставляла ему массу удовольствия и некоторое беспокойство его друзьям; поскольку даже когда Зорге был трезвым; он гонял на ней с огромной скоростью по узким улицам города.

Усадив Ураха на заднее сиденье «Цундапа»; Зорге помчался к «Империал-отелю». Он попросил Ураха сопровождать его в «налете» на квартиры тех жителей; которые известны были хорошими запасами спиртного в своих барах; однако на этот раз Зорге отправился на свою собственную квартиру где выпил целую бутылку виски. А потом предложил другу отвезти его домой на заднем сиденье мотоцикла. (Это был один из вечеров; когда Ханако-сан не было в его доме.) Урах благоразумно отказался; и Зорге отправился один.

У Тораномон; за зданием офиса ЮМЖД он свернул влево с широкого проезда щ поддав газу помчался вверх по улице вдоль стены; окружавшей американское посольство; — по дороге; если и отличавшейся от грязной грунтовой колеи, то ненамного. Он потерял контроль над машиной и врезался головой в стену.

К счастью для Зорге, место аварии находилось в пределах слышимости, если не видимости полицейского в будке у ворот посольства. С тяжелыми ранениями, истекающий кровью от ран на лице, Зорге, однако, не потерял сознания и сумел назвать полиции адрес Ураха. Полиция позвонила в «Империал-отель», и Урах тут же приехал на место происшествия. Когда он прибыл, Зорге едва мог говорить, но все же сумел прошептать: «Скажи Клаузену, чтобы он немедленно приехал». Клаузен поспешил в госпиталь Святого Луки, куда доставили пострадавшего Зорге. Что было дальше лучше, всего описывает сам Клаузен.

«Сильно побитый, но не потерявший самообладания, он протянул мне отчеты на английском и американскую валюту, находившиеся в его кармане, которые нельзя было показывать посторонним, и только освободившись от них, потерял сознание. Из госпиталя я прямиком отправился к нему домой, чтобы забрать все его бумаги, имевшие отношение к нашей разведывательной деятельности, прихватив и его дневник. Чуть позже сюда прибыл Вейс из АНБ (чиновник германской службы новостей), чтобы опечатать всю собственность Зорге, чтобы никто не мог ничего тронуть. Я вздрогнул, подумав, что вся наша секретная работа выплыла бы наружуприди Вейс раньше меня».

У Зорге оказалась сломанной челюсть и выбиты почти все передние зубы. Лицо, если и не было изуродовано, однако несло на себе следы аварии, что весьма заметно на фотографии, снятой в марте 1938 года. По словам одного очевидца, «шрамы на лице Зорге делали его похожим на японскую театральную маску, придавая его лицу почти демоническое выражение».

Аутром каждого дня на перекрестках магистральных улиц Токио, в полицейских участках в назидание водителям вывешивали светящиеся табло, извещающие о числе аварий и катастроф в городе за предыдущие сутки. Среди пострадавших был указан и немецкий корреспондент Рихард Зорге. Напротив его фамилии помимо прочего значилось: «Многократно превышал скорость».

Цифра была совершенно дикая по тем временам — за сотню миль в час… С такой скоростью тогда ездили лишь гонщики на треке. Когда Зорге вышел из госпиталя, супруги Отт были особенно добры к нему, а фрау Отт даже пригласила его пожить у них, пока он окончательно не поправится.

В начале апреля 1938 года Отт был назначен послом, а еще раньше произведен в генерал-майоры. Он предположил: «Мое назначение было задумано как прецедент, позволяющий сделать то же самое с Осимой». И действительно, генерал-майор Хироси Осима, старый друг Эйгена Отта, в середине 1938 года также был назначен послом Японии в Берлине. Очевидно, требовалась определенная симметрия.

Бывший начальник отдела министерства Хельмут Вольтат писал: «Посол относился к Зорге как к пресс-атташе посольства. Он регулярно обменивался с господином Зорге самой секретной информацией… Как посол, он с самого начала войны доверил господину Зорге ведение военного дневника посольства». Дошло до того, что посольство оплачивало некоторые поездки Рихарда по Японии и даже на континент.

Еще одно свидетельство высочайшей степени довериях нацистов к Зорге — найденное в Токио письмо Риббентропа написанное в 1938-м. Министр иностранных дел Рейха поздравляет Зорге с днем рождения, отмечает его «выдающийся вклад» в деятельность немецкого посольства в Японии. И прикладывает собственную фотографию с автографом. Прямо охранная грамота!

Еще летом 1936 года, уезжая в отпуск в Германию, Отт предложил Зорге включить его в штат посольства в качестве вольнонаемного сотрудника, своего помощника «по линии промышленно-экономического изучения страны». Однако Рихард отказался. Штатная должность в посольстве требовала согласования в Берлине, а там могут проверить кандидата, и неизвестно, что еще найдут в полицейских архивах. Но в сентябре 1939 года Отт все-таки зачислил Зорге в штат германского посольства в качестве пресс-атташе. Проверка же со стороны гестапо последовала только в 1940 году, и ничего особо политически криминального за Зорге не выявила.

Поздравление от Риббентропа

Чего нельзя было сказать о… Москве.

Однажды Зорге через курьера передал в Москву фотографию, где был изображен германский посол фон Дирксен, обменившийся рукопожатием с каким-то высокопоставленным японцем. Тут же сбоку стоял Зорге.

Кто-то решил, что на фотографии запечатлена процедура представления германского посла Дирксена японскому императору, очевидно, во время военных маневров, потому что снимок был сделан в императорской палатке. (Японский исследователь Зорге Томия Ватабэ утверждал, что такое толкование изображения на фотографии является неверным. По его мнению, на фотографии запечатлен не император Хирохито, а его брат принц Титибу. Ватабэ указывает, что в довоенной Японии протокол совершенно исключал возможность рукопожатия священной особы императора с кем-либо из дипломатического корпуса.)

Какой же вывод из этого сделали в Центре?

«Тот факт, что «Рамзай» на представление Дирксена японскому императору был допущен в личную палатку императора, доказывает, что он считается там полностью своим человеком. Если бы он был вскрыт и использовался вслепую, то отношение к нему было бы как к советскому агенту (хотя и вскрытому тайно от него) и он ни под каким видом не был бы допущен в палатку императора.

Следовательно, если считать, что «Рамзай» вскрыт, то приходится заключить большее, что он не только вскрыт, а и работает на японо-германцев в качестве дезинформатора советской разведки».

Такое заключение не могло остаться без последствий. Контрразведка НКВД просит санкционировать отзыв из Токио «Зонтера» (под этим псевдонимом Зорге значился в ведомстве Л. Берия) с последующим его арестом.

Ветеран разведки и контрразведки генерал-лейтенант Павел Судоплатов позицию Москвы в отношении Зорге охарактеризовал следующим образом:

«Несколько слов о работе группы Зорге («Рамзай») в Токио. К информации, поступавшей по этой линии… в Москве относились с некоторым недоверием. И дело было не только в том, что Зорге привлекли к работе впоследствии репрессированные Берзин и Борович, руководившие Разведупром Красной Армии в 20-30-е годы. Еще до ареста Боровича, непосредственного куратора Зорге, последний получил от высшего руководства санкцию на сотрудничество с немецкой военной разведкой в Японии. Разрешение-то получил, но вместе с тем попал под подозрение, поскольку такого рода спецагентам традиционно не доверяют и регулярно перепроверяют во всех спецслужбах. В 1937 году исполняющий обязанности начальника Разведупра Гендин в своем сообщении Сталину, подчеркивая двойную игру ценного агента Зорге, добывающего информацию также для Отта, резидента немецкого абвера в Токио, делал вывод, что указанный агент не может пользоваться как источник информации полным доверием».

Ну, а Сталин?! Его реакцию нетрудно предугадать. На одном спецсообщении, составленном на основе донесений «Рамзая», товарищ Сталин собственноручно написал: «Прошу мне больше немецкой дезинформации не присылать».

Осенью 1937 года «Рамзаю» отдается распоряжение выехать в СССР «для инструктажа» о будущей работе.

«Рамзай» сразу же отвечает, что выехать сейчас ему совершенно невозможно в связи с тем, что он в данное время выполняет чрезвычайно важную роль у немцев в посольстве — временно исполняет обязанности руководителя их телеграфного агентства, так как заведующий агентством в отпуске. А работа эта сулит большие перспективы.

На это из Москвы следует подтверждение распоряжения подготовиться к выезду.

«Рамзай» упорствует, он сообщает, что готов с радостью скорее вернуться в Союз, но считает, что в данный момент это означает разрушить всю работу на самом ответственном этапе. И просит оставить его в Японии до марта 1938 года, чтобы он мог своевременно и точно выявить срок начала войны против СССР.

Возникает вопрос: знал ли Зорге о том, что происходило у него на Родине, и в ГРУ в частности? Или здесь сыграло роль (в данном случае спасительную) его «самомнение», убежденность, что Центр должен считаться с мнением человека, работающего в «поле».

Пока не рассекречены все документы, трудно сказать, почему было отменено решение о ликвидации резидентуры. Известно лишь, что отмены добился и. о. начальника Разведуправления Красной Армии С.Г. Гендин, переведенный на эту должность из НКВД.

Семен Гендин, начальник Разведупра Красной Армии

С началом войны в Европе Отт поручил Рихарду выпуск бюллетеня посольства «Дейчер динст». Теперь Зорге руководил работой всех немецких корреспондентов в Токио, часто собирал их на совещания и инструктировал. Он получал 500 иен и обязан был являться в посольство каждый день. В январе 1940 года Зорге написал в Центр:

«Дорогой мой товарищ! Получили ваше указание остаться еще на год. Как бы мы ни стремились домой, мы выполним его полностью и будем продолжать здесь свою тяжелую работу. С благодарностью принимаю ваши приветы и пожелания в отношении отдыха. Однако, если я пойду в отпуск, это сразу сократит информацию…»

Утром, побывав в японском телеграфном агентстве «Домей Цусин» и ознакомившись с сообщениями о ходе войны в Европе, Зорге за поздним завтраком встречался с послом. Отт показывал секретные документы из Берлина, потом, советуясь с Рихардом, писал ответы. Приходили военный, авиационный и морской атташе, а также недавно прикомандированный к посольству начальник гестапо полковник Мейзингер. Для этих людей Зорге делал небольшой обзор международных событий. Начинался обмен мнениями. Каждый получал из Берлина секретные распоряжения и считал своим долгом посоветоваться по всем вопросам с компетентными лицами.

В июле 1940 года принц Коноэ вновь пришел к власти. Он выдвинул программу «создания великой восточноазиатской сферы взаимного процветания», включив сюда Индокитай, Индию, Индонезию, страны Южных морей. Одзаки укрепился еще больше. Не теряя позиций в правлении ЮМЖД, он вновь стал неофициальным советником правительства.

Принц Каноэ

Принц осыпал своего любимца Одзаки благодарностями. «Группа завтрака» стала собираться прямо в резиденции премьер-министра.

Иногда и сам Коноэ присутствовал на этих завтраках, а личный секретарь принца был постоянным членом группы и другом Одзаки.

А на Зорге вдруг навалилась еще одна забота: начальник гестапо Мейзингер сообщал в Берлин: единственный достойный человек, способный возглавить фашистскую организацию на Дальнем Востоке, — Рихард Зорге! В посольство поступило письмо на имя Зорге, заверенное печатью нацистской партии: ему предлагали стать руководителем нацистской организации в Японии.

Посол и все его помощники прониклись еще большим уважением к журналисту. О, этот далеко пойдет!

И неожиданно для всех Зорге отказался от «высокой чести». Видите ли, партийной работой должен руководить человек, способный беззаветно выполнять свой партийный долг. Но сможет ли так относиться к партийным делам корреспондент многих газет и журналов, обозреватель, то и дело разъезжающий по Дальнему Востоку, наконец, неофициальный консультант по международным вопросам? Найдутся более достойные… хотя бы Венеккер!

Скромность журналиста оценили и в посольстве, и в Берлине. Другой с радостью ухватился бы за такое предложение…

Удостоверение корреспондента Рихарда Зорге

А Зорге заволновался: он страшился дополнительной проверки, неизбежной в подобных случаях. Нацистская организация была смердящей клоакой, где верх брали карьеристы, доносчики, бандиты, наподобие того же Мейзингера. Они сразу же стали бы подкапываться под Рихарда, доносить, проверять и перепроверять…

Теперь советский разведчик с еще большим рвением продолжал писать доклады за всю посольскую ораву и обсуждать с полковником Мейзингером, кого из нацистов следует держать на подозрении и является ли граф Дуеркхайм чистокровным арийцем. Мейзингер был грозным, но слепым орудием — если потребуется, его всегда можно направить против своих противников. Абверовец Отт и гестаповец Мейзингер бережно охраняли советского разведчика от покушений всякого рода завистников и доносчиков.

И с этого времени Зорге начал фотографировать бумаги непосредственно в посольстве, пользуясь фотоаппаратом «робот».

Однако время шло, штат посольства увеличивался, и фотографирование, по словам Зорге, стало «делом весьма опасным» — появился риск, что кто-нибудь может неожиданно войти в комнату.

Однажды, еще после февральских событий Отт пригласил Зорге в кабинет и сказал, что они с послом узнали от некоего источника в японском генеральном штабе, что в Берлине ведутся какие-то германояпонские переговоры. Германский МИД в переговорах не участвует, однако ведущую роль в них играют Риббентроп и Осима — японский военный атташе в Берлине, и адмирал Канарис, глава германской военной разведки. Если верить Зорге, Отт попросил его помочь в шифровке телеграммы в штаб-квартиру германской армии в Берлине с просьбой предоставить информацию о переговорах.

«Он попросил меня поклясться, что я никому не расскажу об этом деле. Я согласился и помог ему зашифровать телеграмму у него дома. Он обратился ко мне, а не к кому-либо из сотрудников посольства, потому что дело требовало абсолютной секретности.

Ответа из Берлина не последовало, и Отт был страшно раздражен этим. Он сообщил обо всем Дирксену и последний велел ему повторить запрос о предоставлении информации используя армейский шифр, предупредил при этом, что шифровать телеграмму можно только с Зорге, и потому Отт снова обратился ко мне.

Наконец пришел ответ из штаб-квартиры германской армии, в котором Отту советовали обратиться за информацией в японский генеральный штаб. Отт так и сделал, и я потом услышал от него то, что ему стало известно. Однако я не могу сейчас вспомнить подробности этого дела. В основном он узнал, что переговоры идут, но в обстановке высшей конфиденциальности, поскольку было очень важно, чтобы политики о них не пронюхали».

Если это утверждение верно, то оно демонстрирует ту степень доверия, которую завоевал для себя Зорге. Что касается Отта и Дирксена, то их поступки можно было рассматривать, с одной стороны, как показатель высочайшего уровня маскировки Зорге, но с другой стороны… Игра шла не за ломберным столом и напротив Зорге сидели отнюдь не рассеянные барышни или карточные шулера, а игроки классом повыше. А за спиной у них маячили абвер и гестапо, которые могли управлять действиями «друзей» Рихарда.

О деталях этих «дружеских отношений» остаётся только догадываться. Но тайна эта выглядит уж слишком прозрачной.

Вильгельм Канарис

Неужели опытный немецкий разведчик Отт мог быть настолько безрассудно откровенным с посторонним для своей службы человеком?

Ведь он давал ему знакомиться с такими секретными документами, которые не полагалось видеть даже его ближайшим помощникам.

Более того, он поручал Рихарду Зорге самому шифровать его донесения в Берлин, используя посольские коды.

Об этом упоминал в своих воспоминаниях бывший резидент РУ Я. Бронин:

«…В вышедшей в Лондоне в 1955 году книге Г.О. Мейснер, бывший третьим секретарем германского посольства в Токио, утверждает, что «Отт показывал Рихарду Зорге секретные бумаги, которые он не имел права показывать даже первому секретарю посольства».

Еще одна интересная деталь: когда Отт был еще военным атташе, Зорге иногда помогал ему также в шифровке телеграмм, узнав таким образом тайну германского шифра…»

О последнем факте упоминает и Роберт Ваймант. Но, может быть, наиболее близкий Рихарду Зорге разведчик-дипломат полковник (потом генерал) Отт, был недалекий и тупой солдафон?

Нет, оказывается это не так.

Сам Рихард Зорге так охарактеризовал его:

«.. Частые встречи с послом Оттом и двумя-тремя сотрудниками посольства я также использовал для своего образования в области политики. Мы обсуждали текущую ситуацию, и это было очень важным при рассмотрении общей политической обстановки и выработке соответствующих выводов и при сравнении с предыдущими событиями. Посол Отт был проницательным, способным дипломатом, а его помощник Мархталер истолковывал текущие события, опираясь на историю и литературу. Из бесед с ними я нередко получал полезные идеи для своих исследований…».

Обратим внимание на мнение Зорге об Отте, как человеке проницательном.

А теперь посмотрим на характеристику Отта со стороны сотрудников советской военной разведки. В «Справке М. Сироткина», опубликованной А. Фесюном, генерал Отт характеризуется так:

«…б) Германский посол Эуген Отт.

Эуген Отт был представителем старых кадров германской разведывательной службы. Еще в период Первой мировой войны (1914–1918 гг.) он был ближайшим помощником небезызвестного полковника Николаи, возглавлявшего в то время всю систему германского шпионажа..

Надо полагать, что и в годы, непосредственно предшествовавшие приходу к власти Гитлера, Отт сохранял эту связь с Николаи, ведя под его руководством пока еще скрытную деятельность по воссозданию и развертыванию разведывательной службы германского рейхсвера…».

Отт, профессиональный военный разведчик с большим стажем, к тому же, умный и проницательный человек, допускает к документам, содержащим государственную тайну, постороннего человека? Да еще и имеющего сомнительное политическое прошлое!..

Так не бывает. Просто не бывает.

Не бывает доверчивых разведчиков и контрразведчиков, которых можно легко обмануть, подняв бокал: «За НАШУ победу».

По крайней мере, не бывает доверчивых и одновременно успешных. А Отт, без сомнения, был успешен на своем поприще.

Однако, все эти соображения сразу теряют свою силу, если допустить, что речь идет совсем не о постороннем для Отта (и немецкой разведки) человеке.

Достаточно вспомнить историю с показаниями чекиста-перебежчика Люшкова.

Генрих Люшков

Генрих Самойлович Люшков — комиссар государственной безопасности 3-го ранга (что соответствует званию генерала-лейтенанта).

В 1937–1938 — полпред НКВД по Дальнему Востоку. Под его руководством были арестованы около 40 сотрудников местного НКВД, включая прежнего руководителя Т.Д. Дерибаса, главу лагерного треста «Дальстрой» Э.П. Берзина. Им было инкриминировано создание правотроцкистской организации в органах внутренних дел Дальнего Востока. Люшков был главным организатором депортации корейцев с Дальнего Востока, а также репрессий против других наций.

Люшков был самым высокопоставленным выдвиженцем Ягоды, который долгое время сохранял позиции после его опалы. Более того, новый всесильный нарком НКВД Ежов всячески защищал его имя от компромата. Ягода был приговорён к расстрелу на III Московском процессе, и в 1937–1938 годах подследственные чекисты часто называли вместе с фамилией бывшего наркома фамилию Люшкова. О его принадлежности к контрреволюционной организации сообщал, в частности, бывший глава НКВД ЗСФСР Д.И. Лордкипанидзе, однако Ежов не стал доводить сведения до Сталина, а потребовал от Фриновского допросить Ягоду и доказать непричастность Люшкова. Показания заместителя Ягоды Г.Е. Прокофьева были исправлены с исключением фрагмента о Люшкове. Фриновский выразил сомнение в необходимости оберегать Люшкова, однако Ежов переубедил своего заместителя.

Уже после направления Люшкова на Дальний Восток поступил компромат на него от А.Г. Миронова (бывшего начальника Контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД СССР) и Н.М. Быстрых (брата заместителя начальника Главного управления рабоче-крестьянской милиции). Первого Ежов передопросил и заставил отказаться от прежних показаний, второй был «квалифицирован» в уголовники, что позволило отдать его дело милицейской «тройке» и убрать политическую составляющую.

Узнав о бегстве Люшкова, Ежов плакал и говорил: «Теперь я пропал». Из письма Ежова к Сталину:

«Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Тогда же Фриновскому я сказал: «Ну, теперь нас крепко накажут». Это был настолько очевидный и большой провал разведки, что за такие дела, естественно, по головке не гладят».

Люшков был наиболее высокопоставленным перебежчиком из НКВД. Он работал в Токио и Дайрэне (Даляне) в разведорганах японского генштаба (в «Бюро по изучению Восточной Азии», советником 2-го отдела штаба Квантунской армии). Люшков передал японцам исключительно важные сведения о советских вооруженных силах, в частности об особенно интересующем их регионе — Дальнем Востоке. Японцы получили подробную информацию о дислокации войск, строительстве оборонительных сооружений, крепостях и укреплениях и т. д. Для них было неожиданным, что СССР имеет довольно значительное военное превосходство над японцами на Дальнем Востоке. К тому же Люшков передал японцам детальную информацию о планах развертывания советских войск не только на Дальнем Востоке, но и в Сибири, на Украине, раскрыл военные радиокоды. Он выдал японцам важнейших агентов органов НКВД на Дальнем Востоке (в частности, бывшего генерала В. Семёнова).

Вспомним, что Зорге смог получить доступ к такой наисекретнейшей информации. Прибывший из Берлина полковник абвера взял у Люшкова показания. Затем дал прочесть их (видимо, имел такие инструкции) майору Шоллу, офицеру связи между германской и японской разведками. Шолл (его фамилия произносится всегда по- разному — Шолл или Шолль) совершенно спокойно «дал почитать» эти показания Рихарду Зорге.

Даже если предположить, что Отт, до него Дирксен и прочие немецкие дипломаты свободно допускали Рихарда Зорге к секретным служебным документам только в силу того, что Рихард Зорге — хороший человек, то с какого перепугу с секретными документами абвера знакомил его другой сотрудник немецкой военной разведки?

Потому что видел, что ему доверяли его коллеги? Да коллеги-то могли делать всё, что им угодно. Хоть на голове ходить. Отвечать за собственное служебное преступление, если что, будут не коллеги. Отвечать будет он сам.

Другое дело, если Рихард Зорге был не просто хорошим парнем с симпатичным фронтовым прошлым, а коллегой Шолла по работе. Тогда его поступок вполне объясним.

Или ещё А.Г. Фесюн пишет:

«… Вот примеры. Зорге дезинформировал немцев о численности советских войск на Дальнем Востоке через германского военного атташе Фрица-Юлиуса фон Петерсдорфа, который постоянно обращался к нему за консультациями. Аналогичные сведения Зорге «подкинул» и в японский генштаб, который не сразу заметил снятие с дальневосточной границы многих советских дивизий…»

Каким образом фон Петерсдорф без какого-либо удивления принимал от гражданского журналиста сведения о количестве советских дивизий на Востоке? Эти сведения были секретными как в СССР, так и в Японии.

Между тем, к сведениям, поставляемым этим журналистом, внимательно прислушивались.

Роберт Ваймант писал о том, что немецкий военный атташе полковник Матцки летом 1940 года попросил Зорге сделать отчёт о производственной индустрии Японии в военное время для генерала Георга Томаса, руководителя экономического департамента германской армии.

«…Генералу Томасу крайне необходимо знать, как идет перестройка японской промышленности с прицелом на военные нужды, — сказал Матцки. — Ему нужно иметь полное исследование самолете строительной, автомобильной, танковой, алюминиевой, металлургической, сталелитейной и топливной сфер: уровни выхода продукции, производственные стандарты, все вещи такого рода…»

Другими словами, немецкое военное командование прямо и недвусмысленно дает Рихарду Зорге задание с целью получения РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ информации. Потому что такой отчет (и это понятно всем) невозможно составить путем отвлеченного анализа, без получения совершенно секретных цифровых и фактических данных.

Конечно, часть этих сведений была им получена у самих сотрудников немецкого посольства. Но наверняка только часть, потому что, если вся информация уже была собрана сотрудниками посольства, то почему не поручили эту работу какому-то из этих сотрудников? Штатных сотрудников абвера?

Нет, судя по всему, речь должна была идти не только об аналитической работе Зорге при составлении им отчёта на основании уже собранных данных, но и о добывании им по своим каналам дополнительной секретной информации.

Кстати, после своего перевода из Токио в Берлин полковник Матцки был произведён в генерал-майоры и назначен начальником разведывательного отдела германского Генерального штаба.

Сменивший его на посту военного атташе полковник Кретчмер был знакомым генерала Матцки. По крайней мере, они переписывались уже после назначения Кретчмера в Токио. Кретчмер тоже был очень дружен с Рихардом Зорге.

И тоже пользовался его услугами.

Короче, прочность позиций Рихарда Зорге в германском посольстве была идеальной. Что и настораживало внимательных офицеров ГРУ и НКВД.

В Справке М. Сироткина причины этого излагались открытым текстом:

«…В чем причина и основа успеха легализации «Рамзая», какие условия обеспечили ему возможность приобрести особое доверие со стороны германских «друзей» и войти в посольство в качестве штатного сотрудника? Попытка найти ответ на эти вопросы будет сделана ниже, при анализе связей и деятельности «Рамзая» в германском посольстве.

Здесь же можно ограничиться лишь следующими замечаниями:

1. «Рамзай»; руководствуясь конкретной и ясной установкой Центра относительно характера его взаимоотношений с посольством («войти в полное доверие сотрудников германского посольства», «считать наиболее эффективным установление служебного или полу служебного сотрудничества в посольстве»), мог завоевать такое доверие, лишь оказывая эффективные услуги посольству- в первую очередь военному атташе — разведчику Отту. Как это будет подробнее изложено ниже, эти услуги заключались в снабжении Отта разного рода полуофициальными и неофициальными информациями по экономике, внутриполитическому положению и военно-политическим мероприятиям Японии. Это явилось основным, важнейшим фактором, который помог «Рамзаю» сделаться «своим человеком» в германском посольстве.

2. Назначение «Рамзая» на штатную должность в посольство и на пост заместителя главы Германского информационного бюро позволяет сделать вывод, что немцы считали «Рамзая» достаточно проверенным и не располагали какими-либо материалами; компрометирующими «Рамзая».

Если предположить; что посольство имело какие-то сведения о прежней или настоящей работе «Рамзая» на советскую разведку; то можно еще допустить; что военный атташе Отт все же пошел бы на использование его как информатора-двойника для получения сведений по Японии, но невозможно считать вероятным, чтобы немцы, зная или подозревая «Рамзая» как советского разведчика, могли назначить его на штатную должность в посольстве и на ответственный пост заместителя руководителя Германского информационного бюро…»

Кстати, Германское информационное бюро, по утверждению Р. Вайманта, было включено к 1941 году в систему германской военной разведки.

И вернёмся ещё раз к мемуарам Шелленберга. Судя по ним, в 1940 году Рихард Зорге стал также и агентом его разведслужбы. Неофициально он с ней сотрудничал и раньше. Поскольку регулярно снабжал главу ДНБ фон Ритгена важной информацией.

Фон Ритген же явно был высокопоставленным работником политической разведки.

Летом 1940 года он обратился к Шелленбергу по поводу одной весьма щекотливой ситуации. В руки фон Ритгена попал донос на Зорге со стороны зарубежной организации НСДАП, где тому выражалось политическое недоверие.

Теперь будьте предельно внимательны. Недоверие, выраженное в доносе, обосновывалось политическим прошлым Рихарда Зорге. Именно так недвусмысленно выразился в своих мемуарах Шелленберг. Других поводов для подозрений он не назвал.

Шелленберг затребовал себе документы на Зорге. По его описанию, это было даже не одно досье, а, как минимум, два. По крайней мере, он говорил о неких секретных делах, которые вели «3 и 4 ведомства». Другими словами, 3 и 4 Управления РСХА, СД и Гестапо.

Давайте почитаем, что именно Шелленберг там нашёл.

«…Если не было никаких доказательств, что Зорге был членом германской компартии, то не было сомнения в том, что он, по крайней мере, симпатизировал ей. Зорге, конечно, был в связи со множеством людей, которые известны нашей разведке как агенты Коминтерна, но он в то же время имел тесные связи с людьми из влиятельных кругов, и последние обычно защищали его от нежелательных слухов. В период между 1923 и 1928 годами Зорге был связан с немецкими националистами и крайними правыми кругами, и в то же время он держал связь с нац. социалистами. Таким образом, прошлое Зорге по тем делам, с которыми я познакомился, было довольно запутанным…»

Тем не менее, на основании совершенно неубедительной информации (в том виде, как это представил Шелленберг), он пришёл к непонятному выводу.

«…Когда я беседовал с Ритгеном о возможных посторонних связях с Зорге, он высказал следующее мнение: если он даже на самом деле связан с иностранными разведками, мы должны найти средства и способы, с одной стороны, обезопасить себя, с другой — извлечь пользу из знаний Зорге. В конце концов я обещал Ритгену в дальнейшем защитить Зорге от нападок партийного руководства, если он согласится, наряду со своей журналистской деятельностью выполнять и наши задания. Он должен будет сообщать нашей разведке время от времени информацию о Японии, Китае и Советском Союзе; при этом я предоставил Ритгену самому подумать о том, каким образом наладить передачу информации.»

То есть Шелленберг фактически поручил Ритгену техническую сторону вербовки Зорге.

«Когда я сообщил об этом Гейдриху, он одобрил мой плащ но с условием, что за Зорге будет немедленно установлено наблюдение. Гейдрих был настроен скептически и учитывал возможность того, что Зорге может снабжать нас дезинформацией…»

Шелленберг и Ритген после прочтения досье совершенно отчётливо выразили своё подозрение в связях Рихарда Зорге с какой-то из разведок.

Между тем, основание к этому, приведённое Шелленбергом, совершенно неубедительно. Для подозрений в связях с разведкой должны были быть основания, намного более веские, чем разнообразие связей успешного журналиста.

Заметим, что донос на Зорге 1940 года, о котором рассказывал Шелленберг, никоим образом не касался полномочий политической разведки. Его должен был бы разбирать совершенно другой орган. Гестапо. По подследственности, так сказать. Поскольку касался сомнительных политических взглядов члена НСДАП Рихарда Зорге. Ритген же с этим доносом пошёл прямо к Шелленбергу…

Шелленберг высоко оценил качество работы Рихарда Зорге на политическую разведку Третьего рейха. Он писал в своих мемуарах о том, что к началу 1941 г. «…Зорге сообщил нам оценку общего положения, согласно которой он считал вступление Японии в тройственный пакт всего лишь политической манипуляцией, не имеющей для Германии никакого реального военного значения. После начала войны с Россией он также указал на то, что Япония ни при каких обстоятельствах не нарушит пакта о ненападении заключенного с Россией; война в Китае, по его утверждению, предъявляет колоссальные требования к военному потенциалу Японии — прежде всего военно-морской флот настоятельно требует установления контроля над южной частью Тихого океана. Он заключил это из характера снабжения сухопутных войск нефтью и горючим — по его мнению этих запасов хватит лишь на полгода…»

Между прочим, последнее являлось совершенно секретными сведениями, которые можно добыть только с помощью агентуры. То есть, другими словами, немцев не удивляло, что у Зорге есть своя агентура? Получается, что не удивляло.

И наиболее интересен, конечно, вывод Шелленберга о качестве получаемой от Зорге информации: «…Зорге, при всем своем неприятии национал-социалистского режима, ни разу не сделал попытки дезинформировать нашу разведку…»

Исчерпывающе сказал о взаимоотношениях Рихарда Зорге с немецкими спецслужбами Роберт Ваймант:

«…Отношения Зорге с германской разведкой интригующи. Помимо замечаний Шелленберга и некоторых намеков, у нас остаются только предположения. Однако даже при том, что мы не имеем точных сведений вполне можно сделать вывод\ что Зорге постепенно оказывался запутанным в сетях германского шпионажа, принимая все больше официальных назначений. Даже по небольшой имеющейся информации, мы знаем, что он получал жалование от германской службы безопасности, верховного командования и германского агентства новостей (которое к 1941 году стало подразделением германской военной разведки), а также от германского министерства иностранных дел…»

Как говорят на Руси — «ласковый теленок двух маток сосет». Зорге сосал четырех. И все от Третьего рейха. Так что было, на что жить. Но скромно. И не всем.

Из «Справки о Зорге», составленной в ГРУ ГШ в 1964 г.

1964 г.

Материальное обеспечение

Считая, что ЗОРГЕ и его помощники расходуют неоправданно большие средства, Центр под предлогом экономии сократил в начале 1941 года отпуск денежных средств резидентуре и перевел её на «сдельную» оплату. <…> В связи с этим материальное обеспечение резидентуры было сокращено. <…>

17.2.41 генерал-лейтенант ГОЛИКОВ Ф.И. дал указание ЗОРГЕ: «…Считаю необходимым сократить расходы по Вашей конторе до 2000 иен в месяц. Платите источникам только за ценные материалы, сдельно…»

На это указание ЗОРГЕ доложил Центру: «…если Вы настаиваете на сокращении наших расходов до 2000 иен, Вы должны быть готовы к разрушению того маленького аппарата, который мы создали… Вы должны приказать мне уволить ДЖО и ЖИГАЛО, которые были присланы мне в 1937 году распоряжением Центра».

В письме от 26.3.41 по этому вопросу ЗОРГЕ писал: «…Когда мы получили Ваши указания о сокращении наших расходов наполовину, мы восприняли их как своего рода меру наказания. Вы уже, вероятно, получили нашу подробную телеграмму, где мы пытались доказать, что это сокращение вдвое, без предоставления нам возможностей расходовать суммы на экстраординарные потребности, равносильно просто уничтожению нашего аппарата…»

Поначалу группа Зорге в Японии финансировалась из Москвы путем передачи наличных через советских курьеров в ходе заранее назначенных встреч в Шанхае или Гонконге, или чеками, пересылаемыми через Национальный Сити-банк Нью-Йорка или Американский Экспресс на частные счета в японских банках, а после 1940 года через тайные встречи с представителями советского посольства в Токио.

Радист, кстати, был и казначеем разведгруппы, он 1–2 раза в год о финансах отчитывался перед Центром, у которого он когда-то и получил деньги на развитие частного бизнеса. Вполне возможно, что со временем Центр потребовал когда-то взятый кредит. Ничего в этом зазорного нет. Например, тому же легендарному разведчику Леопольду Трепперу Центр тоже выделил деньги на развитие бизнеса, но потом годами не дал ни копейки, ни цента. Леопольд Треппер был на «самофинансировании», платил хорошую зарплату членам своей «Красной капеллы» и даже посылал деньги Рихарду Зорге.

За период между 1936 и 1941 годами общая сумма денег; полученных группой Зорге из Москвы, составила около сорока тысяч долларов.

Сначала в 4-м Управлении сказали Зорге, что он не должен тратить более тысячи долларов в месяц на расходы группы. И эта скудная сумма шла главным образом на оплату жилья и текущие расходы основных членов группы. Одзаки не получал никакой платы, кроме как на поездки. Небольшие суммы необходимо было тратить на покупку запчастей к радиопередатчику, а также на случайные выплаты второстепенным информаторам, работавшим на Одзаки и Мияги. Зорге, Вукелич и Одзаки жили на свои журналистские заработки, Мияги зарабатывал как художник, Клаузен — как бизнесмен.

Зорге никогда не располагал значительными суммами из Москвы, чтобы оплатить малейшие непредвиденные траты. Когда после развода супруги Вукелич решили отправить Эдит в Австралию, сумма в четыреста долларов была специально согласована с Москвой и выплачена через Зайцева в Токио.

Даже первоначальная смета в тысячу долларов в месяц последовательно урезалась, и Зорге велели быть экономнее. Клаузен получил по радио распоряжение использовать прибыль его фирмы «в качестве источника средств для группы», и это решение 4-го Управления усилило разочарование Клаузена в коммунистической идеологии. С этого момента он стал лениться при составлении отчетов и, что хуже всего, медлить с уничтожением уже отправленных и полученных сообщений, а также ожидающих своей отправки по радио. Таким образом, финансовая мелочность советского учреждения непосредственно привела к возникновению риска и обеспечила японской полиции ключевое доказательство, полученное в результате обыска дома Клаузена при его аресте.

В своих мемуарах бывший шеф американской военной разведки генерал Макартур писал: «Я был поражен той суммой, которую тратил на себя Зорге.

Мой водитель в Соединенных Штатах получает в три раза больше».

Ну что мы все про деньги и про деньги? «Человеку не нужно ничего сверх того, что ему дала природа. За исключением денег», — сказал какой-то шутник, не оставив своего имени. Может, тоже из шпионов?

Необходимо отчётливо представлять, что сама по себе успешность работы Зорге напрямую зависела от его контактов с немецкой разведкой. Поскольку никто, конечно, не подпустил бы его близко к тем секретам, куда он добрался, без его особых отношений с нею. И никакие деньги здесь не помогли бы!

Но, оказавшись втянутым в игры с немецкой машиной шпионажа, Рихард не имел шансов переиграть её, когда эта машина стала использовать его в своих, неизвестных ему целях.

И в операции «Просо» было трудно отделять зерна от плевел.

28 декабря 1940 года Зорге радировал в Центр:

«Каждый новый человек, прибывающий из Германии в Японию, рассказывает, что немцы имеют около 80 дивизий на восточной границе, включая Румынию, с целью воздействия на политику СССР. В случае, если СССР начнет развивать активность против интересов Германии^ как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков — Москва — Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средствуесли будут принуждены на это поведением СССР. Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно>, что Красной Армии нужно, по крайней мере, 20 лет для того, чтобы стать современной армией, подобной немецкой…» Эта информация была доведена до сведения Сталина и Молотова.

В шифрограмме Зорге, посланной 2 мая 1941 года говорилось:

«Я беседовал с германским послом Оттом и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба — посол и атташе — согласились с тем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях между Германией и СССР приближаются критические даты.

Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент, т. к. Германии остается только собрать урожай.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика, потому что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

[Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких месяцев. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба.]

Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией.

Однако Отт, который лично против такой войны, в настоящее время настроен настолько скептически, что даже предложил принцу Ураху уехать в мае обратно в Германию».

Эта информация также была доведена до высшего руководства Советского Союза, но без абзаца, поставленного в тексте в квадратные скобки. Пожалели самолюбие Сталина?

Да, непростым было положение, в котором оказался советский разведчик, когда перед самым нападением Германии на СССР его источники в германских разведорганах начали усиленно снабжать его ложной информацией. При этом опять-таки не в связи с подозрениями о его контактах с советской разведкой. Вовсе нет. Причиной этого явилась массированная операция немецких разведслужб, снабжавших ложными сведениями своих собственных работников.

Вильгельм Кейтель

15 февраля 1941 года генерал-фельдмаршал Кейтель подписал руководящие указания начальника штаба верховного главнокомандования по маскировке подготовки агрессии против Советского Союза. Вот их содержание:

Верховное главнокомандование

Ставка фюрера вооруженных сил

15.2.1941

Штаб оперативного руководства

Совершенно секретно

Отдел обороны страны

Только для командования

(1-е оперативное отделение)

№ 44142/41

Связь с предшествующей перепиской: верховное главнокомандование вооруженных сил, штаб оперативного руководства, отдел обороны страны — № 22048/40. Совершенно секретно. Только для командования, от 3.2.1940 г.

А.

1. Цель маскировки — скрыть от противника подготовку к операции «Барбаросса». Эта главная цель и определяет все меры, направленные на введение противника в заблуждение.

Чтобы выполнить поставленную задачу, необходимо на первом этапе, т. е. приблизительно до середины апреля, сохранить ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время. На последующем, втором этапе, когда скрыть подготовку к операции «Барбаросса» уже не удастся, нужно будет объяснять соответствующие действия как дезинформационные, направленные на отвлечение внимания от подготовки вторжения в Англию.

2. Во всей информационной и прочей деятельности связанной с введением противника в заблуждение, руководствоваться следующими указаниями.

а) На первом этапе:

усилить уже и ныне повсеместно сложившееся впечатление о предстоящем вторжении в Англию. Использовать для этой цели данные о новых средствах нападения и транспортных средствах.

Преувеличивать значение второстепенных операций — «Марита» и «Зонненблюме», действия 10-го авиационного корпуса, — а также завышать данные о количестве привлекаемых для их проведения сил.

Сосредоточение сил для операции «Барбаросса» объяснить, как перемещения войск, связанные с взаимной заменой гарнизонов Запада, центра Германии и Востока, как подтягивание тыловых эшелонов для проведения операции «Марита» и, наконец, как оборонительные меры по прикрытию тыла от возможного нападения со стороны России.

б) На втором этапе:

распространять мнение о сосредоточении войск для операции «Барбаросса» как о крупнейшем в истории войн отвлекающем маневре, который якобы служит для маскировки последних приготовлений к вторжению в Англию.

Пояснить, что этот маневр возможен по следующей причине: благодаря мощнейшему действию новых боевых средств достаточно будет для первого удара сравнительно малых сил; к тому же перебросить в Англию крупные силы все равно невозможно ввиду превосходства на море английского флота. Отсюда делать вывод\ что главные силы немецких войск могут быть на первом этапе использованы для отвлекающего маневра, а сосредоточение их против Англии начнется только в момент нанесения первого удара.

Б. Порядок осуществления дезинформации.

1. Информационная служба (организуется начальником управления разведки и контрразведки). Принцип: экономное использование версии об общей тенденции нашей политики и только по тем каналам и теми способами, которые будут указаны начальником управления разведки и контрразведки.

Последний организует также передачу нашим атташе в нейтральных странах и атташе нейтральных стран в Берлине дезинформационных сведений. Эти сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тенденции.

Действительные меры, принимаемые высшими штабами, особенно переброска воинских частей, не должны противоречить тем сведениям, которые будет распространять служба информации. Чтобы обеспечить это соответствие, а также использование вновь поступивших предложений, общие руководящие указания будут позднее дополнены. Дополнения разрабатывает верховное главнокомандование вооруженных сил (штаб оперативного руководства), отдел обороны страны по согласованию с управлением разведки. Срок разработки дополнений будет зависеть от обстановки.

Первое совещание по этому вопросу будет весьма коротким. На нем необходимо решить, в частности, следующее:

а) в течение какого времени нужно будет объяснять запланированные переброски войск как обычную взаимную смену воинских частей, расположенных на Западе, в центре Германии и на Востоке;

б) какими из эшелонов, направляющихся на Запад, следует воспользоваться, чтобы создать у разведки противника впечатление, что идет подготовка к «вторжению в Англию» (например, подбросить сведения о скрытой переброске на Запад новой техники);

в) следует ли (и если да, то, каким образом) распространять сведения, будто бы военно-морской флот и военно-воздушные силы за последнее время намеренно, и несмотря на напряженную обстановку в мире, держались в тени, чтобы сохранить силы для массированных ударов, которые предстоит нанести при вторжении в Англию;

г) каким образом подготовить те меры, которые должны быть приняты по условному сигналу «Альбион» (см. ниже).

В. Меры высших штабов.

1. Приготовления к операции «Зеелеве» придется проводить гораздо менее интенсивно, чем ранее. Несмотря на это, необходимо принять все меры, чтобы среди наших вооруженных сил сохранилось впечатление готовящегося вторжения в Англию, пусть в совершенно новой форме. Правда, в какой-то момент придется оттянуть с Запада предназначавшиеся для вторжения войска, но и это должно найти объяснение. Даже если войска будут перебрасываться на Восток, следует, как можно дольше придерживаться версии, что переброска осуществляется лишь с целью дезинформации или прикрытия восточных границ в тылу во время предстоящих действий против Англии.

2. В целях дезинформации было бы целесообразно согласовать по времени некоторые действия, связанные с планом «Барбаросса» (например, введение максимально уплотненного графика движения эшелонов, отмену отпусков и т. п.), и начало операции «Марита». Главнокомандующего сухопутными войсками прошу выяснить, в какой мере это осуществимо.

3. Особое значение для дезинформации противника имели бы такие сведения о воздушно-десантном корпусе, которые можно было бы толковать как подготовку к действиям против Англии (введение в штаты переводчиков, владеющих английским языком, размножение карт территории Англии и т. д.). Главнокомандующего военно-воздушными силами прошу обеспечить соответствующие меры, согласовав их с начальником управления разведки и контрразведки.

4. По мере накопления на Востоке все более крупных сил нужно будет предпринять такие меры, которые способны запутать представления о наших дальнейших планах. Главному командованию сухопутных войск подготовить совместно с управлением разведки и контрразведки внезапное «минирование» определенных зон в проливе Ла-Манш, в прибрежных водах Норвегии (условный сигнал для оглашения запретных зон — «Альбион»). При этом нужно будет не столько действительно устанавливать заграждения в каждом отдельном пункте этих зон (для этого потребовались бы значительные силы), сколько возбуждать общественное мнение. Этой и другими мерами (например, расстановкой макетов, которые разведка противника могла бы принять за неизвестные до сих пор «ракетные батареи») следует создать впечатление, что предстоит внезапное нападение на Британские острова.

Чем четче будут вырисовываться подготовительные действия к операции «Барбаросса», тем труднее будет сохранять эффект дезинформации. Несмотря на это, необходимо делать все возможное для введения противника в заблуждение, основываясь не только на общих положениях о сохранении военной тайны, но и на методах, предлагаемых настоящим документом. Желательно, чтобы все участвующие в дезинформации противника инстанции проявили собственную инициативу и представляли соответствующие предложения.

Кейтель

РАСПОРЯЖЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ ВООРУЖЕННЫХ СНА ОТ 12 МАЯ 1941 г. ПО ПРОВЕДЕНИЮ ВТОРОЙ ФАЗЫ ДЕЗИНФОРМАЦИИ ПРОТИВНИКА В ЦЕЛЯХ СОХРАНЕНИЯ СКРЫТНОСТИ СОСРЕДОТОЧЕНИЯ СИЛ ПРОТИВ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Верховное главнокомандование вооруженных сил

Ставка фюрера

12.5.1941

Штаб оперативного руководства

Совершенно секретно

Отдел обороны страны

Только для командования

(1-е оперативное отделение) № 4499/41

Связь с предшествующей перепиской: верховное главнокомандование вооруженных сил, штаб оперативного руководства, отдел обороны страны, 1-е оперативное отделение. № 44277/41. Совершенно секретно. Только для командования, 12.3.1941.

1. Вторая фаза дезинформации противника начинается с введением максимально уплотненного графика движения эшелонов 22 мая. В этот момент усилия высших штабов и прочих участвующих в дезинформации органов должны быть в повышенной мере направлены на то, чтобы представить сосредоточение сил к операции «Барбаросса» как широко задуманный маневр, с целью ввести в заблуждение западного противника. По этой же причине необходимо особенно энергично продолжать подготовку к нападению на Англию. Принцип таков: чем ближе день начала операций, тем грубее могут быть средства, используемые для маскировки наших намерений (сюда входит и работа службы информации).

2. Все наши усилия окажутся напрасными, если немецкие войска определенно узнают о предстоящем нападении и распространят эти сведения по стране. Поэтому среди расположенных на Востоке соединений должен циркулировать слух о тыловом прикрытии против России и «отвлекающем сосредоточении сил на Востоке», а войска, расположенные на Ла-Манше, должны верить в действительную подготовку к вторжению в Англию.

В связи с этим важно определить сроки выставления полевых постов охранения, а также их состав. Распоряжения по этому вопросу должны разрабатываться для всех вооруженных сил в централизованном порядке главным командованием сухопутных сил и управлением разведки и контрразведки. При этом было бы целесообразно еще на некоторое время до выставления полевых постов охранения отдать возможно большему числу расположенных на Востоке соединений приказы о переброске на Запад и тем самым вызвать новую волну слухов.

3. Операция «Меркурий» может быть при случае использована службой информации для распространения тезиса, что акция по захвату острова Крит была генеральной репетицией десанта в Англию.

4. Верховное главнокомандование вооруженных сил (штаб оперативного руководства, отдел обороны страны) дополнит меры дезинформации тем, что вскоре на ряд министерств будут возложены задания, связанные с демонстративными действиями против Англии. Управлению разведки и контрразведки следует использовать это обстоятельство в службе информации для введения в заблуждение разведки противника.

5. Политические меры дезинформации противника уже проведены и планируются новые.

Лучшие умы и силы рейха были задействованы в дезинформации противника. Поэтому неудивительно, что наряду с достоверными данными на стол Сталина поступали и фальшивки, причем без каких-либо комментариев. Тут у кого хочешь голова кругом пойдет. Под сомнение ставилась информация, поступавшая не только от Зорге. Известна резолюция Сталина на донесении агента «Старшины» от 16 июня о том, что все приготовления к агрессии против СССР в Германии завершены и ее следует ожидать со дня на день: «Т. Меркулову. Может послать ваш источник из штаба герм, авиации к е… матери? Это не источник, а дезинформатор».

Серьезный вывод. Близкий к драматизму. Нужна разрядка.

Наше повествование, судя по нумерации страниц, уже перевалило экватор, а мы так мало сказали о главном. О любви. Ведь что бы ни происходило в мире — войны и примирения, создание и разрушение союзов, обретения и утраты территорий, накопление и потеря богатств, — ЛЮБОВЬ оставалась движущей силой большинства людских поступков, главным мотиватором жизни. А мы о любви подзабыли. Давайте восполним это упущение. Хотя бы телеграфным стилем.

Все эти годы Зорге прожил в Токио в одном и том же доме № 30 по улице Нагасаки-шо, в районе Азабу. Наверное, никто за исключением Зорге и кухарки не бывал в этом доме чаще, чем девушка по имени

Мияки Ханако, с которой Зорге познакомился, когда в октябре 1935 года отмечал свое сорокалетие в «Рейнгольде», где она работала официанткой.

Зорге несколько месяцев ухаживал за Ханако-сан, был щедр и настойчив, прежде чем она стала его любовницей. С осени 1936-го и до начала 1937-го Ханако-сан проводила почти половину каждой недели в его доме, и часто ранним вечером они вместе выходили из дома, направляясь — Зорге в агентство Домен, а Ханако-сан в «Рейнгольд».

Она считала себя гражданской женой Зорге и действительно верила, что он узаконит их союз, зарегистрировав его в управлении района Азабу. Однако Зорге по вполне понятным причинам не мог позволить себе наслаждаться счастьем супружеской жизни и сказал Ханако, что он должен жить один. Тем не менее, почти до самого его ареста в октябре 1941 года она на два-три дня в неделю приходила к нему домой. Иногда они проводили вместе выходные в Атами — морском курорте к юго-западу от Токио.

Но кроме Ханако были другие «серьезные» увлечения.

Достоверно известно, что у Зорге была интрижка с фрау Хельмой — женой посла Отто. Из-за этой любовной истории советский разведчик едва не утратил наиболее ценный источник информации — посол стал подозревать супругу в измене. Были чреваты разоблачением и другие амурные похождения Рихарда. Например, увлечение пианисткой Этой Харих-Шнайдер или немецкой коммерсанткой Анитой Мор.

Но, как говорят итальянцы, «Все от Бога, за исключением женщины». И всем, независимо от национальной принадлежности, следовало хранить в памяти на видном месте эту античную мудрость. «Но страсть не признает сделок; она готова на любые жертвы» — предостерегал всех Бальзак, включая асов разведки. Провалились? Плохо читали…

Простите, жанр требует снова вернутся в строго очерченные рамки, поэтому отложим тему любви на потом. Не прощаясь!

В июле 1940 года в Токио из Берлина прибыл специальный посланник Херфер, он приехал с особыми полномочиями от Гитлера. Он считал себя искусным дипломатом, такого мнения, по-видимому, придерживались и на Вильгельмштрассе, так как понятие о дипломатическом искусстве в Третьем рейхе носило весьма своеобразный характер: брать за горло всякого, с кем хочешь завязать «дружеские» отношения. Пренебрежение нормами международного права, вероломство, шпионаж, ложь — вот нехитрый набор фашистской дипломатии. Старая дипломатия исходила из убеждений: переговоры должны всегда быть процессом, а не эпизодом, они всегда должны быть длительными и конфиденциальными. Гитлер, наоборот, считал: чем быстрее, тем лучше. Нечего разводить церемонии! Дипломат обязан уметь запугивать.

Надежды немцев на «молниеносное» заключение пакта и на сей раз не оправдались: переговоры затянулись на целых три месяца, и все эти три месяца ведомство Зорге лихорадило: информация о каждом этапе переговоров отправлялась в Центр. Дастся ли германским дипломатам уломать Коноэ, повернуть Японию с «юга» на «север»? «Группа завтрака» собирается почти ежедневно. Одзаки призывает принца не верить Гитлеру. Гитлер не раз обманывал Японию. Почему провалилась «молниеносная» война в Китае, так хорошо задуманная Коноэ? Потому что Гитлер поставлял Чан Кайши оружие, держал у гоминдановцев своих советников. А как поступил Гитлер, когда японская армия терпела поражение за поражением на Халхин-Голе?.. Теперь он задумал ослабить японцев, втравив их в войну с Советским Союзом, а затем прибрать к рукам Китай, тихоокеанские колонии, которые некогда принадлежали Германии, а сейчас являются собственностью Японии. Человек, претендующий на мировое господство, ни перед чем не остановится. Или, может быть, экономика Японии окрепла за последние годы? Не мудрее ли полагаться на СССР, как на силу, способную сдержать Гитлера в его стремлении на Восток? Разумнее всего сейчас же, немедленно начать параллельные переговоры с Советским Союзом о заключении пакта о ненападении. Россия вовсе не стремится к войне в Азии, разве не свидетельствует о том подписанное в прошлом году соглашение о продлении рыболовной концессии?.. На коварство немцев нужно отвечать коварством же… Интересы самой Японии требуют мирных отношений с Россией…

Эксперт по Китаю обратил свой взор на «север», и Коноэ внимательно прислушивался к каждому его слову. А почему бы, в самом деле?.. Сдерживающая сила…

Подписание Тройственного союза

Договор о трехстороннем военном союзе был ратифицирован в конце сентября 1940 года, а через три дня правительство Коноэ предложило Советскому правительству заключить пакт о ненападении. Он был подписан в Москве 13 апреля 1941 года.

Подписание пакта о нейтралитете между СССР и Японией

Узнав о коварстве своего японского союзника, Гитлер пришел в бешенство. А Япония, вместо того чтобы повернуть на «север», ввела свои войска на территорию Северного Индокитая, стала поспешно готовиться к войне на Тихом океане.

Подготовка к нападению на СССР велась с немецкой точностью. 1 августа 1940 года генерал Маркс представил генералу Гальдеру первый уточненный вариант плана войны против СССР. В основе его была идея столь любимой немецкими военными «молниеносной войны». К концу августа 1940 года был составлен основной вариант плана войны, получивший название «Барбаросса».

План обсуждался на оперативном совещании с участием Гитлера.

…В конце ноября — начале декабря 1940 года в генеральном штабе сухопутных сил была проведена большая оперативная работа.

И в том же ноябре 1940 года от Рамзая начинает поступать ценнейшая информация.

Справка Разведывательного, управления Генерального штаба Красной Армии (РУ ГШКЛ) о радиограммах «Рамзая» (Рихарда Зорге) из Японии:

1. 18 ноября 1940 года первое сообщение о возможности нападении Германии на СССР

2. 28 декабря 1940 года. Сообщение о создании на базе г. Лейпцига новой резервной армии вермахта из 40 дивизий.

3.1 марта 1941 года сообщение о переброске 320 немецких дивизий из Франции к советским границам, где уже находится 80 дивизий.

4. 5 марта 1941 года. Прислана микропленка телеграммы Риббентропа послу Германии в Японии генералу Отту с уведомлением, что Германия начнет войну против СССР в середине июня 1941 года.

С усилением военной напряженности японская полиция усиливает слежку. Работа усложнилась, каждый шаг требовал значительных усилий. Радист был болен сердцем и работал лежа в постели. Но обстановка не позволяла сохранить интенсивность радиообмена с Центром.

Хотя радиодеятельность Клаузена в Токио с технической точки зрения можно считать великолепной работой, а также ценным опытом и образцом для всей советской шпионской сети в целом. В одном из сообщений, полученных Клаузеном в сентябре 1938 года, начальство Клаузена проявило горячую заинтересованность в распространении его оригинального японского опыта. «Где и как вы держите радиопередатчик? Сколько и какие дома используете вы для своей радиодеятельности? Где можно приобрести материал? Какие части лучше всего? Может ли радиопередатчик действовать из японских домов и ферм? Как маскируются эти передачи? Похоже, что это очень трудная деятельность. Что сделать для преодоления этих трудностей?»

Точное местоположение станции, которая контролировала нелегальные миссии 4-го Управления за границей, не было известно радистам, они знали ее лишь под кодовым названием «Висбаден».

По данным японского Министерства связи, чьи специальные службы в начале 1937 года перехватили несколько сообщений между «Висбаденом» и неустановленным передатчиком в Токио, первая станция до 1940 года располагалась в районе Шанхая. Это была, по техническим причинам, ретрансляционная станция, которая передавала сообщения на главную станцию, находившуюся на советском Дальнем Востоке, скорее всего во Владивостоке или Хабаровске. После 1940 года связь поддерживалась непосредственно между Владивостоком и передатчиком Клаузена в Токио.

Музей Штази в Берлине

В течение первых двух лет радиообмен проходил с перерывами и каждый радиоконтакт происходил по инициативе советской стороны. Однако в июле 1938 года Клаузен получил следующее сообщение: «С 1 августа мы готовы принимать ваши сообщения в течение первых пятнадцати минут в начале каждого часа».

Позывными служили сигналы, присваиваемые китайским любительским станциям согласно международной конвенции. Контакт был ровный, спокойный и обычно устанавливался в течение первых десяти минут связи. Таким образом, Клаузен и его советская база работали как бы на любительской основе на нелегальных разноволновых частотах. Хотя некоторые сообщения и были перехвачены японскими службами, они не смогли дешифровать их или установить местонахождение передающей станции в районе Токио. Японцам не хватало передвижного оборудования для проведения радиопатрулирования, а имеющаяся техника из фиксированной точки города никогда не сужала радиус поиска менее чем до двух километров.

В начале лета 1941-го в охоту за радиостанцией «Рамзая» включились даже радиолюбители, проинструктированные контрразведкой, почта и радиотелеграф. Рацию «Рамзая» засекали и раньше, но в те годы Макс имел возможность уезжать в своей машине далеко за город, на побережье океана, и оттуда вести передачи. Теперь же поездки стали почти невозможны: полиция часто задерживала иностранные машины, устраивала обыски. Осталось четыре точки: квартиры Зорге, Вукелича, дом и дача Клаузенов. Из Германии японцы выписали пеленгаторы усовершенствованных систем.

Для японской контрразведки было ясно одно: кто-то систематически проводит сеансы связи, нелегальная радиостанция находится в Токио. У каждого передатчика свой тембр сигналов, у каждого оператора своя манера передачи, свой почерк. Почерк Макса стал известен всем операторам пеленгаторных станций. Путем круглосуточного наблюдения за коротковолновым диапазоном установили время сеансов, смену волны и позывных, установили также: радист с большим опытом, хорошо знает таблицу прохождения волн на каждое время суток. Чаще всего он работал на волнах двадцать и пятьдесят метров, с половины сеанса переходил на запасную волну.

Догадывался ли Зорге, что организация уже попала в железное кольцо контрразведки, что это кольцо с каждым днем сужается? Не только догадывался, но и твердо знал.

Но вот Москва… В Москве мыслили по-своему. Если порой вообще мыслили.

О том, что Сталин считал Зорге двойным агентом, свидетельствуют и воспоминания маршала Жукова.

Он докладывал Сталину незадолго до начала гитлеровской агрессии свои материалы, и тот заметил:

«Один человек передает нам очень важные сведения о замыслах гитлеровского правительства, однако на этот счету нас имеются некоторые сомнения.

Мы им не доверяем, потому что, по нашим данным, это двойник».

Маршал высказывает вполне оправданное предположение:

«Вероятно, он имел в виду Рихарда Зорге, о котором я узнал только после войны. Его фактически обвинили в том, что он работает и на нас, и на Гитлера…».

Сталин полагал, что Зорге работает и на третью — английскую или американскую — разведку.

Известно еще одно высказывание Сталина о Зорге:

«Нашелся один наш, который в Японии уже обзавелся заводиками и публичными домами и соизволил сообщить даже дату германского нападения 22 июня. Прикажете ему верить?»

Информация «Рамзая» не использовалась. Были вдвое сокращены и без того скромные ассигнования на работу токийской резидентуры. Она отвлекалась на выполнение второстепенных заданий, бесконечные уточнения. Его информацию генерал Голиков перестал докладывать Сталину.

Московский Центр, похоже, демонстрировал ограниченное понимание тех трудностей технического и практического характера, которые заключала в себе предварительная задача, и с началом военных действий в Европе начальство Зорге проявляло признаки неразумной поспешности в своем стремлении получать разведданные высокого уровня от группы Зорге.

1 сентября 1939 года Зорге получил следующее сообщение из Москвы:

«Качество вашей информации о текущих военных и политических проблемах в течение лета постепенно становилось все хуже. За этот период Япония предприняла ряд важных шагов в подготовке нападения на Советский Союз, но мы не получили от вас никакой сколько-нибудь значительной информации. Поскольку германское посольство хорошо информировано по этой теме, будьте добры получить информацию у них и сообщить нам по радио, не откладывая. Поскольку вы очень опытны в своей работе и ваше положение в посольстве необычайно высоко, мы просим и ожидаем обширной, достаточно свежей информации от вас по военным и политическим проблемам. Но вы остаетесь в стороне, посылая нам информацию, не представляющую особой ценности.

Мой дорогой Рамзай, я вновь обращаюсь к вам с просьбой изменить ваш метод собирания информации… Так и только так ваше пребывание в Японии будет иметь хоть какую-то ценность для нашей работы. Чтобы получить информацию лучшего качества, следовало бы полнее использовать возможности Джо (Мияги), Мики (Коширо) и Отто (Одзаки). Платите им вне зависимости от того, выполнили они свою работу или нет. Вы должны обдумать важность вашей работы… Мы уверены, что вы бесконечно преданы своей Родине. И мы чувствуем, что вы можете работать лучше. Подтвердите, пожалуйста, получение».

В тот же день поступило другое сообщение:

«Два месяца назад я указал, что вашей самой непосредственной и важной проблемой было воспользоваться услугами нескольких японских армейских офицеров, но до настоящего времени не получил ответа… Я считаю эту работу жизненно важной для решения проблемы. Будьте добры телеграфировать наблюдения и планы. Уверен, что вы добьетесь в этом успеха».

Оба послания подписаны «Директор», что означало, что они исходят лично от начальника 4-го Управления.

В феврале и марте 1940 года в адрес Зорге пошли радиограммы с требованием более подробной информации по военным и военно-морским вооружениям и о военном производстве в оборонной промышленности. 25 мая поступила следующая суровая критика работы группы:

«Ваша второстепенная миссия, которая по важности следует за вашей первоочередной миссией, должна удовлетворять следующим требованиям: нам необходимы документы, материалы и информация, касающиеся реорганизации японской армии. В каких соединениях введена новая организация? Какие соединения реорганизованы в первую очередь? Каковы названия новых полков? Кто их командиры? Нам бы очень хотелось иметь подробную информацию, касающуюся изменений в японской внешней политике. Отчеты, следующие за событиями, нас не устраивают. Нам необходима предваряющая события информация».

Предваряющая? Пожалуйста!

В Японию из Берлина прибыл офицер немецкого Генштаба, привезя с собой окончательное и драматическое сообщение. Офицером этим был друг Зорге Шолль. По словам Зорге, он привез с собой совершенно секретные инструкции для германского посла в Токио «о необходимых мерах, которые следует предпринять в связи с войной между Германией и Советским Союзом, вопрос о которой окончательно решен».

«Шолль дал мне подробный отчет. Нападение начнется 20 июня, плюс-минус два-три дня, но подготовка уже закончена. 170–190 немецких дивизий уже сосредоточены на восточных границах. Не будет ни ультиматума, ни объявления войны. Красная Армия развалится, и советский режим падет в течение двух месяцев».

Впоследствии Зорге подчеркивал, что он ничего не узнал от генерала Отта, и что эта информация была получена им 20 мая от Шолля в приватной беседе за выпивкой. Последний собирался занять пост германского военного атташе в Бангкоке. «Он пригласил меня приехать к нему осенью, когда там начнется работа, в которой я мог бы ему помочь».

Всю эту «бесценную информацию», кульминацией которой стали откровения Шолля, Зорге отправил в Москву где-то «между концом апреля и началом войны, и я обратил внимание московского Центра на исключительно серьезную природу этих разведданных».

Эти предварительные доклады от Зорге, предупреждающие о грядущем германском нападении на Советский Союз, представляют собой одно из самых драматических достижений группы. 5 марта 1941 года, например, Зорге передал в Москву микрофильм, содержащий тексты телеграмм от Риббентропа Отту, в которых датой германского нападения называется середина июня, а 15 мая Зорге радирует точную дату — 22 июня.

Это жизненно важное, имеющее историческое значение для России сообщение было передано из дома Клаузена, где Зорге и, возможно, Одзаки собрались вместе. Клаузен так описал эту сцену:

«Мы каждый час ожидали все новой информации подтверждения и, более всего, сообщений о дипломатических и военных шагах советского правительства. Мы сознавали всю важность своего сообщения) но тем не менее мы так и не получили ответа на него. И когда война действительно разразилась) Рихард был в бешенстве. Он спрашивал в замешательстве) ломая голову: «Почему Сталин бездействовал?»».

Позднее сам Зорге говорил, что «московский Центр прислал радиосообщение с выражением благодарной признательности. Это было совершенно необычно».

1 июня 1941 года Рамзай докладывал:

«…Из Берлина послу Отту поступила информация, что нападение на СССР начнется во второй половине июня… Информация получена от немецкого военного дипломата, направляющегося из Берлина в Бангкок…».

Однако есть основания полагать, что некоторые важнейшие сообщения «Рамзая» до сведения высшего руководства страны вообще не доводились. На это указывает ряд обстоятельств.

Первое. По существовавшему тогда порядкунаи-более важные разведывательные донесения докладывались как минимум самому Сталину Предсовнаркома, наркому обороны и начальнику Генерального штаба. Теперь обратимся к свидетельству маршала авиации, главнокомандующего авиацией дальнего действия в годы войны А.Е. Голованова, приведенному в книге Ф. Чуева «Солдаты империи». Так вот, Голованов рассказал, как однажды, в 60-е годы, когда в Москве проходила международная встреча ветеранов, в перерыве С.К. Тимошенко пригласил пообедать Жукова, Конева, Тюленева, адмирала Кузнецова и Голованова. Заговорили о нашем разведчике Рихарде Зорге, о котором в то время впервые стали много писать.

— Никогда не думал, что у меня такой недобросовестный начальник штаба, — сказал Тимошенко, имея в виду Жукова, — ничего не докладывал мне об этом разведчике.

— Я сам впервые о нем недавно узнал, — ответил Жуков. — И хотел спросить у вас, Семен Константинович, почему вы, нарком обороны, получив такие сведения от начальника Главного разведывательного управления, не поставили в известность Генеральный штаб?

Голованов отмечал, что Тимошенко всю жизнь был большим авторитетом для Жукова, Георгий Константинович всегда относился к нему с большим почтением.

— Так это, наверное, был морской разведчик? — спросил Тимошенко Кузнецова.

Николай Герасимович ответил отрицательно.

Так выяснилось, что ни начальник Генерального штаба, ни нарком обороны не знали о важных документах, которыми располагало Главное разведывательное управление…

И второе обстоятельство, возможно, определяющее в данной ситуации. Дело в том, что в те времена порядок представления разведывательных материалов руководству страны имел существенную особенность. Заключалась она в том, что тот, кто докладывал материалы, должен был быть всегда готовым ответить на вопрос Сталина: «А вы можете поручиться за достоверность этой информации?»

Так вот, в отношении Зорге ответ руководителей Разведупра не всегда звучал уверенно. На большинстве разведывательных сообщений «Рамзая» стоят пометки типа: «Необходимо перепроверить», «Сомнительное сообщение», «В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая».

Свои взгляды на общее содержание работы разведки Сталин изложил незадолго до смерти в ноябре 1952 года на заседании Комиссии по реорганизации разведывательной и контрразведывательной деятельности. Вкратце они сводятся к следующему:

«Полностью изжить трафарет из разведки. Все время менять тактику, методы. Все время приспосабливаться к мировой обстановке.

Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признает свои провалы и ошибки, а уж потом поправляется. Брать там, где слабо, где плохо лежит.

Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке.

В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжелые провалы. Идти в лоб — это близорукая тактика.

Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств, — это будет ненадежный агент.

Разведка — святое, идеальное для нас дело. Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек друзей (это больше, чем агенты), готовых выполнить любое задание».

Характеризуя отношение Сталина к разведке, нелишне будет вспомнить и его письмо президенту США Рузвельту от 7 апреля 1945 года, где говорится: «Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно… и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле». Касалось ли это Зорге? Касалось!

19 мая 1941 года Зорге сообщает:

«Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, т. к. они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени…»

30 мая 1941 Зорге уточняет:

«Берлин информировал Отта, что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется. Косвенные доказательства, которые я вижу к этому) в настоящее время таковы: технический департамент германских воздушных сил в моем городе получил указание вскоре возвратиться. Отт потребовал от ВАТ (военный атташе. — Авт.), чтобы он не посылал никаких важных вестей через СССР. Транспорт каучука через СССР сокращен до минимума».

В сообщении от 1 июня 1941 года Зорге информировал:

«Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня базируется исключительно на информации которую подполковник Шолль привез с собой из Берлина, откуда он выехал 3 мая в Бангкок. В Бангкоке он займет пост военного атташе.

Отт заявил, что он не мог получить информацию по этому вопросу непосредственно из Берлина, а имеет только информацию Шолля.

В беседе с Шоллем я установил, что немцев в вопросе о выступлении против Красной Армии привлекает факт большой тактической ошибки, которую, по заявлению Шолля, сделал СССР.

Согласно немецкой точке зрения, тот факт, что оборонительная линия СССР расположена в основном против немецких линий без больших ответвлений, составляет величайшую ошибку. Он поможет разбить Красную Армию в первом большом сражении. Шолль заявил, что наиболее сильный удар будет нанесен левым флангом германской армии».

15 июня 1941 года Зорге шлет новое сообщение:

«Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает, будет война или нет».

И наконец, шифрограмма от 20 июня 1941 года:

«Германский посол Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна».

Донесение Зорге

На следующий день после вторжения Германии в Россию — 23 июня — в радиосообщении, суммирующем разговоры среди высших чинов германского посольства, Зорге сообщал, что генерал Отт проинструктировал всех германских должностных лиц оказывать давление в пользу японской интервенции против Советского Союза. Военные источники в Японии считали, что она может вступить в войну против России в течение одного-двух месяцев, и японский министр иностранных дел Мацуока сказал Отту, что, несмотря на японо-советский Пакт о нейтралитете, Япония может напасть на Советский Союз. Однако германский военно-морской атташе адмирал Веннекер сказал Зорге, что этого никогда не случится, ибо интересы японского флота — на юге и более нигде. И Зорге согласился с таким объяснением.

27 июня было получено радиосообщение из московского Центра.

«Поставьте нас в известность, какие решения были приняты японским правительством в отношении нашей страны и германо-советской войны. Также сообщите о передвижении войск в направлении нашей границы, (подписано) Организатор».

Материал, собранный в последующие недели, чтобы ответить на эти вопросы, представлял собой выдающееся достижение в истории шпионажа.

До сих пор остается загадкой, почему эти донесения не достигли цели. Не были услышаны? Или Сталин им не поверил?

Существует, по крайней мере, несколько шифрограмм, поступивших от Зорге, с резолюциями руководителей Разведывательного управления, означающими, что информация частично или полностью была доведена до высшего руководства Советского Союза, включая Сталина. Более того, на одном из таких сообщений есть собственноручная резолюция Сталина: «Мой архив. Сталин».

Известно было Сталину, кто скрывался под псевдонимом «Рамзай». Так, во всяком случае, считает ветеран советской военной разведки, генерал-майор в отставке Михаил Иванович Иванов. Молодым офицером он пришел в 1940 году в центральный аппарат в его Восточный отдел. «И вот в одно из моих ночных дежурств, — вспоминает Михаил Иванович, — от Поскребышева — секретаря Сталина — поступило срочное распоряжение доставить личное дело Зорге для просмотра Сталиным. Что и было исполнено».

Накануне войны донесения о готовящемся гитлеровцами нападении на Советский Союз поступали в Москву не только от Зорге. Сведения поступали от таких ценных источников, как «Старшина» — Харро Шульце-Бойзен — немецкий офицер, служивший в министерстве германской авиации и имевший доступ к государственным секретам Третьего рейха; «Корсиканец» — Арвид Харнак — активный антифашист, один из руководителей известной организации «Красная капелла», работал в германском министерстве экономики; «Старик» — Адам Кукхоор — один из руководителей группы берлинских антифашистов, оказывавших помощь советской разведке.

Но нас интересует Рихард Зорге.

В канун войны Разведупр остерегся ослаблять свои агентурные позиции в Японии, немалыми усилиями, надо думать, созданные. А отсюда возможный ход размышлений: резидентуру сохранить, так как «Рамзай», даже если он и продан, должен давать некоторые материалы, имеющие ценность. Иначе он разоблачит себя. Это обстоятельство надо использовать до конца. Одновременно важно сохранить исключительно критический подход к его информации, вскрывая своевременно попытки дезинформации, если они есть или будут.

В общем, чем бы ни руководствовался Центр, важен сам факт: при двойственности в отношении к резидентуре «Рамзая» в критический момент удалось если не защитить, то сохранить ее. Впоследствии же у него не возникло ни малейшего повода, чтобы пожалеть об этом. Это относится и к сообщениям Зорге о готовящемся нападении Германии на Советский Союз. Драматические события 22 июня 1941 года подтвердили их достоверность. И хотя эта информация, к большому сожалению, не достигла прямой цели, она, безусловно, оказалась весьма полезной с той точки зрения, что укрепила в Центре авторитет Зорге, повысила доверие к нему и, скорее всего, проложила путь другому, может быть, более важному сообщению, оцененному как выдающийся вклад в победу, а именно информации об итогах сверхсекретного совещания у императора Японии 6 сентября 1941 года и намеченных на основе его решений, из которых вытекало, что в конце концов Япония движется не на север, а на юг.

Об этом — подробнее.

Как специалист по китайским делам Одзаки время от времени становился как бы неофициальным членом японского кабинета. В один из таких моментов он узнал, что существует набросок плана действий японского кабинета на предстоящие годы. Одзаки попросил позволения взглянуть на этот документ — ничего не записывая. Принц Коноэ хорошо знал Одзаки и был благодарен ему за толковые анализы положения дел в Китае. Одзаки позволили ознакомиться с планом, при условии, что документ не должен покидать пределов здания правительства. Одзаки выделили отдельную комнату, где он, знакомясь с планом, сфотографировал весь план, страницу за страницей. Негативы он спрятал в кладовой в доме Вукелича.

Уже через несколько часов фотографии были у Зорге. Был сделан перевод с японского, и выяснилось, что, несмотря на недавнее подписание антико-минтерновского пакта между Японией и Германией:

1. Япония не намерена нападать на Советский Союз в обозримом будущем.

2. Япония намерена совершить военную агрессию против Китая в ближайшие десять месяцев.

Клаузен засел за передатчик, чтобы сообщить в «Висбаден» основные положения этого документа. А через сутки на имя Зорге поступило срочное сообщение из Москвы, подписанное «Директор», что означало генерала Урицкого из ГРУ Однако Зорге не сомневался, что за именем «Директора» в данном случае скрывался сам Сталин. В сообщении говорилось о необходимости срочного документального подтверждения информации о японских планах войны против Китая.

Зорге поднял по тревоге всю свою агентурную сеть, и через несколько дней Мияги удалось добыть ценную информацию: молодой японский полковник из Генерального штаба, художник-любитель, сказал Мияги, что в одном из авиационных полков был сделан крупномасштабный макет китайской территории. Операции в Китае действительно планировались.

Подтверждение пришло и от самого германского посла. Используя свободу действий, дарованную ему Москвой, Зорге намекнул Отту о существовании плана. Посол не видел причин не доверять доктору Зорге — известному журналисту-нацисту, и в ответ сообщил, что тоже получил некоторые намеки от японцев.

К этому времени германская военная миссия, возглавляемая генералом Александром фон Фолькенхаузеном, была реорганизована и теперь занималась обучением армии генерала Чан Кайши, и германский посол поведал Зорге, что японское высшее командование сдержанно намекнуло Берлину, что было бы целесообразно отозвать германскую военную миссию из Китая.

Для Зорге это сообщение стало решающим: теперь он мог подтвердить информацию Одзаки для Политбюро. Советское правительство полностью приняло его выводы. Япония воспринималась в Москве как главный враг. К концу 1936 года советское военное командование запланировало усилить дальневосточную группировку войск до трех миллионов человек с приданием ей тяжелого вооружения. Успех Зорге в Японии революционизировал советское мышление, и главной угрозой для русских стала Германия, оставаясь таковой на протяжении нескольких лет, несмотря на постоянно тревожную обстановку на Дальнем Востоке. Советское военное присутствие в приморских провинциях Сибири было уменьшено и резервы, которые в противном случае были бы отправлены на Дальний Восток, остались в Европе и Центральной Азии.

О том, как изменилось в Разведывательном управлении отношение к информациям Зорге после нападения Германии на СССР, свидетельствует примечание исполняющего обязанности начальника Генштаба Красной Армии генерал-майора Панфилова к шифрограмме из Токио от 10 июня 1941 года: «Учитывая большие возможности источника и достоверность значительной части его предыдущих сообщений, данные сведения заслуживают доверия».

Еще одно подтверждение сказанному находим в мемуарных записках генерал-майора в отставке М. Иванова: «У Сталина тогда, по всей видимости, мнение о Зорге переменилось. Уже после начала войны, по словам Голикова, он дважды спрашивал его: «А что пишет ваш немец из Токио?»». В свою очередь, бывший начальник политотдела РУ ГШ РККА, бригадный комиссар И. И. Ильичев позже в конфиденциальной беседе со мной говорил: «И. В. Сталин как-то в присутствии маршала А. М. Василевского сказал, что в Японии военная разведка имеет разведчика, цена которого равна корпусу и даже армии».

26 июня 1941 года Зорге по радио получил из Центра персональную шифрограмму следующего содержания:

«Токио, тов. Инсону («Рамзаю»). Сообщите, какое решение принято японским правительством в связи с войной между СССР и Германией. Случаях перебросок войск нашим границам немедленно сообщайте нам».

28 июня 1941 года в Центр ушла ответная шифрограмма:

«Решение о движении на Сайгон было принято (во-первых) под давлением радикальных элементов, которые требовали действий, но при условии избежания конфликта с Америкой и, во-вторых, чтобы выиграть время в течение германо-советской войны. Источник «Инвест» утверждает, что, как только Красная Армия получит поражение, Япония выступит на север, но указал, что Япония желает купить Сахалин мирным путем…

Германский посол Отт подтверждал в отношении первой части этого, но Мацуока на вопрос Отта в отношении второй части сказал, что Япония выступит против СССР, как он об этом всегда заверял его. Затем Мацуока сказал послу Отту, что император согласился на движение в Сайгон еще некоторое время тому назад и что это не может быть изменено в данное время. Поэтому Отт понял, что Япония не выступит на север сейчас».

Шифрограмма была доложена Сталину и Молотову.

14 сентября 1941 года Зорге радирует совершенно определенно:

«По данным источника «Инвеста», японское правительство решило в текущем году не выступать против СССР… «Инвест» сказал, что после 15.9 СССР может быть совсем свободен».

Именно последнее сообщение Зорге Аллен Даллес охарактеризовал как равноценное нескольким дополнительным дивизиям в судьбоносном сражении под Москвой. Примерно так же говорил и Сталин. Что объединяло этих двух выдающихся людей в контексте рассматриваемой нами темы? Ни один, ни другой не знали в лицо тех, кто совершал свой «подвиг разведчика». Да и те, кто совершали, почти не знали друг друга.

Лишь сам Зорге и Клаузен, завербованные непосредственно 4-м Управлением в Германии, знали свое начальство. Мияги действовал в японской секции Американской коммунистической партии, и назначение на «краткую миссию» в Японию состоялось через неустановленного агента Коминтерна. Он порвал все связи с американской партией и имел четкие инструкции, предписывающие не поддерживать никаких контактов с японскими товарищами в Токио.

Сначала Мияги считал, что они с Зорге — единственные члены группы, но время шло, и вскоре он познакомился с Вукеличем, Одзаки и Клаузеном, которых представили ему как членов группы.

Вукелич, как и Мияги, был уверен, что его завербовали в Париже в организацию, непосредственно подчинявшуюся Коминтерну и не имевшую никаких связей с национальными коммунистическими партиями. «Зорге никогда не говорил об истинном характере нашей организации».

У Одзаки сложилось куда более определенное впечатление о работе группы. Он уже узнал от Агнес Смедли в Шанхае, что в советских службах в Москве его зарегистрировали под кодовым именем «Отто» и что он работал на одну из секций Коминтерна.

По причинам практического характера, а именно: безопасности организации, Зорге ограничил контакты между ее членами. Клаузен, как радист и казначей, знал, по крайней мере, псевдонимы и кодовые имена каждого члена, но даже ему не было известно настоящее имя Одзаки до последних дней существования группы, а имя Мияги он узнал только после его ареста. Одзаки лишь однажды встречался с Клаузеном и не знал его имени. Он также никогда не встречался с Вукеличем.

Встречи Зорге с помощниками всегда были тщательно спланированы. Лишь он один поддерживал непосредственную связь с каждым из основных членов группы. Когда дело касалось Клаузена — трудностей было не так много: оба они были членами Немецкого клуба в Токио и не было ничего странного во встречах соотечественников. Самые важные встречи происходили в доме у Зорге, и единственным опасным моментом была передача документальных материалов, а также возможность рутинной бюрократической проверки, которую могла предпринять японская полиция в отношении машины Клаузена. Клаузен хорошо натренировался в использовании разных маршрутов при поездках к дому Зорге. Был у них и условный знак, наличие которого на доме Зорге говорило о присутствии там женщины. Как сказал однажды Клаузену сам Зорге, «когда у меня над дверью горит лампа, пожалуйста, не входите ко мне, потому что это означает, что у меня посетитель».

В основном все встречи назначались заранее и часто по телефону.

Зорге и Вукелич были коллегами — оба иностранные журналисты, и они часто, не таясь, встречались в доме последнего до его развода с Эдит. Да и, похоже, не было особого смысла в неукоснительном соблюдении правил безопасности в обычных контактах трех европейцев — членов группы. Как писал Зорге, «строгая приверженность этому теоретическому принципу была затруднительной и представляла собой пустую трату времени».

Встречи между европейскими и японскими агентами представляли собой куда более серьезный риск просто потому, что у полиции была привычка не поощрять общение между иностранцами и местным населением.

Зорге предусмотрительно держал, насколько это было возможно, контакты с Одзаки и Мияги в собственных руках и тщательно обговаривал встречи, которые происходили обычно в токийских ресторанах, причем места встреч часто менялись, «но со временем найти подходящее место становилось все труднее».

Зорге и Одзаки регулярно встречались раз в месяц, однако в связи с ростом объема работы под влиянием международных событий они были вынуждены встречаться чаще. После нападения Германии на Россию они стали встречаться по понедельникам. Обычно Одзаки заказывал столик на свое собственное имя, а иногда они встречались в ресторане «Азия», расположенном в здании ЮМЖД, где у Одзаки был собственный кабинет.

После начала войны в Европе группа решила, что из-за усиления слежки за иностранцами в Токио самое безопасное было бы встречаться в доме Зорге. И хотя дом этот располагался по соседству с полицейским участком и явно находился под постоянным наблюдением, для Одзаки, как ведущего газетчика, не было ничего неестественного во встречах с известным немецким коллегой, и риск оказаться подслушанными в частном доме был намного меньше, нежели в японском ресторане.

Одзаки и Мияги продолжали часто встречаться в ресторанах и со временем придумали «крышу», которая дала возможность Мияги посещать дом Одзаки: художник стал давать уроки рисования дочери Одзаки.

На протяжении всех девяти лет деятельности группы — за исключением, возможно, последних месяцев — нет данных о том, что передвижения ее главных членов и их встречи были предметом какого-либо специального наблюдения или подозрения со стороны японской полиции.

Как позднее писал Зорге:

«Я и сам был удивлен, что мы занимались секретной работой в Японии в течение многих лет и ни разу не попались властям. Я уверен, что моя группа (ее иностранные члены) и я сам избежали этого, потому что у нас у всех было легальное занятие, которое обеспечивало нам хорошее социальное положение и вызывало доверие к нам. Я уверен, что все члены иностранных шпионских групп должны быть кем-то вроде корреспондентов, миссионеров, представителей делового мира и т. д. Полиция не обращала на нас особого внимания и лишь посылала к нам в дом людей в штатском, которые расспрашивали наших слуг. Я никогда не боялся, что наша секретная работа будет выдана иностранными членами нашей группы, но меня беспокоило то огромное количество возможностей быть обнаруженным через наших японских агентов, и, как я и ожидал, так оно и случилось».

Провал

Даже в исследовательской литературе, касающейся работы разведгруппы «Рамзай», есть немало страниц, романтизирующих эпизоды провала организации, много лет успешно действовавшей на «территории тотальной слежки», какой была Япония. Здесь — и коварные очаровательные гейши, сраженные обаянием Зорге, а потому поневоле выполняющие приказы полицейского начальства. Здесь ночные слежки и погони, случайно оброненный листок с порванной шифровкой и дотошный японский сыщик, нашедший в придорожной канаве выброшенное из автомобиля резидента донесение… Читать — одно наслаждение. Но вот верить — с трудом…

Мы склоняемся к другой версии. Она более прозаична, но достовернее…

В ноябре 1939 года Особая высшая полиция («Токко») в ходе предпринимаемых ею активных действий с целью воспрепятствовать восстановлению подпольной Японской коммунистической партии арестовала одного из членов недавно созданного подготовительного комитета.

Звали этого человека Ито Ритцу. Ито был приговорен к тюремному заключению, но через два года освобожден под обещание начать новую жизнь и порвать с прошлым.

В августе 1939 года, когда создавался исследовательский филиал ЮМЖД в Токио, Ито был принят на работу в качестве специалиста по сельскохозяйственным проблемам. Исследовательский отдел ЮМЖД приобрел многие из признаков гражданского разведывательного агентства. Так, одной из его функций было проводить подробные и постоянные анализы экономических ресурсов Маньчжурии и Китая, а также военных потребностей Квантунской армии и иногда японской армии в Китае.

Полицейское расследование по делу Ито сосредоточилось исключительно на его роли в восстановлении Японской коммунистической партии. Во время повторного ареста на него завели дело под названием «Дело о притворном раскаянии».

К этому времени японская полиция уже знала о связях Коминтерна с Японией, осуществляемых через Соединенные Штаты. Этот тихоокеанский маршрут, начиная с 1935 года, был главным каналом для агентов, курьеров и денежных средств. Мияги прибыл в Японию именно этим путем и под покровительством Коминтерна, чтобы присоединиться к группе Зорге. Более чем вероятно, что один из вопросов, заданных Ито, касался японской секции Американской коммунистической партии и ее членов. В ходе следствия, после нескольких месяцев сопротивления Ито выдал полиции имя Китабаяси Томору, у которой Мияги жил в Лос-Анджелесе и которая вернулась в Японию в декабре 1936 года и сейчас была одним из второстепенных агентов группы.

В августе 1940 года Ито был освобожден под честное слово и вернулся на свою прежнюю работу в исследовательской отдел ЮМЖД. Сомнительно, что он сумел вновь устроиться в организацию, имевшую дело с важной военной и политической информацией, без активного одобрения полиции, которая по-прежнему продолжала наблюдать за ним с помощью людей в штатском. Скорее всего, отныне Ито выступал в качестве информатора полиции и проходил своего рода стажировку.

С августа 1939 года Одзаки был неофициальным советником в токийском офисе того же исследовательского филиала ЮМЖД и редактором его ежемесячного отчета, а потому хорошо знал Ито.

Ито также был главным источником информации по сельскому хозяйству Японии военного времени. Он посещал заседания исследовательского персонала, из протоколов которых Одзаки мог бы извлечь нужную ему информацию по любым специфические вопросам. В сентябре 1941 года, например, началось изучение нефтяных запасов японской армии со времен начала китайского инцидента и в том же месяце, на конференции, проходившей в головном офисе железной дороги в Дайрене, Ито собрал ценные сведения о стальной индустрии, которые он также передал Одзаки.

В середине сентября 1941 года Каваи встретил Ито в доме Одзаки. Оба были явно в близких дружеских отношениях. Одзаки представил Ито как «моя правая рука», а также «левый, освобожденный под честное слово».

28 сентября 1941 года Китабаяси Томо неожиданно была арестована вместе со своим мужем, которого, однако, вскоре освободили, и доставлена в Токио. Вот так и получилось, что незаметной тихой портнихе Китабаяси суждено было стать первым ключом к разгадке драмы, способной потрясти общество.

Вот документ:

«Из представления к награде начальника охранного сектора охранного отделения пристава Танаки Но б ору

4 октября 1921 года зачислен полицейским главного полицейского управления. 28 февраля 1925 года повышен в чин старшего полицейского. 26 декабря 1928 года произведен в чин помощника пристава. 10 июля 1937 года повышен в чин пристава с исполнением служебных обязанностей в арбитражном отделении отдела политической полиции. 3 декабря 1938 года переведен на службу в первое отделение политической полиции. 10 октября 1942 года назначен начальником сектора охранного отделения полицейского отдела.

В период службы в первом отделении политической полиции обслуживал культурные организации и показал блестящие образцы борьбы с левым культурным движением. В проведении данной операции имеет следующие исключительные заслуги.

…28 июня 1940 года на основании данных, добытых помощником пристава Томофудзи, ему была поручена разработка подозревавшейся в шпионской деятельности Китабаяси Томо — члена японского отделения Американской компартии. Под видом проверки семейной записи посетил племянницу Китабаяси Аоянаги Иосико, которая была задержана в полицейском отделении Маруноуци по подозрению в нарушении закона о поддержании общественного спокойствия. Из беседы с ней выяснилось, что Китабаяси выехала из Токио. Вместе с полицейским Вата-набэ он проверил политические взгляды Катада — владельца ателье европейской одежды, в котором ранее работала Китабаяси. Выяснилось, что этот человек не придерживался взглядов, аналогичных взглядам Китабаяси.

Затем, под видом знакомого Китабаяси, пристав Танаки Нобору посетил Катада и выяснил, что Китабаяси проживает в префектуре Вакаяма, уезде Нага, Конагава маци, Хондзио, 1, циоме 1.742. В контакте с иностранным сектором и полицейским отделом префектуры Вакаяма он установил слежку за супругами Китабаяси и, соблюдая строгую секретность, в течение года выяснял характер ее деятельности и добыл достаточно веские материалы, подтверждающие необходимость ареста.

26 сентября 1941 года Танаки Нобору получил распоряжение арестовать чету Китабаяси.

Следствие не нашло улик против мужа, но, судя по высказываниям Китабаяси Камиро, пристав Танаки Нобору пришел к выводу, что в действиях Китабаяси Томо имеется достаточно признаков преступной деятельности. Поэтому он специально взялся за допрос Томо. Ему потребовалось приложить огромные усилия. А именно: пристав Танаки не только старался, чтобы Томо не стали известны причины ее ареста, но и создавал у нее впечатление, что коммунистические преступники уже арестованы и имеется достаточно веских доказательств их вины. Тогда она стала постепенно признаваться в том, что «сама была членом Американской компартии», «вместе с ней в Японию вернулся бывший член американской компартии Мияги».

Учитывая, что показания Томо могли привести к обнаружению важных преступников, пристав продолжал допрос, ловко используя ее душевное состояние. Наконец он добился важного признания: «Я не являюсь шпионом, Мияги является шпионом».

Затем пристав Танаки пришел к выводу, что и Китабаяси Томо — шпионка, а Мияги является ее «руководящей инстанцией». Он немедленно доложил об этом своему начальству.

Получив распоряжение, рано утром 10 октября пристав Танаки арестовал Мияги и произвел тщательный обыск в районе Адзабу, Рюцо маци № 28 на квартире Окай. Там были обнаружены важные документы, подтверждавшие шпионскую деятельность Мияги и Окай: часть документа на японском и английском языках с подробными цифровыми данными о состоянии тяжелой промышленности, а также напечатанная на пишущей машинке статья, озаглавленная «Советско-германская война и внутриполитическое положение». В дальнейшем эти документы явились серьезным материалом для следствия по делу Зорге и его группы «Рамзай».

«После ее (Томо Китабаяси) возвращения в Японию я навещал ее всего дважды в год. Если я и получал от нее какую-либо информацию>, то это была, как правило, случайная, незначительная информация, которую она сама узнавала чисто случайно, такая, например, как слух, что армия роет туннель в тылу советских войск; урожай риса; условия жизни семей, в которых мужчины призваны на военную службу, нормирование потребления риса; нежелание фермеров увеличивать посадки риса и предпочитавших выращивать более прибыльные вещи, такие, как апельсины или груши» — признавался художник.

Информатору столь низкого уровня, которого Мияги всегда вспоминал добром, как свою хозяйку в Лос-Анджелесе четырнадцать лет назад, суждено было стать первым слабым звеном в цепи, приведшим к провалу всей группы Зорге.

«Умение скрывать — наука королей» — заметил Ришелье. Чего же ждать от болтливых японских домохозяек? Но и сам Мияги не далеко ушел от госпожи Китабаяси.

11 октября полиция арестовала Мияги, явившись к нему домой. Искали банальные связи между подрывными группами в Японии и японской секцией

Американской коммунистической партий. Однако во время обыска полиция с удивлением обнаружила среди других документов переведенный на английский язык секретный меморандум из офиса ЮМЖД. Как заметил позднее прокурор, «нам показалось странным, что у художника могут находиться документы такого рода».

Почему раньше это не показалось странным резиденту?..

«Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции полицейского Сакаи Ясу

…10 октября 1941 года принимал участие в аресте центральной фигуры данного дела Мияги и в результате тщательного обыска обнаружил важные документы, ясно подтвердившие, что арестованный являлся шпионом.

11 октября вместе с приставом Такахаси он допрашивал Мияги на втором этаже полицейского отделения. Улучив момент, когда пристав Такахаси и помощник пристава Цугэуэ вышли из комнаты для деловой беседы, Мияги приблизился к окну, открыл его и выбросился на улицу, с тем чтобы покончить с собой. Внизу была каменная ограда. Несмотря на опасность получить тяжелое увечье или же разбиться насмерть, Сакаи моментально прыгнул вслед за преступником и схватил Мияги. После инцидента Сакаи был немедленно положен в военно-морской госпиталь, где пролежал 15 дней».

Мияги признал, что он был членом шпионской группы, действовавшей в Токио и состоявшей из Зорге, Вукелича, Клаузена, Одзаки и Каван. В результате наблюдения, установленного полицией за домом Мияги после его ареста, 13 октября были арестованы переводчик Акияма и субагент Куцуми Фусако.

Следователь, который вел дело Мияги, сразу же доложил о своих открытиях иностранной секции Специальной высшей полиции и получил для ознакомления заранее подготовленное конфиденциальное досье на Зорге и других иностранцев, входивших в группу. Иностранная секция заметила, что Зорге был влиятельным помощником германского посла Отта по вопросам, связанным с информацией, и что было бы невероятно, если бы он оказался советским шпионом. Полиция не верила в возможность возбуждения дела против него и противилась аресту Зорге из-за его близости к Отту и из опасения, что это может нанести ущерб германо-японским отношениям. И потому было решено заняться пока одним Одзаки и другими японцами, имена которых назвал Мияги, «и позволить будущему развитию событий определить, стоит или нет брать под арест иностранцев».

«Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Такахаси Ёсуке.

В раскрытии данного дела имел следующие исключительные заслуги.

11 октября произвел настойчивый и тщательный допрос подозреваемого Мияги, который всячески пытался скрыть организацию. Вынужденный дать показания, преступник пытался покончить жизнь самоубийством. Такахаси в сложной ситуации проявил свойственный полицейским чиновникам нашей страны дух самопожертвования, чем расположил к себе Мияги. Тот признался, что чувствовал наличие наружного наблюдения. Использовав этот момент, Такахаси убедил Мияги в бесполезности запирательства и добился полного признания. Таким образом он подтвердил преступления Одзаки и Зорге и в течение короткого срока раскрыл всю картину данного дела, что в высшей степени способствовало проведению дальнейших поисков и арестов.

14 октября 1941 года пристав Такахаси арестовал Одзаки. Ввиду того что Одзаки являлся известным человеком с весьма широким кругом общения, возникло опасение, что весть о его аресте дойдет до Зорге. Пристав Такахаси подверг Одзаки тщательному допросу. Дознание проводилось быстро. Преступник был близок к обмороку, однако его привели в чувство и продолжали допрос без применения силы.

Было установлено, что Одзаки в течение 10 лет обзаводился сотнями знакомых и друзей, начиная с министров и кончая женщинами, всякими путями узнавал у них ценные государственные и военные секреты и передавал их Зорге. Одзаки признался в шпионской деятельности, которой он занимался в течение 10 лет с 1932 года в пользу Коминтерна».

В день своего ареста Одзаки сделал заявление, аналогичное заявлению Мияги. Стало ясно, и достаточно подробно, что это была советская шпионская группа, и к вечеру 15 октября дело против Зорге было открыто. Прокуроры тогда допрашивали Одзаки и Мияги «с особым упором на все, что касалось цепочки связей в организации Зорге» и потом представили в свой офис основания для ареста Зорге, Клаузена и Вукелича.

Сначала министр внутренних дел противился этому по причинам дипломатического характера, однако уже на следующий день, 16 октября, принц Коноэ подал в отставку с поста премьер-министра. Одним из первых назначений, сделанных новым кабинетом генерала Тодзио, стал министр юстиции Ивамура Мичо, занимавший тот же пост в предыдущем правительстве. Управление прокуратуры представило ему краткую сводку заявлений, сделанных Одзаки и Мияги, вместе с просьбой о санкции на арест Зорге. Важные части меморандума были подчеркнуты красным карандашом, поскольку всем было известно, что Ивамура, как правило, читал лишь то, что было подчеркнуто красным. Министр находился в хорошем расположении духа по случаю своего назначения и потому дал согласие на арест, не особенно углубляясь в размышления о важности этого дела.

Забегая вперед, скажем, что, начавшись осенью 1941-го, аресты продолжились и в новом году.

«Из представления к награде сотрудника l-ro отделения политической полиции старшего полицейского Ида Тецу

…11 октября 1942 года, оказывая помощь приставу Такахаси, принимал участие в следствии по делу Мияги, был занят охраной дома этого человека, затем помогал начальнику отделения Миясита и приставу Такахаси вести следствие.

К 9 января 1943 года им было собрано достаточно материалов, уличающих Сайондзи Хитокадзу в преступлении, но его открытый немедленный арест мог сильно отразиться на общественном мнении страны. Ида был специально выделен для негласного наблюдения за передвижениями и местом нахождения Сайондзи. Он хорошо выполнил задание, выяснив, что это родственник старого принца Сайондзи Хациро и проживает в районе Коисикава, Маруяма маци, 34. Переодевшись в форму полицейского местного отделения полиции, Ида зашел в резиденцию Сайондзи

Хациро в районе Сибуя, записал фамилии проживающих там лиц и выяснил много обстоятельств, необходимых для составления плана ареста.

16 января, переодевшись, как и в прошлый раз, он установил, что в районе Ецуя Минами маци, 88, проживает член Верхней палаты советник китайского правительства (Ван Цзинвея) Инукаи Такеката. Затем следил за квартирой жены Сайондзи Хитокадзу, а так же за квартирой работника токийского филиала компании Мантэцу (ЮМЖД) Мияниси.

15 марта под руководством пристава Кавасаки он произвел обыску упомянутого выше Сайондзи Хациро, а на следующий день, 16 марта, под руководством приставов Миясита и Такахаси арестовал упомянутого выше Сайондзи Хитокадзу на квартире у его жены. Он конфисковал проект японо-американского соглашения, адресованного премьером Коноэ президенту Рузвельту. Этот документ явился серьезным вещественным доказательством при проведении следствия по делу Сайондзи Хитокадзу».

Во вторник вечером 14 октября Зорге договорился с Одзаки о встрече в ресторане «Азия» в здании КЭМЖД. Однако он прождал напрасно. Через два дня к Зорге должен был прийти Мияги, однако он тоже исчез. В пятницу 17 октября к Зорге по предварительной договоренности пришли Клаузен и Буке-лич. Встреча прошла в атмосфере растущего беспокойства. Вукелич позвонил Одзаки в офис ЮМЖД, но не получил ответа.

Вот как описывает Клаузен ту последнюю встречу европейцев — членов группы Зорге:

«17 октября, около 7 часов вечера я пришел к Зорге, который находился тогда в постели, чтобы поговорить о нашей тайной работе. Когда я пришел, они с Вукеличем выпивали, и я присоединился к ним, открыв бутылку саке, которую принес с собой. Атмосфера была тяжелой, и Зорге мрачно сказал — как если бы наша судьба была предрешена: «Ни Джо, ни Одзаки не явились на встречу. Должно быть, их арестовала полиция».

Меня охватил непонятный страх, и минут через десять я ушел. Мы не говорили, что мы будем делать, если нас арестуют».

Зорге впервые сказал Клаузену, что «Отто» и Одзаки — одно и то же лицо, только тогда Клаузен узнал, кто стоял за именем «Джо» в телеграммах, которые он передавал в Москву.

«Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Цугэуэ Дзумпей

…10 октября 1941 года во время ареста Мияги, помогая приставу Танаки, он произвел тщательный обыск, в результате чего обнаружил весьма важный документ.

21 октября, назначенный руководителем следствия по делу Мияги, добился детального признания преступников в следующем.

1. Положение в Американской компартии в период его пребывания в США.

2. Обстоятельства вступления в эту организацию.

3. Структура и состав этой организации.

4. Обстоятельства вербовки восьми агентов.

5. Относительно секретной информации, которую в течение продолжительного времени он сам лично или через своих сообщников сообщал своему руководству.

Боевые соратники и помощники Р. Зорге, члены группы «Рамзай» (1933–1941 гг.)

Бернхардт до 1935 г., Эмма Бернхардт до 1935 г., Макс Кристиансен-Клаузен с 1935 г., Анна Кристиансен-Клаузен с 1935 г., Гюнтер Штайн до 1939 г., Бранко Вукелич, Ходзуми Одзаки, Потоку Мияги, Эдит Вукелич до 1941 г., Ёсинобу Осиро, Угэнда Тагути, Масадзане Ямана, Фусако Кудзуми, Мийе Акемине, Кодзи Акияма, Томо Китабаяси, Ёси-сабуро Китабаяси, Токутаро Ясуда, Торао Синодзука, Каменосуке Судзуки, Хатиро Кикути, Тосико Такеда, Сиге Мидзуно, Иосио Кавамура, Тэйкити Каваи, Сумио Фунакоси, Кинкадэу Сайондзи, Томохико Усиба, Митидзо Киси, Кэн Инукаи, Киёси Исоно, Синъиро Танака, Иу Хага, Ицуо Мацумото, Нориаки Гото, Хисатака Кайеда, Иосио Мияниси, Иу Такахаси, Ясумаса Окай.

При допросе Мияги он так же узнал о существовании Кикуци Хациро корреспондента политотдела одной столичной газеты (субсидировалась военным министерством), который снабжал Мияги всевозможной политической и военной информацией. Это послужило основанием для его ареста. Затем он выяснил, что Тагути и Ямана передавали Мияги шпионские сведения. Кроме того, он выяснил факты преступления шпиона Осиро Ёсинобу и взял на себя его арест и допрос. Осиро, арестованный в период его участия в великой восточноазиатской войне в качестве призванного в армию, опасаясь быть расстрелянным по законам военного времени, всячески отрицал свою виновность, однако Цугэуэ смог уговорить его признаться в измене родине, выразившейся в том, что он сообщал Мияги военные секреты, ставшие ему известными за время его службы в армии в качестве младшего офицера в Маньчжурии, Китае и собственно Японии. Таким образом, помощник пристава Цугэуэ с самого начала данной операции хорошо помогал приставам Танаки и Такахаси, а также отдавал все силы аресту и допросу Мияги и Одзаки.

В особенности, когда ему было поручено следствие по делу Мияги, он проявил себя, установив, что, являясь членом Американской компартии, Мияги издавна участвовал в коммунистическом движении в США. Кроме того, его заслуга заключается в том, что он выкорчевал корни антияпонской деятельности компартии, которая с 1934 года, то есть со времени приезда Мияги в Японию, в течение 9 лет проводила свою деятельность как организация, находившаяся в подчинении уполномоченного Коминтерна Зорге».

В субботу 18 октября 1941 года около 5 часов утра детектив Охаси из Специальной высшей полиции пришел в полицейский участок Ториизака в Токио, расположенный в двухстах ярдах от дома Зорге. В этот ранний час у дома Зорге стояла машина германского посольства. Присутствие германского чиновника вызвало некоторое замешательство полиции, и группа прокуроров под началом Иокикава Митцусада решила подождать. Как только машина уехала, вся компания ворвалась в дом. «Несколько смутившись, Охаси закричал: «Мы пришли по поводу недавней аварии с вашим мотоциклом», и без дальнейших слов Зорге, в пижаме и шлепанцах, втолкнули в полицейскую машину. При этом он громко протестовал, что его арест незаконный».

Компания направилась в полицейский участок Ториизака, но, чтобы избежать каких-либо неосторожных расспросов со стороны пронырливых журналистов, Зорге тут же перевели в следственную тюрьму Сугамо.

Выходя накануне вечером из дома Зорге, Клаузен нос к носу столкнулся с детективами из полицейского участка, расположенного около его дома, с которыми он, как иностранец, поддерживал обычные отношения в течение многих месяцев. Клаузену стало ясно, что за ним идут по пятам, и более назойливо, чем обычно.

На следующий день рано утром один из тех же самых полицейских вошел в дом Клаузена и направился прямиком в спальню. Клаузену объявили: «Мы бы хотели, чтобы вы отправились с нами в полицейский участок, чтобы ответить на некоторые вопросы об автоаварии, в которую вы недавно попали».

«Вспоминая все, что я слышал накануне вечером, я предчувствовал, что раскручивается нечто более серьезное, чем простая автоавария. Я торопливо позавтракал и рассеянно собирался, не способный ясно мыслить, и ушел из дома в сопровождении полицейских. На улице ждала машина, в которой сидели двое в штатском.

Когда машина двинулась но не в участок Ториизака, а в другом направлении, я предоставил себя судьбе. Меня доставили в полицейский участок Мита».

Арестом Вукелича, также проведенным ранним утром 18 октября, был завершен захват всех европейцев — членов группы Зорге, за исключением Анны Клаузен, арестованной 19 ноября.

В Японии много политических тюрем: Итигая, Акита, Тиба, Косуги, Мияги, Тоётама, Сакал, Нара, Точиги, Абасири, Футю… — всех не перечесть. Какая из них хуже? Есть ужасная тюрьма Абасири на Хоккайдо, где чаще всего умирают от крупозного воспаления легких. В тюрьме Тиба неизменно заболевают пиореей и теряют зубы; в тюрьме Мияги лысеют; в тюрьме Сакал страдают язвой желудка, так как здесь кормят неразмолотым ячменем. В Точиги умирают от туберкулеза. Во всех тюрьмах применяют средневековые пытки. Самая жестокая из них — сакуи, что значит — корсет. Это особо изготовленный корсет для сдавливания тела. После пыток сакуи в грудной полости происходят кровоизлияние, и человек умирает.

Но есть каторжная тюрьма за высокой бетонной стеной, похожая сразу на все тюрьмы Японии, — Сугамо. В 6 часов утра — подъем. Через час — проверка. Дверь камеры открывалась, тюремщики спрашивали: «Жив?». Заключенный должен встречать их распластавшись на полу. Далее — завтрак: горстка риса или ячменя, чашка супа. Обед и ужин — из прогнивших продуктов — приходилось покупать за свои деньги. Если родственники заключенного были бедны — он не получал ничего. Политические узники умирали от дистрофии. Днем — прогулка, двор разделен на восемь секторов. 20 минут топтания вокруг деревьев, посаженных в центре каждого сектора.

Дни тянулись мучительно долго. Камера — узкий бетонный пенал. Деревянный столб, поднимешь доску — он превращается в умывальник. Под стулом — параша. Уйма блох.

* * *

Тюрьма Сугамо

Рихарда Зорге и его товарищей поместили в тюрьму Сугамо. Так как до суда было еще далеко, это считалось превентивным заключением.

Японская полиция с бюрократической дотошностью произвела перепись всех вещей, находившихся в доме Зорге. Эти незначительные предметы — материальные доказательства шпионажа — должны были сформировать первоначальную зловещую основу в цепи доказательств обвинений, которые будут выдвинуты против него в ближайшие месяцы. Список включал в себя три фотоаппарата, одну фотокамеру с необходимыми принадлежностями, три фотолинзы (одна из которых телескопическая), фотопринадлежности, черный кожаный бумажник с 1782 долларами, шестнадцать записных книжек с подробностями связей с агентами и финансовыми расчетами, партбилет члена нацистской партии на имя Зорге и список членов партии, проживающих в Японии, Германский статистический ежегодник в двух томах (источник шифровальных таблиц), семистраничный отчет и схема, составленные на английском языке и, наконец, самое роковое — две странички машинописного наброска, также на английском, представляющие собой заключительное послание, готовое к отправке в Москву 15 октября. В доме Клаузена был найден экземпляр этого же сообщения, наполовину зашифрованного, что дало основу для начала долгой драмы допросов.

Как бы в противовес этому материалу, вскрывающему незаконную деятельность, полиция заметила и обширную научную библиотеку вполне подходившую для работы какого-нибудь ни в чем не повинного специалиста по японской истории и литературе или писателя, состоявшую из более чем тысячи томов. На столе рядом с кроватью лежал открытый томик стихов японского поэта шестнадцатого века. Полиция также обнаружила рукопись объемом в триста машинописных страниц — первоначальный набросок книги о современной Японии, которую Зорге упорно хотел завершить.

Аресты Одзаки и Мияги сразу же вскрыли не только существование группы Зорге, но и тревожные утечки информации сверху, из кругов, близких к принцу Коноэ, и касающиеся японо-американских переговоров. Вероятно, именно эти разоблачения, полученные от Одзаки и Мияги, и привели Управление прокуратуры к решению о необходимости немедленного ареста Зорге и его сотрудников-европейцев. Первый — Клаузен.

Кроме приема и передачи радиосообщений, Клаузен отвечал также и за их шифровку и дешифровку, вел финансовые отчеты и время от времени выступал в качестве курьера, а также поддерживал связь с Зайцевым из советского посольства. Его коммерческое предприятие процветало, и оттенок капиталистического самодовольства и благодушия начал проявляться в его натуре. Клаузен испытывал постоянное нервное напряжение из-за ненависти, которую питала его жена к его разведывательной работе на Советский Союз. Ее личная лояльность, казалось, вот-вот иссякнет. Клаузен становился все более вялым, расхлябанным. Он не удосужился даже сделать финансовый отчет группы за 1941 год, «поскольку утратил всякую веру в успех нашего дела и забросил все мои обязанности». Он с запозданием передавал радиосообщения в московский Центр, а тексты сообщений стали постепенно скапливаться у него на столе. Десять из таких текстов, написанных по-английски, были найдены полицией во время его ареста.

Подобное настроение переживал и Вукелич. Ему так и не удалось наладить гармоничные отношения с Зорге.

«Зорге относился ко мне, как к постороннему, во всем, что касалось его группы. До самого конца я не мог избавиться от этого чувства… Первое его впечатление обо мне было неблагоприятным для меня, и, вероятно, именно поэтому он всегда считал, что я не слишком серьезно отношусь к работе».

Так же, как и в случае с Клаузеном, женское влияние играло очень большую роль в «нелегальной» деятельности Вукелича. Его брак с Эдит потерпел крах и закончился разводом. При этом сама Эдит также была невольным и ненадежным свидетелем деятельности группы, и поскольку в дальнейшем она стала представлять собою все больший риск для безопасности группы, Зорге добился разрешения Москвы на финансирование ее отъезда из Японии. По словам Клаузена, написанным в тюрьме, Вукелич пытался уговорить Эдит уехать вместе с сыном в Москву. «Но поскольку моя жена (Анна) порассказала Эдит о жизни там, Эдит решила отправиться в Австралию, и Вукелич был этим доволен».

Зорге не мог не чувствовать, как сгущалась вокруг него атмосфера. Однако сама природа его положения руководителя группы ограничивала его личные контакты со своими сотрудниками, да и тот образ шумного и пьющего человека, который выставлялся им напоказ, все больше отделял его от членов группы. У Зорге было мало общего с Клаузеном с его комплексом неполноценности, проявлявшимся в общении с интеллигентными людьми, и с Вукеличем — человеком несколько рассеянным. А вот Одзаки был равен ему по интеллекту, да и талантливый, тонкий художник Мияги неплохо ладил с ним.

Позднее Вукелич живо описал ту атмосферу, которую создавал Зорге как руководитель в своей группе.

«Наши политические встречи проходили в товарищеском духе. Эти встречи не носили ни намека на формальную дисциплину. Зорге держал за правило не увлекаться теоретическими спорами по политическим вопросам. Зорге никогда нам не приказывал. Он лишь объяснял, какими могут быть наши первейшие обязанности и что каждый из нас должен сделать. Он мог намекнуть одному или двоим из нас, какими средствами лучше всего можно было бы добиться выполнения задач, стоящих перед нами. Или иногда мог сказать: «Как насчет того, чтобы сделать то-то и так-то?» Мы с Клаузеном, по правде говоря, были неуклюжими, неловкими исполнителями и не всегда вели себя дисциплинированно. И тем не менее Зорге на протяжении всех девяти лет, за исключением одного-двух раз, когда он был сильно обижен, никогда не переходил на официальную манеру общения. И даже когда он был обижен, он лишь взывал к нашей политической сознательности и более всего к узам дружбы. Он никогда не апеллировал к другим мотивам. Он никогда не угрожал нам и никогда не делал ничего, что можно было бы счесть угрозой или чисто требованиями формальной дисциплины.

Это самое красноречивое доказательство того, что наша группа не носила военного характера. Вся атмосфера в ней больше всего напоминала атмосферу марксистского клуба, в который я входил в Югославии. И это во многом благодаря личному характеру Зорге. Атмосфера была товарищеской, совершенно исключающей военную дисциплину и как хорошие, так и плохие стороны военной организации».

Живительно, как этот, на первый взгляд, «кружок по интересам» так долго продержался в чужой стране на нелегальном, по сути, положении! Вот письмо Зорге в Центр, написанное в октябре 1940-го, за год до провала, которое приоткрывает завесу над его внутренним одиночеством и состоянием на грани психологического бессилия, которое он не может преодолеть.

«К сожалению Макс (Клаузен) так серьезно болен, что не приходится рассчитывать на возвращение его прежней работоспособности. Он проработал здесь пять лет, а местные условия могут подорвать и самый крепкий организм. Сейчас я освоил его работу и возьму ее на себя.

Что до меня, то я уже сообщал вам, что пока идет война в Европе, я останусь на своем посту. Но поскольку немцы здесь говорят, что война скоро кончится, я должен знать, что будет дальше со мной. Могу ли я рассчитывать на то, что смогу вернуться домой в конце войны? Мне только что исполнилось сорок пять, из них одиннадцать я на задании. Пришло время для меня устроиться, осесть, положив конец кочевому существованию, и использовать тот огромный обширный опыт, который я приобрел. Я прошу вас не забывать, что я жил здесь без перерыва — в отличие от других «респектабельных иностранцев», — не беря отпуск каждые три-четыре года. Это может выглядеть подозрительно.

Остаемся, да, верно, с подорванным здоровьем, но всегда ваши верные товарищи и соратники».

После разговора с Клаузеном было решено подождать несколько дней, прежде чем отправлять его. В результате текст его так и остался лежать на столе Зорге, не дождавшись отправки в Москву.

А как реагировали на арест Зорге в германском посольстве? Когда Отт и Мейзингер узнали об аресте, они пришли в негодование: опять эти японцы со своей шпиономанией что-то напутали! Рихард — разведчик некой иностранной державы? В то время как германская армия задыхается на полях России, японцы издеваются над гражданами Третьего рейха!.. Новому премьеру Тодзио это так не пройдет. Отт и Мейзингер потребовали немедленно освободить

Зорге (послу нужно было в спешном порядке составлять отчет, а он остался без консультанта). Гестаповец был шокирован действиями японской полиции. Ведь могли бы обратиться предварительно к нему Мейзингеру и он объяснил бы, что Рихард — чистокровный ариец, убежденный нацист, друг Геббельса и Гиммлера… Нет, идиотизм токкока не имеет предела.

Японцы, однако, стояли на своем: раскрыта разведывательная организация во главе с Зорге, Клаузеном, Вукеличем. Освободить Зорге или хотя бы допустить к нему посла наотрез отказались.

Пришлось сообщить обо всем в Берлин. Перед этим посол и гестаповец устроили бурное совещание. Решили на всякий случай отречься от Зорге, чтобы собственная репутация не пострадала.

Нет, Эйген Отт не мог поверить в подобный кошмар. Лучший друг Рихард, которому он доверял все тайны…

Из гестапо незамедлительно пришел ответ. Да, Зорге коммунист, связан с Советским Союзом! Дальше шел обстоятельный рассказ о подпольной деятельности в Германии, о связях Зорге с русскими коммунистами. Милый Рихард — коммунистический деятель большого масштаба, по матери — русский, а вовсе не чистокровный ариец, как думали Отт и Мейзингер! Мейзингер в спешном порядке передал материалы японской контрразведке. И только после этого у него состоялся разговор с глазу на глаз с послом. Условились не выдавать друг друга. Но в посольстве нашлись люди, которые доложили в Берлин обо всем: о близкой дружбе Отта с Зорге, об исключительном доверии, оказанном советскому разведчику сотрудниками посольства и особенно послом.

Прокурором, непосредственно отвечавшим за следствие по делу Зорге, был назначен Йосикава Мицусада из Идеологического департамента Управления прокуратуры токийского окружного суда. Прокурору Йосикаве было тридцать четыре года — он был на двенадцать лет моложе Зорге. Для японца он был довольно развит физически: широкий в кости, чуть выше среднего роста. Его продолговатое лицо с твердо сжатым ртом и резко очерченными скулами говорило о характере решительном и независимом.

Йосикава чрезвычайно хорошо разбирался в вопросах текущей политики и экономики, включая марксизм. Ходили слухи, что он и сам был марксистом, еще будучи студентом Токийского императорского университета, вскоре после окончания которого он написал исчерпывающее исследование Рисового бунта 1918 года.

Переводчиком был назначен профессор Икома, преподаватель немецкого языка в Токийской школе иностранных языков, и оставался им на протяжении всего процесса по делу Зорге.

Прокуроры хотели получить признание Зорге, в виновности которого они не сомневались — и не без основания, — прежде чем позволить ему встретиться с генералом Оттом. И они действительно сделали все, чтобы такая встреча никогда не состоялась. Однако их заставили. Столкнувшись с кризисом первой величины в отношениях с Соединенными Штатами, новый премьер-министр генерал-лейтенант Тодзио в ответ на прямое обращение германского посла почувствовал настоятельную необходимость убедить министра юстиции позволить Отту увидеться с Зорге.

Тодзио, хотя и не был тогда диктатором, но обладал в то время чрезвычайной властью, поскольку в октябре 1941 года былне только премьер-министром, но и занимал посты министра внутренних дел и министра обороны. Однако чиновники японской юстиции демонстративно не поддавались политическому давлению.

Вот эту-то стойкую корпоративную независимость японской юстиции Зорге, к сожалению, недооценил, когда рассчитывал, что соображения дипломатического характера вынудят японские власти принять вмешательство Отта в дело Зорге. Однако Министерство юстиции в Токио никогда не склоняло головы перед Министерством иностранных дел.

Когда впоследствии прокуроры пусть неохотно, но пришли к согласию предоставить Отту возможность увидеться с Зорге, они уже были уверены, что встреча эта должна быть столь краткой и так обставлена формальностями, что утратит всякий смысл.

Прокурор Йосикава вспоминает, какие ограничения должны были соблюдаться во время этой встречи:

«Я установил следующие условия встречи:

(1) Никаких упоминаний о деле, по которому идет следствие.

(2) Я должен присутствовать на встрече.

(3) Продолжительность встречи должна быть ограничена пятью минутами.

(4) Отт должен обращаться к Зорге первым. Его слова должны были переводиться переводчиком на японский. Если я одобрю их, то подниму руку, и тогда Зорге будет позволено ответить».

В своих показаниях перед комиссией по антиамериканской деятельности в Вашингтоне в августе 1951 года и в интервью, данном им в Японии десять лет спустя, Йосикава подтверждал, что Зорге в конце концов признал, что был коммунистическим агентом, и что случилось это 25 октября в субботу, ровно через неделю после его ареста. Более того, Йосикава заявил, что произошло это еще до встречи Зорге о Оттом. Старший коллега Йосикавы, Тамазава, также утверждает, что свое первое признание («мне и Йосикаве») Зорге сделал в «субботу вечером, через пять или шесть дней после ареста».

Однако первая телеграмма Отта в Берлин, касающаяся дела Зорге и датированная 23 октября, включает следующее утверждение: «Как только это стало возможно, нанес короткий официальный визит Зорге». И это был визит, который японцы описывали как «особый и разрешенный исключительно с учетом дружественных отношений между Японией и Германией».

Отсюда ясно, что встреча Отта с Зорге состоялась не позднее вторника 23 октября. И если верно, что Зорге не признавался ни в чем до 25-го числа, то тогда выходит, что Йосикаву подводит память, когда он утверждает, что сопротивление Зорге было сломлено до прибытия Отта в тюрьму Сугамо. Цитируем Йосикаву:

«Тодзио сказал министру юстиции, что он должен позволить Отту встретиться с Зорге. Случилось это в критический момент — следствие переживало кризис. Я хотел получить признание Зорге до того, как Отт увидится с ним. И Зорге действительно признался во всем этом еще до той встречи».

Признался Зорге 23-го или нет, встреча его с Оттом все равно стала эпизодом напряженным и болезненным. Генерал Отт вспоминает, что Зорге был сдержан и отказывался отвечать на некоторые вопросы, которые ему задавали, и, когда короткая беседа подошла к концу, Зорге попросил передать его наилучшие пожелания фрау Отт и семье посла.

Потом Зорге сказал: «Это наша последняя встреча». После чего Отт, казалось, был явно тронут. Он был в форме и, по-солдатски отдав Зорге честь в прусском стиле, вышел из комнаты.

По словам Йосикавы, Зорге, уже признавшись во всем, неохотно пошел на встречу с послом. Он заявил, что, в конце концов, они с Оттом были хорошими друзьями, хотя и придерживались разных политических взглядов. Однако Йосикава сказал ему, что он должен встретиться с Оттом. «Японец в такого рода ситуации непременно пожелал бы увидеться, чтобы сказать последнее «прости»».

Переломным моментом для Зорге стал день, когда ему показали признания, сделанные Клаузеном и другими членами группы, и когда Йосикава обратился к нему в типично японской манере:

«А как быть с вашими человеческими обязанностями? Ваши сообщники, рисковавшие своими жизнями, работая на вас, признались во всем, надеясь таким образом пусть ненамного>, но смягчить свои приговоры.

А вы как руководитель собираетесь бросить их на произвол судьбы? Будь я на вашем месте, я бы признался».

Допрос шел в буддийской молельне тюрьмы Сугамо и главным следователем со стороны полиции был детектив-инспектор Охаси Хидео из Токко.

Неожиданно Зорге попросил бумагу и карандаш. Он написал по-немецки: «Я был членом Коминтерна с 1925 года». Потом смял бумагу в шарик и швырнул его через всю комнату. Вскочил на ноги и стал ходить по комнате. И вдруг разрыдался. «Я побежден, — кричал он. — Впервые в жизни я побежден».

Йосикава утверждает, что вначале ему и его коллегам пришлось искать ответы на три вопроса. Был ли Зорге действительно германским шпионом (как он утверждал), который использовал коммунистические связи в Японии? Был ли он двойным агентом, работавшим как на Москву, так и на Берлин? Или он, притворяясь наци, шпионил только для Москвы?

Зорге всячески затушевывал роль 4-го Управления, насколько это касалось его дела, заявляя, что его связи с ним были чисто техническими и организационными — как если бы Управление было не больше, чем промежуточная контора для докладов, предназначенных руководству Коминтерна и Коммунистической партии Советского Союза. Похоже, что следователи и сами не возражали против некоторой неопределенности термина «московский Центр» при описании организации, руководившей деятельностью Зорге. До допросов на предварительном суде, когда он мог воспользоваться некоторыми советами защитника, Зорге не признавал, что всю информацию он отправлял в 4-е Управление — единственную организацию, с которой он был связан.

Нежелание Зорге внести ясность в этот вопрос объяснялось его уверенностью, что, как только японцы поймут, что он относится к военному аппарату, его тут же передадут в Кемпетай и расстреляют.

Существует мнение, что Зорге повезло, что японцы не позволили никому из германского посольства участвовать в следствии. А если бы участвовали? Тогда, вместо повешения на рояльной струне, Зорге приговорили бы к четвертованию? Как говорят на Руси, «хрен редьки не слаще»… Скорее, повезло самим немцам.

Много ценных фактов есть в материалах Конгресса США, которым была создана комиссия по изучению дела Рихарда Зорге, — «Hearings on American Aspects of the Richard Sorge Spy Case № (Hearings before the Committee on Un-American Activities House of Representatives, Eighty-Second Congress, First Session, August 9, 22 and23, 1951). Washington, 1951.

Цитируем фрагмент заседания, не расшифровывая имена членов комиссии:

«Мистер Оуэнс. Перед 20 июня 1941 года военный атташе Шолль, который уезжал из Германии, чтобы занять новую должность в Сиаме, рассказал, что Германия начнёт полномасштабное нападение на Россию примерно 20 июня; что главный удар будет направлен на Москву; и что от 170 до 190 дивизий сконцентрированы на границе. Полковник Кречмар информировал его о том, что на советско-германской границе сконцентрированы 175 дивизий.

Мистер Тавеннер. Подождите. Кречмар был германским военным атташе, прикреплённым к германскому посольству в Токио?

Мистер Оуэнс. Верно.

Мистер Тавеннер. Тогда, в результате этой информации, Россия узнала о готовящемся нападении Германии 22 июня 1941 года. Это было последнее сообщение на эту тему?

Мистер Оуэнс. Да, сэр».

Даже если Абвер использовал Зорге «вслепую» в качестве транслятора дезинформации в Москву такую «новость» никак нельзя расценить, как «хитрый ход» в игре разведок. Сами себя переиграли? И признать не захотели. Поучились бы у японцев.

Прокурор Йосикава, похоже, сознавал, что в лице Зорге он встретил равного ему по силе соперника, ибо любые другие толкования делают его чрезмерные похвалы Зорге чем-то весьма трудным для понимания. «За всю свою жизнь, — заявил Йосикава, — я не встречал более великого человека».

Инспектор Охаси из Особой высшей полиции в интервью, данном им одному из токийских журналов, также заявил о своем горячем уважении к Зорге, сказав даже, что его дружеские отношения с Зорге в тюрьме Сугамо вызывали неодобрение начальства и задержали его следующее продвижение по службе в Токко. Охаси утверждает, что в обмен на сотрудничество со стороны Зорге он каждый день приносил ему в тюрьму газеты, а также снабжал заключенного чаем, который они пили вместе, пока Охаси через переводчика объяснял заключенному, что происходит за воротами тюрьмы, «охватывая», как говорит Охаси, «всю газету целиком, вкратце, от светских страниц до рекламы и объявлений».

По крайней мере, некоторые из анекдотов, рассказанных Охаси, похожи на правду и заслуживают доверия. В одном случае Зорге предположил, что, несмотря на первые победы, Япония войну проиграет, после чего с оттенком характерной для него бравады, того сорта бравады, что могла произвести впечатление на полицейского, но не на прокурора, Зорге добавил:

«Когда обстоятельства станут совсем отчаянными, японское правительство захочет воспользоваться моими услугами. Случись такое, клянусь, я сделаю для Японии все, что в моих силах».

По словам Охаси, Зорге ни на мгновение не представлял, что его могут приговорить к высшей мере наказания. Но однажды он шутливо сказал Охаси: «Если меня приговорят к смерти, Охаси-сан, я стану привидением и буду являться вам».

После войны прокурор, допрашивавший Одзаки, сделал следующее заявление:

«Особые отношения Зорге с послом Оттом, связь Одзаки с премьер-министром Коноэ и другими, социальное положение обвиняемых и прочие подобные соображения давали все основания предполагать, что подсудимые занимались политической деятельностью, и в ходе нашего расследования мы обнаружили многочисленные доказательства этого. И Зорге, и Одзаки признались, что после начала русско-германской войны, когда удар на север, казалось, был неминуем, они предприняли политические действия с целью повернуть энергию Японии на юг, против Англии и Соединенных Штатов.

К тому времени, когда мы расследовали этот политический заговор, началась Тихоокеанская война, и мы опасались копать слишком глубоко, чтобы не доказать вдруг, что война эта была спровоцирована коммунистами — открытие, которое могло бы привести к внутреннему конфликту в стране. Мы намеренно воздерживались от дотошного расследования, и, как следствие, показания обвиняемых по этому делу были далеко не исчерпывающими».

Заканчивая официальное расследование, Йосикава поинтересовался у Зорге его взглядами на текущую ситуацию в мире. Зорге ответил в форме обширного предсказания, лишь частично подтвердившегося последующими событиями. Он заявил, что Британскую империю ждет крах — независимо от того, кто победит в этой войне. «Британия, — заявил Зорге, — подобна разжиревшему человеку, утратившему подвижность».

Зорге предсказал возникновение патовой ситуации как возможного итога Тихоокеанской войны и утверждал, что не верит в японские утверждения о возможности решить экономические проблемы страны путем захвата Китая и Юго-Восточной Азии. Как марксист-догматик он предсказал также революцию в Соединенных Штатах, а как человек наполовину русский верил, что немцы будут изгнаны с советской территории и что «нацистская мощь, не сумев сокрушить Советский Союз, неизбежно придет в упадок».

Для сегодняшней политологии — весьма актуальный анализ.

Суть обвинений против Зорге, кроме общего заговора с Одзаки, Клаузеном, Вукеличем и Мияги с целью сбора информации в Токио и других районах и снабжения ею иностранной державы, «зная, что эта информация могла быть использована против интересов национальной обороны», состояла также в передаче государственных секретов, что представляло собой «серьезнейшее из преступлений, совершенных обвиняемым».

Суд сосредоточился на двух секретах, которые Одзаки передал Зорге: решениях Имперского совещания от 2 июля 1941 года и японских «Предварительных предложениях Соединенным Штатам». Согласно Закону о национальной безопасности, подобные действия караются смертной казнью.

В суде ни разу не упоминалось о связях Зорге с 4-м Управлением Красной Армии и лишь кратко говорилось, что он получил некие документы военного значения от генерала Матцки — военного атташе германского посольства в Токио. Таким образом, суть дела свелась к деятельности группы Зорге летом и осенью 1941 года и рассматривалась в прямой связи с историческим решением правительства Тодзио нанести удар на юг, в Тихом океане и против Соединенных Штатов, а не в Сибири, против Советского Союза.

17 мая 1942 года появилось первое, и единственное, официальное сообщение об аресте группы Зорге. Текст его был подготовлен прокуратурой. В нем участники группы Зорге представлялись «агентами Коминтерна», членами «международной шпионской организации», действовавшей по приказу Коминтерна. Ни Советский Союз, ни советская военная разведка в сообщении не упоминались.

Изучая события токийский осени 1941 года, снова и снова задаешься вопросом — в чем причина провала? В пренебрежении правилами конспирации? В психологической усталости, накопившейся за годы? В недоверии Центра?

Сразу скажем: однозначного ответа нет. Но пока ясно одно: среди членов группы предателей и провокаторов не было.

Долго разрабатывавшийся коминтерновский «след», начатый в США в 1949 году, не подтвердился. Никто из Коминтерна и членов компартии Германии японскую полицию на группу Зорге и на самого Рихарда не выводил. Не вели против него специальную разработку токко, кемпэйтай, другие токийские полицейские и контрразведывательные органы. Наружное наблюдение, которое порой велось за Зорге, было нормой в токийской жизни иностранцев.

Долгое время клеймо предателя лежало на японском коммунисте Рицу Ито, которого даже исключали в 1953 году из партии. Среди прочего и за то, что он «способствовал до и во время Тихоокеанской войны разоблачению полицией группы Зорге». Только через четыре года после смерти Ито Рицу, в 1989-м, он был полностью оправдан: ни Зорге, ни Томо Китабаяси, имевшую «коммунистическое прошлое» в США, он не предавал…

Выдвигались обвинения в предательстве в адрес Джо Кондэ — подлинное имя Нобумити Укай (1903–1976), учившегося в Москве в 1930–1932 годах в Международной ленинской школе. Позже он налаживал связи Коминтерна с КПЯ через США. И он оказался чист перед историей. Группу Зорге он не выдавал.

Но почему-то версия о том, что группа Зорге была ликвидирована из-за чьего-то предательства, продолжает жить. И на Западе, и в Японии высказывают даже мысль, что на Зорге навели из Москвы, где многие его донесения ложились в «корзину дезинформации, материалов, которым не доверяли». Неоднозначна была позиция и самого И.В. Сталина.

Однажды Сталин, имея в виду Зорге, заявил, что военная разведка располагает в Токио разведчиком, чьи действия по эффективности сопоставимы с корпусом или даже целой армией. Но это не помешало Центру бросить группу Зорге на произвол судьбы, а когда появилась возможность обменять Рамзая на высокопоставленного японского военнопленного, Сталин (требовалась только его санкция) якобы, попыхивая трубкой, бросиллишь одну фразу: «Не знаю такого человека…».

А Зорге-«Рамзай» был хорошо известен Сталину. Как считает ветеран военной разведки, генерал-майор Михаил Иванович Иванов, «в одну из ночей 1940 года по указанию Поскребышева личное дело Зорге было доставлено Сталину для просмотра». Мы упомянули об этом выше.

Сталин знал, что с коминтерновских времен между Бухариным и Зорге были добрые взаимоотношения. По занимаемым позициям и политическим симпатиям, выраженным, например, в работе Зорге «Новый германский империализм» (1928), буду-щий разведчик, а в то время коминтерновец и журналист, был близок к Бухарину. И это было известно Сталину, которого хорошо информировали из Коминтерна, а также все резиденты советской разведки.

В 1937 году в ходе подготовки «дела» на Бухарина и Радека и с целью устранить руководителя военной разведки Я. Берзина, а также Осипа Пятницкого, был арестован некий высокопоставленный сотрудник военной разведки. Кто? Об этом пока не говорят. Он заявил, что считает Рихарда Зорге «немецким или японо-немецким шпионом», посылающим в Москву дезинформационные сведения.

Но заставляет по-новому взглянуть на историю другое — определенный компромат на Зорге был собран и рядом партработников, мобилизованных в военную разведку с курсов Красной профессуры. Один из них, словно не подозревая, какие «оргвыводы» могли бы последовать, и чем рисковал «Рамзай», писал следующее: Зорге «считал абсолютно неправильной оценку, что Гитлер долго не продержится, что подобный варварский режим не может долго существовать. Зорге резко критиковал эти взгляды, а это опасно с точки зрения организации эффективной борьбы с фашизмом». Об этом письме докладывали Сталину, «оргвыводы» были готовы, но их просто «не успели вынести». Тем не менее, в 1939 году в НКВД было заведено на Рихарда Зорге дело-формуляр, и оно ждало своего часа. Не дождалось…

Казнь

По делу Рихарда Зорге было арестовано 35 человек, 17 из них предстали перед судом.

Суд в Токио был закрытым. Дело слушали семь человек в черных мантиях. О приговоре мелькнуло лишь краткое извещение в газете. Зорге взял всю вину на себя, сознательно преуменьшая роль всех остальных. 29 сентября 1943 года вынесли приговор: Зорге и Одзаки — к смерти через повешение. Мияги, дважды неудачно пытавшийся совершить самоубийство, умер в тюрьме от туберкулеза. Клаузена и Вуке-лича приговорили к пожизненному. Жена Клаузена Анна получила семь лет. В приговоре Зорге было указано, что он в 1929 году ушел из Коминтерна в Четвертое управление ГШ РККА — в советскую военную разведку. Однако вновь утверждалось, что Зорге продолжал работать и на ЦК советской компартии, и на Коминтерн, который ставил своей целью «изменение государственного строя в нашей стране». В качестве обстоятельства, отягчавшего вину Зорге, выдвигалось даже то, что он «продолжил дело своего деда Адольфа Зорге» (Зорге на допросах в тюрьме Сугамо так называл своего двоюродного деда Фридриха Адольфа, соратника К. Маркса по Первому интернационалу).

Апелляции Зорге и Одзаки о помиловании отклонили. Их перевели в камеры смертников, где они промучились больше года. Каждый день мог стать последним. За это время Япония трижды предлагала СССР обменять шпиона, и трижды звучал ответ из Москвы: «Имя Рихарда Зорге нам не известно».

Интересная деталь. Самым стойким из всех членов разведгруппы «Рамзай» оказался мягкий, интеллигентный Бранко Вукелич. Сохранилась пометка японского следователя: «У Вукелича совершенно отсутствует желание раскаяться». Даже генерал Уиллоуби отметил: «Он обладал большим мужеством, потому что даже в самых подробных обвинительных материалах, которые сохранились, невозможно найти никаких детальных сведений о его работе. Его ранняя смерть в тюрьме также доказывает, что он оставался тверд…»

Вукелич скончался в тюрьме от воспаления легких через два месяца после оглашения приговора.

Утром 7 ноября (этот день — официальный советский праздник — очевидно, был выбран специально) 1944 года за Рихардом Зорге пришли…

Согласно ритуалу, при казни присутствовал буддийский священник. Он должен был прочитать молитву у тюремного алтаря. Но, повернувшись к священнику, Зорге учтиво произнес: «Я благодарю вас за вашу любезность. Ваши услуги не понадобятся. Я готов».

Зорге провели через тюремный двор к железобетонной камере. Он взошел на эшафот и сам надел на шею петлю. В 10.20 люк под Рихардом Зорге провалился. Бесстрастный медицинский протокол, составленный тюремным врачом, зафиксировал такую подробность: после того, как Зорге сняли с виселицы, сердце его билось еще 8 минут…

История хранит довольно любопытные факты, которые, скорее, можно отнести к разряду мифов.

Вот один из них. Незадолго до казни лучшего портного Токио пригласили в тюрьму, и вскоре, после снятия мерок и подгонки, Зорге доставили новый костюм, который не стыдно было бы надеть и самому императору.

Один из лучших токийских дантистов также посетил тюрьму Сугамо для лечения последствий аварии, в которую попал Зорге на мотоцикле.

И, наконец, согласно записям о казни Зорге, имело место серьезное нарушение японского закона, ибо никто из дипломатических представителей страны, гражданином которой являлся обвиняемый, не присутствовал на экзекуции, как того требовал японский уголовный кодекс.

В свое время среди журналистов, работавших в Токио, получили широкое распространение слухи о том, что после многих месяцев торга между Москвой и Токио Зорге все же тайно обменяли на высокопоставленного японского шпиона, захваченного в России. Факты, подтверждающие, что такие обмены имели место в прошлом, ныне широко известны. Однако решающее доказательство того, что Советский Союз готов был пойти на сделку, чтобы выручить своего шпиона, появилось лишь в 1962 году, когда полковника Абеля, бывшего резидента ГБ в Соединенных Штатах, обменяли на пилота американского самолет шпиона У-2 Френсиса Гарри Пауэрса.

Мы приведем здесь лишь пару деталей, не нашедших документального подтверждения, не давая никаких комментариев:

Западные дипломаты, хорошо знавшие Зорге еще по довоенным годам в Японии, утверждают, что они видели его — несколько поседевшего и более морщинистого — в шанхайском баре в 1947 году.

Ходили слухи, что после 1945 года Зорге занимал высокий пост в штаб-квартире ГРУ Но это только слухи. Или загадки?

Тогда вот еще одна.

В свои мемуарах Вальтер Шеленберг писал:

«Зорге был разведчиком-одиночкой, верившим, пожалуй, в возможность искреннего примирения между Россией и Германией в результате установления нового (коммунистического) общественного строя; большую роль в развитии его мировоззрения сыграло происхождение (его мать была русской, а отец много лет прожил в России). Он не только отвергал национал-социализм и фашизм, но, видимо, в глубине души испытывал к нему величайшую ненависть.

Объяснить, почему русская разведка столь щедро предоставила ему большую личную свободу действий, — вопреки своему обыкновению направлять деятельность своих агентов строгими директивами — мне представляется возможным только тем, что русские правильно поняли характер Зорге. Они знали, что Зорге может приносить пользу, только живя в обстановке «презренной» свободы, к которой он, несмотря на свое отрицательное отношение к буржуазному образу жизни, был приучен с детства, воспитываясь в традициях западного индивидуализма. И то, что он ни в своих показаниях, ни во время длительного заключения в Японии не только не признался, но и словом не обмолвился о своем сотрудничестве с Берлином, можно в равной степени объяснить его сильной индивидуальностью и своенравием — его связывали с бывшим командиром подводной лодки, кавалером ордена Pour le merites фон Ритгеном личные узы, и в рамках политической игры такая дружба оставалась для него неприкосновенной. Такой вывод, я думаю, позволяет сделать информация, которую он поставлял, так как Зорге, при всем своем неприятии национал-социалистского режима, ни разу не сделал попытки дезинформировать нашу разведку».

И под занавес — любопытное наблюдение современного исследователя биографии Рихарда Зорге: «То, что Зорге во время следствия не признался в работе на германские спецслужбы, вполне объяснимо. Такое признание могло только ухудшить его положение. Улик, доказывающих причастность Зорге к такой работе, в руках японцев не было. О том, что часть материалов Зорге передается немцам, его подчиненные не знали. Кстати, необходимость передавать материалы в германское посольство можно объяснить тем, что Клаузен не уничтожал оригиналы материалов даже после того, как передал их по радио в виде шифрограмм.

Вот так… Кажется, мы не обманули читателя. «Не ждите сенсационных разгадок» — пообещали мы в самом начале книги. Обещание мы выполнили. Разгадок нет. А загадки?.. Ну, о них уговора не было…

Исия Ханако

Исия Ханако у могилы Зоргео

PS. …И теперь, как и обещали, немного о любви. Благодаря Исии Ханако в Токио есть могила Рихарда Зорге. В 1949 году она отыскала останки разведчика среди покоившихся в братской могиле узников тюрьмы Сугамо и предала их кремации. Несколько лет хранила Ханако урну с прахом у себя дома, зарабатывая деньги для покупки места на кладбище.

В 1966 года появился памятник и мемориальная доска с именами соратников Зорге, где теперь возлагают цветы.

Летом 2000 года Исии Ханако на 89-м году не перенесла воспаление легких. Она оставила три книги о «Человеке, которого звали Зорге…».

Памятник Рихарду Зорге в Москве

Библиография

Википедия. Ст. «Рихард Зорге»

Большая советская энциклопедия. Ст. «Зорге Рихард».

Ф. Дикин, Г. Стори. Дело Рихарда Зорге.

Тюремные записки Рихарда Зорге.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. — Т.1.

Дело Зорге. Токио, 1962.

Мария и Михаил Колесниковы. Рихард Зорге. (ЖЗЛ).

Чунихин Владимир. Рихард Зорге — заметки на полях легенды.

Прудникова Елена. Рихард Зорге. Чужой среди своих.

Мадер Юлиус. Репортаж о Рихарде Зорге.

Сироткин М.И. Опыт организации и деятельности резидентуры «Рамзая».

Р. Уаймант. Шпион Сталина.

Ганс Мейснер. Кто вы, доктор Зорге?

Аллен Даллес. Искусство разведки.

Шелленберг Вальтер. Мемуары.

Content

Евгений Толстых
Зорге. Загадка «Рамзая». Жизнь и смерть шпиона № 1

Предисловие

Кто вы, доктор Зорге?

Поезд идет на Восток

Почему поникла сакура

Война начнется в июне

Провал

Казнь

Библиография