Ахмед Хамди Танпынар

ПОКОЙ

Ад Маргинем Пресс

2018

Ahmet Hamdi Tanpinar

HUZUR

Yapı Kredi Yayıncılık

Перевод с турецкого языка, предисловие Аполлинария Аврутина

Редактор, предисловие Юрий Аверьянов

Дизайн ABCdesign

Издательство благодарит Kalem Literary Agency за помощь в приобретении прав на публикацию на русском языке и Министерство культуры и туризма Турецкой Республики (проект TEDA по содействию публикаций произведений турецкой литературы за рубежом) за поддержку данного издания.

Сopyright © Ahmed Hamdi Tanpınar, 1949

© Аврутина А., перевод, предисловие, 2018

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2018

* * *

Ахмед Хамди Танпынар и его роман «Покой»

На перевод романа, который вы сейчас держите в руках, у меня ушло ровно десять лет. Трудно было объяснить такой срок издателям, агенту, наследникам автора. Понимали меня лишь некоторые коллеги-переводчики по творческому цеху, которым я робко пыталась рассказать о своих поисках.

Начав работу над романом и довольно скоро выполнив «формальный» перевод книги, я поняла: текст, задуманный автором, состоит из многих и многих уровней и, чтобы разглядеть весь замысел великого произведения одного из самых сложных турецких авторов, требуется время.

Название этого романа — «Покой», «Спокойствие», а по-турецки «Huzur» — лишь в русском языке столь однозначно. В турецком языке и в арабском, из которого оно попало в турецкий, а точнее говоря в османский (так назывался турецкий язык до 1923 года), слово это многогранно. Покой, спокойствие, душевное равновесие. Положение, при котором достигается душевное равновесие; место постоянного пребывания; место обретения спокойствия. Место жизни. Стоянка. В этом смысле термином пользуются суфии — последователи мистической традиции в исламе, целью духовных поисков которых является духовное единение с Всевышним, с Возлюбленным, приближение к Нему и познание Его любви — путем отречения от себя. Целью любого взыскующего суфия является обретение любви и высшего единения с Богом, что достигается посредством многочисленных духовных упражнений. Непременно под руководством наставника суфий проходит по пути «тариката», на протяжении которого, как и в любом пути, совершает остановки, «стоянки», а в завершении этого пути мистика ждет заветное блаженство — единение с Возлюбленным. Каждая такая «стоянка» символизирует очередную, все более высокую ступень духовного совершенства. В этом смысле как одна из таких «стоянок» употребляется и слово «huzur», ставшее заголовком этого романа.

Стоянка, о которой идет речь, — это одновременно и место, и состояние, где повидавшие жизнь герои обретают спокойствие, возвращаются к себе. Узнают себя. В Библии сказано, что человек почти не знает самого себя, и чтобы познать Бога, нужно прежде всего познать самого себя. Эта идея присутствует в традициях всех трех авраамических религий — иудаизма, христианства и ислама. И именно этой идее посвящен роман Ахмеда Хамди Танпынара.

В этом смысле роман «Покой», да и все творчество А. Х. Танпынара можно сопоставить с творчеством в целом и конкретно с «Войной и миром» Льва Николаевича Толстого. Танпынар показывает срез времени, и в каждом срезе читатель разного возраста находит свое. Пробовать этот, выражаясь языком Танпынара, слоеный пирог времени следует несколько раз: первый раз в школе, затем в годы расцвета и зрелости, когда жизнь налилась цветом и силой, а после — на склоне лет… Именно так русский читатель воспринимает творчество Л. Н. Толстого, именно так турецкий читатель воспринимает творчество А. Х. Танпынара.

Совершенно особенным, невероятно трудным для восприятия, является язык Танпынара.

Помимо традиционного для своего времени и для выбранной манеры повествования обилия свойственной османскому языку заимствованной арабо-персидской лексики, помимо множества цитат из классической поэзии на персидском, староосманском и среднеосманском языке, для перевода которых надо уметь читать в оригинале персидскую и арабскую поэзию, автору присуще некоторое необычное словоупотребление. Поначалу это словоупотребление воспринимается как дурная редакторская работа, проще говоря, как обилие опечаток и описок, и только к середине текста приходит понимание, что перед нами осознанный авторский прием. Иными словами, А. Х. Танпынар периодически пишет по-турецки так, как по-турецки, вероятно, писал бы иностранец, особенно в том, что касается фразеологии. Причину и подоплеку подобных лингвистических экспериментов нам, тюркологам, еще только предстоит выяснить. Другой особенностью языка эстета-Танпынара является то, что совершенно привычные всем слова автор стремится употреблять не в первом-втором, а в двадцать пятом (и больше!) словарном значении. Конечно, работа над созданием русского текста романа шла при помощи турецко-русского словаря 1950-х годов, некогда принадлежавшего академику Виктору Максимовичу Жирмунскому и любезно подаренного мне его дочерью, Верой Викторовной Аствацатуровой, который отражает язык времени написания романа, а также при помощи нескольких толковых османско-турецких, персидских и арабских словарей, но часто и такой мощности не хватало.

Когда я начинала работу над романом, особенные сложности заключались в передаче на русском языке терминологии, связанной с османской музыкальной традицией, так как в то время почти не существовало работ на русском языке, посвященных традиционной османской музыке. Крупный русскоязычный специалист, который помог мне выполнить корректный, с точки зрения музыканта-профессионала (а ведь А. Х. Танпынар был именно профессионалом, но об этом чуть ниже), перевод встретился мне лишь в 2013 году. Тамила Махмудовна Джани-заде, доцент кафедры истории музыки Российской академии музыки имени Гнесиных, любезно объяснила мне многие моменты, которые непросто понять человеку, воспитанному в европейской музыкальной традиции, за что я выражаю ей глубочайшую благодарность.

А. Х. Танпынар (1901–1962) — вероятно, самый непредсказуемый автор турецкой литературы XX века. Конфликт Востока и Запада, традиционного и нового, возможность и целесообразность попыток повернуть время вспять, а также внутренний конфликт общества в период между двумя мировыми войнами, Первой и Второй, — вот главные темы романов Танпынара. В Турции особенно популярны два его романа — «Покой» и «Институт настройки часов».

Классик турецкой литературы XX века, он и в наши дни остается одним из самых популярных авторов, повлиявших на творчество многих представителей современной турецкой словесности, в частности, на творчество единственного турецкого литературного нобелиата Орхана Памука. Романы Памука вообще пестрят цитатами из Танпынара: приемы, сюжеты, идеи А. Х. Танпынара внимательный читатель заметит и в «Черной книге», и в «Белой крепости», и в «Стамбуле — городе воспоминаний», и в «Меня зовут красный», и в «Музее Невинности». Сам О. Памук, преклоняясь перед Л. Н. Толстым и Ф. М. Достоевским, тем не менее признает А. Х. Танпынара едва ли не единственным своим турецким литературным наставником, открыто перенимая многие его приемы. Например, именно «танпынаровским» приемом следует считать стремление Памука к документальному изображению в своих романах утраченного облика Стамбула. Кроме того, стамбульская городская этнография, доведенная О. Памуком до абсолюта в «Музее Невинности» (как в романе, так и в одноименном музее), единственный раз до О. Памука появляется в турецкой литературе именно в творчестве А. Х. Танпынара.

Родился Ахмед Хамди в Стамбуле в семье потомственных государственных служащих. Его отец, Хюсейн Фикри Эфенди, окончив стамбульский исламский колледж-медресе, всю жизнь служил судьей-кадием, переезжая из города в город по Османской империи вплоть до выхода на пенсию в 1918 году. Мать Ахмеда Хамди, Несиме Бахрийе Ханым, была дочерью морского офицера. Она скончалась в 1916 году, во время переезда семьи в Анталью к очередному месту службы Хюсейна Фикри. Со смертью матери связаны первые поэтические опыты А. Х. Танпынара, а с Антальей связаны первые детские воспоминания, и зарисовки Антальи 1910-х годов, которые присутствуют в романе «Покой», в этом смысле являются документальными. В целом детство Ахмеда Хамди прошло в постоянных переездах, связанных со службой отца, не менее часто пришлось впоследствии ездить по Анатолии к местам службы и самому Ахмеду Хамди, после того как в результате довольно долгих исканий он выбрал профессию школьного учителя литературы. Известно, что однажды молодому учителю даже довелось побеседовать с самим Мустафой Кемалем Ататюрком, основателем Турецкой Республики, когда тот в 1924 году посетил пострадавший от сильного землетрясения город Эрзурум и, в частности, лицей, где служил будущий писатель.

Ахмед Хамди не был единственным ребенком в семье (у него была старшая сестра Нигяр и младший брат Кенан), однако, несмотря на это обстоятельство и многочисленные разъезды семьи, он получил хорошее стамбульское образование. Известно, что в возрасте четырех — семи лет он обучался в закрытой частной школе в районе Фатих-Шехзадебаши. Пребывание в этом районе Стамбула так хорошо запомнилось будущему писателю, что во многих своих романах (например, «Пять городов», «Те, что за сценой») он досконально описывает многочисленные улицы, дома и мечети этих районов, к моменту написания романов уже исчезнувшие. Среднее образование Ахмед Хамди продолжает в рушдийе — это светская начальная школа в позднеосманской и раннереспубликанской Турции (4 класса), — а также некоторое время учится во французской католической миссионерской школе для мальчиков, управляемой орденом доминиканцев. Возможно, именно обучение в этой последней школе сформировало еще одну важную особенность творчества Танпынара: его героям свойственна некоторая обращенность к христианству, а его текстам — христианский дискурс, что в целом турецкой словесности XX–XXI веков совершенно несвойственно. Завершает Ахмед Хамди свое школьное образование в Анталье, и там же окончательно формируются читательские вкусы жадного до чтения юноши. Собственно, эти вкусы, предпочтения, мысли и настроения молодого Танпынара в полной мере отражает Мюмтаз, главный герой романа «Покой», своего рода альтер эго автора. После школы, в отличие от Мюмтаза, Танпынар поступает на литературное отделение Стамбульского университета, которое успешно оканчивает в 1924 году.

Роман «Покой» — первое в турецкой литературе произведение, где одновременно с использованием принципов модернизма затронута проблема европеизации турецкого общества (кстати, тематика, также перенятая впоследствии Орханом Памуком). Действие романа начинается в двадцатые годы XX века — это время борьбы с интервентами в Анатолии и начало освободительного движения — и продолжается до 1950-х годов. Написанный в классической манере текст делится на четыре части; повествование ведется от лица разных персонажей; происходят скачки во времени и в повествовании, отчасти в фолкнеровской манере — от персонажа к персонажу. Главный герой романа Мюмтаз — молодой историк, представитель промежуточного, переходного поколения, поколения на стыке культур. В вопросах личного счастья и социальной ответственности Мюмтаз ищет ответ на вопрос — какая жизнь ему ближе: современность постепенно европеизирующегося турецкого общества, которое с каждым днем теряет свои национальные черты, либо традиции прошлого? Ответов на свои вопросы он не находит ни в религии, ни в любви, ни в западной культуре. Ответа на эти вопросы не дает и автор романа.

Критики, литературоведы и читатели нередко упускают из виду один знаменательный момент, важный для понимания столь непростого произведения, как «Покой»: роман является частью трилогии, задуманной писателем в 1942 году.

Первым романом данной трилогии и вообще первым романом А. Х. Танпынара был роман «Мелодия лада Махур» («Mahur Beste») (полностью опубликован в 1975 году). Роман был напечатан в отрывках в Турции в 1944 году (в газете «Республика»/«Cumhuriyet») и является, как и многие произведения Танпынара, незаконченным. Следующими частями трилогии стали романы «Покой» («Huzur») (1949) и «Все, что за сценой» («Sahnenin Dışındakiler», первая публикация в отрывках — 1950, полное издание — 1973).

Первый роман посвящен автору настоящей «Мелодии лада Махур» («Махур Бесте»), одному из самых известных композиторов Османской империи, блистательному музыканту «эпохи тюльпанов» Эйюби Абу-Бекиру Аге, жившему в Стамбуле и творившему в первой половине XVIII века. Однако в романе эта мелодия представлена как произведение выдуманного персонажа, Талат-бея, и начинается она словами одной популярной газели известного османского поэта XVII века Нешати.

В следующем романе, в романе «Покой» (который тоже изначально был опубликован в отрывках в 1948 году в той же газете Cumhuriyet, с февраля по июнь) мотив «Махур Бесте», мелодия из репертуара классической османской музыки, олицетворяющая великую культуру исчезнувшей империи, также является лейтмотивом всех событий.

В третьем романе «Все, что за сценой», написанном в 1955 году, а опубликованном в 1973-м, уже после смерти Танпынара, эта мелодия тоже как бы звучит за кадром, сопровождая героев в их повседневной жизни в период становления Турецкой Республики, превращаясь в символ ушедшей эпохи. Хронологически роман затрагивает время национально-освободительного движения в Анатолии, повествуя о жизни людей из различных слоев общества: как стамбульской интеллигенции, так и простых людей.

Для турецкой литературы второй половины XX века не типична столь тесная связь с музыкой, хотя именно в этих трех романах, и особенно в романе «Покой», среди перечисляемых автором символов ушедшей эпохи традиционная османская музыка фигурирует едва ли не на первом месте, конкурируя здесь с османской поэзией, а еще со столицей ушедшей империи — великим Стамбулом, каждая улица которого в романе представлена как памятник того или иного исторического события.

Говоря о реверансах в сторону османской традиционной музыки, как в трилогии в целом (трилогию исследователи иногда условно именуют «Махур Бесте» — «Мелодия лада Махур»), так и в романе «Покой» в частности, можно было бы усмотреть отсылки к профессиональной музыкальной традиции, реализуемой в мистических радениях и в устной музыкальной практике.

Для начала хотелось бы сказать несколько слов о классической музыкальной традиции Востока, так как, обращаясь к биографии Танпынара, мы узнаем, что приблизительно в 1933 году близкий друг и коллега писателя по творческому цеху, ценитель классической османской музыки[1], поэт Яхья Кемаль (Бейатлы) (1884–1958) впервые отвел Ахмеда Хамди в архив Стамбульской консерватории. Там, по воспоминаниям писателя, они несколько раз слушали на пластинке мелодию «Нева-кяр», созданную великим османским композитором XVII–XVIII веков Итри, ставшую одним из главных произведений репертуара старинной османской музыки[2]. («Нева» — букв. «гармония», «счастье» — так называется один из звуков, употребляемых в дастгахе «Махур», а «кяр» (перс. «делание», «работа») — один из распространенных жанров макамной традиции; музыковедческие термины, связанные с пониманием авторского замысла, будут рассмотрены ниже.)

Именно с этого времени начинаются регулярные посещения Танпынаром консерваторского архива и любовь к классической османской музыке, нашедшая отражение в большинстве его поэтических и прозаических произведений, а также в некоторых его научных статьях. Можно даже сказать, что музыкой он занимался почти профессионально. Известно, что, выступая на радио в передаче, посвященной творчеству Яхьи Кемаля и турецкой классической музыке, Танпынар даже обозначил три программных сочинения, которые, по его мнению, определили всю историю развития османской музыки[3]: среди них было названо и «Нева-кяр» великого османского композитора Бухуризаде Мустафы Итри (1640–1712).

Прежде чем анализировать связи турецкой художественной литературы и музыки, следует прояснить некоторые детали, связанные с ближневосточной традиционной музыкальной системой — с искусством «макамов». Данный термин обозначает особую музыкальную практику профессиональной музыки устной традиции (передаваемой от учителя-мастера ученику), существующей в культуре народов Ближнего и Среднего Востока. Датировка данной традиции носит дискуссионный характер. Ряд исследователей полагают, что эта традиция зародилась одновременно в разных регионах Ближнего Востока еще в ахеменидское время, затем продолжила существование вплоть до эпохи Сасанидов и проникла в исламскую культуру приблизительно в VII веке, во время арабского завоевания Ирана. Другие исследователи относят зарождение искусства макамов к X–XII векам — периоду, крайне важному для всех сфер искусства Арабского халифата. Поскольку именно в это время власть халифа ослабевает и государство распадается на ряд независимых областей, контакты соседствующих народов возрастают и приводят к бурному развитию ремесел и экономики и, как следствие, к перевороту в общественном сознании, нашедшему отражение в философской мысли, искусстве, литературе. Исследователи, склоняющиеся именно к столь поздней датировке возникновения «макамной» традиции, апеллируют к факту, что именно к этому времени относятся первые упоминания о макамах в музыке в произведениях художественной литературы — например, в поэме «Хосров и Ширин» Низами (XII век), в трактате «Китаб аль-адвар» Сафи ад-дина Урмави (XIII век)[4].

Музыкальное искусство на Ближнем Востоке нашло выражение в ряде форм, название которых варьируется в зависимости от региона: персидский дастгах, арабский макам, азербайджанский мугам и другие. Осмысление творческих процессов в данной традиции опирается на два важнейших принципа: соблюдение канона и импровизацию[5]. Несмотря на обширную традицию теоретических описаний макама, нотированные записи старинных макамов довольно редки. Теории турецкого макама и попытки нотирования его (в европейской системе пятилинейной тактовой нотации) возникли довольно поздно, в XIX веке. Аналогичные теории и попытки нотации азербайджанского мугама были предприняты в XX веке. Музыкальная нотация макама до сих пор не унифицирована.

Главным элементом, репрезентирующим исполняющуюся мелодию, как раз и является макам, который с большой натяжкой можно сопоставить с европейским ладом. Тонально-пространственные параметры структуры музыкального произведения, связываемые главным образом с макамом, определяют его экспрессию, выступают в качестве его основной темы[6].

Знатокам ближневосточной музыки свойственно весьма образно описывать в своих трудах те или иные термины. Например, музыковед XIX века из Азербайджана Навваб Карабаги (из Шуши), основываясь на трудах того же Урмави и Мараги, в своей брошюре «Визухиль Аргам» («Объяснение музыкальных терминов») сравнивает музыкальную культуру народов Ближнего Востока с двенадцатиколонным сооружением, с высоты которого открывается вид на все четыре стороны света: от Андалусии до Китая и от Тропической Африки до Кавказа[7].

Обращение к исполнительской форме «дастгах» в рамках макамной традиции (этимологию слова «дастгах» возводят к позиции (gāh) руки (dast) на грифе струнного инструмента) вызвано тем, что данная форма позволяет сочетать звуковой материал инструментальных макамов-соло с поэтическими произведениями, что позволило исполнителям выйти за рамки музыкального искусства и обратиться к классической литературе. Таким образом, можно утверждать, что дастгах (наиболее полная композиционная версия макама, вокально-музыкальное произведение) является как бы отражением всего эстетического опыта народов мусульманского Востока[8].

Обозначение дастгаха традиционно дается по ладу, которым начинается и заканчивается музыкальная композиция, так что термин «дастгах» может относиться и к модальному ладу, и к целостной композиции на основе данного лада (хотя соотношение европейского термина «лад» и «дастгах» является не совсем точным). Часто каждой из исполняемых в дастгахе газелей соответствует одна область ладового звучания (макам), а вместе со сменой текста газели происходит смена макама[9].

Считается, что существует семь основных простых дастгахов и еще пять — производных от них (правда, в османской музыке всего около 490 макамов, которые делятся на три группы: простые, транспонированные и комбинированные). Среди основных дастгахов находится и «Махур». Происхождение этого невероятно популярного и по сей день на Ближнем Востоке дастгаха (его вариант «Махур-хинди» распространен в Азербайджане, а «Хесар-е Махур», с совсем другим звукорядом, — в Иране) связывают с городом Махур. Таких города два — в Иране (в провинции Хузестан) и Индии (в штате Махараштра), но именно иранский город чаще всего упоминается в различных традиционных музыкальных трактатах.

Почему же именно Махур («Dastgah-e Mahur»), был выбран Танпынаром в качестве основного лейтмотива трилогии?

Относительно дастгаха «Махур» написано немного, но удалось установить следующее: звукоряд лада «Махур» близок европейской мажорной гамме (и распространенному у всех исламизированных народов, в том числе у турок, ладу «Раст», букв. «правильный»). Кроме того, интервальная структура «Махура», единственного из всех дастгахов (как правило, имеющих отличную, как уже говорилось, от европейской системы нотацию), соответствует интервальной структуре основных ладов в западной классической музыке[10]. И хотя всего дастгахов, как уже было сказано, двенадцать (либо семь при более строгом подходе), больше ни один из них таких свойств не имеет. Структура этого дастгаха такова, что при том, что он сохраняет все отличительные черты, свойственные остальным дастгахам (финалисы, интервальная структура, модальная структура), он являет и некоторые черты, свойственные европейской музыке, являясь, таким образом, своеобразным музыкальным «мостом» между восточной музыкальной традицией и западной, между Востоком и Западом. Видимо, поэтому «Мелодия лада Махур» («Махур Бесте»), написанная одним из самых известных авторов Османской империи XVIII века, блистательным композитором «эпохи тюльпанов» Эйюби Абу-Бекиром Агой, была своего рода революцией в традиционной османской музыке.

В романе «Покой» Танпынар демонстрирует глубокую связь между музыкой, внутренним миром человека и цивилизацией.

У А. Х. Танпынара есть стихотворение «Я не во времени» («Ne içindeyim zamanın», 1933), которое считается знаковым в его творчестве. В этом стихотворении автор грустит о том, что поток времени невозможно разделить на фрагменты. Оно начинается знаменитым двустишием, ставшим едва ли не главным в творчестве турецкого классика:

Ne içindeyim zamanın // Ne de büsbütün dışında

Я не во времени, // и не во вневременьи…

Хронологически это стихотворение появилось раньше крупных прозаических произведений Танпынара, и считается, что именно оно выразило, так сказать, временную эстетику А. Х. Танпынара. Взгляды, временные схемы и символы, определенные этой эстетикой, появляются во всех его произведениях: и в его немногочисленных стихах, и в рассказах, и в романах. Например, один из главных героев романа «Махур Бесте» Бехчет-бей имеет свойство как бы носить за собой повсюду свое время, жить в собственном личном времени. Это происходит не только потому, что герой проводит много времени во сне, а потому, что он ощущает себя как бы между двумя эпохами. В связи с этим автор награждает его эпитетом «mahmur», который переводится как «опьяненный, сонный, мечтательный» и который неспроста созвучен со словом «махур». Похожие эксперименты со временем можно встретить и в романе «Покой», и в романе «Те, что за сценой», и в не входящем в трилогию романе «Институт настройки часов» (1954).

Еще один мотив творчества Танпынара, характерный для данной трилогии, выявился в его раннем рассказе «Адам и Ева», в котором говорится, что Адам и Ева были навечно разлучены после грехопадения и искали друг друга всю жизнь на Земле. Согласно исламской традиции Адам — первый великий пророк.

А у Танпынара в рассказе «Адам и Ева» показано, как первые люди впервые стали заложниками рока, судьбы, предопределения — кадр, столь важного для исламского миропонимания. Тема злого рока, фатума, с которым невозможно ни бороться, ни примириться, получила отражение и в указанной трилогии. Героиня романа «Те, что за сценой» произносит такие слова: Вы любите так, чтобы можно было плакать издали… — выражая тем самым протест против невозможности воссоединения, нежелание смириться с судьбой. Эта тоска по потерянной любви, расставание, бесконечный поиск любви, поиск себя, тоска о былом, о котором невозможно забыть, определяют непрерывный процесс, в котором участвуют все без исключения герои трилогии — и, по ощущениям автора, одновременно все жители, все «потомки» погибшей Османской империи. Герой романа «Покой» также разыскивает по всему Стамбулу покинувшую его возлюбленную Нуран, не желая смириться с ее уходом, но гуляя по улицам, где они бродили вместе, он вспоминает не только свою любимую, не только прошедшие минуты счастья, но и безвозвратно канувшие в прошлое великие исторические события, связанные с этими улицами. Кстати, поиск пропавшей возлюбленной является важным для турецкой литературы сюжетом, воплощение которого мы находим и в романах Назыма Хикмета, и в романах Сабахаттина Али, и, конечно же, в романах «наследника» А. Х. Танпынара в турецкой литературе — Орхана Памука.

В рассматриваемой нами трилогии есть еще и другие мотивы, объединяющие эти три романа, хотя обычно их издают и читают по отдельности. Здесь мы намеренно не упомянули об образе исчезающего, полускрытого завесой времени Стамбула, об образе исчезнувшей великой культуры или культур — это темы отдельного очерка, отдельного размышления о творчестве А. Х. Танпынара.

Ощущение целостности трилогии происходит именно благодаря музыке. Роман «Махур Бесте» в чем-то даже напоминает оркестр, который исполняет свою мелодию силами экспериментирующего со временем, терзаемого внутренними голосами главного героя, Бехчет-бея. Несмотря на близость сюжетов и родство персонажей, несмотря на соседство рассматриваемых эпох, именно классическая османская музыка, именуемая не турецким, а греческим, заимствованным османами, словом musiki, является главным мотивом, основой этой трилогии.

Создавая на протяжении многих лет русский текст романа «Покой», я слышала эту мелодию. Мне стоило больших усилий воплотить ее в слова и хотелось бы надеяться, что ее услышите и вы, читатели.

Мне хотелось бы выразить благодарность всем, кто на протяжении этого длинного отрезка времени верил в успех моей работы: прежде всего, московскому издательству Ad Marginem, лично Михаилу Котомину и Александру Иванову, которые с поистине суфийским терпением ждали много лет от меня перевод; турецкому литературному агентству Kalem, его директору и основательнице Нермин Моллаоглу, Министерству культуры и туризма Республики Турция и проекту TEDA.

Благодарю моих коллег по кафедре тюркской филологии Санкт-Петербургского государственного университета за обсуждения романа на научных заседаниях, а также благодарю московских тюркологов: Светлану Николаевну Утургаури — за бесценные литературные и творческие советы, Ильшата Саетова — за помощь в передаче тонкостей арабо-персидской средневековой поэзии, а Юрия Аверьянова — за увлекательную совместную научную и поистине аскетическую, суфийскую работу над редактурой романа.

Благодарю некоторых моих — теперь уже бывших — студентов, особенно Эльмиру Черемисову, помогавшую мне вслушиваться в музыку текста и потратившую на это многие свободные часы.

Благодарю моего супруга Александра, который помог мне не растерять веру в себя и довести этот труд до конца.

Аполлинария Аврутина

август 2007 — август 2017

Санкт-Петербург — Москва

Предисловие редактора перевода

Перевод классического романа Ахмеда Хамди Танпынара «Покой», который предлагается вниманию российского читателя в мастерском исполнении Аполлинарии Аврутиной, безусловно, должен открыть перед нами новые горизонты в познании прекрасного и своеобразного феномена турецкой (и лежащей в ее фундаменте османской) культуры. Среди многих эстетических даров, которые преподносит этот роман, хотелось бы особо остановиться на суфийском мировоззрении, которым пронизаны его строки и которое было так близко его автору. Без расшифровки некоторых суфийских тем, образов и посылов, коими Танпынар столь щедро насытил ткань своего повествования, многое в его тексте останется непроясненным или малопонятным для человека, воспитанного в европейской культуре. Поэтому мы сочли своим долгом хотя бы частично «снять завесу» с некоторых загадочных на первый взгляд моментов, мест и личностей, каждое упоминание о которых в общей картине романа является символичным.

Действие романа «Покой» разворачивается в Стамбуле тридцатых годов прошлого века. Но сквозь модернистский лоск, лежащий на поверхности, постоянно проглядывает иной Стамбул — столица Османской империи (когда город официально назывался Константинией), а иногда и еще более древний и совсем уже ставший мифическим византийский Константинополь (Царьград). Герои, живущие и действующие в период Турецкой Республики, постоянно оказываются в том полумифическом пространстве, на грани различных времен и эпох.

Это образное перемещение в истории становится заметным уже в первой части романа «Покой», когда один из главных его героев — Мюмтаз, с которым, по-видимому, во многом отождествляет себя сам писатель, — в своих воспоминаниях детства на минуту словно бы становится двойником Христа. Его пребывание вместе с матерью, ради сына преодолевшей все горести, связанные с убийством мужа, в одиноком караван-сарае, ночью, посреди голой степи сразу вызывает ассоциации с евангельскими сценами Рождества: «Перед воротами караван-сарая на ночь поставили телегу и несколько вьючных животных — верблюдов и ослов, которые не вместились в хлев. Животные дремали, и когда кто-то из них, впритирку стоявших друг к другу, вздрагивал, остальные тоже приходили в движение, так что звон их колокольчиков и окрики стерегших их пастухов нарушали безмолвие обнявшей их тусклую коптилку степной ночи…» И в дальнейшем пути по жизни Мюмтаза сопровождают то библейские, то древнегреческие, то порожденные собственно исламским мистицизмом символические сцены и видения.

Так, девушка, проведшая ночь рядом с маленьким Мюмтазом во время того же панического бегства его вместе с матерью от врагов и обвивавшая его во время сна своими густыми косами, явно наводит на мысль о Марии Магдалине, столь же страстно отиравшей своими длинными волосами ноги Спасителя (Евангелие от Иоанна, 12: 3–8). Девушка эта в романе «Покой» остается безымянной, как и плачущая грешница в Евангелии от Луки, ставшая прообразом Магдалины: «…и, ставши позади у ног Его и плача, начала обливать ноги его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги его, и мазала миром» (7: 38). Но эти образы носят у А. Х. Танпынара мимолетный характер, как детские воспоминания его героя, мало связанные одно с другим, однако запавшие ему глубоко в сердце и определившие особенности его психики на долгие годы вперед.

Следующее яркое детское переживание Мюмтаза относится уже к южному побережью Малой Азии, к Анталье, и воскрешает архетип платоновской пещеры (Платон. Государство. Книга 7), на стене которой колеблются тени всех существующих в природе и в нашем мире вещей. Эта пещера одновременно является и мрачной бездной, и колыбелью всего сущего, и воплощением таинственного запредельного, потустороннего мира: «Когда волна набегала и накрывала вход в пещеру, все вокруг озарялось ярко-зеленым сиянием. А затем вода отступала со странным гулом, будто бы шедшим из-под земли, и все вокруг начинало сверкать бликами, которые посылало озаренное солнцем море. В тот день Мюмтаз, в коротких штанишках, подперев обеими руками подбородок, много часов просидел на камне, молча наблюдая эту игру света и теней».

«Эллинистическое», полуязыческое восприятие действительности проскальзывает в фантазиях главного героя романа не только в детском возрасте; оно не покидает его и в дальнейшем. Ключевую роль в этом восприятии играют, как и в фантазии древних эллинов, «всепобеждающее» Солнце и мощная, всесильная морская стихия. Солнце сопровождает Мюмтаза (само имя героя в переводе с арабского означает «Превосходный», «Отличающийся от других», «Наилучший») в его самых первых странствиях по Анатолийской земле и относится к нему благосклонно, по-отечески ласково:

«Верь мне, так, будто я — источник любого чуда, — говорило Солнце, — ведь все зависит только от меня; я могу и саму землю в золото обратить. Могу взять мертвых за волосы, встряхнуть и пробудить ото сна. Мысли могу расплавить, словно мед, и уподобить их моему драгоценному естеству. Я — владыка жизни. Там, где я нахожусь, отчаяния и тоски быть не может. Я — веселие вина и сладость меда».

Солнце, царящее над миром; пугающие мальчика огромные, оживающие в лучах светила скалы; зеленые, полные чудных тварей, морские глубины недолго держат героя в своем плену. На смену поклонению силам природы в его душе приходит очарование человеческой культурой, в первую очередь цивилизацией Османов, но также и западноевропейской классикой, и даже модными модернистскими течениями в живописи, музыке и литературе. Не пересказывая сюжетной линии романа «Покой», чтобы не лишать читателя блаженного удовольствия самому проследить все превратности судьбы основных его героев, отметим лишь наиболее значимые символы «восхождения» Мюмтаза в Новый Рим, Константинополь, Стамбул, ставший для него городом его судьбы. Проводником Мюмтаза становится его высокообразованный старший родственник Ихсан, мыслящий и рассуждающий на языке французских просветителей XVIII века. Ихсан (имя которого по-арабски означает «добродетель», «искреннее служение») воплощает собой умного человека, наделенного всевозможными знаниями, но холодно-рационального и чуждого жизни души. Между тем в душу самого Мюмтаза все сильнее проникает османская музыка, причем именно музыка, созданная членами суфийских братств — духовных объединений мусульманских мистиков. Музыка, несущая с собой в одно и то же время и дыхание жизни, и ужас смерти. Эта музыка неразрывно соединена с образом прекрасной возлюбленной Мюмтаза — Нуран («Светоносная»).

Нуран сама происходит из семейства потомственных членов суфийского братства (ордена) мевлеви, основанного великим Руми; ее предки и были творцами или, точнее, передатчиками той мистической традиции, которая породила бесподобные музыкальные шедевры, так сильно повлиявшие на жизнь героев романа «Покой». «Наследственный» характер переживаний и взаимоотношений Мюмтаза, Нуран и других персонажей очень важен для понимания того, что с ними уже произошло, или того, что случится в дальнейшем. Эти отношения строятся по суфийскому канону преклонения перед идеальной Возлюбленной (Возлюбленным), сопряженному с сильнейшими чувственными переживаниями, сменяющими друг друга почти без всякого перехода — от безумной радости до бесконечных страданий: «Он горел так, будто внутри него пылала сама реальность, скопившись в большом, драгоценном камне с глубинным светом. Такое сияние могло породить само величие, познание, достигшее максимальной ясности, или же красота, научившаяся убивать в себе все человеческое, дабы избавиться от слабостей».

Возлюбленная предстает герою в бесчисленных обликах, непохожих один на другой, она столь же изменчива и несводима к обычной женщине, как индийское божество с тысячью лиц, и бесконечна, как сама Вселенная: «Лица, которые одно за другим представляли ревность, любовь, раскаяние, чувство безнадежного поклонения, восстававшие из глубин его памяти внезапно, как яростный ураган, не оставляли ему ни малейшего места, чтобы приблизиться или хотя бы перевести дыхание; эти лица, заточив молодого человека в мире, который сами и породили, изнурили его; можно сказать, эти лица сами стали его постоянно меняющимися мирами». Мюмтаз замечает сходство своей любимой с прекрасными юными виночерпиями на старинных миниатюрах; он облачает ее в пышные османские наряды; она просто ослепительна в своей природной красоте, отраженной солнечными лучами и блеском морской воды (заметим в скобках, как богиня любви Афродита, вышедшая из морской пены). В лучах любви и сам Стамбул вместе с проливом Босфор и окрестными холмами предстает глазам влюбленного (и автора) будто золотой фон изысканных средневековых миниатюр школы Герата. В страсти Мюмтаза и Нуран на первый план выходит нечто скорее языческое, эллинское, чем собственно суфийское (хотя оба они охотно разговаривают на близкие к суфизму темы), — обожествление конкретного человека и саморастворение в нем: «Впоследствии Мюмтаз часто вспоминал, что происходило после того, как он впервые увидел ее обнаженной в полутемной комнате с плотно закрытыми ставнями. Казалось, все сияние звезд, весь свет бриллиантов сквозили там. То было мгновение ликования света, его хвалебная ода и молитва, когда все вдруг стало ослепительным и зарделось, когда часть его, Мюмтаза, души пылала, сгорала, но вновь тысячи раз восставала из пепла».

С другой стороны, худой, бледный, с просвечивающими костями черепа, антагонист главного героя Суат (имя его переводится как «счастье») своим обликом и манерами явно напоминает Князя тьмы. Хотя об этом нигде прямо не сказано, но ряд намеков, сделанных автором, позволяет предположить в этом антигерое дьявольское начало. В то же время безмятежная улыбка, не сходящая с его губ, заставляет вспомнить об аналогичной «архаической улыбке», которую древние греки придавали лицам своих юных богов: без намека на сочувствие и сожаление. Эта улыбка сохраняется у него и после физической смерти. Суфизм представляется в романе и как мистическая связь с душами усопших предков. Избавиться от этой связи означает лишить себя самих прошлого со всеми накопленными им богатствами духа.

Суфизм и великие предки оживают для героев романа прежде всего в мелодиях традиционной музыки и в вызванных ими глубоких, таинственных чувствах: «Мюмтаз считал, что с любовью Нуран ему досталась целая культурная традиция; что в постоянных узорчатых переливах „Нева-кяра“, в тягостных мелодиях-бесте и радениях, созданных Хафизом Постом в ладе „Раст“, в мощных ураганах Деде, шум которых никогда не стихал в жизни Нуран, проявлялись разные ее лица — словно разные представления о Боге; и когда он так рассуждал, ему начинало казаться, будто он становится ближе к истинным творцам своей земли и своей цивилизации, а бренное существование Нуран на самом деле являет собой чудо нового рождения».

Эти мелодии воплощаются и в дивных строениях османской архитектуры, сохранившихся в укромных уголках старого Стамбула и Ускюдара. Но попытки героев представить себе «вживую» личность творца традиционной культуры, скажем, в лице жившего в XVIII веке поэта-суфия Шейха Галипа, воссоздать биографию которого мечтает Мюмтаз, обречены на неудачу, так как эти гении полностью растворились в своих созданиях. Об этом как раз наиболее емко говорит единственный в романе «живой» носитель суфийской традиции — флейтист Эмин Деде: «Эмин Деде был человеком, личность которого была скрыта его физической сутью и его культурой. Напрасно было искать в этом великом музыканте хоть какую-то искусственность поведения, хоть какое-то свидетельство внутренних бурь, которые могли бы обнаружить его личность. Он был очень похож на камень, на гальку, все края, все шероховатости которого были стерты и многократно омыты многочисленными волнами времени, ударявшимися о тот же берег; он казался одним из тех круглых и твердых камней, которые мы видим тысячами, когда гуляем по песчаному пляжу! Он даже не показывал вида, что сберегал в себе последние лучи мира, скрывшегося от нас, хранителем богатств которого он был. В своем смирении он был другом, равным для всех, не замечая в нашей жизни различий, не замечая даже тех многочисленных потерь в ней, которые превращали и его самого, и его искусство в прекрасную руину на заходе солнца».

Именно Эмин Деде с помощью своего искусства заставляет героев романа на какое-то время ощутить, что значит жить в настоящее мгновение, позабыв и о прошлом, и о будущем, и обо всех личных страстях и невзгодах. Они переживают духовное очищение, катарсис, участвуя в его исполнении или просто внимая ему: «А ней продолжал петь. Ней стал загадкой созидательного и разрушительного творения. Все, вся Вселенная, менялась в ритме его поэзии, формируясь из бесформенности; и с того самого момента, в котором она стала материей, она созерцала, безропотно покоряясь Творцу, все манипуляции с ее сутью. Там пенится огромный океан, тут становится пеплом огромный лес, звезды целуются друг с другом. Руки Мюмтаза стекали с коленей вниз, словно были из меда».

Путь, который предстоит проделать читателю романа, тернист и загадочен, как и сама жизнь…

Юрий Аверьянов

Посвящаю этот роман проф. Тарыку Темелю.

А. Х. Т.

Часть первая

ИХСАН

I

Мюмтаз толком ни разу не выходил на улицу с тех пор, как заболел Ихсан, его двоюродный брат, который был ему как брат старший. Не считая походов за врачом и в аптеку, чтобы отнести рецепт или получить лекарство, и к соседу — позвонить, почти всю неделю провел он либо у изголовья больного, либо у себя в комнате, за чтением и размышлениями, либо с детьми Ихсана. Ихсан несколько дней жаловался на жар, слабость, боли в спине, а затем внезапно объявил, что его болезнь — серьезная: воспаление легких, и установил в доме царство страхов, тревоги, слез, не смолкавших или читавшихся в глазах благопожеланий, в общем — атмосферу настоящего бедствия.

Все ложились спать с тревогой за больного Ихсана и вставали с ней.

В то утро Мюмтаз вновь проснулся с грустными мыслями, да и сам сон был полон страхов из-за свиста паровозных гудков. Приближалось к девяти. Какое-то время он сидел на краю постели задумавшись. Сегодня надо сделать кучу дел. Врач сказал, что придет в десять, но Мюмтазу дожидаться его прихода было не надо. Прежде всего, надо было пойти поискать сиделку. Ни Маджиде, ни тетя Мюмтаза — мать Ихсана — не отходили от изголовья больного, отчего дети очень страдали.

Старая домработница еще кое-как справлялась с Ахмедом. Но для Сабихи требовался кто-то посообразительнее. Прежде всего, такой человек, который мог бы с ней разговаривать. Подумав о своей маленькой племяннице, Мюмтаз про себя рассмеялся. С тех пор как он вновь поселился дома, его симпатия к родственнице выросла. «Неужели любовь — дело привычки? Неужели мы любим только тех, кто всегда рядом?» — спрашивал он себя.

Стараясь отвлечься, он опять подумал о сиделке. Маджиде сама была не очень здорова. Он даже удивлялся, как это она выдерживает такую нагрузку. Еще немного горя, еще чуть усталости — и она превратится в тень. Да, нужно найти сиделку. А после обеда встретиться с наказанием для их семьи под названием «арендатор».

Одеваясь, он несколько раз пробормотал слова старой песенки: «Вот тростинка, что зовется человеком… — проведя в одиночестве почти все детство, Мюмтаз любил разговаривать сам с собой, — А жизнью зовется нечто другое…» Затем мысли его опять обратились к маленькой Сабихе. Ему было неприятно думать, что он любит племянницу только потому, что теперь снова живет дома. Нет, он был привязан к ней с того дня, как она родилась. Он был даже благодарен ей за то, что едва ли еще какой-нибудь ребенок смог бы, как она, в столь короткое время принести в дом столько утешения и радости.

Сиделку Мюмтаз искал уже три дня. Он раздобыл кучу адресов, сделал множество телефонных звонков. Но в нашей стране, когда что-то ищешь, вряд ли найдешь. Восток — такое место, где надо сидеть и ждать. Проявишь немного терпения — и вот оно само уже здесь, у твоих ног. Например, через полгода после того, как Ихсан поправится, ему обязательно позвонят несколько сиделок. Но когда нужно… Так обстояли дела с сиделкой. А что касается арендатора…

С арендатором лавки матери Ихсана была другая проблема. Съемщику лавка не нравилась с первого дня, как он ее снял. Но он терпел, терпел уже двенадцать лет, и съезжать не собирался. Последние две недели бедняга почему-то посылал одну записку за другой с просьбой, чтобы кто-то из господ хозяев или сама хозяйка пришли к нему во что бы то ни стало.

В такое все домашние верили с трудом. Даже больной, страдавший от болей и жара, был поражен. Всем в доме было известно, что наипервейшим свойством съемщиков является способность не попадаться на глаза, если их никто не ищет, а если ищут, то появляться как можно позднее и с как можно большими сложностями.

Мюмтаз, которому уже много лет вменялось в обязанности продлевать с ним договор и взимать плату, знал, как трудно даже просто разглядеть его, когда стоишь перед ним в лавке.

Как только молодой человек входил в лавку, съемщик надевал как талисман или волшебное оружие темные очки и, становясь за этой стеклянной преградой почти невидимым, вещал из-за нее о застое на рынке, о жизненных трудностях, о тех, кто счастлив на государственной службе и имеет постоянный доход, и что сам он занялся торговлей, бросив в свое время службу, только из-за хадиса[11]: «Торговец — любимец Аллаха» — да, только из-за хадиса, лишь бы не поступать против воли пророка; затем внезапно съемщик всегда сердился на пришедшего, потом принимался горевать и, наконец, пытался неопределенно завершить разговор:

— Бей-эфенди[12], вы знаете, какое сейчас положение. Сейчас нам платить не очень удобно. Передайте мое глубокое почтение госпоже! Пусть изволят дать отсрочку еще на несколько дней. Они нам не хозяйка, а сущая благодетельница. Если будет воля Аллаха, через две недели сами пусть зайдут к нам — и мы польщены будем, и их будет чем порадовать.

Однако, когда молодой человек собирался выходить, торговец, будто испугавшись, что дал такое точное обещание, робко произносил вслед: «Правда, решится ли все за две недели, я не знаю» — и, так как не мог произнести желаемое: «Если можно, вообще не приходите, пусть никто из вас никогда не приходит! Будто не хватает того, что я в этом развалившемся доме, в этой позорной клетке! Так я еще и денег вам должен!» — то просил: «Пусть лучше хозяйка пожалуют к началу будущего месяца, или даже ближе к его середине», — в общем, делал все, чтобы отложить встречу на возможно большее время.

И вот теперь человек, которому не нравилось, когда его ищут и навещают, слал одно письмо за другим, справлялся о здоровье хозяев и просил, чтобы сама ханым-эфенди либо, по меньшей мере, кто-нибудь из бей-эфенди непременно пожаловал бы навестить его. Он писал, что собирается поговорить о заброшенной части старого дома, что за лавкой, и о двух комнатах над ней, а еще напоминал о просроченном договоре.

Все семейство справедливо изумилось.

Вот Мюмтазу и предстояло в тот день отправиться после обеда в лавку, куда он нехотя ходил каждый месяц, так как попросту стеснялся, зная наизусть ответ, который его ждет. Но дело на сей раз обстояло по-другому. Когда накануне вечером тетя попросила его наведаться туда, Ихсан уже не мог, как всегда, махнуть брату за спиной матери: «Не утруждай себя понапрасну, ты же знаешь, что тебе скажут, так что пройдись себе и возвращайся!» Теперь Ихсан был прикован к кровати; грудь его тяжко вздымалась.

Мюмтаз был согласен с Ихсаном: проверять то, что и так уже известно, — напрасное занятие. Но ему не хотелось обижать тетку, которая никак не могла выкинуть арендаторов из головы. Дом с лавкой достался ей в наследство от отца. А история с арендой давно стала объектом для многочисленных анекдотов в жизни этих людей, душевно живущих вместе в этом доме, как казалось Мюмтазу — на Острове Ихсан-бея.

Всякий раз когда он возвращался домой и сообщал пожилой даме полученный ответ, первые минуты она страшно гневалась.

— Чтоб ему пусто было, чтоб у него голова отлетела, чертово отродье… идиот! — ругалась она.

Постепенно гнев переходил в сочувствие и жалость. Тетка сокрушалась, какой торговец бедный и несчастный:

— Ведь он же больной, — вспоминала она и окончательно расстраивалась.

— Может, он и в самом деле ничего не зарабатывает, — переживала она.

Затем вновь принималась искать выход:

— От огромного дома только и осталась эта лавка, давно надо было продать ее и освободиться.

Далее следовали слова, которые показывали, каким источником огорчений в ее жизни была эта лавка, арендная плата за которую никогда не приходила вовремя. И в один из последующих дней тетка решала сама, по обычаю, нанести визит злополучному торговцу. Так как дочь покойного Селим-паши, как порядочная женщина, не могла выйти на улицу, никем не сопровождаемая, посылали за бывшей служанкой Арифе-ханым из Ускюдара[13]. Арифе-ханым приходила, и после они три или четыре дня подряд решали: «Уж завтра непременно пойдем посмотреть на этого типа». Если дело и доходило до выступления в поход, то он быстро оканчивался визитом к соседям или заходом на Капалы-чарши — Крытый рынок, — и, хотя в это время мимолетное желание увидеть негодника у них и возникало, обе возвращались домой на машине, загруженной кучей покупок.

Однако если тетушка добиралась до лавки, поход ее бывал не напрасен: часть денег с торговца она в любом случае получала. Мюмтаз и Ихсан поражались ее умению. Между тем удивляться тут было нечему.

Мать Ихсана любила Арифе-ханым, но болтовню ее терпеть не могла. По мере того как пребывание Арифе-ханым в доме затягивалось, ее раздражение, знакомое им с детства, росло. Наконец, когда она готова была взорваться, вызывали автомобиль, они отправлялись с Арифе-ханым, которая не знала, куда они едут, в город и сначала высаживали старую служанку на пристани, с которой ходил пароход в Ускюдар, а после этого тетка ехала прямо в лавку.

— До свидания, Арифе, дорогая… Можно я тебя еще позову? — всякий раз говорила она Арифе-ханым на прощание.

Прибывшую в лавку в таком состоянии духа домовладелицу выпроводить было сложно. Бедняга уже имел печальный опыт. Несколько раз он пытался попробовать старый способ: жаловаться на то, что у него болит живот и прочее. В первый раз тетушка Сабире-ханым посоветовала ему выпить мяты, а во второй раз назвала более сложное лекарство; но когда услышала жалобы на болезнь и на третий раз, то спросила:

— Ты пил лекарства, о которых я тебе говорила?

Бедолага сказал, что нет, и в ответ на это она заявила:

— Тогда чтоб я о твоих болезнях больше не слышала, понятно?

И в тот третий визит торговец понял, что не сможет выпроводить эту старуху, которую одновременно терзают и ярость, и угрызения совести. Поэтому теперь, когда она приходила, он угощал ее кофе, за столом говорил о том, что из счета надо бы кое-что исключить, а как только кофе бывал допит, вручал ей конверт и выпроваживал. После этого пожилая дама садилась на такси и отправлялась по магазинам, где покупала всем достойные подарки, и возвращалась домой, лишь когда спускала все полученные деньги до последнего куруша[14]. Ихсан с Мюмтазом считали лавку с арендатором, получение платы за нее и Арифе-ханым, которая также была органической частью процесса, единственным развлечением старухи, единственной роскошью, которую она могла себе позволить, и важной проблемой, занимавшей ее свободное время, и потому к этим походам относились положительно.

Кто бы что ни делал на Острове Ихсан-бея, все принималось снисходительно, а каждая невероятная фантазия, каждое проявление любопытства воспринималось не со смехом, а с улыбкой. Таково было желание владельца Острова; он верил, что так все будут счастливы. Этот дом счастья он строил по камушку много лет. Но сейчас судьба вновь испытывала его, потому что болезнь оказалась тяжелой. Мюмтаз вспомнил, что Ихсан болел уже восьмой день. Говорили, что по четным дням болезнь проходит спокойнее.

Не отдохнувший из-за прерванного сна, Мюмтаз попытался взбодриться и спустился вниз. Племянница Сабиха сидела за столом с обиженным видом, обутая в его домашние туфли.

Мюмтаз не мог видеть, как этот шумный от природы ребенок сидит тихо, не издавая ни звука. Правда, Ахмед тоже был всегда спокоен. Но он был таким от рождения. Постоянно считал себя виноватым. Особенно с того дня, как узнал печальные обстоятельства своего появления на свет. Интересно, кто и когда ему рассказал? Этого никто не знал. Может, кто-то из соседей? С того дня Ахмед постоянно сидел в углу и сторонился домочадцев. Если кто-то хотел его приласкать, ему казалось, что его жалеют, и он принимался плакать. Такое случается. Иногда люди бывают осуждены от рождения, как и тростник иногда ломается сам по себе. Сабиха же была другой. Она была для этого дома сказкой. Всегда без умолку болтала, везде лазала, придумывала разные небылицы, распевала песни. Ее хохот и радостные крики часто звенели на Острове Ихсан-бея.

Уже три ночи она толком не спала и, сидя на широкой тахте в эркере отцовской комнаты, изображая сон, дежурила с другими домочадцами у постели больного.

Мюмтаз насколько мог весело посмотрел на девочку, на ее побледневшее лицо с ввалившимися глазами. Уже три дня она была без красной ленты на голове.

Три дня назад она пообещала Мюмтазу: «Я больше не буду завязывать себе ленту! Когда папа поправится, тогда и наряжусь». Она сказала это, как всегда, игриво, с обыкновенной своей улыбкой и жеманством, которыми пользовалась всегда, когда хотела показать взрослым, что понимает их и хочет с ними дружить. Однако, когда Мюмтаз попытался приласкать ее, заплакала. У Сабихи было два способа плакать. Первый способ — это обычный детский плач, плач тех, кого напрасно обидели и постоянно притесняют. От этого плача лицо ее делалось уродливым, голос неприятным, ее начинало трясти, короче говоря, как каждый эгоистичный ребенок, она превращалась в маленького демона-ифрита.

Была у нее и другая манера плакать — когда случалось настоящее горе, пусть даже небольшое, такое, какое было под силу осознать ее детской головке. Тогда плач бывал беззвучным и заканчивался внезапно. По крайней мере, на какое-то время слезы она сдерживала. Но затем лицо вновь искажалось от боли, губы начинали дрожать, и она пыталась спрятать от людей свои наполнившиеся слезами глаза. Плечи не напрягались, как в первом случае, а поникали. Так она плакала, когда ею пренебрегали, умаляли ее достоинство, или ей казалось, что она несправедливо наказана, и тогда ее детский мир, тот самый мир, в котором ей хотелось дружить со всеми, мир, весь украшенный перламутровыми цветами и ажурными кораллами, весь живой, — мир этот становился закрытым для посторонних. Мюмтазу в такие минуты казалось, что даже красная бархатная лента грустнеет на голове его маленькой племянницы.

Украшать себя лентой решила сама Сабиха. Тогда ей было всего два года и несколько месяцев. Однажды она увидела на полу ленту красного цвета, протянула ее матери и сказала: «Завяжи-ка мне ее на голове». И впоследствии всегда требовала, чтобы завязывали ленту. Вот уже два года, как лента перестала быть украшением, став неотъемлемой домашней принадлежностью Сабихи. Так как красная лента была единственным богатством Сабихи, она часто вручала ее, словно орден, который правитель жалует своим верным друзьям. Котята, куклы, любая понравившаяся ей вещь — особенно новая детская коляска — всё и вся, что сочтено было ею достойным любви, становились почетными обладателями этого знака отличия. Иногда случалось, что по ее воле орден отбирался обратно: однажды повариха отругала Сабиху за то, что та слишком расшалилась, и не только отругала, но и пожаловалась ее матери, и после того, как ссора утихла, а Сабиха хорошенько выплакалась, она вежливо попросила повариху вернуть ленту, которую ей подарила. Однако маленькая детская жизнь Сабихи давала ей право делать подарки и назначать наказания. Она ведь была единственным правителем в доме, по крайней мере, до болезни Ихсана. Даже Ахмед считал власть своей повелевавшей сердцами сестренки естественной. Дело в том, что Сабиха появилась на свет после потрясшего семью несчастья. Мать ее, Маджиде, считали сумасшедшей, до того, как она ее родила. Ее выздоровление и возвращение к нормальной жизни произошло с рождением Сабихи, хотя болезнь отступила не полностью. Иногда случались легкие приступы, и она вновь принималась бродить по дому, рассказывая себе под нос сказки голосом маленькой девочки или часами сидя у окна и ожидая возвращения старшей дочери Зейнеб — погибшего ребенка, о котором в доме никто никогда не говорил.

Случившееся и вправду было большим несчастьем. Ихсан и врачи делали все возможное, чтобы Маджиде ничего не узнала; но никому не удалось скрыть от женщины, которой вновь предстояло родить, беспокойство и печаль. Наконец, проболтались сиделки, и молодая женщина, встав с постели, добравшись почти ползком и увидев приготовленное к погребению тельце, упала рядом без чувств. А после уже никак не могла прийти в себя.

В тяжелой лихорадке пролежала она много дней и родила Ахмеда.

Все случилось восемь лет назад, одним июньским утром. Зейнеб пришла в больницу с бабушкой навестить мать, затем вспомнила, что забыла дома подарок для нее, и, не сказав никому ни слова, вышла на улицу, чтобы дождаться перед входом отца и сказать ему о подарке, и в этот момент, когда неизвестно какие мысли витали в ее рассеянной детской головке, ее и настигла смерть в виде внезапно появившейся машины.

Впоследствии Ихсан никак не мог простить себя за то, что уступил уговорам врачей, утверждавшим, что у жены появились плохие симптомы, и отправил ее рожать в больницу. Он оказался на месте трагедии ровно через две минуты после того, как все произошло, когда окровавленное тело было еще теплым, сам внес дочь в здание больницы на руках и сам впервые познал, что это такое, когда рушится последняя надежда.

Судьба так исхитрилась преподнести это несчастье, что винить было некого. Маджиде не просила привести в больницу дочь. Мать Ихсана два дня не поддавалась на просьбы и слезные уговоры девочки. Ихсан в тот день никак не мог поймать машину, чтобы успеть в больницу одновременно с ними, и приехал на трамвае. Хотя даже на подножке трамвая стоял, чтобы увидеть свободное такси. Поэтому в произошедшем винил себя каждый. Но больше всех винил себя малыш Ахмед, который считал себя причиной этого несчастья и так и жил с ним.

Мюмтаз застал Ахмеда у изголовья кровати отца, тот готов был убежать, сделай ему хоть малейший знак. Маджиде стояла перед кроватью и задумчиво крутила нитку, выбившуюся из ее вязаной кофты.

Ихсан, увидев Мюмтаза, обрадовался. Лицо его раскраснелось. Грудь медленно вздымалась и опускалась от тяжкого дыхания. В утреннем свете Ихсан казался еще более изможденным, чем был. Отросшая щетина придавала его лицу странное выражение. Он словно бы хотел сказать: «Скоро я перестану быть Ихсаном. Я стану чем-то другим или вообще исчезну. Я к этому готовлюсь».

Больной вопросительно посмотрел на вошедшего и сделал неопределенный знак рукой.

Мюмтаз склонился к его постели:

— Я еще не видел газет. Думаю, что сейчас нечего бояться…

Война должна была начаться со дня на день. Мюмтаз был в этом уверен. «Когда мир решает переменить платье, последствия неизбежны». Эти слова принадлежали Альберу Сорелю[15], и Ихсан часто повторял их, когда они с братом обсуждали политическую ситуацию последних лет. Последнее время Мюмтаз часто повторял их вместе с горькими пророческими словами одного поэта, которого Мюмтаз очень любил: «Конец Европы…» Но сейчас говорить с Ихсаном он ни о чем не мог. Ихсан болел.

Все происходящее Ихсан теперь обдумывал в постели. Его рука безвольно, беспомощно лежала на одеяле.

— Как прошла ночь?

Мягкий, мечтательный голос Маджиде напоминал дуновение свежего ветра на летнем лугу:

— Все время, как сейчас, Мюмтаз, все время, как сейчас…

— А ты поспала?

— Мы спали здесь вдвоем с Сабихой. Но мне не спалось.

Она с улыбкой указала на тахту. Эта тахта, на которой она провела в комнате больного последние пять ночей, должна была бы вызывать у нее ужас и даже отвращение, словно место казни. Но Маджиде, странно благодушному и щедрому сердцем созданию, подобные чувства были незнакомы. Улыбка составляла все ее существо, и, если она не улыбалась, ее было трудно узнать. «Слава Богу, те дни позади!» — подумалось Мюмтазу. Дни, когда Маджиде потеряла свою улыбку, теперь позади.

— Ты бы поспала немного…

— Сначала иди сам поспи, а я потом, когда ты вернешься… Паровозные гудки всю ночь спать не давали. Мобилизация, что ли, началась?

«Я был в Кастамону[16], когда узнал о трагедии из телеграммы. Немедленно приехал. Ребенок лежал сам по себе, Маджиде — сама по себе. Все занимались только Маджиде. Тетка тогда чуть с ума не сошла. Ихсан бродил словно тень. Никогда не забуду то лето. Что было бы сейчас с Маджиде, если бы у Ихсана не было такой веры в жизнь?»

Ихсан указал головой на Маджиде:

— Скажи…

Он запнулся, будто ему не хватило сил договорить. Потом взял себя в руки и с трудом выговорил:

— Скажи ей что-нибудь….

Господи, с каким же трудом он произносил слова! Человек, который говорил ярче, красивее всех знакомых, чьи лекции, беседы и шутки невозможно было забыть, произнес четыре простых слова с большим трудом. Но Мюмтаз все равно радовался. Старый плут — так Ихсан называл сам себя — и тут справился. Сумел высказаться. Мюмтаз, конечно же, найдет какой-нибудь способ поберечь Маджиде. Глаза Ихсана замерли на лице молодого человека.

Стоя на пороге, Мюмтаз смотрел на улицу, и ему казалось, будто он долгое время ее не видел. Напротив, на пороге мечети какой-то мальчишка возился с короткой веревкой, поглядывая на ветви инжирного дерева, свешивавшиеся через невысокий забор. Может быть, мальчишка думал о том, как вскоре предпримет штурм дерева, сулившего сладкие плоды. «Совсем как я двадцать лет назад… Мечеть тогда была другой… И квартал тоже…» Мюмтаз погрустнел.

Улица была залита светом. Он задумчиво смотрел на солнечные пятна. А потом опять на мальчишку, на ветви дерева и на возвышавшийся надо всем миром купол мечети, свинец с которого был давным-давно конфискован с той же легкостью, с какой стряхивают с руки рукавицу или счищают кожицу с плодов того же инжира. «Кареглазый Мехмед-эфенди, — вспомнился ему строитель мечети. — Я до сих пор так и не узнал, кем был этот человек». Усыпальница эфенди была в Эйюпе[17], и там же находилась еще одна построенная этим эфенди мечеть. Вот бы найти учредительную грамоту.

II

Мюмтаза ждало разочарование почти по всем имевшимся у него адресам. В первом доме сиделка по имени Фатьма никогда не проживала. Лишь дочь хозяев училась на каких-то курсах. Она-то и встретила Мюмтаза с улыбкой. «Я записалась на курсы медсестер, на случай, если будет война. Но пока я ничего не умею… — ее голос звучал серьезно. — Старший брат на фронте… Я — ради него…» По следующему адресу действительно когда-то проживала сиделка. Но три месяца назад она нашла постоянную работу в одной из больниц Анатолии и отбыла туда. Мюмтазу открыла ее мать и пообещала: «Если встречу кого-нибудь из ее подруг, передам…»

Мюмтаз с терпением опытного игрока, который не желает мешать ходу игры, снова и снова писал на бумажках свой адрес. Очередной дом был бедным и старым. «Что делают эти люди зимой? Как они здесь согреваются?» — недоумевал Мюмтаз, удаляясь. Такие вопросы были странными: стоял конец августа, и, несмотря на утренние часы, городские улицы обдавали людей жаром, как раскаленная печь, будто бы пережевывали, глотали каждого, а затем брались за следующего. Иногда в начале какой-нибудь улицы находилась тень, и ее прохладное дыхание ненадолго служило облегчением. «Ихсан, это лето я хочу провести в библиотеке! Мне непременно нужно закончить хотя бы первый том!» — сказал как-то Мюмтаз брату. Первый том его книги. Ему так и виделись сейчас старинные рукописи, покрытые изящными строками. Комментарии-хашийе, выписанные красным цветом, объемные заметки, обрывки фраз, напоминающие спор с самим собой… Кто знает, может быть, книге не суждено быть законченной. Он шел от улицы к улице, мучительно размышляя об этом, и в то же время перекидываясь словечками то с бакалейщиками, то с уличными разносчиками кофе на перекрестках. Из всех адресов лишь по одному он застал сиделку, но и та сказала:

— Вообще-то у меня есть работа. Я отпросилась только на эти дни, ради мужа, он болен. Отправлю его в больницу и вернусь на работу. — Женщина выглядела изможденной.

Мюмтаз недоверчиво спросил:

— А чем болен муж?

— Инсульт случился. Внезапно отказала половина тела. Его принесли домой. Меня не было. Если бы сразу догадались в чем дело, положили бы в больницу. А теперь врачи говорят, что надо ждать десять дней, чтобы его можно было перевезти. Умоляла я, просила я ту бесстыдницу, чтобы оставила его в покое… Денег у него, говорила ей, ни гроша, он не молод, не красив, найди себе получше… Нет, ей только он был нужен… Теперь вот я одна с тремя детьми.

Перед лицом этой семейной драмы Мюмтазу не оставалось ничего, кроме как распрощаться с собеседницей. Трое детей, парализованный муж… Зарплата сиделки. Эти люди снимали две комнаты в довольно большом доме. Кувшины с водой стояли на тахте. Значит, кухни, а возможно, и уборной не было. Кто знает, какой из богатых сановников — дефтердар-эфенди, султанский казначей, или, может быть, мутасаррыф-эфенди, эконом султанских покоев, — построил дочери на свадьбу этот деревянный особняк? Краска с фасада давно осыпалась, однако видно было, что когда-то этот дом строили на совесть. Наличники, эркеры, крыша — все было покрыто изящной резьбой прекрасного качества. К входу вела лестница на два крыла в пять ступеней. Справа от входа был устроен угольный сарай с отдельной дверцей. Хозяева, конечно, давным-давно сдали его в аренду какому-нибудь угольщику. А может, и кухня была кому-то сдана.

Навстречу Мюмтазу, сотрясаясь всей массой и загородив всю улицу, полз груженный углем грузовик.

Мюмтаз свернул в боковой переулок…

Ему вспомнилось, как прошлым летом именно по этим улочкам гуляли они с Нуран; может быть, даже по одной из тех, где он прошел сегодня; как они ходили по проспекту Коджи Мустафа-паши или по проспекту в честь Хекима-оглу Али-паши[18], некогда великого визиря родом из семьи стамбульского лекаря. В тот день они шли с Нуран, чуть не прижимаясь друг к другу, обтирая пот со вспотевших на жаре лбов, что-то обсуждая, вошли во двор медресе, мимо которого он только что прошел, и вместе прочли посвящение его основателю, выбитое на каменных плитах старой чешмы[19]. Все это было год назад. Мюмтаз осмотрелся, словно пытаясь вновь оказаться в том же дне, ровно год назад. Он заметил, что дошел до усыпальницы Семерых Шахидов[20]. Павшие во время завоевания Константинополя мученики за веру крепко спали бок о бок в каменных гробницах. Узкая улица была пыльной. Там, где располагалась усыпальница, улица расширялась, образуя подобие площади. Напротив усыпальницы стоял двухэтажный, но нищий по виду дом, нелепый, как фанерные модели спортивных машин. Из дома доносились звуки танго, а посреди улицы в дорожной пыли танцевали чумазые девочки. Они пели песенку-тюркю[21]:

Ну-ка дверь скорей открой, купец-молодец,

Что отдашь ты взамен? Взамен — в размен?

Девочки выглядели здоровыми и даже красивыми, но одеты были в лохмотья. Жалкие дома, нищенские одежды, деревенская песенка в квартале, где некогда, в восемнадцатом веке, находился особняк великого визиря Хекима-оглу Али-паши, — все это навевало Мюмтазу странные мысли. Ведь и Нуран в детстве непременно танцевала под эту песенку. А до нее — ее мать. И мать ее матери. Все они знали эту песенку и умели танцевать этот танец.

«Вот что должно жить вечно… Эта песенка. Дети растут, распевая ее, танцуют этот танец; нет больше ни Али-паши, ни его особняка, ни даже старого квартала. Все меняется, мы все можем изменить по собственной воле. Не должно меняться лишь то, что формирует нашу жизнь, что оставляет на ней печать нашего присутствия».

Брат его, Ихсан, все это прекрасно понимал. Как-то он сказал, что в каждой колыбельной сокрыты миллионы детских фантазий. Теперь Ихсан был болен, с Нуран они расстались, а передовицы газет трубили о трудном положении в стране. Внезапно Мюмтаз физически ощутил всю тяжесть событий, навалившихся на него, мысль о которых он с утра пытался оттолкнуть.

Бедные дети танцевали, можно сказать, «на бочке с порохом». Но тюркю была старинной, а значит, и, под угрозой взрыва, жизнь все равно продолжалась.

Мюмтаз шагал дальше, медленно переходя от одной мысли к другой. Стало ясно, что в этом районе ему никакой сиделки не найти. Последний адрес из списка был давно пройден. Не добившись ничего и там, он решил позвонить одной родственнице в Американском госпитале и поискать сиделку через нее.

Он шел по жалким, убогим кварталам, нищенские дома в которых сами напоминали лица бедняков. Множество людей казались вокруг несчастными и больными.

Все выглядели подавленными. Каждый думал о будущем, о надвигавшейся катастрофе.

Если бы Ихсан был здоров! Что будет, если его самого, Мюмтаза, призовут в армию? Что будет, если ему придется бросить Ихсана больным?

Когда он вернулся домой, Маджиде уже спала. Ихсан дышал спокойно. У больного побывал врач, обнадеживший всех. Ахмед сидел у изголовья отца рядом с бабушкой. Сабиха, скрутившись, пристроилась в ногах матери и на этот раз действительно спала.

Необычный покой овладел Мюмтазом, когда он поднимался к себе. Ведь он вновь повидал уже почти все; почти все, из чего состоял его мир… Почти, потому что он не знал, что с Нуран. Интересно, что она теперь делала?

III

Ихсан с супругой занимал важное место в жизни Мюмтаза. Двоюродный брат вырастил его, когда родители Мюмтаза погибли, пережив друг друга на несколько недель. Маджиде и Ихсан, Ихсан и Маджиде. Его жизнь была связана почти только с этими двумя людьми, пока он не встретил Нуран. Ихсан был ему как отец и учитель.

Влияние брата продолжилось даже во Франции, куда Мюмтаз уехал на два года после болезни Маджиде, и это было очень важно, поскольку отчасти благодаря его влиянию он избежал опьянения новой средой, заманчивыми незнакомыми вещами и не потерял времени даром.

Маджиде вошла в его жизнь, когда для его воспитания потребовалась женская нежность и красота. О Маджиде Мюмтаз говорил так: «Уголок моего детства остался под весенней веткой с молодыми листьями». Так оно в самом деле и было. Нынешняя болезнь Ихсана потрясла молодого человека, который уже познал боль от разных переживаний. С той минуты, как он услышал слетевшее с уст врача слово «пневмония», он не мог найти себе места.

С подобными страхами Мюмтаз сталкивался не впервые. Отчасти именно этот страх порождал в неведомых глубинах его души тот мутный слой, который часто властвовал над его натурой и всем, что было в его жизни. Пока длилось его детство, Ихсан прикладывал немало усилий, чтобы придавить эту змею, свившую гнездышко в его сердце, чтобы вырвать с корнем этот сорняк в его душе. Однако больше всего помогло Мюмтазу именно появление в доме Маджиде, и с ее появлением он начал радоваться жизни. Пока она не появилась, он был обижен на все и вся, замкнут, ожидал от неба и жизни только неприятностей и был по-своему прав.

Отец Мюмтаза был убит по случайности в ночь оккупации города С** одним греком, ненавидевшим хозяина. Город готов был пасть. Многие семьи уже уехали. Той ночью его бедный отец нашел способ вывезти жену и сына. Узлы были собраны, все было готово. Из-за сборов его весь день не было дома. Поздно вечером придя домой, он сказал: «Давайте что-нибудь поедим и где-то в течение часа отправимся в путь. Дороги еще открыты». Они уселись есть на покрывало, расстеленное на полу. Как раз в тот момент в дверь постучали. Служанка сказала, что кто-то у входа ждет бей-эфенди. Отец побежал вниз, решив, что ему принесли весть о телеге, ради которой он за целый день обегал весь город. Потом раздался выстрел, единственный, сухой, без отзвуков. И отец, этот здоровый мужчина, чуть не ползком поднялся наверх, прижимая руку к животу, и там повалился на тахту. Все это длилось не более пяти минут. Мать с сыном так и не узнали, что за разговор был у отца внизу и кто приходил. Только слышали, как сразу после выстрела кто-то убегал вниз по улице. Пока они стояли в растерянности, где-то уже совсем близко начали раздаваться пушечные залпы. Вскоре пришли соседи, один старик попытался увести их от покойного и сказал: «Человек так много хорошего нам делал. Не следует бросать его здесь, надо похоронить его. Он погиб как праведник, надо бы похоронить его в его одежде»[22].

А потом в свете закопченного фонаря и еще не разгоревшейся керосиновой лампы, которые держал полусумасшедший садовник, на краю сада под большим деревом торопливо вырыли могилу.

Мюмтаз навсегда запомнил эту сцену. Мать, не переставая, рыдала в доме над покойным. Сам он прилип к створке садовых ворот и, как зачарованный, смотрел оттуда на работавших под деревом. Под фонарем, теперь уже висевшим на ветке, трудились трое. Свет фонаря дрожал и чуть не гас на ветру, а старик садовник, подняв подол пиджака, следил, чтобы керосинка не погасла. От двух ламп тени то росли, то уменьшались, и плач матери, слышавшийся между пушечными залпами, сливался с ударами лопаты о землю. Когда яма была почти вырыта, небо внезапно побагровело. Багрянец сиял со стороны, где стоял их дом. Город, насколько можно было охватить взглядом, пылал. На самом деле пожар начался еще час назад. Все, кто был в саду, работали сейчас в отсветах под алым багрянцем неба. Через несколько минут осколки снарядов стали падать в сад. Затем послышался страшный шум, который перекрывал гул вырвавшейся из разрушенного водохранилища воды. По сравнению со всеми прежними звуками этот был словно бы трубный глас. Какой-то человек запрыгнул в сад через изгородь. В город входит враг, прокричал он. Тогда все замерли. Лишь мать, спустившись вниз, продолжала причитать. Вынести больше Мюмтаз не смог, рука его внезапно ослабла, он выпустил створку ворот, за которую держался, и рухнул наземь. После падения до него доносились какие-то звуки, но перед глазами стояло нечто совершенно иное, чем то, что окружало его. Он видел, как снимает с керосиновой лампы большой колпак из цельного хрусталя, точно так же как каждый вечер делал отец, и пытается ее разжечь. Очнувшись, он увидел, что лежит за изгородью. Мать спросила его: «Идти сможешь?» Мюмтаз растерянно огляделся; не соображая ничего, ответил: «Смогу». Необходимо было идти. И он собрался с силами.

То путешествие Мюмтаз толком запомнить не смог. С какой именно горы они смотрели, как горит город? На какой дороге они присоединились к колонне сотен таких же, как они, несчастных, измученных, понурых людей? Кто под утро посадил их на ту телегу, на которой они потом продолжили путь, а его самого — рядом с извозчиком? Все эти вопросы так навсегда и остались без ответа.

В памяти его запечатлелось несколько обрывочных сцен. Первая — ставшее незнакомым лицо матери. Отправившись в путь, она перестала быть той вдовой, что перед тем причитала над телом мужа. То была женщина, которая решилась на дальнюю дорогу, пытаясь спасти себя и сына. Безмолвно, безропотно выполняла она все, что приказывали предводители их маленькой колонны. Крепко держа сына за руку, она твердо шагала вперед. Мюмтаз теперь ощущал в ее ладонях напряжение, которому, возможно, предстояло остаться в них и после смерти.

Другие видения были более отчетливыми. Он видел мать упорно шагавшей рядом в рваном чаршафе, с осунувшимся и застывшим лицом. Он видел ее в повозке, когда с каждым разом, стоило ей поднять голову, ее лицо казалось ему еще бледнее, еще прозрачнее, словно было раной, в которой заточено множество слез, а сама она как будто все больше отдалялась от всего окружающего.

Вторую ночь они провели в просторном караван-сарае[23], выбеленном известкой, который одиноким стражником возвышался в степи. Галерея караван-сарая шла вдоль внутренней части, а окна комнат выходили на степь, высохшую от края до края еще осенью. Спать в ту ночь Мюмтаз лег в одной комнате с несколькими такими же, как они, беженцами — детьми и женщинами. Перед воротами караван-сарая на ночь поставили телегу и несколько вьючных животных — верблюдов и ослов, которые не вместились в хлев. Животные дремали, и, когда кто-то из них, впритирку стоявших друг к другу, вздрагивал, остальные тоже приходили в движение, так что звон их колокольчиков и окрики стерегших их пастухов нарушали безмолвие обнявшей их тусклую коптилку степной ночи, пронизанной легким ветром и тишиной неизведанных краев, как будто принесенными из-за высоких гор, с молчаливых равнин, из покинутых людьми деревень, и казалось, что чужбина где-то далеко. То и дело до них доносились из темноты громкие голоса мужчин, куривших во дворе. Мюмтаз не понимал смысла фраз, однако они наполняли его душу безысходностью и злобой, словно сообщая, что вся его прежняя маленькая жизнь, которую он вел, не замечая, жизнь, полная приятностей и добра, теперь вдруг обернулась крайне жестокой и совершенно непостижимой. Из открытого окна в комнату врывался ветер, раздувал связанные из простыней занавески и, кроме разговоров снизу, нес еще чьи-то голоса издалека.

Около полуночи все проснулись от громких криков. Впрочем, тишина, окружавшая их до этого, была такой полной и ясной и до такой степени поглотила все живое вокруг, что малейший звук, малейший шорох казался им грохотом разбитого стекла. Все немедленно бросились к окну, а кто-то даже выбежал на улицу. И только мать Мюмтаза осталась лежать как лежала. Внизу было четверо всадников. Один из всадников что-то опустил на землю. Мюмтаз, успевший протиснуться к самым ноздрям лошадей, услышал голос молодой женщины, которая пробормотала:

— Да благословит Аллах тебя, дядюшка!

В свете лампы, которую держал управитель караван-сарая, блестели ее большие черные глаза. На ней был передник вроде тех, что носили сборщицы мака на опиумных полях. Поверх был надет мундир эфе — анатолийской полиции. Мальчишка, слуга управителя, незадолго до того разносивший чай по комнатам, насыпал лошадям полные торбы ячменя и принес вновь прибывшим воды и хлеба на подносе, те перекусили. Все было сделано очень быстро, словно было заготовлено заранее. А мужчины во дворе, не переставая, расспрашивали приезжих.

— Под С** сейчас идет бой. Времени у вас — до завтрашнего вечера. Но не засиживайтесь тут, за вами вслед еще много беженцев идет, — отвечали те.

Затем они быстро, не распрощавшись, вскочили на лошадей. Куда они направлялись? Для чего?

Когда Мюмтаз поднялся к матери, он увидел, что женщина, которую привезли всадники, оказалась совсем молодой, лет восемнадцати-двадцати; она лежала рядом с его матерью, не раздевшись, с широко открытыми глазами и застывшим лицом, и горько плакала. Мать немного подвинулась, чтобы освободить ей место. Мюмтаз видел ту молодую девушку тогда только в течение нескольких часов. Но после той ночи он часто во сне вспоминал ее близость, которую он ощущал словно бы всем телом. Он несколько раз то просыпался в ее объятиях, то она лежала у него на груди, и ее волосы спадали ему на лицо, а от ее дыхания его лоб покрывался испариной. Девушка то и дело вздрагивала и от этого просыпалась. И тогда она принималась стонать и отрывисто всхлипывать, словно рыдал какой-то дикий зверь, а не человек. Стоны эти были такими же горькими, как задумчивое молчание его матери. Но как только девушка проваливалась в сон, она обвивала Мюмтаза руками и ногами, будто отрывая его от матери, прижималась к его лицу кожей, обволакивая дыханием и прядями своих волос, притягивая к своей груди. Мюмтаз часто просыпался от этих объятий и стонов, но всякий раз терялся от того, что это чужое и будившее неведомые желания тело находилось так близко к нему. Его пугало и это тело, готовое к какой-то другой разновидности смерти, нежели та, первый опыт которой он пережил вечер назад, и это дыхание, казалось, растворявшее в себе все, что к нему приближалось, словно мягкий металл, и это жалкое и напряженное лицо; и чтобы не видеть в свете продолжавшей гореть газовой лампы лихорадочно блестящий взгляд девушки, направленный сквозь него, он закрывал глаза.

То странное, бывшее вне его воли желание, та жаркая близость, те стоны, наполнявшие окружающую их пустоту чем-то совершенно противоположным, создавали особое очарование, доселе неведомое ему. Поэтому он не пытался освободиться от этих объятий и, как усталый человек, который засыпает в теплой ароматной воде, боясь утонуть, но не имея сил освободиться от сонного оцепенения, отдавался им между явью и сном. То было чувство, которого он прежде не ведал. Его тело, прежде никогда не переступавшее границу реальности, теперь словно бы попало в совсем иной мир; в этом дурмане приливы одного лишь сплошного удовольствия накатывались волнами к доселе незнакомым и неизвестным точкам его тела. Они дарили приятное чувство истомы, напоминавшее состояние, какое бывает, когда хорошо выспишься, стремление к этому таилось даже в жарких объятиях и прикосновениях. И в тот момент, когда желание достигало последнего своего предела, разум отключался, все окружающее сливалось воедино, а тело, опустошенное страданиями и усталостью, проваливалось в сон. Странно, что, как только наступал сон, ему все время снилось виденное накануне вечером, перед тем, как он лишился чувств: он видел отца с большой керосиновой лампой из цельного куска горного хрусталя, но так как видение приходило вместе с болью, которая его и породила, он вздрагивал, словно от удара, и просыпался. Тогда его боль сливалась с безграничным наслаждением от объятий молодого тела и становилась чем-то странным — неясным и телесным.

Проснувшись под утро, он увидел, что лежит в обнимку, прижавшись подбородком к маленькому подбородку девушки, и ее глаза странно упрямо смотрят на него. Мюмтаз снова закрыл глаза, лишь бы не видеть этот взгляд, и в страхе повернулся к матери.

Второе воспоминание не было таким сумбурным. Дело было тем же днем, после полудня. Телега, в которой они сидели, намного обогнала общий караван. В телеге сидели его мать, три женщины и двое маленьких детей. Ночная девушка сидела рядом с ним, впереди телеги, за спиной возницы.

Возница говорил, что приближается к Б**, и при каждой возможности оборачивался и смотрел в телегу. Мюмтаз хорошо понимал, что все, что он говорит и рассказывает, обращено только к этой девушке. Но девушка молчала. Она не отвечала ни вознице, ни конному жандарму, не отъезжавшему от телеги ни на шаг, вообще никому. Стоны, звучавшие накануне ночью, прекратились. Мюмтаз сходил с ума от потребности созерцать эту девушку; но не мог осмелиться и не поворачивал головы даже для того, чтобы посмотреть на мать. Он почти боялся девушки, и этот страх становился особенно нестерпимым всякий раз, когда их плечи случайно соприкасались.

То была странная связь, лишенная вчерашней теплоты, но полная воспоминаний о ней, и подросток, сам того не замечая, желал, чтобы ее тело вновь коснулось его, и в этом ожидании плечи его застывали. Именно в этом ожидании, вознесясь высоко над пережитой болью и бездумно глядя на синие бусинки от сглаза на кончике кожаного хлыста возницы, Мюмтаз, очень изменившийся, готовый отбросить все различия, с горечью, которой любое расстояние казалось ничтожным, вдруг вспомнил отца. Ему больше никогда не суждено увидеть его. Он навсегда исчез из жизни. Мюмтазу предстояло помнить это мгновение до конца своих дней. Все произошедшее стояло у него перед глазами. Синие бусинки на кончике кнута в лучах осеннего солнца блестели как-то по-иному, и в воздухе, и над крупом тащившей телегу лошади. Развевались гривы бежавших вперед лошадей. Чуть поодаль с телеграфного столба вспорхнула птица с большими крыльями. Все вокруг тонуло в ярко-желтом цвете, и стояла тишина, так что, кроме скрипа колес и голоса плакавшей в телеге трехлетней девочки, не было слышно иных звуков; сам он сидел рядом с возницей, а у того за спиной сидела девушка, которая вчера всю ночь обнимала Мюмтаза и зажгла в его зажатом теле неведомые желания, а прямо перед ней сидела его мать, которая ничего не знала ни о том, что происходит, ни о том, что еще произойдет.

Внезапно он увидел перед собой своего отца; это видение причинило ему острую, неодолимую боль, напомнив о том, что он больше никогда не увидит этого человека, что до конца дней своих будет теперь разлучен с ним и больше никогда не услышит его голос.

В это самое мгновение ему стало плохо. Деревенская девушка заметила это и удержала его, чтобы он не упал. Так странные впечатления прошедшей ночи отныне и навсегда соединились в его сознании со смертью отца. У него было чувство, будто он совершил тяжкий грех; он считал себя виновным в том, чего и сам не ведал. Если бы в тот момент его спросили, он бы сказал, что считает именно себя виновным в смерти отца. То было страшное чувство. Он казался себе жалким. Столь странное состояние духа потом продлится у Мюмтаза много лет и будет преследовать неотступно. Даже вступив в юность, Мюмтаз останется во власти этих чувств. Фантазии, наполнявшие пространство его снов, его непонятные сомнения и страхи, букет душевных состояний, в которых заключались и богатство, и вся мука его жизни, навсегда останутся привязаны к этим случаям-близнецам.

Девушка сошла в Б**. Телега остановилась на одной из полуразрушенных улиц города, в большом солнечном пятне. Ничего не сказав и ни на кого не глядя, девушка спрыгнула с нее. Перебежала на противоположную сторону улицы перед лошадью и оттуда в последний раз посмотрела на Мюмтаза. А потом умчалась куда-то, свернув в одну из боковых улиц. Мюмтаз в первый и последний раз увидел в этом солнечном свете ее лицо. От правой щеки до подбородка тянулся свежий шрам, придававший ее лицу выражение строгости. Но когда она посмотрела на Мюмтаза, в глазах ее засветилась улыбка, и лицо смягчилось.

Два дня спустя, под вечер, Мюмтаз с матерью приехали в А** и высадились возле дома одной дальней родственницы.

IV

Здесь было средиземноморское побережье. Потом из книг Мюмтаз узнал, что перед ним тогда лежало Средиземное море, тогда он ощутил, каким спокойствием оно наполняет жизнь; как солнце, чистый воздух, ясная даль, простирающаяся до самого горизонта, и каждая волна с ее изгибами, запечатлевшаяся во взоре, воспитывают душу, проявляются в нас, — короче говоря, он познал суть природы, которая соединяет оливу с виноградом, мистическое вдохновение с ясной мыслью, всполохи единичного покоя с самой яростной страстью. Но это не означало, что прежде, в своем детстве, он не ведал всего этого, не наслаждался всем этим. Время, проведенное здесь, стало для него совершенно особой стадией, несмотря на дурные обстоятельства протекавшей вокруг него жизни.

Здесь царила та же горячка, которая в С** уже сожгла часть их жизни. Каждый день город сотрясали новые известия: сегодня со страхом говорили о великом восстании, а на следующий день улицы наполняла радостью благая весть о победе, о которой к вечеру уже все забывали. Тут же на каждом перекрестке происходили дискуссии, по ночам осуществлялись наполовину секретные переброски военных, отправляли провиант. Гостиница напротив их дома каждый день заполнялась до отказа, а на следующее утро снова пустела.

Но все это происходило под сияющим, как алмаз, солнцем, перед морем, которое принимало его, Мюмтаза, с тысячей его недостатков, менялось вместе с ним; яростный покой которого, тягучая томность, подаренные им наслаждения все время были рядом с мальчиком среди дурманящих ароматов апельсина, жимолости, индийского жасмина.

Как бы вы ни страдали, солнце рано или поздно найдет в ваших страданиях брешь и скользнет туда, как золотой дракон. Вытянет вас из вашего сырого подземелья, поведает о куче новых возможностей — словно сказку расскажет.

«Верь мне, так, будто я — источник любого чуда, — говорило Солнце, — ведь все зависит только от меня; я могу и саму землю в золото обратить. Могу взять мертвых за волосы, встряхнуть и пробудить ото сна. Мысли могу расплавить, словно мед, и уподобить их моему драгоценному естеству. Я — владыка жизни. Там, где я нахожусь, отчаяния и тоски быть не может. Я — веселие вина и сладость меда».

И жизнь, внимающая этим наставлениям, щебетала, словно птица, высоко паря над всякой горестью. Каждый день пара пароходов доставляла пассажиров и грузы, верблюдов и других вьючных животных, все они высаживались у гостиницы перед их окнами, тюки тащили, развязывали, снова тащили, грузили, привязывали; на деревянные сундуки набивали металлические скобы; пассажиры беседовали, сидя на скамейках, прямо на улице, перед дверью; из окон, как на картине художника-европейца, высовывались женские головки — просто посмотреть, просто послушать, от любопытства или даже от бесстыдного желания; нахальные итальянские солдаты со скуки часами играли перед дверью с ребятишками, называли их Caromio (мой дорогой), помогали домохозяйкам носить в пекарни на продажу подносы с пирожками и пахлавой; а когда им пеняли за их нескромность, виновато склоняли головы, будто были очень сконфужены, и, насмешливо улыбаясь, удалялись, чтобы, побродив по дальним переулкам, вернуться вновь. Перед складом все сражались с самыми миролюбивыми животными на земле — огромными верблюдами, а зеваки были счастливы видеть, как эти непомерно добродушные создания не желают подчиняться человеческому разуму. По вечерам подростки, девочки и мальчики, ходили, освещаемые лунным светом в кромешной тьме, к придорожной канаве или куда-то еще притащить воды для огорода. Короче говоря, жизнь людей казалась тесной, а природа, наоборот, безграничной и приятной.

Уже на второй день пребывания Мюмтаз обзавелся кучей друзей в том же доме, где они поселились. Они ходили вместе гулять, даже в парк Караоглан, забирались в апельсиновые сады. Они доходили вплоть до ореховых рощ на окраинах города. Впоследствии Мюмтаз полюбил стамбульский район Козъятагы за то, что там все напоминало ту самую Анталью, утопавшую в ореховых рощах. Днем они чаще всего проводили время на берегу моря, на пляже Мермерли или на пристани, а ближе к вечеру поднимались в сторону Госпиталя.

Мюмтаз любил проводить вечерние часы на больших скалах, спускавшихся прямо к морю. Солнце над величественными горами, словно готовя свое погребение в пышной гробнице, сотканной из собственного сияния и темно-синих теней, облачало изгибы этих гор в золотые и серебряные латы, а затем раскрывалось, словно опущенный вниз и перевернутый лук, словно золотой веер, и большие лучи света летели в стороны, как летучие мыши от огня, замирая на скалах. То были благодатные, плодоносные, как переходное время года, часы. Потому что скалы, которые днем были лишь кусками камня с водорослями, испещренными отверстиями от ветра и дождей, словно губка, в этот час внезапно оживали, окружали Мюмтаза, как толпа привидений, естество и материя которых намного превосходит людскую, молчаливых, словно рок, и говорящих только с их собственным отражением внутри нас. Окруженный ими, в порывах глубоко укорененного постыдного страха, Мюмтаз со своим маленьким телом, в котором возрастало познание жизни, пытался сохранить себя. То были часы, когда все оживало — так или иначе; когда звуки приобретали рельефность, когда под небом, обнаруживавшим вдруг свою глубину и терявшим свое дружеское обличье и тепло, сын человеческий становился крошечным перед лицом бесконечности, а природа со всех сторон взывала к нему: «Зачем ты покинул меня? Теперь ты — игрушка в путах жалких страданий! Иди ко мне, вернись ко мне, стань моей частью! Ты обо всем забудешь и заснешь спокойным и счастливым сном вещей». Голос тот проникал Мюмтазу до самого позвоночника, и, прилагая усилия, чтобы не ринуться на этот неясный зов с непонятным смыслом, его маленькое существо застывало и замыкалось в себе.

Иногда он уходил дальше, к скалам, возвышавшимся над морем, и там, на краю пропасти, взиравшей на него космами водорослей, он видел, как застывшая вода, словно зеленое порфировое зеркало, открывается последним трофеям вечера и, словно гигантская матка, поглощает лучи света, медленно смыкаясь над ними и покрывая их. Глухой шум тягучих и напряженных волн, вырывающихся словно из-под самой земли, легкие и короткие фортепианные трели, любовный шепот, шум крыльев, всплески, короче говоря, зов гигантских неведомых существ, оживающих только в дневное время и скрывающихся в таинственных перламутровых раковинах лишь только день сменится ночью, манил его разноцветными отражениями в рыбьих чешуйках, тысячами голосов, спящих в отблесках месяца и звезд, в провалах подводных гротов. Куда они звали его? Знал бы Мюмтаз это — может быть, и побежал бы на их зов. Ведь призывы воды сильнее зова любви, зова страсти. Во тьме зов воды говорит на языке того, что сокрыто в душе простого смертного.

В том темном зеркале Мюмтаз, каждую минуту готовый бежать на этот глухой зов, со страхом искал дружеские мечтания своей совсем недавно начавшейся жизни: дерево, под которым ныне покоился его отец; счастливые часы детства, которые внезапно остались далеко позади; деревенскую девушку, впившуюся в его девственную кожу острой иглой, ее большие черные глаза; а потом, видя, что это зеркало — лишь отражение пустоты, Мюмтаз подымался и, словно пробудившись от кошмарного сна и спотыкаясь на каждом шагу, пытался отдышаться в тени огромных скал.

Ему казалось, что скалы, когда он будет проходить мимо, оживут, может, даже протянут руки и как-нибудь поймают его, или какая-нибудь из них набросит ему на плечи свою мантию.

Ведь толпа скал и в дневном-то свете людей пугала. Скалы были похожи не столько на часть живой природы, сколько на каких-то застывших чудищ, с которыми приключилась неизвестно какая беда. Но больше всего Мюмтаз боялся вида скал в те минуты, когда замирала его фантазия. Тогда ему начинало казаться, будто они лишены жизни, стали навечно ему чужими и отвергают его. Будто они говорили: «Мы вне жизни. Вне жизни… А он вытянул из нас живую воду, которая питает все живущее. Даже смерть теперь не столь бесплодна, сколь мы». В самом деле, насколько более живой рядом с этими скалами казался кусочек глины, играться с которой он так любил в детстве и которую будет любить до конца жизни. Он принимал ее мягкую бесформенную суть, каждую ее причуду, ее желание, вообще каждую ее мысль. Но острые скалы навечно были отдалены от жизни; дул ветер, лил дождь, они осыпались частица за частицей; глубокие щели и трещины появлялись в их огромных телах; но ни одна из них не могла избавиться от того состояния, в которое ее повергло первое их несчастье. Так как у них не было ни одного ясного, вразумительного вопроса по поводу пути жизни, они казались тираническими, грубыми символами, пришедшими из бесконечности времен, каждый из которых сам по себе является внезапным вопросом.

Иногда у него прямо из-под ног вырывалась летучая мышь, а где-то вдалеке другая неведомая птица созывала своих птенцов. Когда он выбирался из скал, на душе становилось спокойно. На ровной дороге он замедлял шаг и всякий раз давал себе слово: «Больше никогда не пойду туда!» Но странен вкус неизведанного: следующим вечером он вновь направлялся в ту сторону и проводил какое-то время либо на берегу моря, либо на какой-нибудь скале у дороги. Чтобы наслаждаться этим удовольствием в одиночку, он заранее придумывал всяческие предлоги, чтобы уйти подальше от друзей.

Однажды приятели свозили его в знаменитую пещеру Гюверджинлик, «Голубятню». Она находилась довольно далеко от города, между Хастане-юстю и Конья-алты, и оттуда был прекрасный вид на море. Какое-то время они шли вдоль берега, потом свернули к скалам и, наконец, через какой-то лаз начали спускаться под землю. Пробираться ползком в кромешной тьме на коленях и руках Мюмтазу не очень-то понравилось. Но в конце этого лаза внезапно все осветилось свежей лиственной зеленью, за которой сияло солнце, и, погруженные в этот свет, они прыгнули в саму пещеру. Несмотря на то что руки и коленки были содраны в кровь, свет, менявшийся от темно-голубого до темно-зеленого, поражал Мюмтаза, не давая ему думать ни о чем другом. В скале обнаружилась крохотная заводь, выдолбленная морем, спокойная, когда волны отступали, довольно глубокая, с прозрачной водой, настолько чистой, что видно было рыбок на дне, крабов у подножия скалы и морских червей; эта заводь была похожа на естественный бассейн, а посреди этого бассейна виднелся крохотный остров-камень. К этой части пещеры можно было подойти только со стороны моря. Находившаяся за ним глыба скалы, с которой они спустились, образовывала свод довольно большого и высокого зала, почти целиком заполненного обломками скал. Когда волна набегала и накрывала вход в пещеру, все вокруг озарялось ярко-зеленым сиянием. А затем вода отступала со странным гулом, будто бы шедшим из-под земли, и все вокруг начинало сверкать бликами, которые посылало озаренное солнцем море. В тот день Мюмтаз, в коротких штанишках, подперев обеими руками подбородок, много часов просидел на камне, молча наблюдая эту игру света и теней.

Интересно, о чем он думал, чего он ждал? Думал ли он о том, что эти волны принесут ему что-то особенное? Или его захватил тот таинственный гул воды, что заливала пещеру? Что, собственно, манило его, какая тайна звала его в тех звуках?

Под вечер лодка, случайно заплывшая в пещеру, с легкостью доставила их на пристань. Мюмтаз торопливо попрощался с приятелями и побежал домой. Ему хотелось рассказать матери о том, что он видел. Но та была в таком тяжелом состоянии, что он так ничего и не рассказал, и больше уже не оставлял мать одну.

Он проводил все свои дни у изголовья больной, иногда глядя на нее, иногда погрузившись в раздумья, либо за чтением. Каждый день около полудня он шел на почту и узнавал, пришел ли ответ на телеграмму, которую отправила мать. Затем он закрывался в комнате больной и оставался с ней, развлекая разговорами, сопровождавшимися доносившимся из-за окна шумом постоянно оживленной улицы.

Как только наступал вечер, он садился к окну. Несколько дней назад на улице появился какой-то мальчик. Каждый вечер он проходил мимо их дома с пустой бутылкой или с каким-то кувшином в руке, распевая песенку-тюркю. Мюмтаз узнавал его по голосу, едва тот только показывался в начале улицы.

Вечер наступает — не горит моя лампада,

Так судьбу решил Создатель, в том моя награда.

Всласть не насмотрелся я на мою овечку,

Коль погибну, милая, и ты не жди пощады.

Всякий раз когда мать поднимала голову, Мюмтазу становилось не по себе, потому что ему казалось, что он видит в глазах матери, устремленных на него, выражение, похожее на то, о чем пелось в этой песне. В то же время песня притягивала его, и он всякий раз заслушивался. Голос мальчика был красивым и звонким. Но мальчик был еще очень маленький, и поэтому прямо в середине песни его голос срывался, напоминая плач.

Немного поодаль от их дома, ровно в начале уходившей вниз улицы, песенка вдруг опять меняла тон. Голос мальчика внезапно становился громче, светлел. Казалось, что, отражаясь от стен домов, от дороги и даже от воздуха, он словно разлетался на звенящие отголоски:

А как в Измире-то минарет весь в серебре, в серебре,

Матушка, налей стаканчик на заре, на заре.

И услышав эту вторую песенку, Мюмтаз забывал о печалях своей маленькой жизни, смысл которых даже ему самому пока не был понятен, и внезапно оказывался в совершенно новом, очень светлом и в то же время все-таки полном грусти и страданий мире. То был мир, который начинался для него в Кордонбойу под Измиром, а кончался со смертью отца, которую он никак не мог осознать.

В той песенке было много всего такого, что не укладывалось в его детском сознании: в ней была гибель, чужбина, кровь, одиночество, а еще сам семиглавый дракон тоски.

Мюмтаз боялся, что мать тоже услышит эту песню, каждый раз, когда неизвестный мальчик, которого он так ждал, проходил мимо дома, и с его прохождением Мюмтаз сознавал, что закончился еще один день. После этого начинался новый отрезок времени, длившийся вплоть до следующего вечера.

Мать умерла под утро, в один из дней именно на той неделе. Перед тем как умереть, она попросила у сына воды, потом попыталась что-то ему сказать, но у нее ничего не вышло, затем лицо ее внезапно сильно побледнело, глаза закатились, губы задрожали и застыли. Мюмтаз навсегда запомнил тот последний миг.

За этой смертью началась длинная пустота, которую он никак не мог заполнить. А может быть, он сам создал у себя в сознании эту временную пустоту, так как старался не вспоминать те тяжелые дни. Во всех подробностях он помнил только тот день, когда его должны были посадить на пароход, чтобы отправить в Стамбул. В тот день родственники отвели его на маленькое кладбище во дворе старой мечети и, указав на свежий холмик земли, сказали: твоя мать лежит здесь. Но Мюмтаз никак не мог свыкнуться с этим местом. В своем сознании он похоронил мать рядом с отцом. Ведь и времени прошло так мало… Представлять, что она лежит там, под большим деревом смерти рядом с отцом, было гораздо лучше и гораздо красивее. Ему было тяжело думать о том, что родители похоронены в разных местах — может быть, потому, что всю свою жизнь он привык видеть их вдвоем.

Мюмтаз очень хорошо запомнил день своего отъезда в Стамбул. Все было залито солнечным светом. На деревянных стенах домов, на черепице; на белоснежном камне дороги; на море, то и дело представавшем перед ними с перекрестков; на крашенных желтым стенах старой мечети; на маленьких пыльных кладбищенских деревцах и остроконечных надгробиях; на развалинах крепостных валов старой крепости, где на пути домой он всегда видел игравших приятелей, которых знал всего месяц, — повсюду солнце разместило свои сияющие музыкальные инструменты; оно пело дивную, заразительную, всепобеждающую песнь жизни… Пчелы, комары, бездомные коты, собаки, которые считали своей собственностью землю перед домом, где их держали, сидевшие повсюду голуби — все и всё были опьянены той музыкой, тем зовом.

И лишь один человек — так казалось Мюмтазу, — точнее говоря, только он сам был чужим на этом празднике. По воле судьбы он был оторван от всех.

Что теперь будет? Он понятия не имел. Он мог бы поехать в Стамбул, но к кому? Как его встретят? Ведь ни отца, ни матери больше нет. К этой боли сейчас примешивалась еще и беспомощность совершенно одинокого человека. Ему ужасно хотелось плакать. И в то же время плакать он не мог. Плач под таким солнцем, на этом пути, по которому каждый встреченный ими человек проходил так, будто пел песенку, перед этим кристально чистым морем казался ему чем-то невозможным. Наконец, плач предполагал сострадание окружающих. А окружающим он давно, должно быть, надоел. Уже много дней он чувствовал, как все в доме, глядя ему вслед, осуждающе качают головой, и взгляды эти словно жгли ему плечи. Он чувствовал, что он им в тягость, и роптал на судьбу. Поэтому плакать он не смел. Впрочем, было очевидно, что судьба его была необычной, особенной и совершенно отличной от других.

Пароход должен был отправиться где-то около полудня. До пристани его провожало все семейство. Там его вручили одному пожилому чиновнику с супругой, которые должны были отвезти его в Стамбул. Обиженный на судьбу Мюмтаз был рад распрощаться со всеми ними. Он даже не заметил, что среди провожавших не было старшего сына семейства, который был так дружелюбен с ним. Мюмтаз испытывал странное отвращение. Солнце слепило его, радость, которой он не мог разделить, была ему ненавистна. Ему хотелось оказаться в таком месте, где было бы очень темно, черно и тихо. Как там, где могила матери. Где-нибудь в таком месте, как, например, укромный угол под стеной мечети, куда не попадает солнце, где сияющие струны солнечной музыки не могли бы играть с человеческой судьбой; где не было бы слышно жужжания пчел, опьяненных жизнью и светом; куда не доносилось бы звуков детских голосов и смеха, впивавшихся в душу, как зеркальные осколки.

Поэтому ему была по душе черная как смоль туша парохода, видневшаяся вдали. Ничего не сказав на прощание и даже не поблагодарив родню, не преминув, однако, торопливо поцеловать старшим руки и наградить их поцелуями в щеки, он уехал.

В Стамбуле его встретили Ихсан с матерью. Ихсан недавно вернулся из плена в Египте. Здоровье не позволяло ему отправиться в Анатолию. Поэтому он работал на секретную службу в Стамбуле. Отец Мюмтаза дома часто рассказывал о сыне своего брата. Каждый день в доме было слышно: «Я восхищаюсь Ихсаном. Дай Аллах, чтобы и Мюмтаз, когда вырастет, был на него похож» — или: «Ихсан, кажется, самый толковый человек в нашей семье», или «Только бы парень вернулся целым и невредимым». Слушая речи отца, Мюмтаз по-разному воображал себе этого старшего дядиного сына, который был старше его самого на двадцать три года. Но когда тот пришел встречать его к пароходу, Мюмтаз увидел, что реальность намного прекраснее заранее заготовленных образов. В толпе его внезапно схватил за руку хромой, рябой человек со смеющимися глазами, который со смехом воскликнул: «Так-то ты встречаешь брата! Хватит дуться! Забудь обо всем!» — подкинул его в воздух и тем самым в тот же миг сразу и навсегда стал ему другом, даже не дождавшись от брата ответа.

Мюмтазу стоило большого труда привыкнуть к жизни в доме на Шехзадебаши. Тетка, мать Ихсана, была пожилой женщиной, вынесшей на своем веку много испытаний. Ихсан все время был занят. Он работал учителем, а кроме того, постоянно что-то писал и читал дома. Поэтому почти все время, когда не был в школе, Мюмтаз проводил в одиночестве. Ему выделили комнату на верхнем этаже, как раз над комнатой Ихсана. За стеной располагалась библиотека, в которой позднее он тоже часто работал. Мюмтаз был поражен, когда впервые увидел перед собой столько книг и картин. Потом, когда он привык к дому, библиотека стала манить его. Свои первые книги он прочел именно там. Романы, рассказы и стихотворения, смысл которых он не всегда мог понять, стали в тот год самыми близкими его друзьями. На следующий год его отдали учиться в Галатасарайский лицей. А через неделю Ихсан женился на Маджиде.

Жена «старшего брата» понравилась Мюмтазу с ходу, и в ответ на вопросительный взгляд Ихсана, означавший: «Ну что, как она тебе?» — у него невольно вырвалось: «Я очень счастлив за вас!» В этом детском ответе Мюмтаза крылась истинная правда. Маджиде принадлежала к тем людям, которые переносят счастье, которое светится в их душе, на всех окружающих. Это было самой ее сутью — а потом на себя обращали внимание ее красота, добрый нрав, внутренняя гармония. С ее появлением жизнь в доме немедленно изменилась. Долгое молчание Ихсана стало не таким гнетущим, ностальгия тетки по прошлому прошла. А у Мюмтаза в ее лице появился новый старший друг — старше на двенадцать лет. Такой прекрасный друг, что уже через несколько недель он горевал, что его записали в школу на полный пансион. Дом, в котором он до сих пор ощущал себя лишь гостем, внезапно стал для него своим, родным.

Когда у человека есть любимый дом, у него появляется и своя личная жизнь. Мюмтаз, полагавший прежде, что жизнь для него кончилась вместе с последней ночью в С** и что его особенная участь отдалила его от окружающих, внезапно обнаружил, что все для него началось заново. Вокруг, оказывается, кипела жизнь, и он был частью этой жизни.

В центре этой жизни было поразительное существо по имени Маджиде. Маленькая женщина, покорявшая и менявшая все вокруг волшебством своих чар. По выходным эта «малютка» забирала Мюмтаза из школы, и оба часами, на пустой желудок, глазели на витрины и прохожих в Бейоглу, гуляли по его улочкам, покупали какие-то мелочи, а затем возвращались домой, как два школьника-прогульщика, которых ждет наказание за поздний приход. Когда ему надо было идти в школу, Маджиде тоже была рядом. Сумку его собирала она, заботилась о его одежде тоже она. Она не была ни матерью, ни сестрой; она была ангелом-хранителем, таинственным существом, существование которого меняло все и которое мирило вещи с людьми и скрашивало дни.

Ихсана Мюмтаз по-настоящему узнал гораздо позже, когда по-настоящему заглянул в мир его идей. Совершенно ненавязчиво тот наблюдал за мальчиком, за его талантами и склонностями, и поощрял их. Уже в семнадцать лет Мюмтаз оказался на определенном рубеже, готовый сделать новый шаг. Он прочел все диваны[24] старинных поэтов и приобрел интерес к истории. Историю им преподавал Ихсан. Когда он впервые увидел в классе своего кузена, то подумал: «Чему я могу научиться у человека, которого я так хорошо знаю?» Но когда уроки начались, он понял, что перед ним совершенно другой человек, нежели тот, которого он знал. Уже в первый день Ихсан заслужил восхищение всего класса. Ихсан стал для них тем, чем для Ганимеда стал орел Зевса[25]. Как тот орел, он захватил их сразу, уже в первый день, и, хотя и не вознес их на Олимп, он сумел показать им путь, по которому они смогут в дальнейшем двигаться сами.

Даже годы спустя и Мюмтаз, и его друзья прекрасно помнили слова, сказанные Ихсаном на этих первых уроках. Для Мюмтаза уроки продолжались и дома. И однажды он с удивлением заметил, что неожиданно стал для Ихсана как бы младшим попутчиком, что тот объясняет ему разные вещи и обсуждает их с ним и что Мюмтаз часто помогает ему в разных мелочах. Поручения следовали одно за другим: «Поищи-ка это у Хаммера!», «Ну-ка, посмотрим, что пишет этот шарлатан (Шанизаде[26])?», «Проверь-ка этот вопрос у Ходжи-эфенди в „Тадж ат-теварих“ — „Главной придворной хронике“». И тогда Мюмтаз брал с полки очередной тяжелый том, садился за стол, который специально для него поставили в углу библиотеки, и долгие часы проводил за тем, чтобы составить для Ихсана биографию Халета-эфенди[27], или список даров, отправленных династией Габсбургов с полномочным послом в Стамбул, либо перечень подготовительных работ перед военным походом в Египет. Ихсан мечтал написать большую историю Турции. Кроме всего прочего, в этом труде излагалась бы его собственная социальная доктрина. Он постепенно посвятил в свои идеи и Мюмтаза.

Мюмтазу казалось, когда он слушал Ихсана, что одно озарение посещает его за другим. Однажды они вместе обсуждали структуру будущей книги. Ихсану хотелось написать об истории в хронологическом порядке. Ему хотелось начать с экономических отношений, которые Османская империя заимствовала у Византии, а затем, год за годом, дойти до описания современности. Также можно было рассматривать каждую тему по отдельности, но не так, как Ихсан это предлагал, а все вместе, в общем изложении, что позволило бы четче выделить организации и проблемы. Мюмтазу нравилась именно эта форма. Ихсан согласился на нее после жесткой дискуссии. Мюмтаз должен был помочь ему в этой работе и даже написать самостоятельно главу об искусстве и о духовном развитии. Следуя по пути, который указал ему Ихсан, он в то же время поддавался собственной склонности к поэзии и искусству. Самым большим открытием поэта является собственный любимый писатель, тот, кто покажет ему его собственный внутренний мир. Постепенно он открыл для себя французских писателей Анри де Ренье, Жозе Марию де Эредиа, а затем Верлена и Бодлера — каждый из них демонстрировал ему все новый горизонт.

У Мюмтаза в голове имелось странное пространство, куда он помещал все, что читал и слышал. Все события прочитанных им романов происходили среди декораций, которые составлялись из горного ландшафта Антальи и домов Н**, а оттуда он переносил их в свою жизнь.

В Бодлере он обнаружил самого себя. Этим он в большей или меньшей степени был обязан Ихсану. Ихсан не был художником. Его творческие способности были направлены на историю и экономику. Но в искусстве он разбирался хорошо, особенно в поэзии и живописи. В молодости он обстоятельно ознакомился с творчеством европейцев. В течение семи лет он вместе со сверстниками из разных стран жил в Латинском квартале, застав самые лучшие его времена. Он стал свидетелем рождения и быстрого устаревания не одной модной теории, он принимал участие в пламенных художественных спорах. Затем, вернувшись в свою страну, он внезапно все забросил, даже любимых поэтов. Он странным образом занимался только тем, что касалось нас, турок, и старался любить только это. Но так как чувство меры он приобрел на Западе, он не делал большого различия между нашими предпочтениями и предпочтениями других. Он привил Мюмтазу любовь к Бакы, Нефи, Наили, Недиму, Шейху Галипу, Деде и Итри[28]. И Бодлера он сам дал Мюмтазу. «Раз уж ты читаешь, — сказал он, — читай лучшее». А потом продекламировал несколько стихотворений Бодлера наизусть. Ту неделю Мюмтаз не ходил в школу. Из-за легкого гриппа ему пришлось остаться дома. Стояла холодная зима. Стамбул был засыпан снегом. Ихсан сидел у постели двоюродного брата с томом «Цветов зла» в кожаном переплете, который он купил специально для Мюмтаза, и, вспоминая, как они все в молодости, всей компанией, были влюблены в рыжеволосую Мадмуазель Романтику, как ее ждали, а затем вместе с ней целую ночь до рассвета ходили по парижским кафе, читал Мюмтазу вслух приглушенным голосом «Приглашение к путешествию», «Осенний сонет» и «Неотвратимое».

С тех пор Мюмтаз не выпускал Бодлера из рук. Вскоре к числу любимых поэтов добавились Нерваль с Малларме. Но это произошло позже — тогда молодой человек был в том возрасте, когда он уже умел находить нужное направление, когда он уже был в состоянии любить то, что ему хотелось полюбить.

Прошедший отрезок жизни Мюмтаза, как здесь уже было рассказано, стал для него суровой школой жизни. Он пережил достойную романа трагедию в таком юном возрасте, что его впечатлениям было суждено навсегда остаться свежими. Его разум открылся любви и размышлениям за тот короткий отрезок времени, который был ограничен смертью отца и переездом в Стамбул. Эти два месяца удивительным образом дали пищу его душе. Он вновь и вновь переживал те дни в своих снах и часто просыпался дрожащим, в испуге и в поту, измученный очередным сном. Видение, посетившее его, когда он впервые упал в обморок, стало лейтмотивом всех его снов: разрывы пушечных залпов, стук заступа о землю и мать, которая, причитая, пытается зажечь хрустальную лампу отца. Никогда не стирался из его памяти и опыт первой любви. То удовольствие, окутанное страданиями, всегда держалось наготове в его теле и душе; то, как истощенная деревенская девушка обнимала его, сидевшего рядом с больной матерью, то, как смотрела прямо ему в глаза, возможно не совсем понимая, что происходит вокруг, — все это навсегда осталось с ним. Течение времени, повседневные события покрывали забвением ту печаль и невыносимые страдания. Но при малейшей депрессии они поднимали голову в его душе, словно двуглавый змей, и странным образом захватывали его душу. Его однокашники говорили, что он иногда кричит по ночам. В старших классах он именно по этой причине перестал ночевать в интернате.

V

После обеда он вышел из дома, чтобы сходить к арендаторам, а на обратном пути заглянул в кофейню в квартале Баязид[29]. Эта прогулка, занявшая несколько часов, за один раз показала ему так много, как если бы он ветреной и снежной ночью на мгновение выглянул за порог. Еще в Баязиде трамвай остановился, потому что пути переходила рота солдат. Мюмтаз расценил это как счастливый случай и вышел из трамвая, чтобы оставшийся путь пройти пешком. Он давно любил эту часть пути. Ему нравилось смотреть на голубей под большим каштаном на площади перед мечетью Баязид, рыться в старых книгах на Букинистическом рынке, разговаривать со знакомыми торговцами книг, входить в сумрак и прохладу книжного рынка, которая внезапно охватывала его посреди жаркого дня и яркого света; ему нравилось идти, ощущая на коже эту прохладу, как будто она была чем-то преходящим. Если у него было время, ему, бывало, хотелось войти на Крытый рынок через ворота Блошиного рынка, а потом брести извилистыми улочками до самого Бедестана. С одной стороны, тут было множество подделок и хлама, который просто нужно было сбыть с рук; с другой стороны, тут попадались изделия маленьких лавок и мастерских, дешевый таможенный конфискат, подделки модных марок. Словом, и в Бедестане, и на Блошином рынке, если внимательно смотреть по сторонам, всегда можно было найти что-нибудь удивительное.

Здесь встречались две неподражаемые крайности жизни, которые никогда не соприкасаются без того, чтобы не прилипнуть к нашей коже и не затронуть нашу душу. Истинная нужда с истинной роскошью или, по меньшей мере, отблеск ее… Тут и там встречались остатки моды на ушедший стиль рядом с останками древних старинных традиций, которые неизвестно где и как продолжались. Старый Стамбул, скрытая Анатолия и даже Османская империя с последними нерастраченными богатствами самым неожиданным образом вспыхивали в какой-нибудь из этих тесных, ютившихся рядом друг с другом лавочек. Там висели старые одежды, которые менялись от городка к городку, от племени к племени, от эпохи к эпохе; старые ковры и паласы, сотканные неизвестно кем и где, а если даже Мюмтазу и говорили, где и кем, он сразу забывал, однако их орнамент и цвета вспоминал потом по нескольку дней; там лежали горы различных произведений искусства, начиная с византийских икон и кончая каллиграфическими табличками с арабской вязью; ювелирные изделия, бывшие в собственности у нескольких поколений и украшавшие шею или руки какой-нибудь неизвестной красавицы из далекого прошлого. Очарование таинственного прошлого, которое было свойственно бытию вещей в этом сыром и мрачном мире, держало Мюмтаза в плену по многу часов. То был не старый Восток, но и не новый. Может быть, то была жизнь вне времени, перебравшаяся на Восток. Когда Мюмтаз выходил из этой жизни в гомон улицы Махмут-паши, он испытывал головокружение, какое испытывают те, кто, выпив благородного вина в винном погребе, выходит на солнечный свет. Ему в его возрасте казалось, что наслаждаться всем этим является проявлением зрелости и страстности натуры.

Так он пошел и на этот раз. Сначала понаблюдал за голубями. Потом не выдержал и покормил их. Пока он кормил их, какой-то внутренний голос шептал ему, чтобы он попросил что-то у Аллаха, как в детстве. Но Мюмтазу теперь не хотелось смешивать размышления о Боге с повседневными заботами. Аллах должен был остаться источником, не испорченным в человеке, надежным, далеким от любого практического опыта, который дает единственное — силу, чтобы перетерпеть жизненные сложности. Мюмтаз рассуждал так не только для того, чтобы противостоять ложным суевериям, которые оживают в каждом человеке в трудные минуты и которые с некоторых пор бросили тень и в его душу. Ему хотелось остаться преданным идеям, которые он имел с некоторых пор. Примерно месяц прошел. Один его приятель, испытавший в жизни глубокие потрясения, рассказал, какое в нем возрастает отвращение к обществу и как постепенно ослабевают его связи с окружающим миром. В нем все кипело. «Нет никакой жизни и нет никакой возможности жить!» — провозгласил он.

Тогда Мюмтаз попытался объяснить другу как мог, что обнаруженные им связи между тем, что в окружающем мире переживается вынужденно и неизбежно, и ударами судьбы, которые касаются только его самого, на самом деле никакого смысла не имеют.

— Мы не должны сердиться на небеса, если в жизни что-то не складывается, — сказал он. — Всегда что-то может пойти не так из-за мелких ошибок — наших и наших ближних, по стечению обстоятельств. Может не везти даже нескольким поколениям. Это ощущение, что все не в порядке, не должно менять наше отношение к нашим внутренним ценностям. Если смешивать одно с другим, то останешься ни с чем. Мы даже победы свои не должны приписывать богам. Потому что в списке возможностей есть и поражение. Какая связь между затянувшимся судебным процессом твоего дяди и нашим историческим правом на земли нашей родины? Какая связь между тем, что твоя сестра не замужем, и утренним азаном, что читается каждое утро в мечети Сулеймание, а также тем, что все мы рождены от отцов-мусульман? И какая связь между маклером по недвижимости, который обманывает вас за ваши же деньги, и ценностями, которые составляют наш внутренний мир, а еще великой реальностью, которая создает из нас — нас самих? Даже если эта реальность в конечном счете определена обществом, мы должны не отрекаться от себя, а должны прилагать усилия, чтобы менять общественные условия. Конечно, есть страны, жители которых счастливее нас. Естественно, что после двух с лишним столетий поражений и провалов и мы будем чувствовать себя обломками еще не нашедшей своего нового пути империи, и ощущать это не только в ходе своей жизни, но и физически, всем нашим существом. Но разве отказываться от этих страданий не означает признать еще большее поражение? Собственную родину и свой народ любят за то, что это — своя родина и свой народ; о религии спорят как о религии, принимают либо не принимают ее, но вовсе не из-за льгот, которые она привносит в нашу жизнь.

Говоря все это, Мюмтаз сознавал, что требует слишком многого от людей. И знал также, что, когда меняются условия, меняется и человек и что лики богов тоже блекнут. Но он также и знал, что так быть не должно. Об этом он думал, когда кидал корм голубям, замечая, что тонкий слой пыли, покрывавший его ладони словно тонкий слой штукатурки, злит его, словно потому, что закрывает какое-то окно в его душе.

Нет, больше он ни о чем не собирался просить Аллаха. И не собирался предъявлять ему счет за свою судьбу или за падения, произошедшие в его жизни. Потому что, если то, чего он хотел, не сбылось, потеря была бы в два раза страшнее.

Полуденная жара заставляла голубей демонстрировать слабое воодушевление по поводу корма. Они подлетали за кормом понизу, нехотя и чуть ли не по одному. Странными, неуловимыми движениями, как рука фокусника, которая держит на воздухе голубой платок, подлетали они; сегодня голуби не взмывали ввысь с порывом лодоса, как бывало всегда, когда они бывали в добром расположении духа и голодны, чтобы, закружившись смерчем в воздушной пустоте и внезапно словно ударившись о невидимую преграду, стремительно опуститься на землю.

Они подлетали неспешно, неохотно, утомленно. Несколько голубей с карниза напротив с сомнением наблюдали за движениями сидевших на земле; они смотрели на них так, будто жалеют их. Несмотря на это, рядом с башмаком Мюмтаза все равно вскоре образовалась стайка крылатых фантазий, которые своими движениями напоминали море кисти Рауля Дюфи[30], в котором каждая деталь выглядела выверенной и точной.

Несмотря на обжорство птиц и на то, что они явно злоупотребляли человеческой любовью, они были прекрасны. Особенно они были прекрасны в своем доверии к человеку. А человеку всегда нравилось, что ему доверяют. Это позволяло ему чувствовать себя хозяином жизни и удовлетворяло его осознанием себя как великого и единственного созидателя. Убогий и неполноценный божок, несмотря на свою короткую жизнь, полную страданий, на свою ограниченность и эгоизм, считал это доверие единственной формой поклонения себе. В то же время ему нравилось раз за разом замечать, что это доверие — ложь. А все потому, что ему нравилось меняться и познавать себя в различных состояниях и ситуациях. Ведь человек был себялюбцем; и внутри него всегда звучало два разных внутренних голоса.

Он разбрасывал корм сверху, подняв руку над головой, чтобы голуби ненадолго взлетели, а вокруг некоторое время бы слышался шум крыльев. Но сегодня ни один голубь не думал двигаться с места, как хотелось Мюмтазу, и, вместо нескольких ажурных движений в воздухе, они лишь подскакивали с земли на пол-аршина, а затем их воодушевление пропадало.

Для Мюмтаза эти голуби были своего рода vice[31], связанным со Стамбулом, вроде тех, какие бывают в женщинах и привязывают нас к ним. Этих голубей можно было уподобить сказкам, которые дети выдумывают, чтобы приукрасить себя и заполнить ту внутреннюю пустоту, тайну которой никогда не постигнуть. Вообще все это, включая голубей, могло оказаться выдуманным: и птицы, и то огромное дерево, напоминавшее столько сказок, и этот дом, чья раззолоченная дверь всякий раз, стоит обернуться, виделась в сиреневой тени. Мальчишка — помощник разносчика кофе, размахивая подносом, нарочно прошел через стаю, чтобы голуби вспорхнули. Парню было лет семнадцать, он был хорош собой, но специально старался вышагивать тяжело и грубо, и все же от этого истинные достоинства его фигуры не терялись. На нем была темно-синяя фуфайка в белую полоску, а за ухом торчал маленький карандашик, которому вскоре явно предстояло уступить место сигарете. И так как он распугал голубей, не получилось ни сказочного корабля, ни волн, принесенных лодосом, которые Мюмтаз так хотел представить. И только маленькие синие волны моря на его примитивной маленькой картине, отделяясь одна за другой, круг за кругом, докатывались, переливаясь через край, до ног другого человека, кормившего чуть отрывавшихся от земли птиц под неохотные аплодисменты крыльев. Лишь один из голубей, подлетев, кажется, испугался такой близости к человеку и, не рассчитав, чуть не врезался ему в лоб. Женщина, торговавшая семечками для птиц, заметила:

— А в приюте при мечети, «табхане», есть больные. Там их покормите, богоугодное дело сделаете, — в ее голосе, несмотря на то, что она говорила, слышались отчего-то насмешливые нотки. Тогда Мюмтаз вгляделся в ее глаза, которые пристально рассматривали его из-под черного платка, обрамлявшего не умеющее скрыть своей свежести, далекое от мыслей о богоугодных делах лицо. Эти глаза, какие бывают лишь у женщин из народа, бросали вызов мужчине, раздеваясь перед ним одним взмахом ресниц и представляя ему в лучах солнца свое обнаженное тело. Растерявшийся под взглядом этих глаз Мюмтаз протянул деньги. А затем вошел на Букинистический рынок.

Узкий проход представлял собой тесный коридор запахов, приобретаемых каждое лето площадью и прилегающими переулками. Каждое лето захватывало эту узкую дорожку своими летними запахами. Еще на входе в рынок недавнее любопытство улетучилось. На что там было смотреть? На кучу старых знакомых вещей. Кроме того, у него было неспокойно на душе, голова была занята двумя, а то и тремя обстоятельствами. Во-первых, Мюмтаз, возможно, самый серьезный, больше всего боявшийся судьбы, больше всего пытавшийся скрыть свои мысли человек, там, дома, сидя у изголовья больного Ихсана, смотрел на его запавшие глаза, пересохшие губы и вздымавшуюся грудь. Второе — он разрывался на части, лишь бы только быть вместе с Нуран, которая в этот момент могла находиться в любом уголке Стамбула; он готов был предать себя всем ветрам города, лишь бы только это произошло. Третьим обстоятельством было то, что Мюмтаз последовал за ротой, из-за которой только что остановился трамвай, и теперь смело шагал навстречу неизвестности и внезапным превратностям судьбы. Много дней напролет размышлял он над случайностью событий в жизни. Гудки паровозов, которые прорывались в каждую ночь, казались ему достаточно сильными, чтобы быть угрозой.

Думать сразу о трех ситуациях означало не думать ни о чем, и это, с первого взгляда, было удобным. Самое страшное заключалось в том, что все три ситуации внезапно соединились в его голове и породили в нем странную, гнетущую, мрачную, неопределенную смесь.

Во дворе Букинистического рынка было тихо. Еще в воротах маленькая лавка, напоминавшая капельку, брызнувшую c Египетского базара, выставляла напоказ маленькую жалкую выжимку старого богатого Востока, целого вороха обычаев, восходящих неизвестно к чему, к неизвестно какой умершей цивилизации; в банках, в длинных деревянных ящиках, в открытых картонных коробках пылились травы и коренья, которые, как люди верили веками, приносили пользу и воспринимались как единственный выход для обретения гармонии в жизни и здоровье, а также специи, ради которых люди всегда с жадностью преодолевали океаны.

Глядя на эту лавку, Мюмтаз, сам того не замечая, вспомнил строку из Малларме: «Он оказался там после неведомого бедствия…» Он тоже оказался здесь, в этой пыльной лавчонке, где на стене висели связанные вручную носки… В соседних лавчонках с деревянными ставнями и деревянными скамьями, устланных старыми молитвенными ковриками, тоже были навалены друг на друга, без всякой логики и смысла, на полу, чуждые какой бы то ни было классификации, на полках, на стульях и подставках для Корана — рахлях богатые мудростью и цветисто-чарующими изречениями книги, которые словно бы чего-то ожидали, готовясь быть погребенными временем, или словно бы уже были когда-то погребены, и только осталось их могилу рассмотреть. Но Восток не мог нигде существовать в чистом виде, даже в собственной могиле. Рядом с этими книгами в открытых лотках находились высокие стопки свидетелей наших внутренних перемен, свидетелей нашего желания приспособиться и нашего поиска себя в новых условиях, — иллюстрированные романы, школьные учебники, европейские ежегодники в выцветших зеленых переплетах, фармацевтические справочники. Здесь смешалось все: образ Рима Моммзена[32] и книги о гадании на кофейной гуще; книги о рыбалке Каракина-эфенди с остатками книг знаменитого парижского издательства «Пайо», книги по ветеринарному делу, по современной химии, по гаданию — все это было выставлено здесь, на рынке, словно бы для того, чтобы обязательно продемонстрировать тот беспорядок, какой бывает в человеческой голове.

Всегда, когда предстает подобная общая картина, человек начинает выглядеть лишь неким странным сплавом продуктов мыслительного несварения. Мюмтаз знал, что этот сплав вот уже сто лет претерпевает постоянные перемены и, ценой неимоверных усилий, постоянно меняет свою оболочку.

Все общество сто лет пребывало в кризисе, напрягало усилия, испытывало истинные предродовые схватки лишь для того, чтобы краткие пересказы детективных романов смогли занять место этих жюлей вернов, сказок «Тысячи и одной ночи», великого персидского сборника сказок «Книги попугая» — «Тути-наме», «Гараиб аль-Махлюкат» — переведенных с арабского иллюстрированных энциклопедий животного мира, «Кенз аль-хавасс» — сборника мусульманских заклинаний.

Один из знакомых продавцов по-дружески махнул ему. Мюмтаз, подошел к нему, чтобы осведомиться, как дела.

Торговец показал на перевязанную стопку книг в старых кожаных переплетах, лежавших на краю деревянной скамьи.

— Есть несколько старых журналов… Хотите взглянуть?

Он развязал шнурок и, стряхнув пыль, протянул журналы ему. Почти все кожаные переплеты покоробились, у некоторых была надорвана спинка. Мюмтаз присел на край скамьи, выставив ноги в сторону прохода. Он знал, что теперь торговец книг забудет про него; а тот между тем, надев очки, повернулся к своим записям, лежавшим на рахле.

Пока Мюмтаз крутил в руках эти журналы с покоробившимися, будто их долго держали над огнем, переплетами, он размышлял о том дне в начале мая прошлого года, когда он последний раз заходил сюда. До встречи с Нуран оставался еще час; чтобы убить время, он пришел сюда, поговорил со стариком-букинистом и, купив биобиблиографический справочник в красивом чистом переплете «Шакайик-и Нумания» про жизнь 502 ученых и суфиев Османской империи, составленный во времена султана Сулеймана Кануни, ушел. Это был первый день, когда они пошли с Нуран в Чекмеджелер. Хотя они обошли с молодой женщиной весь Стамбул, в Чекмеджелер они еще не были. Весь день они провели там, гуляя у двух озер. Он вспомнил их обед в Кючюк-чекмедже в большом ресторане, который напоминал китайский дом-лодку, потому что стоял на воде, час, проведенный ими в выходившем на реку саду кофейни для охотников, расположенной у моста; деревянную лестницу, которая вела в тот сад. Вдали рыбаки ловили кефаль, перекрикиваясь от лодки к лодке. Внезапно одновременно раздавалось несколько громких голосов; люди с голым торсом начинали совершать грубые и резкие движения под ярким солнечным светом; а затем мокрая сеть, растянутая между двух лодок, медленно, как символ изобилия, начинала появляться из воды, рыбки, застрявшие в ее углах, отражали в серебряных всполохах лучи, и основная масса рыбы, поднявшись над водой, вдруг начинала сиять как зеркало, отразившее солнце. На берегу за ними увязался какой-то пес, который подлизывался, размахивая хвостом и прижимая уши. Он то и дело принимался бродить вокруг, осматривая окрестности, а потом торопливо возвращался к Мюмтазу с Нуран.

Вдалеке уже вернувшиеся ласточки вовсю хлопотали над строительством гнезд. Под мостом и под карнизом кофейни у них происходили быстрые разговоры, смысл которых был не понятен Мюмтазу с Нуран; иногда какая-нибудь ласточка, зависнув ненадолго в воздухе на маленьких крыльях, совсем как человек, который на плаву пытается задержаться на одном месте, бросалась в бескрайнюю голубизну, а затем резким движением взмывала ввысь, а после с невидимой в вышине точки скользила вниз, и, когда начинало казаться, что сейчас она упадет и разобьется о землю, ласточка внезапно улетала в сторону; после она принималась чертить множество резких и частых линий, кривых, спиралей, одну над другой, словно бы доказывая неведомую геометрическую теорему, потом, наконец, освобождалась из сплетенной ею сети линий одним ударом крыла и, взволнованная, радостная, долетала к своему гнезду. Мюмтазу виделись сейчас, как тогда, широкие плечи любимой женщины, ее шея, которая делала ее голову похожей на склонившийся цветок, сощурившиеся на солнце глаза, напоминавшие простую полоску света. В прошлом мае… То есть тогда, когда в мире Мюмтаза все было более-менее спокойно…

Одна из подшивок рукописей оказалась «Диваном» великого Юнуса Эмре[33], записанным от начала до конца весьма скверным почерком; но на полях его были приписаны газели Бакы, Нефи, Наби и Галипа. Ближе к концу подшивки разными почерками было дописано много рецептов лекарств на основе черного перца, кардамона и ревеня. Над одним из рецептов краснел заголовок: «Паста врача Лукмана»[34]. Другой рецепт советовал смешивать лук с гвоздикой и варить на огне, так получался «Иксир-и Хаят», «Эликсир жизни». Следующая подшивка оказалась сборником песен: над песнями были написаны их макамы[35] и имена композиторов; и во всех них повторялись куплеты, притом ни одна нота, ни одно слово не было потеряно; все это было тщательно выписано на страницах розовой, голубой, белой и желтой бумаги аккуратными, как зернышки граната, буквами, зубчик к зубчику, и так, что до сих пор были видны вспомогательные линии, которые начертил себе каллиграф. На последних страницах было записано несколько удачных бейтов. После того следовал целый список дат рождений и смертей, начиная с 1197 года по хиджре[36]. Как наивна была его точность и церемонность! В 1197 году сын владельца рукописи Абдульджеляль-бей скончался под утро после двухдневного недомогания на семнадцатую ночь месяца Раби аль-ахира[37]. Хвала Аллаху, через несколько месяцев у него родилась дочь — Эмине-ханым. Тот год был богат событиями: владелец рукописи приобрел для своего молочного брата Эмина-эфенди шорную мастерскую, а сам, после многих лет, проведенных не у дел, был назначен заведующим в городское управление по контролю весов. Самым же важным событием следующего года было то, что его сын, Хафиз Нуман-эфенди, начал обучаться классической османской музыке. Игре на музыкальном инструменте его должен быть обучить их сосед, Мехмед Эмин-эфенди. Кто были эти люди? Где они жили? И тут Мюмтаз отложил тетрадь на самом пороге прошлого, следовать за которым он не видел никакой необходимости.

Третья подшивка была еще более необычной. Она создавала впечатление, что была собрана из написанного ребенком. Многие страницы оказались пустыми. На одной странице, почти посредине, под неумело и неловко выведенным заголовком «Рисунок страуса на дереве», было нарисовано нечто, не похожее ни на страуса, ни на птицу вообще, а под этим рисунком был сложный узор с кляксами, зачириканный чернилами. Там также была уйма дат. Но ни одна из надписей не сочеталась с другой. Скорее всего, это была тетрадь упражнений, принадлежавшая пожилому человеку, который запоздало начал учиться читать и писать. Почти каждая строчка была написана несколько раз неумелой рукой: «Нашему предводителю-делилю в священном городе Мекка, Сейиду Мухаммеду аль-Касими-эфенди, по прозванию Водонос…» Затем обращение становилось более четким…

«Его святости, Сейиду Мухаммеду аль-Касими-эфенди, сыну ювелира Месуда-эфенди, служителю Запретной мечети, проживающему у ворот Пророка в Священном городе Мекка».

А через несколько страниц под довольно большой таблицей расходов было написано: «Дата назначения нашего благодетеля Нашида-бей-эфенди пятым секретарем приемных покоев Султана».

«Наш благодетель, его светлость Нашид-бей-эфенди, назначенный высочайшим указом на должность пятого секретаря Приемных покоев Его Величества этим утром, соблаговолили сегодня утром отправиться во дворец Его Величества в официальном одеянии на церемонию вступления в должность. Да благословит его в этом Всемогущий Аллах и ниспошлет ему удачу».

В эту минуту в голове у Мюмтаза зазвучали сразу все музыкальные инструменты эпохи султана Абдульмеджида. Ниже следовал бейт, написанный очень толстым каламом[38] и крайне неумелой рукой:

Где же та роза, и где соловей?

Там же, где лист, зеленевший на ней.

Затем следовал рецепт колдовского зелья, для которого нужно было взять черепаший панцирь, воду из семи колодцев, налитую пятнадцатого числа любого месяца в стеклянную бутылку, сорок зерен граната и в полночь прокипятить эту смесь на огне с шафраном и черным перцем, а затем, перемешав свежесрезанной ветвью черешни, прочитать молитву и выставить на сорок дней на солнце. За рецептом следовал текст молитвы, которую тоже нужно было читать сорок дней и сорок ночей подряд, чтобы становиться невидимым и свободно разгуливать среди людей.

На другой странице красными чернилами было выведено шесть имен, не похожих на имена ни на одном из языков, который Мюмтазу был знаком: Темагисин, Бегеданин, Йесевадин, Вегдасин, Невфена, Гадисин…

Под ними было написано, что если на ночь произнести эти слова, то приснится сон о том, чего желаешь или что задумал совершить. Ниже следовало длинное толкование, как следует читать рукописи на халдейском языке. Мюмтаз тихонько пробормотал:

— Темагисин, Бегеданин, Йесевадин, Вегдасин, Невфена, Гадисин…

Ему было грустно, что он не может рассказать Нуран об этих странных находках. Мюмтаз постоянно рассказывал ей о всяких чудесах. Ему ужасно нравилось сообщать ей всякие небылицы, услышанные им то там то сям, и наблюдать за тем, с каким она всегда сомнением их воспринимает и как логично мыслит. Если бы все это происходило год назад, то Мюмтаз бы непременно сегодня или завтра, во всяком случае, в ближайшую встречу нашел бы какой-нибудь повод и сказал бы, что хочет лечь спать, чтобы проверить нечто интересное; загадав желание и повторив перед сном эти шесть имен, он бы лег спать, а потом непременно поведал бы свой сон. Рассказывая все это, Мюмтаз непременно старался бы сохранить простодушный вид и ни разу не засмеяться. Рассказ был бы передан до самого конца с самым серьезным видом, его прерывали бы только легкие улыбки и изумленные возгласы Нуран, а в конце она бы догадалась, что это шутка, перебила бы его с легкой обидой, открыв тем самым Мюмтазу горизонт сладкой печали, которая иногда длилась часами. А может быть, наоборот, она бы подыграла ему.

Вспоминать сейчас обо всем этом было тяжело.

Подумав об этом, он внезапно остановился. «Почему я насмехаюсь над этими людьми? Можно подумать, что мои муки легче, чем их жизнь, полная массы возможностей сбежать!» Но существовала ли на самом деле эта возможность побега, о котором он думал? Неужели все эти люди тоже жили среди обилия возможностей, о которых говорили им рукописи и книги? А если так — разве он сам не сбегает куда-то? Разве уже то, что он сидит в этой лавке в это время дня, не является само по себе побегом? Его желание украсть этот час посреди страданий, тяжесть которых все только усиливалась, и то обстоятельство, что он все же откровенно украл этот час у Ихсана и окружающих, было очевидно. Между тем молодой человек с самого лета не жил нормальной жизнью. Особенно в последние дни, когда сон бывал изрядно нарушен. В те несколько часов, которые удавалось поспать, Мюмтазу снились странные сны, больше напоминавшие кошмары, и он просыпался еще более усталый, чем когда засыпал. Самым сложным было следить за мыслями. Стоило какой-то мысли хоть немного развиться, как она принимала вид кошмарного сна. Даже когда он сегодня шел сюда, он заметил, что машинально, помимо своей воли, неосознанно жестикулировал. Те, кто случайно встречал Мюмтаза в такие моменты, вспоминали, что он старался прогнать от себя какие-то противоречивые мысли с помощью неосторожных жестов и даже с помощью коротких обрывочных фраз, которые он бормотал себе под нос.

Мюмтаз еще раз заглянул в подшивки. Еще раз вспомнил о майском утре годовалой давности. А потом в нем ожили воспоминания о лете, будто бы на том лете свет клином сошелся. Вслед за тем в голову пришли воспоминания о днях, которые, как он думал, теперь всегда будут отравлять ему жизнь, скука Нуран, его собственные страхи и тревоги, смешные и докучливые попытки настоять на своем — все эти мысли напомнили о связанных с ними мгновениях и тогдашнем настроении. Он понял, что больше не сможет бездействовать. Но не мог двинуться с места. Только растерянно смотрел по сторонам, словно бы спрашивая: «Бывают ли страдания глубже?»

Вопрос букиниста заставил его оторвать взгляд от рукописей:

— Что, плохи дела?

Так как у Мюмтаза не было сил на длинную беседу, он постарался ответить кратко:

— Дома кое-кто заболел. Я уже неделю и газету толком почитать не могу.

Он сам знал, что говорит неправду. Он вовсе не переставал читать газет. Он лишь потерял силу думать о событиях. И сейчас зубрил их наизусть, как зубрят урок, неосознанно, не пытаясь задумываться даже о тех плодах, которые они могут нести. Думать обо всем том, что так внезапно свалилось на голову, было бесполезно. А уж говорить…

И вот уже годы позади, а все разговоры разговаривали. Каждый человек, в каждом удобном месте, при каждом удобном случае говорил о происходящем. Все возможные мысли были давно высказаны, каждая возможность проверена. А теперь народ стоял перед лицом самой страшной реальности.

— Вы видели, что творится перед банками? Уже сколько дней там не протолкнуться…

И, будто это внезапно пришло в голову, он добавил:

— А кто заболел?

— Ихсан…

Торговец покачал головой:

— Он уже давно не заходил. Не случайно. Пусть поправляется, пусть выздоравливает. — Ясно было, что он расстроен; однако, что за болезнь, он не спросил.

Мюмтаз подумал: «Наверное, решил, что семейная тайна…» А лавочник продолжал, так, словно хотел дать понять ему, что беззаботных людей не бывает:

— А нашим обоим ребятам пришла повестка из комендатуры. — Он вздохнул. — Ей-богу, не знаю что делать. А в деревне свояк упал с лошади, ребра переломал… Дома жена совсем плоха… Голову вот ломаю…

Мюмтаз уже по опыту знал, что если человек хочет утешить, то принимается рассказывать о своих проблемах и рассказ закончится не скоро.

— Не расстраивайся, все наладится, все будет хорошо, — сказал он и вышел.

То была одна из тех фраз, которую он не сам выдумал, а научился у старших. Может быть, из-за этого он много лет со странным упрямством стеснялся их применять. Но сейчас, когда он услышал о несчастьях этого человека, слова сами слетели у него с языка. «Вот жизненная философия целой цивилизации, — подумал он. — Событие любого рода является причиной события иного рода. Значит, наше наследие — не только простые страдания, печали, но и утешения, и попытки сопротивляться…»

Торговцы в палатках, как всегда, удивляли. Перед ставнями обычно закрытой лавки на земле лежали: труба от русского самовара, дверной молоток, разрозненные части женского перламутрового веера, который лет тридцать назад был в большой моде; несколько деталей неясно от чего, то ли от довольно больших часов, то ли от граммофона; еще какие-то вещи, которые каким-то образом попали сюда в целости и сохранности и теперь ждали — неизвестно чего. На самом заметном месте лежала рукоятка от трости из оленьей кости и кофейная мельничка из желтой латуни. Внизу, прислоненные к ставню, стояли две большие пожелтевшие фотографии в толстых деревянных рамках. Должно быть, то были фотографии современников Абдул-Хамида[39] или фотографии греческих епископов, только чуть более позднего времени. Знаки отличия, одежды, символы на них были такими же, какие Мюмтаз видал в газетах. Они словно смотрели из хорошо протертых окон глазами ушедшего времени на разложенные перед ними вещи, на уличную толпу, от малейшего движения которой эти окна на мгновение исчезали. Может быть, сейчас они радовались своему спасению и тому, что теперь, спустя много лет они наконец увидели многоголосую улицу, солнце, этот шум жизни.

Мюмтаз задумался: «Интересно, фотограф переставлял этих людей с места на место, как тот, что фотографировал меня на паспорт»?

И он принялся искать следы фотографического насилия в изгибах их обильных одежд, на их лицах, на которых они пытались объединить многолетнюю святость с показательным величием.

Над их головами красовалась каллиграфическая надпись «Аллаху ведомо все» в бессмысленной рамке из гипса. Застывший гипс не убил жизнь в надписи. Каждая буква, каждый завиток в ней говорили сами за себя.

Но странные контрасты маленькой улицы на этом не заканчивались. В лавочке поодаль с пластинки с записью музыкантов из Дарюльэльхана[40] лился «Нева-кяр»[41], а из граммофона в лавке напротив рвался безудержный фокстрот, и маленькая улица, словно розовый сад под проливным дождем, манила в свой сказочный, полный наслаждения мир. Мюмтаз смотрел под полуденным солнцем на эту улицу, которая рвалась ему навстречу всем своим существом так рьяно, будто пыталась в него впиться. По обеим сторонам улицы были сложены и свалены кучи старых вещей, железные койки, старая облезлая деревянная мебель, ширмы с разорванной тканью, жаровни.

Самой печальной здесь выглядела кровать и несколько подушек, сам вид которых олицетворял произошедшую с обществом катастрофу уже только потому, что они тут находились. Кровать и подушки… Сколько снов было просмотрено на них, сколько ночных дум передумано… Фокстрот потонул в хрипе пружины, у которой кончился завод, и его место тут же заняла старинная тюркю, которую, бывает, услышишь только вот по такой случайности. «Сады Чамлыджи…»[42] Мюмтаз узнал голос певца Мемо. Вся печаль последних дней эпохи Абдул-Хамида жила в воспоминаниях этого уроженца Харбийе[43], утонувшего в Золотом Роге. Голос лился над неприглядными останками жизни, накрывая их, словно светлый, чистый купол. На этой маленькой улице кипела пусть невзрачная и беспорядочная, но своя жизнь. Она была похожа на сам Стамбул, потому что и сюда стекалось абсолютно все, все вкусы и меняющаяся мода, все скрытые и самые неожиданные тайны. Эта улочка напоминала роман, написанный с помощью вещей, выброшенных обломков жизни. Казалось, точнее, будто жизни людей всех времен и народов были собраны и свалены в кучу именно здесь, под палящими лучами солнца, лишь бы только показать, что ничто не вечно под луной, и чуть покрывал их только тонкий слой нашей нынешней жизни.

Каждое печальное событие, каждая болезнь, каждое несчастье, случавшееся день ото дня, час от часу в городе, приносило сюда эти вещи, стирая их индивидуальность, обезличивало их, изготавливало из них смесь, которую составляли на пару случайность и нищета.

Как прекрасен обычай, существовавший в некоторых древних цивилизациях, сжигать вещи вместе с умершим…

Но ведь человек оставляет вещи не только когда умирает… Два месяца назад Мюмтаз подарил одному приятелю свои самые любимые запонки. А две недели назад он забыл в такси книгу, которую только что переплел. Разве только это? Несколько месяцев назад женщина, которую он любил, захотела в одиночку пользоваться своей волей к жизни и бросила его. Ихсан лежал дома больной. Вот уже девять дней, как он заболел пневмонией, и с тех пор медленно продвигался к тому узкому мостику между жизнью и смертью, у которого стоял сегодня. Каждую минуту могло случиться что-то очень плохое. Нет, когда человек просто умирает, он никого не бросает, ничего не оставляет за собой. А вот какие-то вещи, может быть, покидали его каждый миг его жизни. А он внезапно где-то застывал, и тогда покидал все то, что окружало его, захватив с собой лишь нечто невесомое и невидимое. «Мы их покидаем или они нас?» — вот в чем был вопрос.

Вместе с тем эти повидавшие виды вещи, собранные здесь, на этой кричащей суетливой улице, на которую солнце словно бы стремилось обрушить весь свой жар, заставляли забыть о настоящей жизни, обо всем том, что довелось пережить.

Подошел какой-то человек, остановился и взял что-то приглянувшееся ему. Как оказалось, зеркальце для бритья. За ним подошел старик. Он был невысокого роста, худой, одет он был в старую, но опрятную одежду; сначала он взял в руки перламутровый веер; несколько раз, словно тайком, раскрыл и закрыл его с видом неопытного молодого человека, который с восторженным трепетом, пока никто не видит, растеряно вертит в руках вещь, данную ему во время танца возлюбленной, словно не веря, что ему попал в руки предмет, который принадлежит столь прекрасному созданию; затем с видимым облегчением положил веер обратно на землю и спросил стоимость рукоятки трости из оленьего рога. Это был Бехчет-бей-фенди. Мюмтазу не захотелось говорить на бегу с Бехчетом-бей-эфенди, бывшим некогда членом Государственного совета, и поэтому он отошел в сторонку и оттуда с жалостью наблюдал за неловкими, как у куклы, движениями старика. «Кто знает, может, это несчастный старик двадцать лет назад был влюблен в какую-нибудь красотку… Любил и ревновал… А теперь…»

Бехчет-бей двадцать лет назад любил и ревновал свою жену, Атийе-ханым. Сначала он ревновал Атийе к самому себе, а потом к доктору Рефику из первого состава партии «Единение и прогресс»[44], из-за этой ревности написал на доктора Рефика донос. Того сослали, он умер в ссылке, но и после этого Бехчет-бей от ревности не избавился. Ихсан рассказывал, что якобы однажды Бехчет-бей услышал, как молодая жена бормочет «Махур Бесте»[45], которую они пели со своим возлюбленным доктором Рефиком, и ударил ее несколько раз по губам, что, может быть, послужило причиной ее смерти. «Махур Бесте» была написана дедом Нуран, Талат-беем. Эта история и несколько других, похожих на нее, сделала Талат-бея и саму мелодию недобрым знаком в глазах этого старинного семейства эпохи Танзимата[46], несколько поколений которого росло и умножалось за счет многочисленных браков. Несмотря на это, странное произведение запомнилось всем.

«Махур Бесте» была одной из тех мелодий, которые напоминают полный горечи крик, столь пронзительный и краткий, что прирастает к коже. История создания произведения была тоже необычной. Когда жена Талат-бея, Нурхайят-ханым, сбежала с любовником, одним египетским майором, Талат-бей, будучи почитателем мевлеви[47], написал это произведение. На самом деле он хотел написать настоящий фасыл[48]. Но как раз в это время из Египта вернулся один его друг и сообщил о том, что Нурхайят-ханым умерла. А позднее он узнал, что ее смерть, оказывается, случайным образом произошла как раз в ту ночь, когда он закончил произведение. По мнению Мюмтаза, «Махур Бесте» была той музыкой, которая, как некоторые бесте и сема[49], написанные Деде, заставляла людей соприкасаться с судьбой в великом смысле, являясь особенным произведением, совсем как «Юрюк Семаи Байяти»[50] Таби-эфенди[51]. Он очень хорошо помнил это от Нуран, когда слушал ее рассказ о своей бабушке. Они тогда стояли на холме в Ченгелькёе, неподалеку от обсерватории. По небу плыли большие облака, и вечером вдалеке они растянулись над городом как золотая трясина. Мюмтаз не мог понять, откуда берется тоска, которая надолго захватывает все вокруг, этот разноцветный свет воспоминаний, — то ли от этого вечера, то ли от этой мелодии.

Бехчет-бей отложил рукоятку трости. Однако от лавочника не отошел. Было очевидно, что маленькая женская вещица вернула назад душу этого человека, все мысли и жизнь которого замерли, словно стрелки часов, остановившиеся после смерти его жены; который своим видом, одеждой, галстуком и замшевыми туфлями напоминал ожившую фотографию 1909 года, в те годы, когда он был Бехчетом-бей-эфенди, когда любил женщину, ревновал ее и даже стал причиной смерти ее и ее любовника. А сейчас то, о чем этот пожилой человек, превратившийся в обломок жизни, давно забыл, внезапно вновь вспыхнуло у него в голове.

«Интересно, какую часть своей жизни он вспоминает, когда так пристально смотрит на камни мостовой?»

Пожилая женщина, спотыкаясь, тащила на спине старые тюфяки, которые, наверное, купила раньше, по улице. Носильщик-хаммал обеспокоенно смотрел не столько на свою ношу, сколько на груз на спине старухи. Мюмтазу захотелось поскорее уйти оттуда; сегодня букинисты и лоточники никакой важности для него не представляли. И он вошел на Блошиный рынок.

Толпа на рынке несла прохладу и гудела. Почти все углы лавок были завешены кипами одежды — готовыми формами жизни, самостоятельными, как новая судьба, запертая с четырех сторон. Купите новую судьбу, наденьте и выйдете через другую дверь другим человеком! С обеих сторон все было завалено желтыми и темно-синими бурдюками, старыми костюмами, женскими платьями, светлыми летними нарядами, в которых под машинной строчкой виднелась наметка, дешевыми женскими шубами, все жизненные иллюзии которых словно были напрочь срезаны до лысины невидимой бритвой. Все повторялось десятки и сотни раз — на столах, на маленьких скамьях, на полах и полках. То было истинное изобилие! Ограниченность и страдания не так уж редки, как нам кажется; и все же — попробуйте, разок сбросьте с плеч свою жизнь; мы готовы подобрать вам новую безысходность на любой фасон!

Перед одной из витрин Мюмтаз внезапно остановился. На маленьком облезлом манекене было каким-то образом оказавшееся здесь свадебное платье; а на грудь манекену владелец лавки пристроил вырезанную из газеты фотографию какой-то пары из модного журнала. На фоне киношно-романтического пейзажа эта аккуратная и благообразная пара, жених с невестой в фате и платье, рекламировала любовь и жизнь, которые несут мгновения всестороннего счастья, так, будто только что они завоевали другую страну, как представляет себе счастье та, что в первый раз надевает свадебное платье. У головы этого счастья на продажу горела маленькая электрическая лампочка, словно для того, чтобы хорошо была видна разница между тем, о чем мечтают, и тем, что приходится переживать на самом деле. Мюмтаз торопливо зашагал дальше, будто больше смотреть не было никакой необходимости. Он несколько раз свернул, прошел несколько перекрестков. Больше по сторонам он не смотрел — ведь он и так знал, что вокруг. «После того, как я собрался разглядеть все, что во мне есть…» Он уже много месяцев видел вокруг себя только то, что было у него на душе. И знал, что во всем том, что он видит и перед чем останавливается, нет ни чего-либо удивительного, ни чего-либо страшного.

Крытый рынок был частью жизни города; с тех пор как я себя помню, он все, что было связано с городом, пропускал через себя, показывал город в любом его состоянии. Но внутри Мюмтаза звучал голос не того, что он видел, а голос его собственного жизненного опыта.

Если бы сейчас он находился перед какой-нибудь хорошей работой Боннара[52], или бы смотрел на море с верхнего этажа дворца Бейлербейи[53], или если бы слушал одну из мелодий Таби Мустафы-эфенди, и даже если бы играла его любимая «Волшебная флейта», он бы все равно слышал нечто похожее. Его голова стала похожа на маленький ручной станок, цилиндр которого на все, что под ним проходило, наносил отпечаток своего внутреннего гниения, и таким образом все теряло свой смысл и форму. Мюмтаз называл это «холодной печатью».

Уже многие месяцы связь Мюмтаза с внешним миром была именно такой. Все виделось ему сквозь призму ссоры с Нуран и казалось испорченным, мрачным, печальным. Казалось, весь его организм чем-то отравлен; и сообщение с окружающим миром происходило сообразно переменам в этом состоянии.

Эти чувства иногда, словно дождливое, туманное стамбульское утро, оказывали такое разлагающее действие, что перечеркивали все хорошее, заставляли померкнуть все краски. Сколько бы Мюмтаз ни старался стянуть с себя эти навешанные слой за слоем завесы, он все равно не мог ничего увидеть из того, что было ему знакомо, что он знал. Какая-то масса пепельного цвета, как река, течения которой не видно, уносила прочь все, начиная с поэзии его собственного бытия. Его внутренний мир напоминал Помпеи, существовавшие сами по себе под пеплом параллельно всему тому, что мы зовем жизнью.

В такое время для Мюмтаза ничего не существовало: ни хорошего, ни плохого, ни красивого, ни уродливого. Мюмтаз смотрел на ожившие образы этого сада смерти, на все, что, оторвавшись от этой массы пепельного цвета, двигалось на него, ничего не понимая; в такие минуты он становился похож на отверженную фаворитку, независимую, переживающую последние мгновения в одиночестве, которая утратила связь и с представляющим ее собственным телом, и с питающей его нервной системой, и со своими возможностями составлять и анализировать.

Иногда наступал страх, потрясавший весь дом, сводивший с ума все от подвала до чердака, и Мюмтаз жил, боясь почти всего, одержимый этим страхом, обращавшимся в сумасшествие, обострявшее до максимума его способности. Ни одна морская катастрофа, ни один идущий ко дну корабль не бывал так потрясен каждой своей частью, не вздрагивал так каждым своим шурупом, как их дом.

Он повернул к Бедестану. Зал торгов был пуст. Однако двусторонние витрины и все помещения были подготовлены к завтрашним торгам. В одной из витрин сверкал, как маленькое созвездие, резким, сверхъестественным, но прекрасным светом один старинный драгоценный камень, о котором вот уже два месяца говорил весь Стамбул.

Он горел так, будто внутри него пылала сама реальность, скопившись в большом, драгоценном камне с глубинным светом. Такое сияние могло породить само величие, познание, достигшее максимальной ясности, или же красота, научившаяся убивать в себе все человеческое, дабы избавиться от слабостей.

На мгновение он попытался представить себе этот камень на шее у Нуран. Но у него не получилось; он уже разучился фантазировать о счастье. Конечно, у Мюмтаза не было никакой возможности приобрести такой камень. Но ему казалось совершенно невозможным вновь встречаться с молодой женщиной в том же настроении, вновь заниматься с ней любовью. Эта невозможность делала неземной блеск камня, лежавшего перед ним, таким же недоступным, как и красота женщины, о которой он думал.

Удалившись из его жизни, молодая женщина словно бы отмылась от всех слабостей, от всего, что они делили друг с другом, и теперь, на недостигаемых уровнях жизни, приобрела твердость и недосягаемость такого алмаза. Одним словом, расставание сделало ее сказочным существом, находящимся далеко за пределами Мюмтазова мира.

«Вот бы быть всегда так далеко от всего, таким одиноким, независимым, красивым и недоступным». Тогда он бы избавился от всех мук совести, от груза воспоминаний, которые сверлом сверлили ему душу. Возможно, в фантазиях молодого человека могло мелькать какое-либо из выражений лица женщины, которая его бросила. Но ведь многие месяцы рядом с ним был человек, который делил с ним кров и хлеб, который так много страдал из-за него, который разделил с ним все надежды; человек, который, мгновенно позабыв обо всем, жил только с ним, только ради него, и этим человеком была Нуран — его женщина. Но и на этом она не кончалась. Была еще куча других Нуран, которые чертили мелкие события жизни, причем фон и цвет этих событий определялся язвами в душе Мюмтаза, эти Нуран словно бы приросли к его коже, а теперь только искали удобный момент, чтобы выбраться на поверхность из глубин, где томились в заточении, и управлять жизнью Мюмтаза. У каждой из них, как у героинь какой-нибудь вагнеровской оперы, были минуты особенных состояний, минуты подъема. Эти Нуран захватили все его существо, доводя его нервы до наивысшего предела. Некоторые их них целыми днями угнетали его, не меняя его душевного состояния, заставляя его метаться от гнева к ненависти, а оттуда — к самым черным мыслям о смерти, а затем они сменялись — по зову какого-то еле слышного голоса, по какому-то самому простому поводу, и тогда почерневшее от ревности лицо, сбившийся от ненависти пульс внезапно преображались; тогда он принимался терзать себя в приступе нестерпимого милосердия, плечи его сгибались под тяжестью грехов, которые, как он полагал, он совершил по отношению к молодой женщине; он принимался считать себя тираном, неспособным на понимание, себялюбцем, стесняясь и себя самого, и собственной жизни.

Лица, которые одно за другим представляли ревность, любовь, раскаяние, чувство безнадежного поклонения, восстававшие из глубин его памяти внезапно, как яростный ураган, не оставляли ему ни малейшего места, чтобы приблизиться или хотя бы перевести дыхание; эти лица, заточив молодого человека в мире, который сами и породили, изнурили его; можно сказать, эти лица сами стали его постоянно меняющимися мирами.

Все, что приходило к нему из внешнего мира, покорялось этому устройству его психики. Воспринималось в его красках, наслаивалось на него, возрастало либо убывало в его свете. Все это действовало до такой степени, что у Мюмтаза, особенно в последние дни, уже не было жизни, которую он бы мог назвать своей и которую он проживал бы самостоятельно. Он все время жил в обстановке, состоящей из вытесняющих друг друга женских лиц, на контрасте, с помощью этих лиц он размышлял, с помощью них он смотрел и чувствовал. Между тем время сумело во многом успокоить этот внутренний ураган и придало всему вид бесполезного непостоянства, исходя из собственной логики. Теперь Мюмтаза, переживавшего разлуку со своей возлюбленной, преследовали несколько иные лица, ставшие похожими в большей степени на него самого. Теперь он не ревновал Нуран, как прежде. Преступница, тиран, несправедливо бесчувственная; женщина, гнавшаяся за простыми инстинктами; самое жестокое и самое лживое из ее лиц теперь просто исчезло. Сейчас его чувства и мысли рисовали себе образ другой Нуран, с более задумчивым и грустным лицом; эта Нуран во всем винила его; эта Нуран напоминала ему о его проступках без счета.

Это был образ женщины, которая уже простила его за все возможные ошибки; она была всего лишь бедной жертвой множества недоразумений; она прощала ему любую его глупость, любой сумасшедший поступок, окутывая спокойной улыбкой всю боль его жизни. Так как за своей улыбкой она прятала мрачные и ужасные вещи, связанные с ним; так как за ее улыбкой скрывалось ее сердце, не раз пронзенное болью от совершенных им поступков, жизнь, в которой было потеряно доверие к людям, в которой все было с отвращением оставлено; но так как все это было спрятано и скрыто, она сама стала самым страшным оружием.

Все метания Мюмтаза напоминали зеркало — застывшее, чтобы он увидел все в себе самом, все свои ошибки, все свои преступные деяния, и даже те свои стороны, которые он сейчас в себе не понимал. Мюмтаз очень хорошо знал, как в самые трудные и безысходные мгновения появлялась эта улыбка, которая делала женщину, которую он любил и знал, красивой настолько, что ее невозможно было узнать; улыбка, которая придавала отрешенный свет горизонту его жизни даже издалека; улыбка, каждая линия которой дарила покой как часть образа прекрасной возлюбленной, создаваемой мечтаниями многих веков; он очень хорошо помнил, как молодая женщина пыталась скрываться за этой вынужденной улыбкой и покоем и как из-за нее смотрела она на все, что ее окружало, на их жизнь, глубоко страдая в душе, растерянная, словно после тяжелого пробуждения.

В такие мгновения Нуран узнавала все, что ее окружало, но его самого узнать не могла.

Но был и еще один образ. Этот последний образ был подарен ему разлукой и страданиями, и он много раз без причины и предупреждения вытеснял другие образы Нуран. Детская радость, сводившая с ума Мюмтаза, цветущая молодость, свойственная только счастливым женщинам… Память об этом была острым кинжалом, разрезавшим ему нутро; это был кубок, который выпиваешь в муках перед смертью; все многочисленные свойства близкой и родной женщины, которые она копила в своем безмолвном естестве, внезапно исчезли. Теперь не осталось ничего, совершенно ничего: ни той детской радости, которая так сводила с ума Мюмтаза, ни цветущей молодости, ни поэзии познания себя в любви, в созданном тобой же мире; ни того ощущения доверия, ни тех мгновений воодушевления ума и сердца, которые переживаешь только в процессе творения. Эта радость была хрупка, как стекло, и разбилась. Эта бурная, готовая все скрыть собой весна жизни принесла конец расцвету с холодной твердостью бриллианта, на который Мюмтаз сейчас смотрел. Самое болезненное заключалось в том, что Мюмтаз хранил в себе все воспоминания о пройденных им путях, чтобы ни одно не исчезало, и поэтому образ ее тихой улыбки в зеркале его души каждое мгновение открывал ему уголок рая, который он потерял.

Сейчас, как это бывало и раньше, любая песня, лучик света, упавший на мостовую, фраза из чьей-то беседы, цветочный магазин, попавшийся по дороге, чей-нибудь план на завтрашний день, чье-либо решение поработать — абсолютно все с помощью образов прошлого уносило его во времена годовалой давности и заставляло пробуждаться только там.

Такова была истина: Мюмтаз жил двойной жизнью, как герой сказки о старьевщике в «Тысяче и одной ночи». С одной стороны, воспоминания о прекрасных днях не стирались у него из памяти; но, стоило взойти солнцу, как в душе его наступала ночь разлуки со всеми страданиями, что она несла с собой. Короче говоря, молодой человек, который жил почти только своими грезами, пребывал одновременно и в раю, и в аду. По сути он вел жизнь сомнамбулы, полную резких пробуждений, между их пределами, на краю пропасти. Будучи в двух столь противоположных состояниях, он разговаривал с окружающими, давал уроки, выслушивал ответы учеников, давал им задания, хлопотал ради друзей, иногда спорил, короче говоря, с виду жил обычной жизнью.

От столь полной и насыщенной жизни молодой человек на каждом шагу страдал.

Иногда бывало так, что вся его жизнь ограничивалась цепочкой побегов. Несчастный Мюмтаз бродил по улицам Стамбула, как корабль-призрак. Из каждого уголка города, по которому он глубоко скучал, его через некоторое время прогонял ураган собственной души. Он снимался с якоря, сам о том не зная, паруса раздувались помимо усилий его воли, и он удалялся.

Если бы наряду с этой его чувствительностью у него не сохранилось бы большой склонности к философствованию, Мюмтаз был бы давно уничтожен. Но теперь его двойная жизнь, которая была столь вредна для любви, для свиданий с другим человеком, она сейчас его спасала. Поэтому, несмотря на то, что он чувствовал себя потерпевшим крах, внешне он, пусть и временами, выглядел более-менее сильным и благополучным. Когда он смотрел по сторонам из пределов своего чувственного опыта, из пределов глубокого жизненного опыта, он гораздо лучше понимал, что видит, и знал, как настроить угол восприятия. Вообще-то он был неумелым и нерадивым в том, что касалось его самого; он был из тех людей, кто были осуждены до самой смерти оставаться либо больными, либо детьми.

Мюмтаз торопливо шагал по улице с видом человека, решившего не думать ни о чем. С Крытого рынка он вышел через ворота Нуросманийе. Оттуда пошел вниз по улице. Ему хотелось как можно скорее встретиться с арендатором. Дела должны были как можно быстрее закончиться. «Вот был бы Ихсан, было бы хорошо… скорее бы Ихсан поправился…» Нищий просил милостыню. Он передвигался с помощью привязанной к телу доски на колесиках, отталкиваясь от земли руками, на которых были нацеплены деревянные колодки. Тонкие искривленные ноги, как у паука, были закинуты у него на плечи; пальцы одной ноги сжимали сигарету, и он ее смачно курил. Если бы не его бледное лицо и помятый больной вид, такой, что он, казалось, заразит любого подошедшего к нему, то он был бы похож не на убогого попрошайку, а на акробата, выполняющего сложные трюки, или на мастера балета, который в безумном ритме танца изображает то паука, то звезду, то лебедя, а через минуту корабль.

Лицо его было бледным и худым. Когда он затягивался, видно было, что он испытывает огромное наслаждение. Возраст его читался по поросли тонких усов. После того как нищий взял деньги, Мюмтаз какое-то время подождал, словно надеялся, что тот внезапно сменит позу и примет какой-либо еще более поразительный вид, чтобы поблагодарить его или чтобы показать другой трюк. Но ничего подобного не случилось. Напротив, тот склонил голову, полностью спрятал лицо, еще раз затянулся, а затем, опираясь на колодки, быстро перешел на другую сторону улицы, прижимая ноги к плечам и телу, как к изгороди прижимаются лозы дикого винограда. Своим видом он напоминал чудовище из ночного кошмара, не до конца оформившуюся мысль. Он, словно какой-то неодушевленный уличный предмет, приютился у стены, цемент которой осыпался на солнце, и принялся чего-то ждать.

И тогда Мюмтаз обратил внимание на то, что происходило вокруг. Тянулась под солнцем дорога — длинная, совершенно белая, такая белая, что казалось, будто с нее сняли кожу, передавая бесконечный страх нищеты и разрухи своими жалкими домами, распахнутыми дверьми, высунувшимися над улицей вторыми этажами, балконами, между которыми было растянуто белье. Повсюду тут и там виднелась проросшая сквозь мостовую трава. Кошка перепрыгнула через низкий забор сада, а со стороны лесопилки тут же раздался стон пилы, будто там только и ждали этого знака.

«Больная дорога», — подумал он; эта мысль была совершенно бессмысленна. Но вот же возникла ведь она у него в голове. «Больная дорога»… Дорога, своими выбоинами до самых домов, выстроившихся по обеим сторонам, напоминавшая больного проказой.

Когда он поднял голову, то увидел, что несколько пешеходов остановились и смотрят на него, и он понял, что ему стало плохо. Он заразился этой проказой из-за своей слабости и был вынужден опереться на стену одного из домов, уже побежденных ею. Дорога тянулась под солнцем, все еще стаскивая с себя, благодаря его фантазии, свою кожу.

Подошел какой-то мальчик. «Хотите воды?» — спросил он. Мюмтаз только и смог ответить «нет». Ах, если бы только выбраться с этой дороги. Но для того, чтобы он смог идти, дорога не должна была скользить у него под ногами, а должна была оставаться на одном месте. «Неужели это конец»? — подумал он. Конец… Избавление… Окончание всего и занавес. То великое и бодрящее опустошение. Сказать всем тем странным мыслям в его в голове, абсолютно всем мыслям объявить: «Конец!» — открыть двери и дать им дорогу; прогнать все до одного воспоминания, всякую мечту, всякую мысль; начать существовать просто как вещь без души и без разума и, как змея с блестящей под этим солнцем спиной, соединиться с дорогой, в которую он упирается ногами, с заборами и домами, которые местами, словно проказа, разъело солнце; выйти из замкнутого круга бытия, избавиться от всех противоречий…

VI

Арендатор ходил по лавчонке, потирая руки, волнуясь, как кошка за своих котят, которой впервые предстояло родить, — обычно такая кошка смотрит с мольбой во взоре на все, что ее окружает: на стены, на сваленные в мешках мелкие скобяные изделия, на гвозди в прилавке, на всякие разные другие вещи, привешенные к потолку.

Как только арендатор увидел Мюмтаза, он прищурился. Это было знаком, что он повстречал человека. За долгие годы, которые этот человек провел за прилавком, он приобрел привычку так смотреть на клиентов, словно выискивая в них уязвимость.

— Пожалуйте, сынок, бей-эфенди… а я вас ждал, — все было настолько обычно, как всегда, что если бы не прозвучала эта последняя фраза, то записки, которые арендатор отправлял одну за другой, Мюмтаз принял бы за чью-то шутку. Задумавшись о записках, он ответил:

— Хорошо, спасибо, вам привет, Ихсан-бей немного приболел… большое спасибо, — по мере того как он с ним разговаривал, он понял, что тот изменился, что сейчас в нем, по меньшей мере, работают пружины, которые именуются нетерпением и надеждой, и они пригвождают его на высокую, очень высокую виселицу быстрыми ударами его сердца.

— Обязательно выпейте чашечку кофе или что-нибудь холодное…

Мюмтаз ничего не стал пить. Эта лавка, эти сваленные в кучу вещи давили на него. Человек не собирался настаивать. За те двадцать лет, в течение которых он страдал желудком, он хорошо узнал, как вредно для здоровья перекусывать что-то между приемами пищи. Поэтому сразу после своего предложения он с поразительной быстротой перешел к делу, подобно тому, как поразительно бывает, когда сразу после вагона люкс в состав ставят товарный вагон: договоры готовы и по магазину, и по складу…

Он положил оба контракта перед Мюмтазом, не давая возможности молодому человеку удивиться, как в этом глухом закоулке города можно было превратить лавку в процветающий магазин, а подвал, от которого воняло на весь квартал, — в склад.

— У вас, конечно, печать тетки с собой?

Да, печать у Мюмтаза была с собой. В договорах все было в порядке. Мюмтаз от имени тетки поставил на них печать. Арендатор достал бумажник и вытащил из него конверт:

— Я приготовил плату за год вперед.

Мюмтаз подумал: «Он что, заболел?»

Мюмтаз ожидал, что в голубом конверте будет еще что-то помимо денег. В этот момент зазвонил телефон. Молодой человек с изумлением заподозрил, что кто-то посторонний принимает участие в этой удивительной ситуации. Но и другие, все, кто знали их обоих, все удивились бы такому поведению.

Внезапно Мюмтаз вскочил, испугавшись, что, верно, звонили потому, что беда с Ихсаном; о таком могли позвонить и сюда.

— Олово бери себе! Олово, говорю, и кожу… И все! Сколько найдешь. Остальное не бери. Олово и кожу…

Его голос с незнакомой прежде Мюмтазу волей отменял сейчас на земле все, кроме этих двух материалов. Затем к воле добавилось некоторое сомнение:

— В машинах мы не разбираемся… А ты делай, как я сказал.

Он повесил трубку. Вернулся на свое место. Казалось, ему неприятно, что его разговор кто-то слышал. Он надел черные очки, словно собираясь сделать что-то зазорное.

— Договорились, не так ли? — холодно спросил он молодого человека.

Мюмтаз запихнул голубой конверт в карман. Глаза его скользнули на телефон, словно бы он желал спросить: «Не расскажешь ли ты мне еще о чем-нибудь?» — а затем он распрощался с арендатором. Почему-то ему стало стыдно, и он не решился посмотреть ему в глаза.

Ни один политический спор, ни один дипломатический документ не научил его до сих пор оценивать обстановку так, как этот односторонний телефонный разговор, которому он стал свидетелем. Предстояла война. Цепляясь нога за ногу, он брел по улицам, то и дело вытирая пот со лба.

«Будет война», — говорил он сам себе; подслушанный разговор был чем-то иным, чем-то более страшным, нежели обычная мобилизация; это было самое настоящее, самое неумолимое приготовление к войне. В этих словах звучала стопроцентная, тысячепроцентная точность. Во всех лавках Стамбула сейчас шли беззвучные приготовления; звонили телефоны; в мгновение ока исчезали олово, кожа, краска и запчасти к машинам; менялись цифры; прибавлялись новые нули, сокращались возможности купли-продажи. Будет война. «Мы пойдем, мы все туда пойдем…» Страшно ли было ему? Он внимательно проверил себя. Нет, ему не было страшно.

Во всяком случае, то, что он тогда почувствовал, нельзя было назвать страхом. Он ощутил только беспокойство. В душе у него внезапно свернулся клубком какой-то неведомый зверь, что-то бесцветное, бессмысленное. Нужно было время, чтобы понять, что это такое. «Я не боюсь смерти, — твердил он сам себе. — Я всю жизнь жил рядом со смертью… У меня нет причин ее бояться». Однако война, даже для тех, кто на нее уходил сам, не была простой смертью. Умирать в одиночестве просто. Иногда человек видит смерть последним выходом для себя. Сколько раз Мюмтаз рассматривал смерть как землю обетованную, как берег, до которого нужно доплыть, словно пловец, который твердит себе, что плыть осталось всего каких-то восемь — десять саженей, что, когда ноги его коснутся суши, а руки обнимут землю, усталость пройдет… Такой смерть, должно быть, представала почти для всех. Она не была чем-то плохим; смерть, этот простой поступок, эта предоплата за все, была внезапным максимальным усилением всех причин; всех сложностей, когда все скатывается в клубок, который невозможно размотать; смерть была той минутой в воде, когда остается пять-десять саженей до суши и внезапно возникает тысяча препятствий. «Все мои страдания закончатся там, на том пороге… Неужели мы всегда так думаем; чьи мы дети — жизни или смерти? Кто заводит эти часы, времена года ли или рука кромешной тьмы? Ведь смерть — это конец. Но лотерея, которая зовется жизнью, нацелилась на небытие, которое создало меня. Раз уж Вселенная каждой своей молекулой существует ради меня, тогда и я должен получить свою полную долю в этом жалком мультфильме Уолта Диснея, в этом раю чувств и ощущений!» Но нет, с такими мыслями он был не согласен. К тому же все это было слишком просто. Эти мысли заставляли оставаться снаружи, плавать на поверхности. «Мы ведь не остаемся стоять перед дверью, мы входим в дом, становимся его хозяевами, делаем дом своим, говорим, что он мой, мы хотим этот дом, мы довольны им. Мы плачем вслед тому, кто уходит, умоляем: „Не уходи“, хватая за подол. Мы ничто не отделяем от себя.

Мы, не приглашенные на пир; возможно, мы непрестанно что-то создаем, что-то порождаем… Ни один из нас не принимает жизнь как временное состояние материи. И даже те, кто хотят осмыслить это как бы со стороны, до конца остаются в игре. Все исходит от нас, идет рука об руку с нами и происходит с нами.

Нет ни жизни, ни смерти. Есть только мы. И жизнь, и смерть — в нас. А все другое — всего лишь маленькие или большие помехи на зеркале времени. На Марсе гора обрушивается с неслышным грохотом. На Луне пересыхают реки лавы. Посреди Млечного Пути возникают новые солнечные системы, как большие колосья пшеницы, сияющие на солнце. В глубинах морей рождаются коралловые острова, звезды разлетаются в искрах красок и пламени, как апрельские цветы, которые развеивает под луной ветер. Птицы едят червяков, на коре деревьев внезапно рождаются личинки сотен тысяч насекомых, сотни тысяч их смешиваются с землей. Все это происходит само собой. Все это — то, что мы называем Вселенной, отблески большой единственной бесподобной жемчужины, того единственного цветка времени, отблески, сияющие на нарциссе времен, которые иногда местами заставляют его чернеть.

Только у людей бывает так, что единое и абсолютное время распадается на две грани, а так как внутри нас горит маленький сигнальный огонь, так как он трепещет на закопченном потолке, примешивая свою сложную математику в самые простые вещи, так как мы меряем время нашими тенями на земле, то мы разделяем жизнь и смерть, и наша мысль, как маятник часов, движется между этими двумя, созданными нами же, полюсами. Человек — это узник времени, беспомощный страдалец, который пытается выбраться за его пределы. В широкой и непрерывной реке, в которой ему предстоит исчезнуть, в том месте, куда он приплывет вместе со всем, что есть в мире, он старается взглянуть на время издалека. Поэтому человек и превратился в станок для мучений. Его не оставляет напряжение, что он всегда на грани смерти, что все закончится. Раз уж мы сломали целостность нуля, раз уж согласились стать числом, то необходимо это принять. Однако скорость уносит нас к другой грани; мы посреди жизни, мы наполнены жизнью, и все же мы — игрушки собственной скорости; но на этот раз — на этот раз весы абсолютным образом склоняются в сторону смерти. И всем мучениям предстоит возрасти в равном количестве.

Судьба человечества получила свою форму самостоятельно потому, что своим собственным разумом она вышла из потока времени, воспротивилась миропорядку, построенному на любви, пожелала утверждения посреди всеобщего вечного изменения. Это и стало истинной судьбой человечества. Маленький сигнальный огонек стал пленником, осужденным видеть только тень и тьму, пленником системы, способной создать из тени и тьмы лишь тюрьму для него; этот огонек был попыткой бежать за маленьким Гомункулусом. Но настоящий Гомункулус был рожден в результате лишь одной химической реакции. А потом был способен понимать много больше. Опыт, который создал Гомункулуса, наделил его осознанием всего возможного раскаяния, всех окружавших его невозможностей. Поэтому Гомункулус и научился разбивать свой маленький сосуд о трон Галатеи[54], научился растворяться в необъятном и бесформенном эфире. Однако у маленького сигнального огонька такой смелости не было. Он сам себе придумал сказку, верил в нее и хотел стать хозяином жизни. Поэтому он и появился на пиру смерти. Его появление там было похоже на воду, которая, отделившись от большой реки, заполняет собой первую попавшуюся ямку. И там, в этой ямке, вода встречается с массой препятствий, а желание жить, быть самой собой превращает ее в жертву. Что может быть естественнее, чем страдания человека? Он ведь тоже платит за то, чтобы быть самим собой, чтобы жить с разумом. Однако человеку разума стало мало, и он сам принялся изобретать новые судьбы, соперничая с неизменным миропорядком. Он создавал другие смерти, потому что он жил. На самом деле все они были детьми фантазии бытия. Потому что настоящая смерть не является мукой, а является освобождением: я оставляю абсолютно все и сливаюсь с бесконечностью. Я становлюсь частью огромной жемчужины, которая блистает там, где кончается разум; я становлюсь не ее молекулой, а ею самой. Я — огромный пламенеющий лотос, что светится изнутри, на границах разума, там, где никакой свет не может быть ничем затенен. Но нет, человек собирался все это сказать, но вместо этого он произнес: „Я мыслю, следовательно, я существую; я чувствую, следовательно, я существую; я сражаюсь, следовательно, я существую; я страдаю, следовательно, я существую! Я невежествен, следовательно, я существую; я глупец, следовательно, я существую! Я существую, существую!“»

VII

Он дошел до Эминёню, не соображая, что делает, торопливо перескакивая от одной беспорядочной мысли к другой. Если сейчас ему удастся сесть на пароход, он поедет на Босфор. Уже месяц он не ночевал дома. Ему живо представился тот дом на окраинах Эмиргяна, с его закрытым садом, напоминающим дворы старых медресе, с балконом, с которого открывался вид на Кандилли и Бейкоз. Днем сад наполнялся солнцем, жужжанием пчел и жуков. Там было одно фруктовое дерево, один орех, а перед дверью — каштан и по углам — несметное множество цветов с неизвестными названиями; садовая дверь вела в узкий застекленный коридор, который в свое время был лимонной оранжереей. Затем следовал внутренний дворик, летом хранивший прохладу. Здесь стоял широкий обеденный стол, маленький шкаф для напитков, большой седир[55]. Лестница была широкой. Они сиживали здесь с Нуран, бросив на пол по подушке. Но молодая женщина больше любила верхний этаж, его большой балкон, диван, с которого открывался роскошный вид на пролив до самого Бейкоза. Теперь он старался удалить из памяти дни, которые невозможно вернуть. Не было никакой необходимости думать о них теперь. Ихсан болел; его внутреннее смятение, эта невидимая бесцветная масса приобрела реальные очертания.

Она стала болезнью Ихсана, он теперь разговаривал ее языком и сквозь призму ее мук. Она, как осьминог, вытянула свои бесконечные щупальца и объяла собой все. Она была внутри и снаружи. Так должно было продолжаться до тех пор, пока он не окажется рядом с братом. До тех пор, пока он не возьмет его руки в свои и не спросит: «Как ты, братец?» — до тех пор, пока они не посмотрят в глаза друг другу; и тогда все изменится, он вернется в те времена, когда была Нуран. А затем начнется мир расставания; мир человека, которому все чуждо, который навечно в чужом краю, мир мужчины без женщины, у которого от одиночества ноет позвоночник. Тот мир состоял из огромной, разрывающей нутро пустоты. И так бывало всегда, он уже давно переходил из одного мира в другой, словно из комнаты в комнату.

Однако та, кого вернуть было невозможно, совершенно не собиралась его оставлять. Сейчас Нуран явилась перед ним в образе двух молодых девушек. Волнуясь, с трудом переводя дыхание, они застыли перед ним: одна в платье из красного набивного шелка с оборками и тюлем, другая в желтом платье с глубоким вырезом, который казался небрежным из-за единственной пуговицы, с виду ничего не державшей, и от этого возникало впечатление, что платье надето мгновение назад, второпях:

— Ох, Мюмтаз, как хорошо, что мы тебя встретили!

— Ну куда же ты пропал, дорогой? Тебя не видно, не слышно!

Обе были довольны случайной встречей:

— Нам нужно столько всего тебе рассказать…

Двоюродная сестра Нуран по отцу, Иджляль, попыталась сменить тему разговора, но никакая сила небесная не смогла помешать Муаззез сообщить Мюмтазу все, о чем она знала.

Иджляль сознавала, что молоденькая подруга заговорит именно об этом просто потому, что ей представился удобный случай; правда, та явно не знала, с чего начать разговор. Очаровательное создание, которое не умело скрывать ничего из того, что узнало (Мюмтаз, несмотря ни на что, находил ее симпатичной), впервые за всю свою короткую жизнь она собиралась поведать новости такого рода, к тому же не только рассказать то самое, о чем хотелось бы рассказать давно, но и, наконец, впервые за много лет, отомстить. При этом Муаззез желала сохранить непринужденный тон беседы; но было и еще кое-что: ей хотелось поведать новости так, чтобы Мюмтаз, несмотря на всю свою бестолковость («О Господи, какой же он дурень и как она могла любить такого?»), сразу бы понял, что она его любит и тотчас готова его утешать. Но ей в голову не приходило совершенно ничего, ни одной мысли, как начать разговор. Она только смотрела на Мюмтаза и слегка улыбалась.

— Ну давай, говори, что случилось? — спросил Мюмтаз, улыбнувшись в ответ.

По правде, в этой девушке было нечто очень ему симпатичное. Она была жестокой, взбалмошной, эгоистичной, неразумной, но необычайно красивой. Она была сладкой и привлекательной, как фрукт. Совершенно не нужно было заставлять себя симпатизировать ей, любить ее, желать. Достаточно было притянуть к себе ее лицо в обрамлении постоянно менявших форму волнистых каштановых волос, чтобы, целуя сияние ее бриллиантовой улыбки, запечатать ей рот поцелуями. Миг, светлый и сладкий, похожий на прыжок в наполненный светом колодец. Думать о ком-то, кроме нее, было бессмысленно, как искать горизонт. Она начиналась в самой себе, но на самой себе и заканчивалась. До такой степени, что кто-то, поразмыслив над тем, что именно она внушала, вполне мог бы решить отказаться от нее и продолжить свой путь без нее. «По крайней мере, для меня это так…»

Вместе с этим эта девочка собиралась сейчас отравить его душу. Она собиралась ему сообщить, что Нуран вышла замуж.

Наконец, Иджляль не выдержала; игра слишком затянулась; ясно было, что ей было неприятно, что такая ситуация, такой разговор был связан с ее родственниками. Нуран помирилась со своим бывшим мужем, какая польза придавать такое значение столь заурядному событию, которое могло произойти в любом месте в любое время? Зачем так долго молчать, многозначительно переглядываться? Словно решившись на прыжок в ледяную воду, Иджляль произнесла:

— Наверное, ты и сам все знаешь, дорогой мой, ну эти наши новости. Нуран помирилась с Фахиром. Завтра они уезжают в Измир. Там они поженятся, — тут она остановилась, словно оборачиваясь на пройденный путь, и внезапно покраснела.

«По какому праву она так сухо разговаривает с Мюмтазом»? — продумала Иджляль про себя. Как бы то ни было, нужно защитить Нуран от этой Муаззез. И она добавила как можно более мягким голосом:

— Видел бы ты, как обрадовалась Фатьма… У нее прямо будто Судный день разразился, все бегала и кричала: «Папа приехал! Папа приехал и больше не уедет!»

Муаззез перевела дыхание, будто избавилась от тяжкой ноши. Теперь в ней не осталось ненависти ни к кому. Чтобы окончательно успокоиться, она ждала, что скажет Мюмтаз.

А Мюмтаз сумел выдавить только:

— Пошли, Аллах, им счастье…

Как он нашел эти три слова, как сумел соединить их одно с другим? Как выдавил слоги из своего пересохшего горла? Он и сам не знал. Однако он обрадовался, что его голос не прозвучал глухо. А когда он увидел, что Иджляль умоляюще смотрит на него: «Скажи еще что-нибудь, избавь меня от этой змеи!» — то прибавил еще, что Фатьма, дочь Нуран, очень любит своего отца, Фахира. А затем сменил разговор. Речь его постепенно набирала скорость. Если он приложит еще немного усилий, то сможет выглядеть естественно. По мере того как он говорил, Иджляль все больше улыбалась своей обычной улыбкой. Смеялись даже ее глаза. В такие моменты брови сливались с ее мечтательными смеющимися глазами и превращались в томную обаятельную тень подо лбом. Ведь Иджляль была из тех, кто довольно естественно переживает ту пору своей жизни, которая зовется отрочеством. Она вела нетребовательную, как у кошки, жизнь. Ей достаточно было только того, чтобы окружающие хорошо относились друг к другу; и сама она, конечно же, хотела того же по отношению к себе. Мюмтаз давно заметил, что происходит у нее на душе. Сейчас она была счастлива. Все были счастливы: Фахир после таких печальных событий соединился с женой, Нуран — с ребенком; Иджляль была удовлетворена, что не задета семья; Муаззез — потому, что почти собственными устами сообщила Мюмтазу о том, что его счастье рухнуло. Все были счастливы. Теперь можно было разойтись.

— Я бы проводил вас к пароходу, но очень много дел.

— Нет уж, давай провожай, дорогой, мы из-за тебя опоздали на пароход в пять минут шестого!

Мюмтазу не захотелось говорить им, что дома кто-то болен. Он бы только напрасно вызвал жалость к себе.

— У меня в самом деле много дел, — сказал он и ушел.

Пройдя некоторое расстояние, он обернулся. Желтое и красное шелковые платья снова шли бок о бок, вновь юбка Муаззез, короткими быстрыми движениями задевая, словно бы ласкала платье Иджляль. Однако они больше не держались за руки и их шаги не плели ритм одинаковых мыслей.

Часть вторая

НУРАН

I

Эта любовная история была самой простой на свете, простой настолько, что напоминала алгебраическое уравнение.

Нуран и Мюмтаз познакомились год назад одним майским утром на пароходе, следовавшем на Принцевы острова. Довольно сильная болезнь Фатьмы, продолжавшаяся уже неделю, перевернула жизнь всего дома с ног на голову. Когда Нуран поняла, что больше не сможет держать дочку дома, она решила отправить ее к тете на острова. Нуран вела странную, непривычную жизнь, уйдя в себя, с тех пор как в начале зимы рассталась с мужем. За всю зиму она выбиралась в Стамбул три или четыре раза, да и то только лишь для того, чтобы купить что-то необходимое. Ее томило долгое судебное разбирательство, затянувшееся, несмотря на согласие обеих сторон — в этом она продемонстрировала последний жест дружбы по отношению к Фахиру и согласилась по его просьбе вместе начать судебное дело о раздоре между мужем и женой.

История, в общем-то, была некрасивой: человек, в которого она верила и которого любила, отец ее ребенка, после семи лет совместной жизни на два года бросил дом и домочадцев из-за какой-то румынки, с которой познакомился в путешествии; изрядно помотался по миру, а затем однажды заявил, что они больше не могут вместе жить и что им нужно расстаться.

Сказать по правде, этот брак с самого начала не был счастливым. Они оба очень любили друг друга, но физически совершенно не подходили друг другу: Фахир был нервным и апатичным, а Нуран — только терпеливой; они жили бок о бок, закрытые друг для друга духовно, открытые лишь в повседневных делах, словно оба были жертвами случайной встречи.

Появление на свет Фатьмы, казалось, поначалу немного изменило эту замкнутую и почти безрадостную жизнь. Однако, хотя Фахир очень любил своего ребенка, дома ему постоянно бывало скучно, и безмолвную, мягкую и погруженную в собственный мир жизнь жены он считал чужой. Фахиру казалось, что Нуран была безучастной, а та на самом деле семь лет ждала, что он сможет пробудить ее от этого сна.

Ее женская жизнь, по-своему богатая настолько, что можно было считать ее опасной, и в любом смысле плодовитая, протекала, с одной стороны, в иллюзиях из-за отсутствия мужчины, который будет заниматься только ею, как заброшенным полем, а с другой стороны, в чувстве унижения, которое появилось у нее, как она считала, из-за собственной бесплодности. Фахир был из тех людей, которые способны усыпить любое желание и страсть в стремлении к обладанию чем-либо. Поэтому он жил невзрачной, как пустоцвет, жизнью, ожидая резких неожиданностей, которые способны пробудить лишь инстинкты, совершенно не замечая ценности того богатого материала, который находился рядом с ним. Так как редкие возвращения его к жене не бывали искренними и он относился к ней поверхностно, он проходил мимо Нуран, не вызывая в ней никакой реакции, как волна, что набегает поверх подводной скалы. Ее темперамент мог бы пробудить в нем любовь, к которой в большом количестве примешивалась бы физическая составляющая, а мог бы подарить ему опыт, который бы оставил след в его жизни. А Эмма, которую Фахир случайно встретил на пляже в Констанце, стала в его жизни именно таким опытом. Этому красивому мужчине не хватало умения становиться на место другого человека. Однако тот факт, что Эмма пятнадцать лет своей жизни провела в любовницах у разных мужчин, сумел компенсировать эту неспособность им обоим.

Пережив ревность, множество страданий, угрызений совести, волнений, короче говоря, множество неприятных эмоций, Фахир внезапно увидел, что стал другим человеком. Словно участвуя в каком-то забеге, он два года на износ мотался по миру за своей подругой, а увидев, что никак не может за ней поспеть, полностью отдал поводья в ее распоряжение.

Так что Мюмтаз познакомился с женщиной, которой предстояло полностью изменить его жизнь, когда она жила именно в таких условиях, именно в таком одиночестве. Вместо того чтобы погружаться в прохладный полумрак салона на первом этаже парохода, Мюмтаз обычно предпочитал ездить на верхней палубе, даже если знал, что там ему будет не совсем удобно. Но какой же житель Стамбула не посмотрит, кто плывет рядом с ним на пароходе? Особенно если нет опасности остаться без места. Так что в тот раз он, как обычно, не захотел идти наверх, не осмотрев салон на нижней палубе. Там он увидел одного приятеля с женой, которого давно не встречал, сел рядом с ними, правда сказав себе: «Вот бы нам в другой день встретиться!» — когда через некоторое время вошла Нуран с несколькими пакетами и сумкой в одной руке, держа другой за ручку семилетнюю белокурую дочку. Супруги встретили вновь вошедшую так же радостно, как до того — Мюмтаза.

Мюмтазу сразу понравилась красивая точеная фигура молодой женщины, лицо, напоминавшее белоснежное видение. Как только она заговорила, он подумал: «Она стамбульчанка», а когда она произнесла: «Очень сложно покинуть место, к которому ты привык, но иногда Босфор навевает мне скуку» — он понял, кто она. Мюмтаз считал женщину красивой при соблюдении двух условий. Первое условие — она должна быть из Стамбула, а второе условие — она должна вырасти на Босфоре. Не в тот самый день, а за последующие недели он узнал, что третьим и, возможно, самым важным признаком красивой женщины является точная схожесть с Нуран; умение, как она, говорить нараспев по-турецки; привычка пристально смотреть на собеседника, как она; привычка оборачиваться, когда к ней обращаются, тряхнув, как она, каштановыми волосами; умение так же жестикулировать, как она; вдруг покраснеть во время разговора, растерявшись от собственной смелости; а в целом быть спокойной и безбрежной, как большая, широкая, безмятежная река, воды которой настолько чисты, что видно дно.

Когда Мюмтаз представился, молодая женщина улыбнулась и сказала:

— Я вас знаю. Мы как-то утром плыли на одном пароходе. Вы — приятель Иджляль, Мюмтаз-бей.

Она будто бы специально подчеркнула слова «приятель Иджляль». Мюмтазу было приятно, что она его знает, однако он боялся того огня, который Иджляль вызывала в нем. Юная девушка вовсе не была плохим человеком; их дружба была такой, что могла продолжаться всю жизнь. Но она была болтлива. «Кто знает, что кому разболтала моя манерная красавица?»

— Тогда я тоже скажу, — произнес он. — Вы та самая Нуран-абла. — И показав на ребенка, он добавил: — А маленькая госпожа тоже будто бы выросла в нашей аудитории, в которую она ни разу не приходила и которой никогда не видела. Мы каждое утро слушали о ней полный и подробный отчет. — Он издалека улыбнулся девочке; однако Фатьма не обратила никакого внимания на лесть Мюмтаза. У нее не было желания обращать внимание на посторонних мужчин; каждый мужчина был угрозой ее благополучию. Только ее мать смеялась. Мюмтаз принялся размышлять о том, что ему хотелось бы оказаться на босфорском пароме напротив нее, затем о том, что он сам дает повод к зубоскальству Муаззез, потому что он по какой-то причине этого не сделал, и начал расстраиваться, что Нуран, возможно, заметила его нерешительность и стыд.

Муаззез и Иджляль были закадычными подружками, настолько разными, что дополняли друг друга. Муаззез была ходячей газетой, каждый день повествовавшей обо всех неведомых краях и мелких происшествиях. Она была похожа на свою бабушку, у которой в каждом квартале Стамбула имелся либо родственник, либо по меньшей мере приятельница, которая была ей как сестра.

Пожилая дама бродила с утра до вечера, пересказывая все то, что видела и слышала везде, куда бы она ни зашла на улице, либо во время предыдущего похода в гости, и возвращалась домой только под вечер с кучей новостей, которые умудрялась хранить в памяти благодаря какому-то особенному методу. В огромном городе бывало мало такого, чего она не знала. Она знала весь Стамбул, ничего не задерживая в себе, как то сито, в которое льют воду. Она могла говорить о разных людях, помня, что было каждый год, каждый месяц и даже каждый день. Вообще-то у них все семейство было такое. Она говаривала: «Все мы приходим домой с мешком новостей. По вечерам рассказываем их друг другу за столом, а уж утром за завтраком отделяем важные от неважных, будто перебираем фасоль». Как-то раз дядя Муаззез не сумел найти времени рассказать о своем собственном важном деле из-за того, что рассказывал о чужих происшествиях, и только три дня спустя сумел вставить слово: «Ребята, я вас перебью, уже несколько дней собираюсь вам рассказать, но все не было времени: я получил телеграмму от Икбала, у него родилась дочь!» Потом из-за этих привычек дочурку в дядиной семье назвали Нисьян, что означает «забвение».

Если сравнивать Муаззез с Иджляль, то вторая была неразговорчива. Она была из тех людей, которые обращают внимание на мелочи. Она сортировала известия, которые приносила Муаззез, отделяла одно от другого, едва ли не делая их достоянием собственного опыта.

Любое суждение, оценка, освещение, окраска событий исходили от нее. Поэтому Муаззез всегда завершала свои высказывания, глядя на Иджляль, словами: «А ты что думаешь?» — даже если рядом находилось много других людей.

С большим удовольствием Мюмтаз смотрел каждый вечер, как Иджляль и Муаззез выходят с факультета под руку, склонив друг к дружке головы. Поэтому он называл этих двух девушек «две фифочки из особняка Зейнеб-ханым». Еще он подтрунивал над ними: «Даже ректор не ведает о том, что знают они». «Спросите у Муаззез, если она о чем-то не знает, то не знает никто, а если Иджляль не помнит, то это не важно, забудьте». Разница между Иджляль и Муаззез заключалась в том, что первая из них узнавала все случайно, а вторая расследовала любое событие с большим любопытством. Так как Иджляль знала о свойствах подруги, с которой дружила со школьных лет, она постоянно стеснялась познакомить Муаззез, которую очень любила и которая жила под воздействием большого количества впечатлений, со своей семьей.

Так что родственники Иджляль были для Муаззез постоянно сокрытыми от глаз людских друзьями, о которых, однако, часто упоминали при разговоре.

Тем утром Муаззез рассказала уже очень многое. Она рассказала, что в Йеникёе за бесценок продается прибрежный особняк-ялы, принадлежавший старинной греческой семье, а тот, который стоял рядом с ним, покрасили в красный цвет; а жених, как это все увидел, и говорит: «Я в таком безвкусном доме жить не буду!» — и ушел, ведь он и так давно искал причину для разрыва; что в одной из пивных-мейхане в Арнавуткёе четыре ночи назад поругались две влюбленные женщины; что рыбак Чакыр из Бебека купил новую лодку и что в городе отпраздновали три помолвки и две свадьбы. Однако в то утро Иджляль не было рядом, и поэтому Муаззез не сумела сама проникнуть в суть ни одной из новостей, не сумела познать их общечеловеческую глубину. В замечаниях Иджляль всегда заключались поистине обобщающие наблюдения.

— Вы дописали вашу диссертацию?

— Дописал вчера вечером, — ответил Мюмтаз, и его недавняя наивная неловкость дополнилась еще более наивной радостью: вчера вечером я начертил красным пером толстую линию в конце последней страницы. А под ней прочертил еще более толстую линию, а затем еще одну и в самом низу написал: четвертое мая, пять минут двенадцатого. Потом подписался. Потом встал, вышел на балкон. Сделал три-четыре глубоких вдоха, как в шведской гимнастике. Сейчас я еду на Бюйюкада. Если не скромничать, то мне двадцать шесть лет, я живу в Эмиргяне, в красивом доме на холме, скверно танцую; на рыбалке мне никогда не везет из-за нетерпения, но парус я умею ставить хорошо. По крайней мере, я лучше всех умею спасаться из морских катастроф. В честь вас я готов съедать в день по две тарелки портулака и даже могу свести до одной пачки сигареты, которые выкуриваю за день. Так он собирался ответить.

Это мгновение легкого помешательства было вызвано тем, что он, наконец, закончил диссертацию. Радость его усиливалась при мысли о том, что теперь он свободен, что теперь можно идти, куда хочется, гулять, где хочется, читать, что хочется. Дописать диссертацию четвертого мая означало выиграть целое лето. В первый раз за четыре года удивительная птица под названием «лето» наконец-то летела к нему навстречу. На четыре месяца Стамбул доставался ему. Правда, были еще экзамены, но теперь какая разница? Теперь всегда можно найти способ сбежать.

Девушка слушала его с безмолвной улыбкой. Ее внимание было очень странным. Оно словно бы жило в ее глазах. Сияние этих глаз управляло Мюмтазом, как то, что мы называем днем, управляется движением солнца. По мере того как он смотрел на нее, он признавал правоту Иджляль; она была очень красивой. Все в ней было особенное.

— Иджляль этой зимой все время о вас говорила. Что вы живете один в доме на Босфоре…

— Да, произошла странная случайность. Несколько лет назад мой братец Ихсан нашел очень красивый дом. Когда наступила зима, они переехали, а я остался.

— Вам не было скучно?

— Не очень-то. Я вообще-то редко выходил. Да и место знакомо мне с детства. Не сказать, что сразу было легко, но когда наступила весна…

Они оба разными путями вышли в разговоре к событиям месячной давности; они вспомнили, как расцвел багряник, как над каждым садом протянулись его ветви. Нуран хотелось думать, что Мюмтаз не воспринимает эту красоту сквозь призму огромных страданий, как она сама. Но она знала, что он за несколько недель, в возрасте одиннадцати лет, — так рассказывала Иджляль, — потерял мать и отца. Да, жизнь может стать невыносимой для человека в любом возрасте. Когда она шла на паром, то слышала, как сзади двое детей бедняков говорили о том, что им не на что жить. Разве в их возрасте дети о таком говорят?

— Ну нет никаких денег… Были бы, все было бы по-другому. Если бы от меня зависело, все бы силы приложил. Но смотрю, конца-края этому не видно, я все время твердил: не хочу учиться. А учителя сами ничего не понимают, так от человека толку не добьешься! — говорили они. — И вот, пошли мы в подмастерья. В неделю сто пятьдесят курушей, только и успевай тратить…Хорошо еще, что теперь не надо платить за книги и паром. И обедом кормят. Но мне не нравится запах масла. Меня вечно тошнит. Как маму, когда беременная.

— А другой работы разве не было?

— Была, но мне по деньгам не подходила. Там вперед денег не платили, так как надо было прежде сделать искусно. Не смотри, что сейчас в лавке у повара: нам то чаевые дают, то еще что-нибудь, так и набегает лир десять. Дай Аллах отцу здоровья, потом пойду в сапожники… Но будет ли так же хорошо?

Нуран обернулась. Говорил юноша двенадцати — тринадцати лет, худой, с миндалевидными глазами. Он шел, опираясь на недавно срезанную палку. Он выглядел печальным, но при этом смешливым и изящным от природы.

Сабих спросил Мюмтаза:

— Ты нашел пластинки?

— Нашел. Правда, немножко старые. Но там есть песни, которых мы никогда не слышали! Ихсан так интересуется всем этим и говорит, что мы не знаем даже одного процента от того, что создано. Вот бы появился кто-то, кто расскажет о них, вот бы издали ноты, вот бы записали диск, короче говоря, вот бы нам избавиться, хоть ненадолго, от этой современной поп-музыки! Представь себе, стоит воспитать такого человека, как Деде, как появляются люди вроде Сейида Нуха, Эбу-Бекира Аги, Хафиза Поста, которые создали столь великие произведения. Ведь эта музыка — часть нашего самосознания. Этого не замечаешь, но испытываешь духовный голод. И вдруг надвигается катастрофа: как только нынешнее поколение исчезнет, почти все эти произведения, которые музыканты исполняют по памяти, тоже исчезнут. Вот только представь, сколько знает один только Мюнир Нуреттин[56].

Сабих повернулся к Нуран:

— Вы знали, что Мюмтаз интересуется нашей старинной музыкой?

Нуран тепло взглянула на молодого человека. А затем, с улыбкой, которая делала ее лицо похожим на нежный персик, произнесла:

— Нет. Иджляль, должно быть, это скрыла…

В дрожащем голосе Адиле-ханым слышался страх быть оставленной без внимания, и она, выгнув спину, как кошка, которая выбралась из шкафа, где спала, заметила:

— Я, признаться, сержусь на людей такого рода. Можно подумать, они разбираются в чем-то другом…

Адиле-ханым не была знакома с Иджляль. И в разговорах о музыке у нее никаких мнений не было. Она любила османскую музыку только за то, что та была ей хорошо знакома, а еще за быстрые ритмы «джурджуна», под которые иногда можно было танцевать. Она считала, что музыка и все прочее существует для того, чтобы заполнить пустоту, что зовется временем. Какая-нибудь торжественная процессия, рассказ о каком-нибудь боксерском поединке, какая-нибудь крепко сложенная и страшно популярная сплетня могла подарить ей радость, какую дарят прекраснейшие произведения искусства. Она могла опоздать на десятый по счету паром из-за рассказа жены привратника о жителях со второго этажа. Правда, Хурие-кадын никогда не рассказывала ей ничего нового. В тот раз Адиле-ханым получила от нее только подтверждение давно имевшихся у нее подозрений. Да, человек тайком нашел выход: не сообщая ни о чем жене, обвинил ее в бесплодии и получил в суде разрешение на второй брак. Так что та смуглая девушка, с которой он три года назад познакомился на пароме в Кадыкёй и от которой у него теперь тоже был ребенок, сейчас стала его второй женой. Самое странное, что его бывшая жена как раз в это время понесла. И сейчас бедняга стал одновременно отцом двоих детей. Если уж Аллах что-то дает, то все сразу.

Нельзя ничего сказать о том, что думала в глубине души Адиле-ханым по поводу этой истории. Она заподозрила что-то неладное шесть месяцев назад, прежде чем разразился скандал, а затем хорошенько расспросила своих друзей из Кадыкёя. Что самое интересное, этот человек действительно верил, что его жена бесплодна. Когда все оказалось неправдой — Адиле-ханым в этих вопросах доверяла только врачам, — оставалась вероятность того, что один ребенок не его. Адиле-ханым была похожа на судью, который долгое время, раз за разом, изучает запутанный отчет эксперта. Разве хоть одна женщина, если она не виновна, согласится на такой позор? Адиле-ханым представляла свою соседку эдаким сосудом, который во что бы то ни стало необходимо заполнить, притом что такого рода возможности для женщин квартала были бесконечны; все эти женщины были дочерьми рабочих, которые уже снискали милость древних богов, затяжелев, и от этого гордо вышагивали, как ассирийские коровы; а несчастная женщина, с опущенной головой, теперь была похожа на жалкий, растерявший свою уверенность сдувшийся воздушный шарик, и Адиле-ханым спрашивала себя: «Смогу ли я при встрече без смеха взглянуть ей в лицо?» Было бы неплохо слегка улыбнуться, посмотреть на нее с нежностью, словно бы подбадривая. Ведь и это было бы уже в каком-то смысле самоотверженным поступком. Это было бы не жестокостью, а только местью.

Эти благостные мысли Адиле-ханым внезапно были нарушены пристальными взглядами Нуран и Мюмтаза; Нуран счастливо улыбалась, а Мюмтаз восторженно смотрел на нее. Оба этих глупца пришли сюда, уже зная друг друга. Им предстояло полюбить друг друга. Иначе зачем миру знать об этом? Знаем мы, о каких глупостях они сейчас будут говорить, все знаем из этой грустной истории со второго этажа — Адиле-ханым многому научили жизненные невзгоды, ведь Сабих постоянно прогорал.

Нуран, улыбаясь, повернулась к Адиле-ханым. Но теперь в ее улыбке не было прежнего блеска. Теперь ей только хотелось убедить всех в истинности своих слов:

— Иджляль не такая… — сказала она. — Она четырнадцать лет училась играть на пианино. Продолжила обучение в консерватории. Действительно любит музыку и разбирается в ней.

Нуран не преувеличивала по поводу родственницы. Девушка уже сейчас могла считаться музыковедом. Она забыла абсолютно все, чему ее учили на факультете, только музыку помнила. Можно сказать, что у нее был свой мир, состоящий из мелодий.

— По правде говоря, я ни в том ни в другом не разбираюсь. Никогда не занималась музыкой. Но люблю ее. Все, что я слушаю, так пристает ко мне, что я начинаю будто жить внутри мелодии; у меня есть любимые напевы, есть то, что кажется слишком простым, и то, что не нравится совсем.

Мюмтаз посмотрел на Нуран, с изумлением думая: «Разве можно любить что-то, не зная? Скажите же хоть что-нибудь!»

— Вам много пластинок удалось найти?

— Как правило, попадались старые граммофонные пластинки на Бедестане… Но я ищу и нахожу. Как раз три дня назад я купил две пластинки Хафиза Османа. «Почему, когда я заговариваю, она смеется? Я же не ребенок… Но твоя улыбка такая красивая; мне сердиться бы надо, а мне приятно». Что-то рвалось из его сердца к наливному плоду, каким казалась ему на расстоянии безмолвная улыбка Нуран. То была необыкновенная улыбка. Она отвечала ему, пока никто не замечал, и он чувствовал, что в нем самом, словно неведомое дерево, растет ответная улыбка и распускается какой-то цветок.

Отныне, хотел он того или нет, ему предстояло слушать все пластинки в ее доме вместе с ней, в сопровождении ее обволакивающей все вокруг золотом улыбки, от которой веяло насыщенным ароматами весенним воздухом, улыбки, которая дарила им обоим тепло пробуждения. Ему предстояло слушать все эти прекрасные старинные мелодии, все эти «Ферахфеза», все «Аджем-ашираны», все «Нухуфты»[57].

Размышляя об этом, он поднял голову. Их с молодой женщиной взгляды встретились. Она смотрела на него спокойно, мягко, в глазах ее светилось что-то, что шло от самого сердца, что-то, от чего невозможно было укрыться.

Взгляд был таким, как сказал один любимый поэт Мюмтаза, который дарит одеяние из света и желания. Молодая женщина этим взглядом и улыбкой вручала, приносила в дар ему все свое существо, словно ключи от старой крепости, которые преподносят победителю на золотом блюде либо на шелковой подушке.

Адиле-ханым молчала. Ей хорошо был знаком смысл подобных улыбок, переглядываний, когда оба влюбленных, встретившись взглядами, ни с того ни с сего поворачиваются друг к другу. И поэтому теперь Адиле-ханым не думала больше о бее-эфенди со второго этажа, у которого теперь было две жены и двое неродных детей. Этот вопрос теперь утратил для нее важность: «Даже не поздороваюсь теперь. С какой стати я должна здороваться с эдаким дурнем? В конце концов, этот тип не пропускает ни одну домработницу в квартале… Он достоин стать всеобщим посмешищем». Он ведь и сам женат был на гладильщице из подвала дома по соседству. Было бы о чем думать. На этой мысли Адиле-ханым захлопнула про себя папку с делом Сабит-бея. На самом деле ей было неловко из-за неприличного поведения Мюмтаза и Нуран. Мюмтаз уже много лет был другом их семьи, часто приходил к ним в дом. При этом она до сих пор ни разу не разрешила ему прилечь на тахту в гостиной, но все-таки дома у них бывать допускала. Поэтому она желала для него лучшего будущего. «Не с этой же разведенной…» Но так уж была устроена Адиле-ханым. Всю жизнь ей было уготовано терпеть предательство людей, которых она любила. Так было у нее всю жизнь. Даже ее родственницы любили уводить у нее дорогих ей людей. Сейчас настал черед Мюмтаза. «Да пусть делают что хотят», — захотелось пожать ей плечами. Однако ей это не удалось.

Мы часто носим свои мысли как груз у себя на плечах. Сейчас мысли навалились со всей тяжестью на плечи Адиле-ханым. Она переживала за участь Мюмтаза. Но этот глупый поступок он совершил сам, по своей вине; а ей-то, что ей до Мюмтаза? И вообще, в чье дело она вмешивается? На ее лице отразилась горечь из-за нового предательства, принесенного ей судьбой, и она твердила себе: «Каков глупец!» А кто из них не был глупцом? Глупцами были все мужчины. Немного лести, такая вот улыбка на расстоянии, пара туманных слов, а потом такой вот взгляд недоеной коровы… И все, можно надевать на них ярмо. Адиле-ханым ведь не из тех, кто вмешивается в жизнь чужих людей. Она и так никому никогда никаких претензий не предъявляла. Она боялась одиночества, следовательно, ее сводило с ума, когда знакомые не нуждались в ней.

И вот Мюмтаз с Нуран сговорились между собой, не испытывая в ней никакой потребности. Это было непростительно. А она давно с успехом справлялась и привыкла к роли катализатора в отношениях полов. Сообразно собственной воле вела она жизнь дома, изо дня в день. Пусть приходят, пусть видят друг друга, пусть даже любовью займутся; но лишь под ее звездой, постоянно нуждаясь в ней. Как занятно было бы после этого знакомства заговорить о Нуран однажды вечером дома с Мюмтазом; разбудить легкими намеками его любопытство, начать почти подкалывать; на следующий же день во время очередного обеденного визита то же самое говорить Нуран, и смущать их обоих; а потом однажды вечером пригласить их на ужин и заставить обоих, таким образом, ежедневно поджидать и караулить вечерние часы, которые ей не заполнить в одиночестве. Она хотела бы, чтобы все именно так началось и именно так развивалось. Ей не очень нравились серьезные, глубокие связи, способные получить большую самостоятельную жизнь; тогда об Адиле-ханым волей-неволей забывали. Поэтому ближе к концу она принимала необходимые меры. Правда, она обожала наблюдать за едва зародившейся дружбой, за тем, как она шаг за шагом перерастает в любовь, выслушивать мелкие секреты обеих сторон, которые, конечно же, объявлялись сугубо личными тайнами, улаживать ссоры. А если все заходило далеко и связь становилась серьезной? Адиле-ханым делала все, чтобы отдалить обе стороны друг от друга, и многократно преуспевала в этом, так как опыт ее составлял уже то ли десять, то ли двенадцать лет. Одно было определенно: Адиле-ханым обладала способностью как соединять влюбленных, так и тушить пламя страсти. Поистине, она уважала институт, именуемый браком. Однако ей больше нравилось, когда знакомые ей женщины выходили замуж за кого-то вне их окружения. Ее собственные друзья должны были остаться с ней. Им был позволен лишь легкий флирт. Адиле-ханым была не настолько жестока, чтобы и здесь возражать. В конце концов, чтобы пожениться, чтобы свить свое гнездышко, им следовало бы заручиться поддержкой и помощью Адиле-ханым. Разве эта жизнь и связанные с ней хлопоты, пусть даже они и разочаровывают, могут стать непереносимыми? Между тем Нуран и Мюмтаз приступили к делу, уже зная друг друга. В каждом из них Адиле-ханым ощутила давнее стремление справляться самостоятельно. Поэтому, когда она увидела, как Мюмтаз взглянул на молодую женщину, она тотчас отказалась от принятого решения соединить их через три дня у себя за столом.

Адиле-ханым совершала ровно столько же ошибок, сколько другие, но она обладала одной добродетелью: когда она сознавала свою ошибку, она не стеснялась ее исправить.

Нет, она не пригласит их к себе. Сейчас ей хотелось одного: как можно быстрее сказать Сабиху о том, что она передумала. Ведь необходимость выжидать, не говоря о своих соображениях Сабиху, в особенности о таком важном решении, невозможность высказаться самыми четкими, самыми короткими фразами доставляла этой доброй женщине изрядное беспокойство. А принятое решение было таким же серьезным, как смертный приговор. Мюмтаз хорошо знал, что приговор этот относится в большей степени к Нуран. На мужчин Адиле-ханым особенно не гневалась. Они не такие себялюбцы, как женщины; даже самый неприглядный из них обладал, бывало, вполне милыми недостатками и умел быть сговорчивым…

Адиле-ханым была уверена, что ей не придется жертвовать собой, и, даже если ей придет в голову пригласить Нуран на этой неделе, та сможет прийти к ней домой только в одиночестве.

По сравнению с переживаниями Адиле-ханым, переживания Сабиха были довольно просты. Он принялся лелеять радужные надежды, когда приметил, что Мюмтаз с Нуран понравились друг другу. С тех пор как появилась проблема с тем шампунем (один их польский друг хорошо об этом говорил!), Адиле утоляла все свои печали, занимаясь лечением мужа от крапивницы. Он теперь месяцами ел вареную морковь и овощи на растительном масле. Диета, особенно после свадьбы Нури, стала строже. Он по неделям не видел ни рюмки ракы´. Разве только в дом неожиданно придут гости. Но как назло в их края никто не заглядывал. Если бы эти дурни были поумнее, то завтра вечером… Но нет, и завтра вечером, точно так же, как и вчера вечером, и позавчера вечером, Сабих видел перед собой только тарелку с вареной морковкой, свежими кабачками. Он вздохнул… Люди так жестоки. Жизнь так невыносима. Чем он, поедая морковь, отличался от голодного паука, который съедает свою собственную ногу? Каково это, съесть одну из собственных ног… Про пауков он читал сегодня утром во французской газете.

Адиле-ханым, восседая на своем месте, была похожа на паучиху и словно бы ела сама себя, предаваясь своим размышлениям. Внезапно она посмотрела на Фатьму, которой не сиделось на месте за дальним краем стола. Девочка была хорошенькой, но из-за ее постоянных странных капризов эта прелесть терялась. Зато было видно, что она ревнует мать. И тут в душе Адиле-ханым забрезжила надежда; сердце ее внезапно раскрылось в бесконечной нежности и милосердии, как цветок лилии, брошенный в воду. Перед ней забрезжил свет на горизонте. Однако, по мере того, как она смотрела на девочку, она понимала, что ничего у этой парочки не выйдет. «Бедная моя деточка…» — тут же обратилась Адиле-ханым к ребенку. С нежностью, от которой разрыдались бы даже ангелы, терзающие грешников, она спросила у девочки, как у нее дела. Фатьма же, почувствовав, что ее жалеют, все больше хмурила брови, а Нуран растерянно поглядывала на Адиле-ханым в страхе от предстоящей грозы и словно бы упрашивала: «Пожалуйста, перестаньте!» Однако Адиле-ханым, продолжая следовать по пути милосердия и нежности, раскрывшимся перед ней, не глядя на Нуран, проговорила:

— Ты все так же хорошо танцуешь, как раньше? Ну-ка, давай посмотрим. Помнишь, как ты однажды вечером танцевала у нас дома? А как твоя железная дорога? — Каким мягким был ее голос! Как умела она проникнуть в самую душу к человеку! Упомянутая железная дорога и танец девочки имели место в последнюю новогоднюю ночь, которую они провели втроем. Нежность Адиле-ханым вытащила это воспоминание на свет божий из груды событий двухлетней давности. Точно смертоносный кинжал, найденный на чердаке со старыми вещами…

Этого оказалось предостаточно, чтобы спровоцировать Фатьму на самую бурную реакцию, переведя ее внимание со страданий, в которые она только что погрузилась, на переживания от того, что ее забыли. Мюмтаз в тот день понял, на какую холодную жестокую тактику способен ревнивый ребенок. Всю оставшуюся часть пути Фатьма не оставляла Нуран в покое ни на минуту. В девочку будто ифрит вселился и начал терзать ее мать. Теперь та сидела рядом с ними с отсутствующей улыбкой на устах. А Мюмтаз в лучах этой далекой улыбки слушал рассуждения Сабиха о международной ситуации. Великий поедатель морковки мстил сейчас всему человечеству за свои лишения. Прижимая ладонью французские газеты, лежавшие перед ним, словно бы газеты помогали ему приводить новые доводы, он с легкостью рассуждал обо всем подряд.

Сидевший напротив, рядом с Адиле, Мюмтаз, хотя и не видел лица Нуран, сквозь которое красноречиво из неведомых глубин говорила душа, и тонкой улыбки, которая снаружи освещала это лицо, был готов верить, что мир переживает свой конец и что все это на самом деле очень хорошо, ибо племя глупцов под названием «люди» заслуживает именно этого. Однако улыбка Нуран, ее каштановые волосы, собранные на голове снопом, убеждали его, что жизнь — это прекрасные и полные радости перспективы, стоящие намного дальше и выше политики и битв, что счастье иногда подходит к человеку очень близко, на расстояние метра, а мир устроен намного лучше, чем он думал раньше. Когда пароход причалил к острову, к оптимизму молодого человека примешалась легкая боль. Здесь ему нужно было попрощаться с молодой женщиной и ее дочкой.

II

Как только Мюмтаз расстался с ними, он раскаялся, что поторопился. Он не должен был так вдруг удаляться от молодой женщины. «Может быть, я смогу ее еще увидеть?» — подумал он и решил немного подождать поодаль от пристани. Казалось, что толпа никогда не иссякнет. Когда, наконец, пассажиров и встречающих стало меньше, он разглядел Адиле с Сабихом. Адиле прошла по улице самостоятельно лишь некоторое расстояние и схватилась за мужа. Возможно, одной из форм хорошего управления капиталом, который зовется мужем, была для Адиле привычка заставлять чуть не нести себя по улице; и на этот раз они шли под руку. Сабих вышагивал так, будто хотел уравновесить навалившуюся на него с одной стороны Адиле всеми событиями, происходящими на Земле, сжимая в другой руке сумку с газетами, нахмурив от скуки лоб и, без сомнения, размышляя о великолепных манерах движения, швартовки и отплытия пароходов на Западе.

Мюмтаз отошел в сторонку и, чтобы не давать повода к сплетням, спрятался за спиной у группы каких-то людей. Через некоторое время показалась Нуран с дочерью. Ясно было, что молодая женщина предпочла задержаться на пароходе, чтобы спокойно сойти. Она шла, глядя на дочку, просто и нежно улыбалась, и что-то говорила ей.

Однако ни улыбки, ни речей надолго не хватило. Как только они вышли из здания пристани, Фатьма вдруг закричала:

— Папа!.. Мама, папа идет! — и бросилась вперед. То, что Мюмтаз увидел в следующую минуту, ему предстояло помнить до конца своих дней. Лицо Нуран побелело, как лист бумаги. Молодой человек внимательно посмотрел по сторонам; он увидел, как с расстояния двадцати — двадцати пяти шагов к ним подходит человек, лет тридцати пяти на вид, смуглый и темноволосый, с загорелым лицом и руками; весь вид этого человека свидетельствовал, что он привык к морским видам спорта; за ним следовала крупная, полногрудая блондинка, у которой, выражаясь коротко, природные данные были достаточно обильны и основательны — она была красива странной красотой (впоследствии вспоминая эту сцену, Мюмтаз решил: «Видимо, на вкус некоторых мужчин она привлекательна»). Нуран дрожала всем телом. Когда крупная блондинка поравнялась с ним, Мюмтаз услышал, как она тихо шепчет на смеси французского и турецкого:

— Однако, это скандал… Фахир, ради Бога, заставь ее замолчать, — шептала она. Наконец Фахир с любовницей подошли к молодой женщине. Эмма обняла девочку, приговаривая: «Машаллах!» и «Какая красивая девочка». А Фахир застыл. Он только гладил девочку по щеке. Сцена была поразительной, очень странной. Нуран вся дрожала, стоя на месте; а Эмма, коверкая слова, продолжала восхищаться:

— Ах, какая красивая девочка! — Фатьма же, страдая от ласк незнакомой женщины и особенно от холодности отца, плакала, вцепившись в подол матери. Те, кто наблюдал эту сцену со стороны, могли предположить, что Нуран спланировала ее заранее, а Фахир воспользовался случайной возможностью, чтобы продемонстрировать Эмме свое безразличие к бывшей жене. Наконец, Нуран положила конец этой жалкой сцене, которая, казалось, могла длиться беспрепятственно еще некоторое время, притом она сделала это жестом, который демонстрировал многие качества ее характера; обняв дочку, она обошла бывшего мужа с его пассией и через несколько шагов вскочила в фаэтон. Когда они проезжали мимо Мюмтаза, он увидел, что Фатьма плачет навзрыд. У него почему-то неожиданно защемило сердце. На перекрестке Мюмтаза ждали приятели. Он направился к ним:

— Где ты был? Мы тебя заждались…

— Ихсан приехал?

— Да, а с ним еще какой-то родственник!

— Какой?

— Некто по имени Суат. Странный человек. Он, дескать, лечился в санатории!

— На коня похож…

Мюмтаз только процедил в ответ:

— Я его знаю. — А затем, повернувшись к Нури, продолжил: — Он и в самом деле похож на коня. — Сам же при этом подумал о волосах Нуран, то и дело сползавших у нее от висков к глазам.

Орхан подвел итог наблюдениям:

— Этот Суат, верно, отчасти людоед!

— Нет, он просто убийца, то есть душевнобольной убийца, а может быть, самоубийца!

Такие шутки были приняты между ними с университетских лет. Однажды в курилке они услышали разговор, в котором один известный историк разделял людей на три вида: «провинциалы Востока», «шестеренка мира», «стержень», — и расширили эту классификацию. Они добавили «людоедов», которыми считали фанатиков, придерживающихся любой идеологии, правой либо левой. Те, у кого были многочисленные проблемы, о которых они каждому встречному рассказывали, именовались у них «убийцами». А «душевнобольными убийцами» считались те, кто придавал слишком большое значение своим проблемам и кого терзало стремление к бунту. Тех, кто превращал эти проблемы в обоюдные страдания, они называли «самоубийцами».

Взяв друг друга под руки, как много лет тому назад, друзья зашагали по улице, пересмеиваясь и разговаривая, растянувшись на пол-улицы. Никто из них не заметил, насколько задумчивым был Мюмтаз.

В этот послеполуденный час ресторан окутывал морской воздух. Ихсан с Суатом сидели за столиком в углу. Казалось, все солнечные лучи, отражавшиеся от морских волн, собрались у Суата на лице. Мюмтазу он показался еще более худым и бледным, чем когда они виделись в последний раз. Казалось, просвечивают все его кости…

Ихсан нетерпеливо предложил:

— Садитесь уже, не теряйте времени!

Ихсан очень редко пил. Он делал это не столько по медицинским соображениям, сколько для того, чтобы ощутить место спиртного в своей жизни. Он говорил: «Мы не должны изживать в себе его волшебство». А когда он решал выпить, он становился непоседливым, как ребенок. Он выбрал этот ресторан, потому что тот был близко к пристани, и с нетерпением ждал, пока подплывет пароход Мюмтаза. Внезапно он заговорил с племянником:

— У тебя глаза сияют… Что с тобой случилось?

Мюмтаз растерялся:

— Я обрадовался, потому что увидел Суата.

На самом деле он не рад был видеть Суата, хотя ему очень нравился его разум, его разговоры. Но в нем было что-то непонятное, отчего на душе у Мюмтаза делалось неспокойно.

— Какое счастье! Есть еще люди, которые радуются при виде меня! — улыбнулся Суат.

В ответ на эту улыбку Мюмтаз подумал: «Вот за это я тебя люблю!» В самом деле, в улыбке Суата было нечто странное, отрицавшее все, что шло от сердца. Он улыбался так, будто в душе он неожиданно затаил вражду и отчуждение ко всему. «Может, он не доволен жизнью? Или смеется надо мной?»

Фахри улыбнулся Ихсану:

— Я говорил, что он к вам приедет, а вы не верили.

— Но он пропустил два парохода…

— Нет, я только один пароход пропустил.

— Во сколько ты проснулся?

Мюмтаз вспомнил о великой победе прошедшей ночи:

— Сегодня ночью я дописал свой труд, — сообщил он. — Я поздно лег спать; долго не мог уснуть; а Сюмбюль-ханым так и не научилась будить меня вовремя.

Сюмбюль-ханым была служанкой, работавшей у Мюмтаза в Эмиргяне. Суат спросил Мюмтаза:

— Что ты сейчас читаешь, Мюмтаз?

Мюмтаз серьезно разглядывал тарелки с закусками, стоявшие перед ним. Он сел напротив двери. Правда, он очень хорошо знал, что молодая женщина, с которой он только что познакомился, сюда не придет.

— Почти все подряд… «Тарих-и Джевдет», «Сиджилл-и Османи», «Шакаик»…[58]

Суат всерьез расстроился:

— Кошмар, — сказал он.

— Как нам теперь разговаривать? Раньше мы очень легко разговаривали с Мюмтазом. Раньше я спрашивал его, каких он писателей читает; а потом разговаривал языком этого писателя или рассуждал о его проблемах. — Тут по лицу Суата неожиданно расплылась наивная детская улыбка. А Мюмтаз вновь подумал: «Вот за это я его люблю».

Нури возразил:

— Разве мы не все примерно одинаковы?

Четверо друзей очень любили Мюмтаза, и вся компания не могла расстаться со времен учебы в Галатасарайском лицее; теперь же друзьям хотелось выгородить Мюмтаза.

Суат отмахнулся:

— Я, конечно, шучу… Я всегда так злил Мюмтаза. Ведь я его хорошо знаю. Мы родственники. Хотите правду? Я вообще часто задаюсь вопросом, читает ли кто-то так же много, как и мы?

Фахри придерживался совершенно иного мнения:

— Конечно! Вот, например, европейцы, они читают гораздо больше нас. И читают сразу на нескольких языках. Проблема не в том.

— Но проблема все-таки есть. Мы не удовлетворены тем, что мы читаем.

Мюмтаз внимательно смотрел, как в его стакане тает лед и бесцветный алкогольный напиток постепенно мутнеет, словно обогащаясь, как вода бежит внутри него, словно по мраморным сосудам. Жидкость в стакане теперь не была абсолютно чистой, неразбавленной.

— Ну что, выпьем, ребята! — громко сказал он. А затем повернулся к Суату. — Проблема заключается в том, что книги, которые мы читаем, никуда не зовут нас за собой. Когда мы читаем о себе, мы знаем, что бродим на полях жизни. Запад удовлетворяет нас только тогда, когда мы вспоминаем, что мы граждане мира. Короче говоря, большинство из нас читает так, будто бы отправляется в путешествие и пытается убежать от собственного «Я». Проблема заключается в этом. Между тем мы сейчас переживаем такое время, когда нужно создать новую форму жизни, предназначенную только для нас. Я думаю, что Суат говорит именно об этом.

— Да, одним махом нужно стряхнуть все старое и новое, отбросить все, что можно. Ни поэт де Ронсар, ни поэт Физули…[59]

— Возможно ли это? — тут Мюмтаз опять подумал о волосах Нуран: «Неужели у нее так всегда спадают волосы… Неужели она постоянно руками отбрасывает их назад, поправляя?»

Суат слушал его, ничего не подозревая о волосах Нуран:

— А почему же невозможно?

— Потому что… — невозможным на самом деле был сейчас этот разговор. «Я вроде бы здесь, на острове! И она тоже здесь… Насколько же мы далеки друг от друга… Даже если мы будем в одном доме в разных комнатах, то результат будет таким же…» — подумал про себя Мюмтаз.

— Ведь мы сначала попусту сотрем все с доски. Как ты думаешь, чего мы добьемся этим отказом? Чего, кроме потери себя, самих себя?

Суат мягко посмотрел на него:

— Нового… Мы создадим сказку нового мира, как создали ее в Америке, как в Советской России.

— Неужели ты думаешь, что они забыли обо всем? Мне кажется, что эту новую сказку создаст не отрицание прошлого и не воля к чему-то подобному. Если что-то и поможет, то только ускорение новой жизни.

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Мюмтаз не ответил. Мысли его были заняты сценой, произошедшей между Фахиром (это ведь непременно был он) и Нуран. «Как погрустнело ее лицо! Оно было таким несчастным, что хоть самому плачь». И внезапно он, чувствуя, как в нем растет милосердие, дал себе обещание сделать ее счастливой на всю ее жизнь. Но он тут же застеснялся этого ребячества: он впервые замечал, что испытывает такое по-детски наивное чувство.

— Не забывай, что они обе, Америка и Россия, продолжают европейскую традицию…

— Хорошо, а нам тогда что делать?

Ихсан поднял стакан и сказал:

— Прежде всего, выпить. Потом поесть этой прекрасной рыбы, которую даровало нам море. И поблагодарить Аллаха за то, что в этот весенний день мы собрались в этом ресторане на берегу этого моря. Затем нужно постараться устроить себе новую жизнь, которая подходит только нам, которая годится для наших условий. Жизнь — она наша, и мы придадим ей ту форму, какую хотим. И когда жизнь примет свою форму, то напишет собственную мелодию. Но мы никогда не станем заниматься ни размышлениями, ни искусством. Мы предоставим им волю. Потому что им нужна свобода, подлинная свобода. Сказка не может явиться в одно мгновение только потому, что мы так хотим. Она появляется в жизни сама и внезапно! А уж особенно речи не может быть о том, чтобы разорвать нашу связь с прошлым, чтобы отдаться Западу! Никогда! Кем вы нас считаете? Мы — народ, который больше, чем кто-либо, предпочитает классические, старинные напевы. Именно от нас все ждут продолжения традиции.

— Зачем нужно искать новую форму жизни, коль скоро заставляешь продлеваться прошлое?

— Потому что у нашей жизни еще нет формы! Ведь жизнь всегда требует преобразований. И уж особенно в нашу эпоху.

— Но тогда мы уничтожим прошлое!

— Конечно… Но только там, где это необходимо. Мы отбросим мертвые корни; мы создадим новое производство: мы создадим нового человека…

— Но откуда мы возьмем ловкость, чтобы сделать это?

— Из наших потребностей, из нашей воли к жизни; ведь нам вообще-то нужна не ловкость, нам нужно учиться. Все это нам дает реальность, а не туманные утопии!

Суат провел рукой по лбу:

— Я не говорю об утопиях… Но я жажду новых, никем не слышанных песен. Я хочу посмотреть на мир новым взглядом. Я хочу этого не только для Турции, но и для всего мира. Я хочу, чтобы вновь рождающегося человека воспели.

— Ты хочешь справедливости, ты хочешь права.

— Нет, вовсе не так! Ведь слова устарели, новый человек не сможет принять ничего из остатков старого…

Мюмтаз, глядя краем глаза на дверь и входящих людей, сказал:

— Пусть Суат опишет нам нового человека.

— Не могу!.. Потому что он еще не родился, но я уверен, скоро родится… Весь мир испытывает предродовые схватки в ожидании его. Вот и Испания!..

Ихсан сказал:

— Если ты только этого и жаждешь, то не беспокойся; скоро вся Европа и даже весь мир будет похож на Испанию. Но ты действительно веришь, что в Испании или в России родился новый человек? Мне-то больше кажется, что там, скорее, назревает человеческая трагедия.

— Это тебе гадалка сказала?

— Нет, просто наблюдение. Обычное наблюдение человека, который читает газеты…

Суат какое-то время повертел в руках пустой стакан, а затем, протягивая его Ибрагиму, произнес:

— Налей мне, пожалуйста.

В наполненный стаканчик с ракы он долил воды; сделал глоток и продолжал:

— Даже если так и будет, что из этого? Вообще я не могу сказать, что этого не хочу. Человечество может избавиться от мертвых моделей только с помощью такого огня…

— Чтобы получить худшее; мы все видели результаты прошедшей войны.

Однако Суат его не слушал:

— Оказывается, война теперь стала необходимостью… Все так спуталось, что только она теперь может все разрешить.

Он внезапно поднял голову и посмотрел на Ихсана:

— Вы в самом деле не ждете ничего нового от человечества?

— Разве можно перестать надеяться на человечество? Однако я не жду ничего хорошего и от войны. Будет разрушена цивилизация. Я не верю, что может что-то выйти из войны, из восстаний, из национальных диктатур. Война будет определенно трагедией для всей Европы, а может быть, для всего мира, — и тут Ихсан продолжил говорить так, будто разговаривал сам с собой: — Я не перестал верить в человечество, но я перестал верить в человека. Стоит только однажды ослабить связку, человек сразу меняется, становится бездушной машиной… Вдруг видишь, что он стал частью глухой бесчувственной природы… Страшная сторона войны либо революции заключается в том, что эта грубая сила, которую мы считали побежденной многовековыми усилиями, воспитанием, культурой, внезапно оказывается на свободе.

— Вот я именно этого и хочу.

Ихсан вздохнул.

— А ведь вы можете желать гораздо лучшего. Какая польза от того, чтобы что-либо хотеть; после того, как человек стал столь слаб… Да, человеку трудно доверять, между тем стоит задуматься о его судьбе, как становится понятно, что другого такого жалкого создания нет.

Мюмтаз сказал:

— А я люблю человека. Я люблю его за то, как его природа сражается со сложившимися условиями. Я люблю его за то, что, хотя он знает о своей предначертанной судьбе, он все равно взваливает на себя ношу жизни; я люблю его за эту смелость. Кто из нас прекрасной звездной ночью не захочет понести на своих плечах Вселенную со всей ее тяжестью? Ничто не может быть прекраснее человеческой смелости. Если бы я был поэтом, я бы написал единственное стихотворение; я бы написал великий дестан. Я бы рассказал об истории человечества начиная с нашего первого вставшего на две ноги прародителя в эволюции до сегодняшнего дня. Первые мысли, первые страхи, первая любовь, первое движение разума, постепенно постигающего Вселенную, объединяющего все сущее в себе, все те богатства, которые мы приписываем природе… То, как мы создали вокруг себя и в нас самих Бога. Да, я бы написал единственное стихотворение. О, язык, постигающий все самое великое в человеке! Я хочу воспеть человека, сказал бы я; я воспою того, кто пробудил материю ото сна и кто вселил во Вселенную душу! А ты помоги мне!

Ихсан подозрительно посмотрел на племянника:

— Что это еще за воодушевление, Мюмтаз? Ты прямо как верящий в цивилизацию человек из девятнадцатого века.

— Вовсе нет. Я не верю, что противоречия разрешатся. Мы постоянно будем погибать и умирать. Мы постоянно будем жить под угрозой. Признаться, мне нравятся трагедии. Главное наше величие заключается в смелости, которую мы проявляем перед осознанием смерти.

— Мюмтаз хочет написать стихотворение о том, как мы прошли путь от гориллы к человеку.

— Да, именно от гориллы к человеку. Хорошо, что ты напомнил. Та война, о которой ты мечтаешь, — о ней я расскажу в конце этого стихотворения. «Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошел…» Достоевский лучше всех видел тупик, в котором мы находимся. — Ихсан поставил свой стакан на стол, не отпив. — Война, о которой ты мечтаешь, именно туда нас и приведет. Пусть пройдут еще две мировых войны, и не останется ни культуры, ни цивилизации. Мы навсегда потеряем идею свободы.

— Об этом я знаю. Но нищета нашего духа и нищета, которая нас окружает, наша привычка пользоваться человеком как вещью и страх, порожденный ею… Теперь задумайтесь. Какая трагедия знать, что все это — необходимые стороны жизни. Все говорит о том, что приближается конец эпохи. И я жду этого, даже если разразится катастрофа.

— Сдачу оставь себе…

Адиле злобно посмотрела на мужа и тихо, однако так, что в ее голосе звенело острое желание мести, прошептала:

— Ты что, деньги на улице собираешь?

Сабих нежно, но многозначительно посмотрел на жену. Он догадывался, почему она весь день на все злится. «Сяду куда-нибудь, не буду вмешиваться в разговор. Хозяева пусть сами с ней разбираются!» Со временем он привык к жене как к старому автомобилю, все неполадки которого хорошо знакомы. Автомобиль останавливается там, где ему вздумается, иногда у него совершенно отказывают тормоза, он сам собой меняет передачи, иногда мчится во весь опор. Обязанность Сабиха заключалась в том, чтобы этот старый автомобиль не попал ни в какую аварию. На самом деле, Адиле была хорошей женщиной, и он к ней привык. Жить с ней было спокойно. Правда, этого спокойствия Сабих добился с помощью серьезных жертв. Чтобы обеспечить себе комфорт, ему пришлось отказаться почти от половины своих личных свойств. «А как можно жить, когда нет половины тебя самого?»

Извозчик, довольный полученными чаевыми, проехал мимо Адиле, сделав широкий вольт, так что пшеничного цвета циновка и красочный козырек повозки блеснули в лучах солнца. Адиле на мгновение задумалась, стоит ли таким прекрасным весенним утром считать оскорблением в свой адрес этот разудалый вольт и довольные морды хорошо откормленных лошадей, а затем быстро зашагала прочь, яростно стуча каблуками, словно хотела продырявить и так расплавившийся на солнце асфальт. Однако перед ней оказался каменистый, ухабистый спуск. Так что ей пришлось остановиться и подождать Сабиха, чтобы взять его под руку: «На таких высоких каблуках!» Туфли она купила только вчера, и ей не хотелось, чтобы они тут же развалились на этих камнях: «Пусть хоть на это сгодится мой муж!» Сабих не стал упускать подаренную судьбой возможность примирения. Он даже не преминул пожать руку жены нежным щекочущим движением, которым мастерски овладел за тринадцать лет совместной жизни, хотя разум его в тот момент был занят обнаженными ногами крупной девушки, вытянувшейся в шезлонге на веранде дома, мимо которого они проходили. «Как бы то ни было, мы в гостях…» И он тихонько прошептал ей на ухо: «Благополучие Мюмтаза в опасности… Что скажешь?» Его не интересовал эффект, который произведет на Адиле эта единственная фраза. Он знал, что в ту минуту лицо его жены скривилось, как устрица в лимонном соке, а плечи задрожали мелкой дрожью. Но он продолжил сжимать руку Адиле лишь для того, чтобы возместить намеренно причиненное страдание; правда, его нежность к супруге ограничилась только этим пожатием. — В опасности! Ведь ясно, что и Нуран почувствовала к нему влечение… — Тут он внезапно и решительно, с жестокосердием, намеренный довести пытку до предела, добавил: — А может, они знают друг друга давно, а перед нами разыграли комедию?

— Ай Аллах, вряд ли, не думаю… Где уж им до такого додуматься. Да и зачем?

— Но ты видела, даже девочка заметила.

— Конечно, бедный ребенок… — Тут Адиле всем телом прижалась к Сабиху, пока ее сердце разрывалось на части от жалости к дочери Нуран: — Самое странное, что в наше время совершенно спокойно можно оказывать знаки внимания при первой возможности… Ах, ну что за женщины бывают! А бедный дурень Мюмтаз внезапно получил на свою шею одни неприятности…

Сабих почувствовал странную жалость к Мюмтазу. На этих словах он, следуя указаниям своего инструктора по вождению по поводу того, как определять расстояние, безошибочно вычислил дверь дома, куда они направлялись, и опять принялся легонько гладить Адиле по руке:

— Давай уже успокаивайся, жена!

Эмма, с кокетством расчетливых женщин, которые считают, что хорошо знают мужчин, радостно щебетала:

— Ой, здесь есть омар… — Она готова была хлопать в ладоши от радости. — Ты знаешь, Фахир, вчера омар был таким вкусным!

Ее голос менял турецкие слова, придавая им странную, непривычно жгучую для слуха ломкость, которую приобретает забытый в горчице огурец. Вместе с тем акцент у нее был не очень сильным. Фахир с опаской посмотрел на крупный рот и белоснежные зубы молодой женщины:

— А что после него?

Эмма ответила с одной из своих самых милых улыбок:

— После омара решим…

Но так как она знала, насколько мужчина, с которым она живет, не любит сидеть за столом в ожидании еды (как и все турки), она добавила:

— Если хочешь, закажи шницель или стейк… Ну ладно, тебе шницель или стейк…

Она повернулась к официанту:

— Что ты посоветуешь?

Официант-грек на мгновение превратился в буриданова осла, колеблясь между изяществом шницеля и благородством стейка:

— Ты же не можешь не поесть сразу… — казалось, голос Эммы от нежности дрожит, как лопающееся в огне стекло.

Под натиском этой холодной атаки нежности Фахир напрягся, ощутив холодок где-то в районе позвоночника.

— Нет, ты обязательно должен поесть! — продолжала с материнской нежностью твердить Эмма с вниманием женщины, которая прекрасно разбирается в мужчинах — ведь каждый мужчина немножко ребенок и его необходимо направлять. — Ты сегодня утром и про зарядку забыл!

Когда они впервые начали делать эту зарядку на пляже в Констанце, Фахира так не раздражал ни этот голос, ни эта настойчивость. Тогда внимание, проявляемое к его персоне, сводило его с ума и он находил бесконечное наслаждение в этой расчетливой и волевой дружбе.

— Хорошо, я тоже поем! — Он надеялся, что так по крайней мере она замолчит. Он углубился в меню с подчеркнутым вниманием, стараясь не смотреть на зубы и здоровое тело Эммы, на ее широкую грудь, которая бросала вызов мужским силам, стараясь не замечать все детали этой первоклассной машины для удовольствий, которая когда-то сводила его с ума от наслаждения, а сейчас выводила из себя или просто-напросто злила.

Зубы Эммы вызывали у Фахира подсознательное опасение с момента возвращения в Стамбул. Зубы были белоснежными, без единого пятна, похожими на прибор, который без заминки работает в моторе автомобиля; они были слишком крупны для ее рта и напоминали ему мельницу, способную перемолоть любого, кто в нее попадется. Сейчас эта мельница перемелет омара, а потом возьмется за венский шницель. Медленно, плавно…

— Вино или вода?..

— Ракы…

Фахир был захвачен врасплох и мгновение смотрел на женщину с изумлением. А Эмма задумчиво глянула на море, сиявшее тропической синевой из-за веточек первой мимозы.

— Ты же не любишь ракы?

— Я уже полюбила! — бросила она на Фахира полный нежности взгляд. — Я уже стала стамбульчанкой.

Эмма никогда не любила ракы. И не разрешала пить Фахиру, правда, возможно, только для того, чтобы продемонстрировать свой авторитет. Но случайная встреча на пристани с Нуран, и особенно с ее дочкой, вынуждала ее на несколько дней пожертвовать принципами. Теперь ей нужно было на какое-то время стать более внимательной, выглядеть более покладистой. Любовь Фахира ей нужна была до тех пор, пока все не уладится с тем богатым шведом, владельцем яхты, с которым они недавно познакомились. Про себя она размышляла: «Самое меньшее, еще месяц…» Да, она должна сохранить хорошие отношения с Фахиром по крайней мере еще на месяц. А после этого отправиться в путешествие по Средиземноморью на частной яхте и с такими «утонченными» людьми… В особенности теперь, пока сезон, пока для этого самое время. «Афины, Сицилия, Марсель…» Дальше этого мысли ее не заходили. Потому что, будь то лето, или зима, или любое другое время года, она во что бы то ни стало хотела в Париж. Ей нужно было непременно туда съездить. В прошлый раз, перед самым знакомством с Фахиром, поездка в Париж ни к чему не привела. Жалкая комната, ресторан, скорее не ресторан, а квартальная забегаловка, звуки рояля из соседней комнаты до ночи, несколько вещиц, купленных на скудные средства… Конечно, с физической точки зрения она отлично развлеклась; однако, даже если ехать только ради этого, теперь некоторые лишения уже для нее невыносимы. А потом наступает время, когда ей нужно будет обзавестись домом и стать хозяйкой. Поэтому она не стала упускать такую возможность. Но судьба всегда играла с Эммой злую шутку. И на этот раз получилось то же. Старый богатый швед приехал не один. С ним был смуглый молодой человек, капитан яхты. Самое ужасное, что этот молодой человек начал вести себя так, будто знал наизусть все Эммины слабости; он подстраивал все так, чтобы они оставались наедине, в чем она никак не могла ему отказать; во время этих случайных встреч он смотрел на нее в течение нескольких секунд своими черными, как виноград, глазами, а затем без всяких предисловий переходил к делу. Вчера вечером в море все так и произошло. Капитан стремительно воспользовался тем, что все были пьяны, что светил месяц и стояла тишина. Эмма, хотя и сердилась на себя за собственную слабость, вновь вспоминая те минуты, прикрывала от счастья глаза.

Но забываться от счастья она не собиралась. Все эти радости были преходящими. Нужно было помнить о главном. А главным сейчас был Фахир. В данный момент ее очень интересовало воздействие на Фахира утренней встречи. На Нуран она смогла бросить взгляд лишь на мгновение, но за это мгновение успела позавидовать ей, хотя сама вела жизнь опытной любовницы. Нуран была прекраснее ее какой-то своей глубинной красотой. В то же время Эмме совершенно не было до нее дела, у них ведь не было ничего общего. А вот дочери ее она испугалась.

— Ты знаешь, Фахир, ты сегодня очень плохо обошелся с Фатьмой!

Голос Фахира прозвучал гулко, будто чужой:

— Я знаю… — «Уже в третий раз! Опять она!..»

Странно, он чувствовал себя несчастным. Он никогда не видел Нуран такой красивой. Это была не та Нуран, которую он видел в глубокой тоске в дни развода, и не его невеста, образ которой десятилетней давности маячил тусклым призраком. Это была совершенно иная, совершенно незнакомая, чужая ему женщина. Женщина, которую раньше он не замечал, хотя десять лет прожил рядом с ней. «Я так растерялся… Даже толком не поговорил с Фатьмой… Обошелся с ней будто с чужим ребенком». Но из-за этого ли на самом деле он так холодно отнесся к дочери, или все же потому, что Эмма была рядом, а он постеснялся обидеть ее? «Я такой слабый, что способен на любую низость…»

Он поднял голову. И встретился с Эммиными глазами, которые, казалось, читали как раскрытую книгу все, что происходило у него на душе. Женщина сказала:

— Знаешь, Фахир, если хочешь, помирись с ними. Я ведь никогда не хотела разлучить тебя с дочерью…

При этих словах Эмма отложила вилку в сторону, словно рабочий, который объявляет забастовку во время работы, явно чтобы показать серьезность своего предложения. Лицо ее выражало полное самоотречение, уважение к человеческим чувствам. Выражение ее лица, лица человека, который всю свою жизнь привык жалеть только самого себя, изменилось, сейчас в нем читалось большое смятение.

Эмма никогда ни о чем не просила. Она только брала. Опыт женщины, всю жизнь проведшей в любовницах, строго-настрого запрещал ей о чем-либо просить. «Бери, лови, хватай, связывай с четырех сторон, не давай дышать! Но никогда ни о чем не проси». Это было самым главным ее правилом. «Начинай с дружбы! Всегда проявляй понимание и терпение! Пусть мужчины чувствуют, что ты их понимаешь… А потом бери их под крыло, не давай дышать… Но просить — не проси никогда». Шведский богач уже постепенно начал ощущать на своей шкуре это понимание, эту сознательную нежность, эту «самоотверженную» дружбу.

Фахир некоторое время внимательно рассматривал Эмму:

— Зачем ты сейчас это говоришь?

Женщина поняла, что совершила большую ошибку. Не стоило ей заводить разговор об этом. Она наклонила голову и принялась есть омара. Со шведским богачом сегодня вечером нужно будет говорить еще более откровенно.

Фахир уже целую неделю размышлял о том, что Эмма сама сейчас предложила ему. Но он был настолько неуверен в себе, настолько привязан к своим привычкам, его жизнь, в которую завела его Эмма, настолько изменилась по сравнению с прежней, что он никак не мог решиться. Потом, он не знал, как к этому предложению отнесется Нуран. Та в свое время предоставляла ему множество возможностей, чтобы помириться и все забыть. «Самое сложное — расстаться с Эммой…» Не от того, что он любил Эмму, а от того, что казался себе негодяем. Он никогда не был ни волевым человеком, ни умным настолько, чтобы вовремя сбежать. А вот Эмма волю проявлять умела. А может, она просто ему надоела. «Кто знает, вполне возможно…» Он думал о том, что привиделось ему вчера, когда он выпил и принялся фантазировать. Ему вспомнилось лицо южноамериканского капитана с острыми, как бритва, чертами, его взгляд, проникающий в самую душу. На какое-то время они с Эммой вдвоем исчезли. А сам он никак не мог перестать играть в бридж. «Кто знает, может быть…» Внезапно его сердце, точно нож, пронизали воспоминания о минутах, составлявших рай в его жизни, стремительные, поступательные движения Эммы к наслаждению, их безумные любовные схватки. От боли он поднял голову. Долго наблюдал, как тридцать два зуба Эммы — настоящее чудо красоты — медленно пережевывают омара, а сама она при этом сидит с таким невинным и задумчивым видом, будто читает про себя стихотворение. Правильно было бы перестать думать обо всей этой бессмыслице. Он поднял стакан с ракы. А Эмма с робостью, словно желая напомнить неверному возлюбленному о прекрасных днях их любви, произнесла первую фразу, которую она выучила по-турецки:

— Ваше здоровье, эфенди!..

Ее глаза были полны слез от предчувствия разлуки, подготовленной ею по собственной воле. А она и вправду думала об этом. «Всю мою жизнь меня пинали те, кто так и не смог меня оценить!» Точно так же обошелся с ней тот богатый землевладелец из Бессарабии. Хотя там Эмма сама была отчасти виновата. Не надо было ложиться в постель с его конюхом, а уж особенно делать это среди белого дня в комнате над конюшней для скаковых лошадей. Да, вся ее жизнь состояла из таких вот катастроф, причиной которых были подобные мелкие ошибки, неосмотрительность. Но что поделать? Мужчины всегда таковы. Землевладелец, вместо того чтобы выгнать своего слугу, прогнал ее. А слуга между тем отправился за ней. Из-за такой же трагической истории в свое время она рассталась со своим женихом. Может, не совсем верно, но было нечто подобное. Правда, на этот раз ее вины не было. Ее будущий деверь был намного моложе Михая… А еще у жениха и его брата было три сестры.

— Давай не пойдем никуда сегодня вечером, Эмма?

Как только он произнес эти слова, ее лицо вспыхнуло. Неужели они вообще никуда вечером не пойдут?

— Как хочешь, Фахир… Ты знаешь, я тоже очень устаю… Вчера вечером…

Но говорить о вчерашнем вечере смысла никакого не было.

Страдая от мысли о том, что вечер придется проводить с Фахиром, она склонилась над омаром.

Фахир с изумлением рассматривал свою любовницу. Впервые с момента их знакомства он слышал, что Эмма говорит об усталости. «Вдруг я действительно не смогу с ней расстаться, что, если она не захочет бросить меня?» — думал он.

— Знаешь, Фахир, ты очень изменился…

Но Фахир ее не слушал. Он засмотрелся на готовую вот-вот оторваться пуговицу на пиджаке официанта. Иногда и оторванная пуговица может превратиться в спасательный круг. Нитка, на которой она висела, навеяла ему странные мысли о свободе. «Раз мне по-настоящему скучно с этим существом, которое только зовется женщиной, с какой стати мне мучить самого себя?»

Тетка Сабиха, Сабрие-ханым, была полной веселой женщиной, лицо которой внушало доброту и довольство жизнью. За тридцать пять лет брака она многого натерпелась от мужа, бесхарактерного человека, страдавшего астмой, у которого постоянно было семь пятниц на неделе; она выплачивала его долги, которые он, неизвестно как и по каким причинам, делал один за другим; вырастила четверых детей, в характере и нравственности которых разочаровывалась всякий раз, когда думала о муже; помогла каждому из детей создать семью и выйти в люди; а сейчас все время коротала за приемом гостей. В молодости из-за характера собственного мужа она сильно скучала по женской дружбе. И вот теперь уже семь лет она постоянно приглашала множество гостей и угощала всех своих знакомых многочисленными творениями изящной кухни, тайну которой удается постичь столь немногим из жен.

Адиле и нежно любимого ею Сабиха она встретила прямо у садовой калитки.

— Где же вы пропадали, дорогие мои? Я уже все глаза проглядела. Она пощупала у себя в ухе длинную золотую сережку, состоявшую из трех частей. Эти сережки, подаренные ей некогда горячо любимой свекровью, Сабрие-ханым любила надевать в особенные дни; но так как в одной из сережек перетерлась проволока и одна из частей отвалилась, она привязала ее обычной ниткой. Теперь она боялась, что большой бриллиант с расположенным под ним маленьким изумрудом потеряются, и поэтому то и дело проверяла сережку рукой. Сабих, целуя тетю, краем глаза глянул на крышу старого домика садовника: три года назад он уже стоял в полуразрушенном состоянии. Сабрие-ханым была незнакома с ремонтом либо починкой. Казалось, она не имеет никакого отношения к тому, что отрывается и теряется, как и к тому, что может обрушиться.

— Я вам приготовила нечто замечательное… — повернулась она к Сабиху. — И для тебя диетические блюда готовы…

Адиле, не скрывая радости, посмотрела на внезапно помрачневшего мужа:

— Да благословит тебя Аллах, тетушка! — воскликнула она. — Я так боялась, что он съест что-нибудь вредное и заболеет…

Голос ее дрожал не столько от страха, сколько от радости.

— Ах, дочка, разве я могу забыть о его здоровье? Он же мой ненаглядный, Сабих.

Довольная этими уверениями, Адиле прошла на веранду, напевая под нос мелодию танго, услышанную несколько вечеров назад. А Сабих был просто возмущен. «Ну я вам задам! — грозился про себя он. — Сейчас я вам покажу!» И он принялся пересказывать им от начала до конца все недавние статьи по польскому вопросу и немецкой экономической жизни. Так он намерен был отомстить.

А вот если бы они не заговорили об этих диетических блюдах, он бы рассказал им все, что знал о жизни тюленей. Тюлени в самом деле вели странную жизнь: они вели себя так, будто в море были рыбами, а на суше людьми. Да, когда он сам читал то, что было написано про тюленей, он подумал то же самое: в море они были как рыбы, а на суше — как люди, а еще раньше решил, что начнет рассказ о них именно с этого предложения. Но сейчас он не собирался говорить ни о тюленях, ни о странных обычаях эскимосов (например, о том, что у них собаку начинают почитать как главу рода, если она родилась сразу после смерти деда семейства).

Но теперь в отместку за ожидавшие его диетические блюда он углубился в немецкую промышленность и экономику. Он с неприязнью смотрел на уши тетки, совершенно не задумываясь о возможности исчезновения большого бриллианта. Все эти сведения, вся эта масса познаний должна была вылиться из раскалившейся до сорока пяти градусов камеры его головы! Сабих уже много лет использовал газетные новости как средство для своеобразного выражения любезности либо одобрения. Однажды он пересказывал такого рода статью кому-то из поклонников Адиле и завсегдатаев их дома и заметил, что человек вскоре начал нетерпеливо зевать, а потом собрался и ушел. В тот день Сабих внезапно понял, что реакция у разных людей на мировые новости отличается от его собственной. И с того самого момента Сабих начал применять новости в качестве оружия, преподнесенного ему собственной памятью и обилием времени, оружия, над которым он к тому же изрядно поработал и довел почти до совершенства.

На веранде, как всегда, собралось человек семь — восемь гостей. Все дети Сабрие-ханым давно покинули дом, а вот их друзья остались. Яшар-бей, соратник ее старшего сына по демонстрациям (сын дяди Нуран по матери); Нурие-ханым, золовка ее старшей дочери; Иффет-бей, окончивший инженерное училище на «отлично» после того, как приучил ее среднего сына к картам и послужил, таким образом, причиной того, что тот оставил неоконченным свое высшее образование; Муаззез, лицейская подружка ее младшей дочери, — все были там. Сабрие-ханым давно привыкла компенсировать с их помощью постоянное отсутствие своих детей, очень редко ее навещавших.

Адиле, не успев войти на веранду, воскликнула:

— О, Яшар-бей тоже здесь! Какая встреча, эфендим!

Яшар поправил рукой побелевшие раньше времени волосы, блеснул очками. И поприветствовал Адиле по всем правилам этикета. Ведь, что ни говори, он был человеком, повидавшим Европу.

— Сейчас мы встретили вашу Нуран-ханым… Ой, какая же она прелестница, вы бы видели, — прощебетала она, а затем повернулась к Сабрие-ханым. — Мюмтаз тоже был с нами.

Тетя Сабиха очень любила Мюмтаза за то, что он обнаружил в «Османском реестре» — «Сиджилл-и Османи» — имя ее деда и описание его титула. Ей казалось своеобразным чудом, что он мгновенно нашел то, что ее покойный муж обещал ей поискать целых тридцать лет, и что он сразу на следующее утро позвонил ей (Сабрие-ханым придавала особенно большое значение тому, что он сообщил об этой истории давно прошедших дней по телефону).

— Почему вы его не привели? Я уже много месяцев его не видела; нет, правда, очень жаль, что вы его не позвали с собой. Смотри, и Муаззез ведь здесь.

Сабиху захотелось сменить тему разговора даже раньше, чем его жене:

— Мы знали, что он будет встречаться с друзьями, и не стали настаивать…

Муаззез-ханым приподнялась в шезлонге:

— Суат-бей, видимо, чем-то болен; он сказал, что неделю назад приехал в Стамбул, был в санатории, он тоже ехал в ту же компанию. Я встретила его по дороге сюда.

Сабих, явно растерявшись от того, что утренние пароходы на Принцевы острова везли всех пассажиров именно в этот дом, покачал головой и пробормотал:

— Вах-вах… Что с ним такое? Болезнь серьезная?

Нет, туберкулез не считался такой уж серьезной болезнью, ведь можно было пить, есть и продолжать жить как всегда. А вот его болезнь была по-настоящему серьезной. Потому что нужно было сидеть на диете. В ожидании пытки тыквой с морковкой на сливочном масле, которую ему через некоторое время предстояло отведать, Сабиху оставалось только завидовать болезни Суата, которому, наверное, каждый встречный принимался давать советы: «Как можно больше кушай, ешь все питательное, побольше муки, мяса… Побольше ешь, и все пройдет!» Но и эта Муаззез тоже не промах, откуда она все знает, как умудряется все узнавать?

При других обстоятельствах Адиле-ханым очень бы расстроилась болезни Суата. Мало было на свете таких веселых людей, как он, которые бы так понимали женщин. Но именно сейчас, когда она собиралась с жаром поговорить об отношениях Нуран с Мюмтазом, да к тому же с кем — с Яшаром и Муаззез, — звук его имени был невыносим, словно становился каким-то препятствием. И Адиле-ханым без малейших колебаний, как опытная скаковая лошадь, мгновенно преодолела это препятствие:

— Если хотите по правде, я думала его привести… Но он был так занят Нуран, что даже сказать ему об этом момента не представилось. — Краем глаза она посмотрела на Яшара. Она знала, что он давно любит Нуран и ревнует. Кроме того, в расставании Нуран с Фахиром Яшар сыграл довольно зловещую роль, помогая связи Фахира с Эммой и каждый день сообщая об этой связи Нуран. Лицо Яшара стало белее мела.

— Они что, давно знакомы? — казалось, сейчас он начнет заикаться.

Адиле ответила с едва сдерживаемой радостью:

— Нет, мы их познакомили. — Затем она повернулась к тете Сабиха и добавила: — Тетушка, ты себе даже не представляешь, как они вцепились друг в дружку! Вообще-то мне было приятно. Ну это же совсем хорошо! У них небольшая разница в возрасте, но…

Сабих растерянно смотрел на жену. Она не должна была говорить такое при Муаззез. Муаззез была не намного моложе их самих.

— Кто этот Мюмтаз-бей?

— Ассистент с нашего факультета… — Муаззез тряхнула на солнце волосами, сощурила глаза. Какая кокетка… Муаззез все время смотрела на большие голландские георгины посреди сада… «Какие красные… Какие красные…» Потом внезапно она задумалась о другом: ведь мы же влюблены… Ей было грустно, очень грустно. Она приехала сюда, потому что узнала, что Мюмтаз этим утром поедет на острова. Но пароходом она ошиблась. «Значит, эта случайная встреча…» Она с ненавистью посмотрела на Адиле из-под полуприкрытых глаз.

— Дорогой мой, ну как же вы его не знаете?.. Разве у вашего отца нет друга по имени Ихсан-бей? Вот он его племянник! Вы же видели его несколько раз!..

Однако Яшар-бей не мог вспомнить Мюмтаза. Часы в доме пробили половину второго. Наступило время принимать лекарство. Яшар-бея ничто не могло заставить забыть о лекарстве, даже угроза того, что Нуран выйдет замуж за другого. Он достал из кармана маленькую бутылочку. Осторожно откупорил пробку, не касаясь пальцами краев бутылочки, слегка наклонил ее и высыпал на салфетку две таблетки.

— Можно попросить немного воды? — спросил он, а затем повернулся к Сабиху. — Потрясающую силу получаешь, дорогой мой, — сказал он. — Витамины. С тех пор как я начал пить их, я чувствую себя здоровым и бодрым.

Блеснувшего в глазах Адиле презрения и насмешки Сабих не различил.

III

На следующий вечер они встретились на пристани, как и обещала Нуран. Сабиха с женой поблизости не было; Фатьму молодая женщина оставила тете. На пристани сильно пахло весной. Почти у всех в руках были большие букеты цветов. Несколько человек держали недавно распустившиеся розы. Казалось, вся толпа вернулась с раздачи цветов.

Увидев Мюмтаза издалека, Нуран сделала незаметный знак рукой. Радуясь этой совершенно неожиданной встрече и самому знакомству, которое еще казалось таким невозможным, молодой человек приблизился к ней.

— Не думал, что вы так рано поедете назад.

— Я тоже не предполагала, но так вышло. А вы что делали?

Она спросила так, будто требовала отчета за целый день. Глядя на пастельные краски Анатолийского берега у нее за спиной, вся яркость которых, казалось, поблекла и расплылась под невидимой промокашкой, Мюмтаз ответил:

— Мы долго разговаривали… В нашей стране только и умеют хорошо, что разговаривать. — Затем, дабы не говорить плохого про друзей, он добавил: — Но мы беседовали об очень интересных вещах. Ихсан тоже был. Мы решили почти все проблемы на Земле… А вечером слушали самый прекрасный на свете ней[60].

— А кто играл?

— Художник Джамиль… Ученик Эмин-бея! Он сыграл нам множество суфийских сема на сазе, мелодий из старинных торжественных радений мевлеви.

Они оба тайком поглядывали по сторонам, опасаясь, чтобы кто-то из знакомых внезапно не помешал им. Наконец, решетки ограды на пристани раздвинулись, и они вместе, словно старинные друзья, зашли на пароход и опять сели в салон на нижней палубе. Мюмтаз спросил:

— А где же наша маленькая госпожа? Она не расстроилась, что вы ее оставили? Кажется, она очень к вам привязана.

— Нет, она знает, что так нужно. Мы боимся, что у нас дома слишком сыро, и она страдает от удушливого кашля. Всю зиму так и проболела. Она послушна, когда касается здоровья.

— Четыре года назад я бы обо всем этом давно знал, но сейчас здесь нет Иджляль, — слукавил он. Ведь четыре года назад он каждый день выслушивал от Иджляль все новости, которые были связаны с их домом.

Нуран шутку не поняла; она задумалась о своем.

— Фатьма странный ребенок, — сказала она. — Она будто бы живет жизнью тех, кто ее окружает. Если бы она не боялась болезни, то уже устроила бы сумасшедший дом.

— А я так и решил было, что вы останетесь.

Луч света, появившийся справа по ходу корабля, коснулся волос молодой женщины, оттуда медленно соскользнул к шее и принялся радостно играть на ее белой коже, словно маленький ручной зверек.

— Да, я так и собиралась, но произошла непредвиденная случайность…

Только в тот момент Мюмтаз заметил, что Нуран не такая веселая, как вчера, а задумчива и даже грустна.

И он с силой вновь ощутил то мучительное чувство, которое охватило его, когда на пристани Бюйюкада он увидел Нуран с мужем. Некоторое время он молчал, а затем задумчиво произнес:

— Я был свидетелем вчерашней вашей случайной встречи. Я искал своих приятелей и видел, как вы столкнулись с Фахир-беем, — его лицо покраснело, видимо, от того, что он совершенно не умел врать. Нуран молча смотрела на него. Под взглядом этих глаз Мюмтаз сам пожалел, что стал свидетелем того, что касалось ее личной жизни. — Если бы я решил что-то скрывать от вас, то, конечно, ни слова бы не сказал! — воскликнул он, а потом внезапно, как человек, который решился спрыгнуть с пожарной башни без парашюта, выпалил: — Самое ужасное, до этого, когда вы только шли от парохода, у вас на лице было такое милое, такое сосредоточенное выражение…

Нуран грустно улыбнулась:

— Ну признайтесь, что вы ждали меня у входа… Я вас видела. Вам не из-за чего краснеть. Такие вещи привычны вам, мужчинам, но вы не знаете самого ужасного! Самое ужасное, что вы не пришли мне на помощь и не взяли у меня на руки ребенка. Мы обе едва не упали… — Мюмтаз сильно изменился в лице, но Нуран этого не замечала. — И есть нечто еще худшее. Фатьма страшно перепугалась. Она уже начала забывать отца. У этого ребенка есть странное стремление к обладанию. И теперь она ревнует отца. Она проплакала до утра, повторяя: «Я люблю папу, а папа меня не любит». — Тут Нуран сменила тему: — А Ихсан-бей — это тот самый наш знакомый Ихсан-бей?

— Я не знаю, кто ваш знакомый Ихсан-бей.

— Мой дядя по матери рассказывал, что, когда в годы Перемирия он работал в Коллегии адвокатов, он помог одному Ихсан-бею. Тот был адъютантом Надир-паши. Его обвиняли в смерти паши. И хотя тот мог бы убежать, он сказал, что никуда не поедет, имея перед лицом такое обвинение. Ему всерьез светила смертная казнь, когда его спас мой дядя.

— А все из-за письма, которое написал ему Надир-паша. Да, это тот самый Ихсан. Почему Иджляль об этом не рассказывала? Я видел вашего дядю несколько раз.

— Иджляль как писатель-реалист — не говорит ни о чем, кроме повседневных проблем.

Изумлению Мюмтаза не было конца.

— Значит, Тевфик-бей — ваш дядя? Но тогда Талат-бей — ваш прадедушка?

— Да, Талат-бей — мой прадедушка по матери.

— А ведь я даже один раз слышал игру Тевфик-бея. Он играл нам «Махур Бесте». Вы любите «Махур Бесте»?

— Очень… очень люблю. Но знаете, в нашем доме эта мелодия считается несчастливой.

Мюмтаз серьезно посмотрел в глаза молодой женщины:

— Вы верите в такие вещи?

— Нет, то есть я не задумывалась. Конечно же, я, как все, смутно боюсь многих вещей. Но «Махур Бесте» воздействует на меня по-другому. Меня пугает ошибка, которую совершила моя бабушка. В нашей семье многие мучили окружающих из-за своих страстей. Меня с детских лет сравнивали с бабушкой; поэтому я много о ней думала, и, наверное, поэтому мне всегда хотелось жить разумом, а не чувствами. Однако, видимо, не судьба, что поделаешь? Моя дочь все равно родилась несчастливой.

— А Бехчет-бей тоже ваш родственник?

— Нет, только по мужу… Но он тоже был очень несчастен. У меня есть фотография Атийе-ханым! Это так необычно. Давайте не будем об этом говорить.

— Ихсан очень любит «Махур Бесте». Он научился у Тевфик-бея. Знаете, ваш дедушка написал великое произведение.

— Он хотел написать мелодию для дервишеских радений, а получилась эта мелодия «Бесте». — Она зажмурилась.

Мюмтаз смотрел на море пепельного цвета, на небо, по которому плыли почти одноцветные, прозрачные, как тюль, облака. А затем взглянул на молодую женщину, которая напоминала ему маленькие розовые побеги, дрожавшие в ветреную погоду у них в саду от собственной хрупкости. Внезапно из этой пепельной пустоты появился луч, который, словно благая весть о радостях жизни, незнакомых им обоим, осветил их лица. Побродив некоторое время, будто играя, по лицу молодой женщины, по ее рукам, луч пропал.

— Кажется, вы сегодня ночью совсем не спали.

— Нет, не спала. Фатьма прохныкала до утра.

— Как же вы ее оставили?

— Моя тетка настояла. Сказала, что, когда я уеду, девочка успокоится. Пришлось согласиться. Когда я рядом, Фатьма слишком капризничает.

— Вы сегодня очень грустны. Если бы я был на вашем месте…

— Если бы вы были… Но вы ведь не женщина, правда?

— Да, то есть… Если вы не сочтете за большую грубость… — ему и в самом деле хотелось разделить грусть с Нуран; он чувствовал себя очень неловко, и ему было грустно, что он не может этого сделать. Но именно его печальный вид заставил Нуран рассмеяться. Они сдружились. И эта дружба с первой минуты напоминала путешествие, к которому готовились много лет — настолько их внутренние миры были близки друг другу.

— Вы странный человек. Вы всегда ведете себя как ребенок или просто притворяетесь? — Про себя она подумала: «Может, правда, он полный дурак…»

Мюмтаз не ответил; только улыбнулся. Через некоторое время он спросил:

— Вы мне как-нибудь споете «Махур Бесте»? Я знаю, что у вас красивый голос. — Из головы у него не шли странные гнетущие мысли о «Махур Бесте», о любви, о смерти.

Нуран согласилась:

— Хорошо. Как-нибудь спою. — А потом добавила: — Вы знаете, у меня такое чувство, будто мы с вами давно знакомы. У нас так много общих друзей.

Мюмтаз ответил:

— Мне тоже так кажется. Настолько, что если мы однажды станем близкими друзьями, то мне будет ясно, что путь нашей дружбы предначертан задолго до нашего знакомства.

Потом они заговорили о чем-то другом. Ее улыбка пленяла Мюмтаза. Ему хотелось долго смаковать это чудо. Он принялся рассказывать ей разные забавные истории. В какой-то момент он заметил, что все время использует репертуар Ихсана. «Значит, я все еще поверхностен… Еще не нашел себя…» Он не знал, что на самом деле стоит на высоком пороге нового этапа своей жизни.

В этой зрелой, изящной, прекрасной женщине было нечто столь чарующее и при этом очень светлое, словно сад, где царит солнце, что ему открылось все, чего он прежде в себе не знал и не замечал; оказалось, все это было занято прежде чем-то неважным и, наполнившись с ее появлением, зрело, чтобы излиться. Каждая мысль менялась, словно от прохлады отрезвляющего пробуждения, а маленькие таинственные волны, набегавшие из глубин его существа, напевали забытые песни жизни. Эта беззвучная музыка звучала в них обоих, поднимаясь в каждом из них из глубины души на поверхность, к лицу, и Нуран, волнуясь, чтобы не обнаружить своих чувств, выглядела печальнее, чем была; Мюмтаз — напротив, пытался в волнении скрыть свою природную стыдливость и выглядел чрезмерно смелым и беззаботным.

Любовный опыт, имевшийся у Мюмтаза до этой встречи, не заходил дальше нескольких пустых приключений и нескольких дружеских связей, свидетельствовавших, скорее, о его стремлении отдаться на милость всем ветрам. Все эти связи представляли собой различные поверхностные проявления не столько того, что входит в жизнь мужчины с появлением женщины, сколько его собственной скуки и мелких желаний, иными словами, то была цепочка небольших интрижек и незначительных увлечений. Можно сказать, что он еще не ощущал подобных потребностей и никогда не мечтал ни о чем подобном. Отношения с женщиной представлялись ему в виде дружбы с Маджиде, в виде нежности со стороны тетки, в виде того, чего он лишился со смертью матери прежде, чем оказался в доме Ихсана, и в виде того, что было обретено благодаря и тому и другому.

А сейчас он смотрел на красоту Нуран другими глазами — она казалась ему выше всех этих интрижек, желаний, страстей и привычек, ему казалось невозможным провести жизнь рядом с такой необыкновенно красивой женщиной. Он смотрел на ее лицо и руки с дерзостью, которую вселяло в него отсутствие надежды и которую он никак не мог назвать. Нуран пыталась избежать его дерзких взглядов. От каждого его взгляда она чувствовала себя неловко, будто ее застали неодетой, и пыталась скрыться под воображаемым панцирем, а чтобы спрятаться от этого мужчины, сидевшего перед ней, то и дело открывала сумку и пудрилась. Короче говоря, оба чувствовали, что они созданы друг для друга, и сердца их вели беседу друг с другом.

Просторы Ускюдара под воздействием лодоса превратились в прекрасный сад, устроенный вечером прямо на воде. Казалось, будто море под гладью волн от Девичьей башни до самой шири Мраморного моря было выложено чеканными медными табличками, усыпанными сиявшими драгоценными камнями. Иногда эти медные таблички, казалось, плавали на поверхности, составляя плоты из драгоценных камней, а иногда, как на примитивных картинах, вздымались большими алыми волнами, наполненными стремлением единения со Всевышним, томясь по свету, подобному Господней славе, мерцавшему из морских глубин.

То был момент, когда жаркие краски использовали любую возможность, чтобы подарить зрению наслаждение разной степени — от простого удовольствия до вознесения духа.

Мюмтаз произнес:

— Какой прекрасный вечер!

Молодая женщина, не желая, чтобы ее растерянность стала заметна, отозвалась:

— Такое уж время года.

— Но это не мешает нам восхищаться…

Ему хотелось сказать: «Ты красивая, и твоя красота от молодости. Но я все равно сражен». Была ли Нуран по-настоящему красива? Ему захотелось рассмотреть ее отстраненно, не поддаваясь опьянению. Нет, возразить было нечего. Хотя, по правде, он ничего не увидел, потому что был ослеплен. Точнее, его восхищение отражалось в ней как в зеркале. И он видел в этом волшебном зеркале свою душу, а еще — медленно пробуждавшееся желание.

Нуран поняла, что этот ответ относился непосредственно к ней самой и что смутный призыв, уже давно звучавший из неизведанных краев, сейчас зазвучал ясно.

— Я ведь этого не сказала, — заметила она. — Я хотела сказать, что теперь нас ждет много таких красивых вечеров, — произнеся эти слова, она рассердилась на себя за то, что в них был двойной смысл, и за то, что сказала это сознательно.

До парохода в европейскую часть было много времени. Они стояли перед книжным магазином «У Кемаля». Нуран купила две газеты и роман. Мюмтаз смотрел, как она открывает сумку и достает деньги. Эти ее обыденные движения казались ему чем-то необыкновенным. Все изменило вид: изменился мост через Босфор, изменился книжный магазин, изменился процесс того, что называлось покупкой книги и чтением. Он словно оказался в сказочном мире, в мире, где ожившие линии и яркие краски воскресили все вокруг, придали всему смысл в постоянно меняющемся мире, малейшее движение которого пускало побеги в бесконечность, словно лучи света, пронизывающие величавые просторы воды, и смысл этот был достоен милосердия Милостивого. Книготорговец протянул сдачу.

Затем они зашагали к пристани, откуда отправлялись пароходы в европейскую часть, он шел рядом с ней и нес ее покупки, словно собственный подарок. Он шел вместе с ней. С женщиной, которую он еще вчера вечером мельком увидел на пароходе, затем случайно познакомился, а теперь он приплыл вместе с ней в Стамбул и собирался на другом пароходе пересечь с ней Босфор. Все это казалось ему невероятным. Пусть такое повторяется каждый день, пусть сотни тысяч людей уже испытали такие чувства в жизни один или сотни раз; это ничего не значило. Он знал, что любить, быть счастливым, знакомиться, прежде чем полюбишь, забывать после того, как разлюбишь, и даже становиться врагами — все это было обычным течением жизни. И плавание по морю тоже было обычным делом; и сон был обычным. Как все, как у всех. То, что опыт не был нов и он не был первым, не умаляло его воодушевления. Ведь лично у него все происходило впервые; и, поскольку его тело и душа впервые реагировали сообразно, это единение и согласие дарили ему счастье. Потому для него все было новым. Думала ли она о том же; была ли и она счастлива? Желала ли она? Или всего лишь терпела его присутствие? Страх и подозрения мгновенно сделали Мюмтаза несчастным. Почему они молчат? Вопросы, возникавшие один за другим, мешали ему спокойно идти своим путем, и он напоминал себе человека, наткнувшегося в темноте на растянутую веревку. Ах, ну почему она молчит, пусть же скажет, наконец, хоть что-то!

Но Нуран была не в состоянии что-либо сказать. Она в жизни не бывала на перепутье, не бывала свободной, как Мюмтаз. Она видела жизнь, она была женщиной, которую бросил муж. Она лишь подозревала, что в толпе на нее устремлены сотни глаз. «Ушел бы он, — думала она, — пусть бы оставил меня и ушел… Все происходит слишком быстро, мне нужно побыть одной. За кого он меня принимает, за одну из своих подружек?»

«Я — женщина, которая устроила свою жизнь, а потом увидела, как все рухнуло. У меня есть дочь. Любовь для меня не нова. Ведь у меня давно уже был опыт…» Там, где ему предстояло обрести множество удовольствий, ей предстояло испытать лишь страдания…

«Мне придется пройти по пути, по которому я уже проходила. Разве можно представить страдание больше, чем это? Почему мужчины такие эгоисты? Почему они считают нас такими же свободными, как себя?» Эти туфли нужно обязательно переодеть. Каблуки у туфель были такие грубые, что она напоминала себе своих старых преподавательниц из колледжа. В таких туфлях можно было только читать лекцию по женскому праву. Правда, конечно, дело не в туфлях… «Ясно, что лекцию читать будут не туфли… Как можно считать меня в них красивой и изящной?!»

«Вчера утром у той девушки губы алели, как цветок граната, он ведь все время поглядывал на нее. Даже я видела со своего места зов этих губ, и это раздражало меня. Но он стоял и смотрел все же на меня. Как странно он тянет голову. Каким некрасивым он становится, когда вытягивает шею…» Ей хотелось сказать ему сейчас: «Давайте, уходите уже, расстанемся здесь… Зачем эта бессмысленная настойчивость?» Но она никак не могла произнести этих слов. Она знала, что огорчит его до смерти. Между тем огорчать его ей не хотелось. Она готова была даже, обняв, приняться утешать его посреди улицы, если бы только она могла его утешить, если бы только у нее была такая возможность, то она непременно воспользовалась бы ею — ради собственного удовольствия. Ведь быть жестокой — тоже удовольствие. Она чувствовала сейчас это всем своим существом, словно жестокость была ее потребностью. Пусть бы это длилось мгновение, всего лишь короткое мгновение. Ведь больше она бы не вынесла; больше ей бы и не захотелось. Жалость была частью ее натуры. Ради него нужно было попробовать в самой себе все: и счастье, и муки. Нуран собиралась заставить его испробовать все; так как она это сознавала, она казалась себе сильной, очень сильной. Поэтому она улыбалась, и ее изящная улыбка напоминала острие ножа. Но страх в ней не смолкал. «Если нас с ним увидят, кто знает, что скажут? Так заметно, что он моложе меня… Решат, что я бросила Фахира ради него. А я Фахира не бросала… Он меня бросил». Ах, вот бы он ушел и оставил ее в покое…

IV

А босфорский пароход заполнила уже совершенно иная публика. Прибрежные босфорские районы не были похожими на Острова, которые за короткое время, едва ли не за один сезон, почти внезапно превратились в дорогую роскошную виллу с цветочными клумбами в саду и с широкой асфальтовой дорогой, каждую деталь которой устроили деньги в период упадка самого Стамбула. Изначально они жили вместе со Стамбулом, богатели, когда богател он, беднели, когда и он терял свои рынки и базары, но потом их пристрастия сменились, и они ушли в себя, сохранив, насколько можно, устаревшую моду, короче говоря, они превратились в место, в котором сложилась собственная цивилизация.

Мюмтазу казалось, что, когда едешь на Острова, теряешь самого себя. Острова были местом сборища «идеальных» людей; там можно было почувствовать тоску о том, что на самом деле нам совершенно не нужно, что по меньшей мере отдаляет нас от самих себя и, совершая это, заставляет оставаться поверхностным. А на Босфоре абсолютно все призывало вернуться к самому себе, заставляло опуститься в глубины собственной души. Потому что вещи, смешивавшиеся здесь, прекрасный вид, архитектура, насколько она сумела сохраниться, — все было родным, османским. Все это было создано вместе с нами, все появилось вместе с нами. То была окраина с крохотными мечетями при маленьких деревеньках, карликовые минареты и вымазанные известкой заборы которых были свойственны и некоторым районам Стамбула; иногда к этой картине добавлялись обширные кладбища, простиравшиеся от края до края горизонта; иногда виднелась старая чешма с надписью, по-прежнему дарившая прохладу одним своим видом, хотя раковина была разбита вместе с краном, из которого давно не текла вода; то была окраина, где царили огромные прибрежные виллы-ялы, деревянные дервишеские обители-текке, во дворах которых ныне паслись козы; то был край стоявших на берегу кофеен, куда доносились из лавок возгласы подмастерьев, как отголосок стамбульского мира, переживавшего мистическую жизнь Рамазана; край площадей, наполненных воспоминаниями о старинных схватках под звуки зурны и давула[61] борцов-пехлеванов, одетых не то в национальную, не то в праздничную одежду; край больших платанов; край облачных вечеров; край рассветов, где, отражаясь в призрачных зеркалах, плавают в перламутровых снах девы зари с факелами в руках; край таинственного эха, тихий голос которого похож на голос друга.

Вообще-то на Босфоре отзывалось эхом почти все. Свет давал отблески, звук — отзвуки; здесь, бывало, и человек становился отзвуком чего-то неизведанного.

Мюмтаз, слушая долетавшие до него пароходные гудки, отражавшиеся от соседних холмов, предавался воспоминаниям раннего детства и начинал сознавать, откуда, накопившись в каком источнике, появляется его неизлечимая тоска, которая иногда бушевала в его душе, внезапно обогащая его внутренний мир на фоне обыденностей жизни.

Пароход был заполнен до предела. Мелкие чиновники, возвращавшиеся со службы в городе, гуляки, следовавшие с загородных прогулок или дальних пляжей, школяры, офицеры, пожилые дамы — толпа людей теснилась на палубе, а с их лиц струилась тоскливость жизни, усталость прошедшего дня, но все они, осознанно либо неосознанно, отдавали себя этому вечернему часу. А закатный час, словно гончар — кувшинщик, воспетый великим Омаром Хайямом, брал в руки их головы, формовал их изнутри и снаружи, менял их черты, красил, лощил и полировал, делал глаза задумчивыми, а губы — мягкими, добавлял взгляду нового огня из тоски и надежды. Все в этом свете казались похожими на него; но и менялись вместе с ним, словно поддавшись каким-то чарам. Иногда очередная компания в отдалении, на носу парохода, смеялась чуть громче, чем положено; обитатели прибрежных ялы играли на дудуках и зурнах, выводили нестройными голосами народные песни-шаркы; те же, кто привык постоянно путешествовать не один, громко переговаривались. Но это длилось недолго. Тишина, таившая ожидание, вновь вырастала над всеми, словно гигантское дерево, ветви которого тянутся в бесконечность, и покрывала собою все.

Корни этого дерева скрывали лучи солнца, которое там, на горизонте, яростно освещало алеющую дугу золоченых заставок изящной гератской миниатюры[62], и, растворив картину до золотой пыли, отблески солнца каждое новое мгновение рисовали ее вновь. Золотистыми ветвями дерево тишины разрасталось по сторонам. В этом свете Нуран, с нахмуренным лицом, поджав маленький аккуратный подбородок, всем своим обиженным видом, прищуренными глазами, руками, сложенными в замок на сумке, словно была олицетворением плода в ветвях этого дерева.

— Вы мне напоминаете фрукт, который висит в саду до вечера… Мне кажется, что, как только солнце сядет, вы упадете.

— Тогда всех нас будет собирать ночь… Ведь вы такой же…

Так и сложилось. Розы лучей, которые повсюду разбросал вечер, завяли, море стемнело еще до того, как они причалили к Ускюдару. Большая книга небес с гератской миниатюрой превратилась в свинцово-лиловое облако. Только острые шапочки нескольких минаретов белели вдали, словно отставшие от стаи птицы. Волна света, залившая противоположный берег, покачиваясь, отступала, как последние аккорды османского марша.

По мере того как надвигалась ночь, Мюмтаз, казалось, чувствовал, что в воздухе еще веет зимой. Внезапно он съежился от странного озноба.

— Зимой Босфор красив совершенно иной красотой, — проговорил он. — В нем чувствуется поразительное одиночество…

— Вы же его не выносите.

— Не выношу. Чтобы выносить его, нужно либо пустить крепкие корни там, где живешь, либо вести очень бурную жизнь. То есть нужно пожить вдоволь. А я…

Он внезапно смолк; у него чуть не вырвалось: «А я все еще как ребенок. Да и что еще было в моей жизни, кроме многих грез и иллюзий; ты же не превратишься завтра в бесплотную мечту?»

— Знаете, что я люблю больше всего? Игру света на окнах прибрежных ялы, шторы которых не раскрывались с самого моего детства, за которыми никогда не горел свет. Лучи света, плывущие по шторам вместе с пароходом, которые меняются от окна к окну и иногда чертят огненные круги… Но теперь не пытайтесь их рассмотреть, раз уж вы их раньше не замечали. Постарайтесь увидеть их с подходящего места, с некоторого расстояния…

Мюмтаз удивлялся, как он до сих пор не обращал внимания на это. «Ведь и для меня эти лучи в какой-то степени ночная карта Босфора. А то, о чем вы сказали… Здесь все живут среди фантазий и грёз, иногда здесь можно счесть и самого себя сказкой…»

Мюмтаз будто смутился от той сентиментальности, в которую они погрузились вместе. После того как пароход проплыл Ускюдар, вечер, а затем и ночь полностью вступили в свои права. Большие букеты домов на холмах, резко очерченные уличными фонарями, в выделявшей их тьме выглядели более грубыми, более загадочными и более призрачными, чем на самом деле. Эту гармонию нарушали залитые огнями площади перед пристанями, сулившие жизнь, полную ярких впечатлений. Мимо проплыл старинный ялы, почти каждое окно которого было освещено, словно неизвестный предмет, долгое время пробывший в воде, от чего он, казалось, растерял четкость очертаний.

— Как там много людей… — проговорила Нуран.

В самом деле, из каждого окна выглядывало по несколько голов. Все тянулись друг из-за друга, пытаясь разглядеть пароход. Пароход прогудел.

— Пароходные гудки звучат еще по-зимнему.

Они оба говорили друг другу о том, что привлекало их внимание. Они были как маленькие дети. Они рассматривали все, что проплывало мимо, и говорили обо всем этом по очереди. Молодая женщина, указывая рукой на темное окно без ставней, произнесла: «Смотрите, как там отсвечивает вода… будто ткань с волнообразным отливом… Потом — круги… А вон еще, будто звезда растеклась в море… А вон вдалеке, по нашей стороне к этим отсветам примешивается отблеск фонарика рыбачьей лодки. Но самое красивое — эти круги… Геометрия света…»

Потом оба одновременно подняли головы, будто бы до того вместе склонялись над книгой, и посмотрели друг на друга. Оба улыбались.

— Я провожу вас домой, — предложил Мюмтаз.

— При условии, что вы уйдете, когда мы дойдем до угла моей улицы… Если не хотите, конечно, чтобы моя мать умерла от разрыва сердца.

Мюмтаз разозлился про себя. Надо же, мать… Аллах, сказал он себе, сколько препятствий. Молодая женщина, казалось, прочитала его мысли:

— Что бы ни происходило, нужно принимать жизнь такой, какая она есть. Невозможно быть свободным настолько, насколько хочется. Видите ли, я в своем возрасте все еще вынуждена давать отчет. Если бы матери было известно мое будущее, то она сошла бы с ума от любопытства. А сейчас ей постоянно представляется не меньше семидесяти различных несчастий, в которые должна каждый день попасть ее любимая дочь.

Внезапно она сменила тему:

— Скажите мне вот что: вы любите только старинную музыку?

— Нет, любую. Конечно, настолько, насколько я ее понимаю. Моя музыкальная память очень слаба, и музыкой я не занимался. А вы, наверное, ее очень любите!

— На меня не равняйтесь, — улыбнулась она. — У нас старинная музыка — семейное наследство. По отцу мы — мевлеви, по матери — бекташи[63]. Даже мой прадед по матери был сослан Махмудом Вторым в Монастир[64]. С давних времен у нас дома, когда я была маленькой, каждый вечер звучали фасылы, устраивались шумные праздники.

— Знаю, — сказал Мевлют. — Я когда-то видел вашу старую фотографию в облачении мевлеви. Вас фотографировали тайком от отца.

Он следил за тем, чтобы не произнести имя Иджляль. В этом крылась какая-то трусость. Но ему не хотелось упоминать рядом с ней имя другой женщины.

— Конечно, видели, у Иджляль… — догадалась Нуран. Господи, от этой девчонки ничего скрыть нельзя. Те, кто с ней знаком, будто бы живут в стеклянном доме.

Мюмтаз смутился:

— Но фотографию мне показала не она. И я сам понял, что это были вы.

Молодая женщина не ожидала, что воспоминания вернут ее в такое далекое прошлое. Ей виделся отец с неем в руках на седире в большой прихожей. Он словно манил ее: «Иди, садись рядом!»

Все детство она провела при звуках нея, словно птица в клетке. Мир, который для других был соткан из иных ощущений, для нее был создан, казалось, только из звуков и музыки. Все сущее в ее мире было полностью нереальным, воображаемым, словно отблески мутного света из переливающегося круга хрустальной люстры, который, кажется, создает новый мир в той же прихожей.

— Когда эту фотографию сделали, отец был еще жив. Но мы жили не на Босфоре. Мы жили в Либаде[65]. Вы хорошо знаете район у Чамлыджи?

Но у Мюмтаза из головы никак не шла фотография:

— Тот ваш портрет был очень необычным; вы были как на старинной миниатюре. Лицо у вас было как у юноши, какой обычно на миниатюрах протягивает Алишеру Навои[66] бокал с вином, хотя одежда, конечно, была более современной, — улыбнулся он. — Где вы переняли такую позу?

— Я же сказала, это семейное наследство, доставшееся мне от прадедов. Я с этим родилась.

Вскоре произошло третье важное событие того дня. Они вместе вышли в Кандилли[67]. Вместе они прошагали по деревянному настилу пристани, будто всегда именно так, вдвоем, и ходили, на выходе Мюмтаз отдал оба их билета контролеру, и тот без всякой заминки принял их. Они вместе прошли по площади перед пристанью. Вместе стали подниматься вверх по улице. Они шли, не замечая никого. В какой-то момент молодая женщина споткнулась о камень и совершенно естественно взяла Мюмтаза под руку. Они свернули налево, на какую-то маленькую улицу. Затем поднялись вверх по другой маленькой улице. На углу третьей по счету маленькой улицы молодая женщина остановилась:

— Это наш сад. Пора прощаться. Дом с другой стороны, вы дальше не ходите.

Над их головами уличный фонарь так освещал большой платан, что казалось, будто дерево светится изнутри. И под этим светом, который лился из каждого листа, в ароматах весны, под аккомпанемент журчания воды квартальной чешмы и кваканья лягушек в канаве, они разошлись по сторонам. Мюмтаз жалел, что не спросил, встретятся ли они еще раз. Он боялся больше не увидеть ее. Этот страх не отпускал его, пока он, немного грустный, возвращался той же дорогой, которой они шли; но грусть его была светла и полна всем тем, чем одарило его притяжение к молодой женщине, а сердце его было теперь открыто совершенно новой для него дружбе.

V

Несколько дней спустя Нуран увидела, как к ним в дом с улыбкой входит Иджляль. Та повстречала Мюмтаза на пристани, они посидели, выпили кофе. А потом Мюмтаз проводил ее до половины пути.

Даже входя в дом, она продолжала смеяться над его веселым рассказом. То была история о собаке, Мюмтаз ее выдумал на ходу.

Уже пять дней молодой человек не покидал улицы Кандилли, уговаривая: «Вот сегодня точно где-нибудь ее встречу». Если бы он не сомневался, что хочет этого, то напрямую спросил бы о ней Иджляль или бы с помощью Ихсана отправился повидать Тевфик-бея. Но так как он не хотел делиться своими чувствами с кем-то посторонним, он в результате предпочел молчаливую осаду берега. Сезон парусов еще не наступил. Правда, лодки на Босфоре — не вопрос сезона. Они естественное свойство Босфора, выход из любой ситуации, средство на все случаи, и спорт, и развлечение, которое по вкусу каждому. Тот, кто никогда бы не удивился, почему житель, например, Нью-Йорка не рождается в «форде» или в автомобиле какой-то другой марки, мог бы удивиться, почему дети, родившиеся на Босфоре, не появляются на свет в лодках. Поэтому никто не был удивлен тем, что Мюмтаза видели в лодке, а лодку — у пристани Кандилли. Едва проснувшись, он тут же прыгал в лодку, ставил парус, а когда надо было, и мотор, подплывал к пристани и принимался коротать там время: пытался ловить рыбу, читал в кофейне книгу, беседовал с пожилыми садовниками и старожилами квартала, а когда становилось совершенно невыносимо и когда в море занятия найти уже было невозможно, он поднимался по улицам вверх и принимался бродить по окрестным холмам, обходя дом Нуран со всех сторон, под резким весенним босфорским ветром, среди полевых цветов и трав.

На пятый день его терпение было вознаграждено. На пароходе в Кандилли приплыла Иджляль. Он так обрадовался случайной встрече с ней, что с трудом держал себя в руках. Он столкнулся с девушкой на пристани. Иджляль тоже не ожидала его здесь встретить. Мюмтаз соврал, что ждет одного своего друга, а тот до сих пор не пришел.

Нуран совершенно не ожидала, что Мюмтаз способен на такую предприимчивость. Выслушав рассказ Иджляль, она улыбнулась:

— Почему ты его не привела?

— Признаться, мне не пришло в голову, я не решилась. Не спросив тебя.

— Мы с ним уже познакомились.

— На пароходе, который шел на острова? Я знаю, вы плыли вместе с Адиле-ханым. Она тебе привет передает… Сказала, если хотите, приезжайте как-нибудь после обеда, погуляем.

Когда они спустились к пристани, Мюмтаз сидел в лодке и то и дело с ленцой подгребал одним веслом. Он встретил их со смехом:

— Я так и думал, что вы пожалуете.

Нуран заметила, что он осунулся и загорел на солнце. Когда девушки сели в лодку, он перебрался на корму.

— А что, мы разве не будем ставить парус?

Нуран и Иджляль нравилось плавать под парусом: то легкое чувство опасности, которое появляется, когда лодку начинает мотать по волнам, слегка пьянило их. Волны, качавшие лодку на глубине между двух берегов, крен то вправо, то влево, напоминавший танец с хорошим кавалером, скольжение в бликах света и брызгах воды. Но Мюмтаз уверил их, что парус ставить еще не время. На самом деле, необходимо было еще многое прихватить с собой, чтобы насладиться этой прогулкой. А девушки были одеты явно не для нее. Мюмтаз боялся, что они попортят свои платья.

Иджляль была в лазоревом платье, в котором выглядела так, будто собиралась на званый вечер. Нуран отдала ей свой серый плащ. На Нуран был бежевый костюм в красную полоску, а под пиджаком виднелся желтый свитер, цвет которого контрастировал с кожей шеи и делал ее более мягкой и бархатистой на вид. Было ясно, что прическу она укладывала наспех, потому что волосы торчали в разные стороны.

Эта торопливость выдавала сомнения, не отпускавшие ее до последнего, но небрежная прическа делала ее гораздо привлекательнее. Мюмтаз чувствовал, как у него вскипает кровь от желания зарыться ночью лицом в эти волосы. Во всем ее теле ощущалась долго копившаяся усталость человека, не спавшего ночами.

Иджляль в лодке понравилось.

— Я тут ничего не понимаю, но это здорово, — щебетала она.

Нуран, словно бы она лучше разбиралась в морских делах, добавила:

— Хорошая лодка, подходит для всего: для рыбалки, для прогулки, для паруса. К тому же новая.

Лодочник Мехмет, сидя в носу лодки и придерживаясь за край причала, пообещал:

— Я на такой доеду до самого Измита!

Ему нравились эти молодые женщины — то, как они выглядели и как были одеты. Он впервые видел, что у его братишки — он называл Мюмтаза братишкой — есть такие подруги, и радовался за него. Но когда он забрался в лодку, то почему-то испугался, будто ему вверили стеклянные предметы. Его женщина была другого типа. Ему вообще нравились женщины вроде подруги помощника хозяина кофейни в Бояджикёе. Таким женщинам можно было доверять в любом вопросе. А эти, судя по всему, были хрупкими; но также и красавицами — тут уж сказать было нечего.

— Вы любите рыбалку?

— Пока папа был жив, мы ловили. Точнее, пока я не вышла замуж.

В тот послеполуденный час ветер, казалось, куда-то скрылся. Сначала они поплыли вниз по течению, в сторону Бейлербейи. Затем развернулись. Проплыли Анатолийскую крепость, Канлыджу. Рядом с мысом Акынты-Бурну поднялся ветер и волны, будто бы они вышли в открытое море.

Недалеко от берега виднелись сады, дорога, на которой дети пытались запускать змея, цветущие фруктовые деревья, а у берега посиживали те, кто тренировал терпение, вооружившись удочкой. Внизу, подо всем этим скользила необъятная масса воды, странный, внезапно мощный зов которой манил куда-то вдаль своими запахами.

Мюмтаз вез главное сокровище своей жизни. Поэтому ему было страшно:

— Я сейчас и Цезарь, и лодочник. Приказываю — дальше не поплывем.

Он произнес это, глядя молодой женщине в глаза. Но Нуран была занята только тем, что смотрела по сторонам, о чем-то слегка задумавшись. За последние пять дней она приняла уже целую кучу разных решений; иногда ее дом и жизнь казались ей оплотом скуки, и она с нетерпением ждала приглашения молодого человека; иногда она смотрела на детскую кроватку, стоявшую у ее изголовья, и принимала решение, что ничто постороннее не должно нарушать ее спокойствия. А теперь она пришла сюда после очередного трехчасового спора с собой в своей душе. Кажется, то было настоящим влечением. Или стремлением использовать свое естество? Она не могла этого понять. Она знала только то, что села в эту лодку, ощущая на плечах тяжесть всей своей жизни, и теперь эта тяжесть глыбой давила на нее. На обратном пути они вышли в Эмиргяне. Уже наступило то время года, когда на улице можно пить кофе. Вокруг мелькали люди всякой наружности и всякого возраста. Они наслаждались весной и подступавшими сумерками, зная, что, если вдруг будет прохладно, всегда можно встать и уйти.

Весна шла сильная и пугающая, как слабость после лихорадки. Молодые люди чувствовали этот озноб на протяжении всей прогулки. Казалось, все смешивается между собой, волнуясь и радуясь из-за свежих и мягких листьев, ярких красок и от того, что находит свою собственную тень в ярком белом свете. Лиловый, красный, пурпурный, розовый, зеленый цвета окружающей природы как будто шли приступом на бледность человеческой кожи.

Правда, здесь, в этой кофейне на площади, весна еще казалась легкой дрожью, тоской по жизни. Молодые люди придвинулись друг к другу с тем странным ощущением, которое возникает от горячего чая, посреди толпы, от того, что видишь привычное место в незнакомом ракурсе.

— Расскажите-ка мне, с чего это вы взяли в осаду наш Кандилли?

Мюмтаз опустил голову, чтобы скрыть, как он покраснел:

— А разве это можно называть осадой? Все пути были совершенно открыты. Я только пристань захватил. — Тут он улыбнулся, будто говоря: «Я смог только так, как же мне быть?» Но лицо его говорило за себя само: «Я сильно страдал эту неделю». В его улыбке скользило нечто, что показывалось только у краешков глаз и рта, но придавало его лицу жертвенный вид.

— Мюмтаз, расскажи о дворце Кандилли!

Мюмтаз попытался вспомнить, что он рассказывал утром юной Иджляль.

— Выдумки… Дым. К языку привязалась одна строчка.

По правде, все это было фантазией. Но нужно было что-то говорить.

— Есть тарих[68], который сочинили на строительство этого дворца. Конечно, сейчас ни дворца, ни фундамента от него не осталось. Ни старинных садов. Но стихотворение сохранилось:

Вновь оделись блеском берега почтенного Кандилли…

— Эта строка кажется мне настоящей шарадой.

Затем Мюмтаз поговорил еще о Кандилли, о заливе Канлыджа, о Ченгелькёе и Ваникёе.

Он обладал своеобразной эрудицией. Его память хранила не столько исторические сведения, столько истории некогда живших в этих местах людей:

— Самое важное — человек. Что нам до остального? Может, человеческая жизнь горит в печи времени так же быстро, как бумага, которую бросают в огонь. Может, жизнь, как говорят некоторые философы, в действительности лишь забавная игра. В минуту самого тяжелого отчаяния, когда среди кучи сомнений необходимо принять решение, человеку свойственно выигрывать маленькие, чаще безнадежные битвы с собой, а иногда заблуждаться. Но по-настоящему важно прожить насыщенную, полную жизнь. Ведь какой бы ни была жизнь, пусть даже нелепой, ее невозможно перечеркнуть. Даже если сомнения терзают нас, мы все равно ищем для себя знаки, пусть плохие либо хорошие. Мы придаем большое значение любви, страсти. Мы видим разницу между творческой жизнью и жизнью, построенной на мещанстве и стяжательстве.

— Хорошо, ну а воля? — Нуран неопределенно махнула рукой. — Я имею в виду конкретные поступки. Попробовать себя в большом деле.

Мюмтаз ответил:

— Не бывает больших путей либо маленьких. Есть лишь наше движение по пути и наши шаги. Мехмед Завоеватель взял Стамбул в двадцать один год. Декарт создал свою философию в двадцать четыре года. Стамбул завоевывали лишь однажды. «Рассуждения о методе» тоже пишут лишь однажды. В мире миллионы людей, которым двадцать один или двадцать четыре года. Что же, им умереть, раз они не Завоеватели и не Декарты? Пусть живут полной жизнью, и этого достаточно. То есть величие того, что вы называете большим делом, — в нас самих.

Почему-то при этих словах вид его выражал сомнение.

Нуран внимательно посмотрела на молодого человека:

— А действие, разве вы не говорите о действии?

— Говорю, конечно… Каждый должен что-то делать. У каждого своя судьба. Как сказать, я люблю жизнь, и мне нравится усложнять свою судьбу, добавляя к ней что-то из внутреннего мира. Например, я люблю искусство. Мне кажется, оно позволяет нам увидеть приятный лик смерти, который проще всего принять. Очевидно одно: жизнь может быть такой же прекрасной, как произведение искусства. Когда я это обнаружил…

— Например?

— Например, Шейх Галип[69]… Он умирает в молодом возрасте, в самом расцвете сил. Он прошел такую подготовку в ордене, которая сама по себе является мудростью. Это обучение убило в нем очень много плохого, много вредных вещей. После этой подготовки у него уже не было в жизни ни утра, ни ночи. Все его действия — один спокойный вечер, отныне они состоят из игры лучей света, из преданности любимым занятиям. Или, например, Деде. У него около тысячи произведений. Мы смотрим на его жизнь; да, была какая-то жизнь. Однако она совершенно не важна.

— А разве само время не помогает им?

— Конечно, помогает. Но ведь эти люди — исключения, а исключения находятся как бы над эпохой. Можно сказать, что такой человек живет как бы над всеми условиями среды. Например, ни одному из нас не приходит в голову сделать мир лучше. А между тем вашему соседу Вани Эфенди[70] такое в голову пришло, и он принялся экспериментировать с покоем и благополучием людей. Его сразила безысходность… Тайну жизни первыми открыли те, кто сохранил преданность своей душе. А остальные, мне кажется, обманывают сами себя…

Мюмтаз огляделся по сторонам, будто ему хотелось прекратить этот путаный разговор, в который он вступил против собственной воли. Вечер уже затянул свой бескрайний фасыл. Все сазы света готовились сыграть прощальную песнь солнцу. Все вокруг стало сазом света. Даже лицо Нуран, даже ее рука, игравшая кофейной ложкой…

— Может быть, пойдем куда-нибудь? Что скажете?

— Куда например?

— В Бюйюкдере, в Истинийе…

Здесь день заканчивался. Между тем Мюмтазу не хотелось, чтобы он заканчивался. Может, где-то вдали продолжает светить солнце.

— Расскажите о том, что вы называете безысходностью.

— Безысходность — это разум смерти, или наша к ней подготовка… Ее многочисленные проявления в нашей жизни. Не знаю, как сказать, но ведь она давит на нас со всех сторон. Каждое действие, что бы за ним ни стояло, является ее следствием. Даже в такое время, в каком живем мы, у многих встречается страх, боязнь не обрасти коркой… Сначала мы отказываемся от того, что мы любим, потом обрастаем коркой. Например, я боюсь того, что стану как мой отец. Мне понятно — что бы я ни сделал, я все равно не спасусь от смерти, и это тоже своего рода страх. Но пусть смерть, по крайней мере, настигнет меня где-то в чужом краю, например в путешествии на край света. Или где-то в толпе, когда я буду распевать «Интернационал», или когда буду на перепутье…

В тот момент он сам испытывал легкий трепет. В окнах домов на противоположном берегу, отражаясь в волнах, сиял желтый свет. Он думал, что их спасает только этот свет. Если бы его здесь не было, они бы утонули в этой бездонной глубине, она погребла бы их в себе. Мюмтаз был в ту минуту действительно счастлив, и это благополучие толкало его на поступок. Старая западня сработала и здесь.

Нуран больше ни о чем не спрашивала. Она погрузилась в собственные мысли. Вечер захватил ее мысли и унес прочь. Свежий воздух ее утомил. То и дело один и тот же вопрос звучал у нее в голове: «Чем все это кончится?»

Лучше было забыть обо всем и ни о чем не думать. Она вкушала спокойствие, отдаваясь настоящему. А вот Иджляль размышляла. Иджляль вечер не захватил. Она никогда не задумывалась о подготовке к смерти. Она вела скромную аккуратную жизнь юной девушки, верной всему, что ее окружало. Ей предстояло бесконечное множество дней, и она одевала их в надежды, словно маленьких кукол. Она одевала всех их в ткани и украшения из любви, страсти, спокойной семейной жизни, часов работы и ожидания, и даже, если понадобится, усилий и дружбы. Она знала все их облики, но сами их лица не видела; их лица были обращены к той стене, что зовется будущим. Когда очередной день наступал, он оборачивался лицом к Иджляль, смотрел на нее, делал перед ней реверанс, медленно и без единой жалобы снимал с себя все разукрашенные платья, сияющие ткани, приговаривая: «Это не мое, а вон того, другого», указывал на кого-то вдали, а затем становился у нее за спиной в шеренгу с теми, кто был до него. Вот и этой весной все шло точно так же. Весна, которую она так ждала, по которой так скучала посреди зимы…

— Может, зайдем во дворец? Иджляль ведь просила, и коль скоро мы сюда пришли…

— В такой поздний час?

— Ну а почему бы нет? К тому же еще не совсем вечер… Здесь тихо и спокойно, по крайней мере, так кажется. Еще нет шести. Ну а потом, все, о чем мы говорили. Мне нелегко, я почти неделю никого не видел. Во мне столько всего накопилось.

Нуран видела, как этот человек, который только что отрицал всякое действие, сидя на лодке, держал в осаде пристань рядом с ее домом в течение нескольких дней. Исступленный рывок в момент отчаяния… Этот неопытный юноша знал, как занять место в жизни женщины. Она испытывала к нему непонятное сострадание и симпатию. Он знал, как призвать свою самку. Однако насколько нужно быть одиноким, чтобы окликать ее с такой силой и упорством? По меньшей мере, нужно выкинуть из головы абсолютно все.

Дворец оказался совершенно не таким, каким Нуран его себе представляла. В нем не было ничего исключительного — просто полуразрушенный дом. Мурад Четвертый построил для своей возлюбленной почти обычный маленький дом. Им бы с Мюмтазом такого хватило. Когда она подумала об этом, дворец начал ей нравиться. Ей захотелось выучить его план, вдруг когда-нибудь понадобится. По крайней мере, когда сегодня ночью она будет думать о Мюмтазе, лежа в постели. Мюмтаз рассказал, что часть основного здания, обращенная к морю, должно быть, находилась там, где они стояли. «Может, рощица наверху раньше была садом дворца». Если нет, то все равно было очевидно, что на месте этого сооружения прежде красовался дворец гораздо больше.

Нуран бродила по комнатам, пытаясь читать надписи на стенах, словно бы рассматривая свой призрак в старых зеркалах. Во всем чувствовался чудный запах прошлого. Это был наш собственный запах в истории, насколько мы были сами собой. То был истинный эликсир, полученный через перегонный куб прошлого, и Нуран смаковала его. Фантазия Мюмтаза работала по-другому. Он мысленно одевал Нуран в костюм красавицы из прошлого, одалиски эпохи Мурада Четвертого. Драгоценные камни, шали, расшитые серебром и золотом ткани, венецианские кружева, туфельки розового и персикового цвета… Вокруг лежало множество подушек. Он рассказал о своих фантазиях молодой женщине.

— Значит, ты видишь меня наложницей, да? Вроде тех, каких рисовал Матисс? — Рассмеявшись, она покачала головой. — Нет, я не хочу. Я Нуран. Я живу в Кандилли. Я живу в 1937 году и ношу одежду примерно моего времени. И у меня нет никакого желания менять костюм и меняться самой. Я не испытываю никакой безысходности, а эти зеркала меня пугают.

Вместе с тем ей не хотелось уходить. Она бродила по комнатам особняка, наслаждаясь ими. Здесь простые вещи обладали особой красотой. Шато, фотографии которых печатали в «Иллюстрасьон» или в английских журналах, были не столь роскошны и изобильны, как османские особняки семнадцатого и восемнадцатого веков. А здесь богатство таилось внутри, в каждом предмете. Оно тянуло в собственное нутро. Совсем как старинные мелодии, которым научил ее отец, красочные, как индийская шаль, тягучие и сияющие, как необработанные драгоценные камни… И она слышала в себе печальный отзвук этих мелодий.

Они вышли. Иджляль спросила:

— Что будем делать сейчас?

— Вернемся домой. А этот страдающий от безысходности человек проводит нас до холма. В награду за его усердие мы немножечко его угостим. Вдруг он уже пять дней умирает от голода. А потом, если ему захочется, он сможет продолжить свою осаду.

Когда она говорила, она смотрела Мюмтазу в глаза, ощущая жар того недавнего мгновения, когда они целовались перед темным старинным зеркалом. В глубине его вод, которая хранила в себе что-то из жизней сотен людей, которых Нуран никогда не видела и не знала, их с Мюмтазом головы и руки внезапно соединились. Это произошло так неожиданно, что они оба были поражены. Теперешнее оживление Нуран отчасти происходило из стремления немножко скрыть эту растерянность.

В лодке они почти не разговаривали. Мюмтаз, опустив ноги в выемку на корме, управлял мотором. На море царило тягучее безмолвие, заставившее оцепенеть и их самих. Теперь со стороны казалось, что эта троица призраков в лучах заходящего солнца была обвязана лентами золотого, медового и лилового цвета. Молчание первой нарушила Нуран. Может, она знала, насколько молчание опасно. А может, хотела лучше узнать человека, который ее полюбил:

— Вы на самом деле не желаете посвятить себя какому-нибудь великому делу?

— Большому делу — нет… Но вы ведь знаете, у меня есть дело. Я его делаю, и все.

Он боялся великого. Это было небезопасно. Потому что большое дело часто было связано с выходом за пределы человеческой жизни. Либо существовала опасность потерять способность самостоятельно мыслить и стать заложником обстоятельств.

— И тогда человек теряется в сетях, сотканных обстоятельствами или им самим. В симфонии повседневных дел нет ни больших, ни малых инструментов. Есть всё, и есть все… Как всё, что нас теперь окружает. Какую волну, какой луч света вы сейчас могли бы исключить? Все они сияют и гаснут сами по себе. Они приходят, они уходят, эти бренные большие дела. Ну а вы почему не стремитесь к счастью, а ищете великое дело?

Ответ Нуран его поразил:

— Когда есть большое дело, ощущаешь себя спокойнее!

Мюмтаз возразил:

— Но ведь тогда окружение становится неспокойным.

Наслаждаясь вечером, они дошли до Каваклара. Иджляль погрузилась в свои фантазии. Свой дом, работа, куча важных дел, ответственность, счета, долгое ожидание, детская одежда, кухня и еда… Иногда она отвлекалась от них и думала о Муаззез. Мюмтаз с Нуран полюбили друг друга. Она это поняла. Следовало ли сообщить об этом Муаззез? Внезапно ей пришло на ум, что девушка влюблена в Мюмтаза. Эта любовь стала единственным местом в ее душе, занятой исключительно чужими жизнями, которое она смогла уделить себе самой… «Нет, ничего не расскажу!» Однако известия были чудесными. «Хоть бы раз в жизни мне одержать победу».

Тем вечером Мюмтаз не смог увидеть дом Нуран, о котором он столько мечтал. По дороге Нуран, воспользовавшись тем, что Иджляль поправляла туфлю, тихонько сказала ему, что идти к ним в дом неудобно. Ее недавняя смелость, отвага испарились, когда они вернулись к себе в квартал.

— Я сама вам позвоню и приду… — шепнула она.

Лишь для того, чтобы еще побыть с ней, он предложил подняться к фисташковым деревьям, и там они подождали наступления ночи. Там Мюмтаз еще раз услышал от Нуран про «Махур Бесте» Талат-бея и «Султанское Бесте» великого Деде.

VI

Нуран пришла в тот день, когда обещала. Впоследствии Мюмтаз вспоминал тот день много раз. Воспоминание о том дне было для него и кинжалом в груди, и золотым садом его жизни. Поэтому он всю свою жизнь помнил все до мельчайшей детали. В мучительные дни, когда он замечал безразличие Нуран к себе, он вспоминал каждое мгновение того дня и переживал его снова.

До того дня и после их прогулки он видел Нуран только издалека, словно пленительную мечту. Но с той минуты, когда по дороге к дому она прошептала ему: «Не приходите, я сама вам позвоню и приду», ее пленительный призрак, это недосягаемое создание внезапно изменило образ в мыслях молодого человека. И слова, влившиеся ему в ухо, словно волшебная тайна, чувства, которые еще секунду назад украшали, делали глубже и обогащали только то мгновение перед зеркалом, внезапно приобрели обжигающую силу.

Истина заключалась в том, что до того времени молодой человек был счастлив лишь присутствием этой прекрасной женщины, а когда удалялся от нее, предавался грусти; однако он еще не видел ее в своей жизни. Его чувства, связанные с ней, еще не познали жар фантазий. Все это были нежные грезы, маленькие восторги, простые устремления, невинные желания. С такими устремлениями можно было продолжать связь, с ними можно было и расстаться. Таких связей, когда ешь за общим столом, засыпаешь и просыпаешься в одном гостиничном номере, ездишь на одной машине или же смеешься на одном спектакле, на одном и том же фильме, гораздо больше, чем мы думаем.

Мюмтаз тоже поначалу испытывал такое отношение. Но в тот миг, когда губы Нуран оказались у его уха и когда он услышал ее голос, изменившийся от желания, так близко, все поменялось. С того момента заработала его фантазия. Огромный удивительный станок фантазии каждое мгновение выбрасывал в его воображение множество образов молодой женщины. Это была работа его тела, которая заключалась в том, чтобы обрести себя в состоянии бунта, растерянности или же в состоянии нового физического устройства и равновесия.

Сейчас дыхание Нуран пробудило в жилах молодого человека жаркую, ароматную весну и желание; жажда жизни, словно стая измученных жаждой животных, которая в полуденный зной стремится к прохладному источнику, понеслась стремительной рекой из его сердца к ней, его возлюбленной.

Тайные черви, о существовании которых мы даже не догадываемся, хранители тайны мироздания, внезапно зашевелились. Мюмтаз, эта капелька бытия, сейчас чувствовал себя широким, бескрайним морем, как Вселенная. Свое бытие он обнаружил благодаря бытию Нуран. Он жил во вселенной, созданной из мириад зеркал, и в каждом из них он видел лицо Нуран, которое было и его вторым лицом. Все: деревья, вода, свет, ветер, деревни на Босфоре, старые сказки, книга, которую он читал, дорога, по которой он гулял, друг, с которым он разговаривал, голубь, пролетевший над головой, летние цикады, голоса которых он слышал и о которых он не знал ничего, ни их размера, ни их цвета, ни их судьбы, — все это было от Нуран. Все принадлежало ей. Короче говоря, он находился под властью чар, созданных его телом и воображением. Ибо потрясающее и полное богатств создание, которое зовется женщиной с ее совершенно иной, но всеобъемлющей природой, за одно мгновение вместило в него через ухо жар своего существа.

Ночь он провел в удивительных грезах. Он женится на Нуран. Такую любовь нельзя поручать случаю. Он купит новую мебель в дом. Он найдет множество вариантов заработка. Глаза его закрылись только тогда, когда он заканчивал длительное путешествие по Европе, как раз на любовании красотой норвежского фьорда. Были ли они в настоящей Норвегии? Или где-то в другой части земного шара? Потом ему приснилось, что они плывут мимо Анатолийской крепости, и, вздрогнув от неуверенности, он проснулся. А после этого вновь провалился в сон, ему все время теперь снились такие сны, в которых он терял себя. Лицо молодой женщины, ее улыбка, ее неясный образ, сохранившийся в его памяти, то и дело встревали в беспорядочные видения начавшегося сна, и тогда Мюмтаз, вздрогнув, просыпался, а затем с того места, на котором уснул, вновь погружался в свои фантазии. Так он провел ночь, прожив любовную историю параллельно собственной жизни.

Иногда ему не лежалось, и тогда он вставал, принимался расхаживать по комнате, выкуривал сигарету, перечитывал страницу-другую какой-то книги. Потом вновь ложился, пытался уснуть. А потом начиналась новая фантазия, с уверенностью прерывая течение так и не осознанного им сна; Нуран внезапно вырывалась из зеркала в прихожей на нижнем этаже, и даже слива в саду внезапно принимала ее форму, или он встречал ее в одной из комнат дома, где прошло его детство, и, когда лицо ее приобретало определенность, он обнаруживал себя в кровати проснувшимся, с единственной мыслью: «Она завтра придет».

Прежде Мюмтазу было едва знакомо волшебное слово «завтра». Его жизнь проходила только в сегодняшнем дне. Даже мысли о прошлом, так отравлявшие ему жизнь после серьезной болезни, которую он перенес в Галатасарайском лицее, теперь почти исчезли. В его душе сейчас царило единственное слово, и оно сияло как бриллиант. Завтра… Мюмтаз ощущал в себе такую космическую полноту, словно бы солнце, которому предстоит взойти завтра утром, превратилось внутри него в золотой зародыш, из которого в его теле вскоре родится сама вселенная и ее свет.

Завтра… То был удивительный волшебный порог. То была дверь, внезапно отворившаяся перед ним ровно к его двадцатисемилетию, и той ночью он лежал на ее пороге. Совершенно неудивительно, что он был столь взволнован. Ведь за той дверью была Нуран. Там были знакомые и незнакомые ему притягательные ее стороны, ее нежный голос, ее дружеская улыбка и другие ее милые черты, которые, если ей того хотелось, вливали в душу эликсир желания, полный томных переживаний, алый, словно кровь, обжигающий, словно огонь, таинственный, словно свет, что льется сквозь витражи старинных мечетей вместе с голосами хафизов. Там была жизнь, в скрытые области которой ему не терпелось войти, там была его собственная жизнь, которой предстояло соединиться с другой жизнью. Сколько ветров и сколько гор должны были слиться воедино, сколько вод и сколько рек, сколько печалей и сколько бесконечностей должны были стать единым целым.

В какой-то момент он не выдержал. Он вскочил с кровати, словно не хотел терять ни мгновения огромного и бесподобного Завтра. Открыл балконную дверь, уже светало. Все было в дымке. Казалось, мироздание в зародыше времени еще крутило колесо бытия. И только холмы напротив плыли, словно призрачный корабль на тускло-блестящем занавесе, будто удаляясь из собственной реальности, и казалось, что, по мере того как они следуют мимо зрителя, они делятся с ним тайной, своим волшебством — началом всего. Поодаль во влаге первых утренних лучей трепетали несколько деревьев, и в лучах неизвестно откуда добравшегося до них света они выглядели более хрупкими, более молодыми, чем были на самом деле.

Однако моря не было видно. Оно находилось под тяжелым занавесом дымки бытия. Рядом с Бейкозом эта завеса становилась плотнее.

Кода он спустился к пристани, было семь часов. Владелец чайной ждал, чтобы солнце поднялось повыше — расставить столы и стулья. Вблизи вода казалась светлее. В глубине моря пучки света, похожие местами не на цвет, а, скорее, на воспоминание о цвете, создавали чистый сияющий мир, мир без примесей, состоящий из чистых субстанций — драгоценных камней.

Внезапно в этом сумрачном мире появилась красная моторная лодка, явно изготовленная в Сюрмене, и, блеснув на солнце полированной кормой, тут же скрылась в бесконечной дали. Покуда она удалялась — спокойная, призрачная, легкая, — он долго смотрел ей вслед, потому что ему казалось, будто она попала сюда из призрачного потустороннего мира, мира без недостатков. Все это явилось перед взором лишь на мгновение, подобно тому как на мгновение рождаются фантазии или мысли, а затем разум выдает новую сцену, и кажется, что к обрезанной пленке приклеивают фрагмент другой. Но самым странным, самым поразительным было то, как рождались и гасли звуки.

Мюмтаз прошагал до самого Бояджикёя. Там он посидел на берегу в маленькой рыбацкой кофейне. Вид на пролив, раскинувшийся перед ним, то расширялся, то сужался в зависимости от направления дороги. В этой чудесной игре света восхищение вызывали ялики, моторные лодки, рыбачьи шлюпки — какая дальше, а какая ближе, — полные корзин для ловли крабов. В кофейне сидели несколько рыбаков и парней из местного квартала. Мюмтаз подошел к одному из них. Попросил сказать Мехмеду, что он свободен. Затем поговорили о том о сем. Но Мюмтаза обуревало такое нетерпение, что он не мог нигде оставаться долго. Сегодня должна прийти Нуран! То было странное чувство. В мыслях он мог дойти только до момента встречи. Как только он до него доходил, он отступал в страхе, словно у его ног разверзалась бездонная пропасть.

Продолжения представить себе он не мог. Все, что должно было случиться после этого, было сияющей, полной жарких красок бездной, в которой исчезали они с Нуран.

Мюмтаз был изумлен, что в такой особенный для себя момент он разговаривает со всеми как ни в чем не бывало. Самое странное, никто не замечал в нем ничего особенного. Лица были все те же. Старик-кофейщик улыбался, довольный, что прошло, наконец, воспаление седалищного нерва, который он застудил в прошлом году во время рыбалки. Его подмастерье, сонный и усталый, еле стоял на ногах в тумане вчерашних любовных утех, покачиваясь, как корабль на якоре с опущенными парусами; вечером он в очередной раз помирился со своей Анахит, которая имела привычку приходить к возлюбленному после того, как вновь и вновь заставляла его пережить период долгих обид и выслушать множество жалоб на то, как она устала от любви. Два рыбака сидели на корточках перед сетью, расползшейся по полу потемневшими канатами и поплавками, как загадочное морское существо, и проверяли ее. Вокруг сети стоял такой густой запах моря, моллюсков в раковинах, водорослей, что, казалось, оно где-то совсем рядом. Все задавали Мюмтазу какие-то вопросы и слушали его ответы. Но никто не знал, что происходило у него на душе. А может, и замечали, но не придавали значения. Ведь иметь любимую женщину, быть любимым женщиной было делом совершенно обычным. То был опыт, нажитый за много сотен тысяч лет до него. Опыт, который свершается в нас самих и который мы чувствуем только в себе, как смерть, как болезнь… Может быть, поэтому он и отделяет нас от окружающих.

Размышляя об этом, Мюмтаз в какой-то момент взглянул на Садыка из Ризе, на Ремзи из Гиресуна, на араба Нури из крепости Йедикуле, на Яни из Бебека. Эти строгие лица и мозолистые руки, эти люди, которые, казалось бы, ни о чем не знают, кроме моря, рыбы, волн, парусов, сетей, и стоявший рядом с ними черноволосый парень с лицом Девы Марии как на полотнах Дель Сарто[71], намотавший майку вокруг шеи словно шарф, — все они были порождением этого опыта. Все они либо прошли через него, либо к нему готовились.

Но что самое странное, несмотря на то, что они прошли одни и те же ступени, что в них действовали одни и те же пружины, они не подозревали о том, что таилось в нем и что объединяло его с ними. Нет, конечно, посидеть, поговорить с ними было делом не напрасным. Все эти люди были ему друзьями. Они все были дружественны ему, как эта кофейня, как эти сети и весла, приставленные к стенам, как мечеть вдалеке, как чешма. Другом ему был даже черный кучерявый щенок, который каждое утро ждал его на этой пристани и приходил за ним сюда, так что, может быть, когда-нибудь даже поднялся бы с ним на холм. Однако сегодня Мюмтаз был одинок в своей радости, и так тому предстояло теперь быть всегда. И в сегодняшней радости, и в завтрашних страданиях он останется один. Совершенно неизвестный, словно головоломка для всех знакомых и друзей. Ему предстояло вести отсчет на краю жизни, а затем умереть самому, когда кончится этот день.

Он медленно поднялся, вышел в море, взяв на пристани шлюпку. Туман висел как прежде; но теперь через него, словно через сито, протекал жемчужный свет. Холодная вода была тяжела, как бессонная ночь. Он доплыл до пристани Эмиргяна, не задумываясь о том, что сам он со своей всем знакомой лодкой для кого-то, кто наблюдал бы за ним, принял вид фантазии или на мгновение возникшей мысли. Затем он повернул домой, и, когда шагал к дому с мокрой майкой в руке, следом бежал черный щенок. Щенок, невероятно счастливый этой дружбой, то бегал по сторонам, то семенил за ним вприпрыжку, то чудно тявкая, то ворча. Мюмтаз подумал: «Вот кто умеет радоваться». Человек никогда не умеет быть счастливым полностью, до конца, это для него невозможно. Всегда счастью мешают какие-то думы, мелкие подозрения и страх. Особенно страх. Человек ведь вообще существо пугливое. «Какое великое чудо может избавить нас от страха?» Но и сам Мюмтаз в эту минуту все же был счастлив. Пусть даже этому счастью мешали некоторые мысли, обстоятельства, сюжеты, не принадлежавшие его жизни, но он все равно был счастлив. Примерно на середине подъема его посетило сомнение. Чаша весов внезапно склонилась в противоположную сторону: а что если она не придет… А если ее приход будет лишь данью вежливости…

Он открыл дверь дома. Поманил и щенка. Но щенок в дом не пошел. В свое время он согласился быть гостем в этом доме только на три дня. А затем, вспомнив о свободе, опять направился к большому платану, в дупле которого он был рожден. Именно там он всегда предпочитал ждать Мюмтаза, чтобы составить ему компанию в его мрачных прогулках.

Сейчас щенок стоял двумя лапами на пороге, помахивая хвостом и прижимая уши, и просил, чтобы с ним немножко поиграли и поговорили. Мюмтаз вошел в дом, специально оставив дверь открытой. Щенок положил голову на порог, а сам вытянулся за порогом, выражение морды у него было как у влюбленных страдальцев из диванной поэзии. Потом он несколько раз дружелюбно тявкнул и поворчал, но в его пристальных глазах светилось такое восторженное выражение, какое бывает у влюбленных в ночь соединения.

И вот посреди всех этих рутинных событий появилась Нуран. К тому времени когда она пришла, щенок давно убежал. Мюмтаз встречал ее возле дверей, в голубой рубашке, неглаженых брюках, измучившийся от нетерпения. Молодая женщина вошла в дом, с трудом переводя дыхание после подъема по улице в горку.

— Аллах, какой крутой подъем, — запыхавшись, бормотала она.

Уже три дня она была не в ладах с собой. Все казалось ей бесполезным, она грустила, словно боялась того, куда заведет ее новый шаг. Ей казалось, что она стоит перед какой-то странной завесой. Если она приоткроет эту завесу, то мир перевернется. Она знала, что полюбила Мюмтаза. От смутных надежд, не ведающих границ, в ней пробудилось нечто, что вместе с жаром неведомой, как ей казалось, жизни неудержимо влекло ее к нему. И вместе с этим нечто как будто удерживало ее.

Эти три дня она постоянно думала о своей бабушке. Женщина на бледной дагеротипной фотографической карточке, которую Нуран в детстве нашла в одном старом сундуке, в белом ферадже и яшмаке[72], с ясным лицом цвета Луны и взглядом газели, оказавшейся у края пропасти, будила столь таинственные желания, придавала столь приятный привкус всему старинному, что те старые мелодии и песни, создававшие для Нуран целый мир, сейчас молили ее позабыть все переживания. Бледная фотокарточка, казалось, ожила и говорила: «Меня очень любили, поэтому я стала несчастной. Я любила, и меня любили, но всех, кому я была нужна, преследовал злой рок. Как же ты можешь на это осмелиться, когда перед тобой такой пример?»

Однако в душе Нуран звучал не только голос бабушки и история ее жизни. Там было еще что-то, шедшее из самых глубин, еще одно существо, и голос его звучал и волновал ее сильнее. Этот второй голос взывал к сердцу и к самой сущности Нуран. Он говорил звуками сердца, его смутными и опасными движениями. То был голос крови. Кровь ее прадеда Талат-бея, готового сгореть в огне любви, сохраняя верность данному обету; кровь Нурхайят-ханым, нежданно-негаданно бросившей все ради любви и страсти; кровь отца, впоследствии примешавшаяся к их крови, — человека, ставшего добровольным пленником древнего удовольствия, после того как, побывав на границах империи, на Балканах, на берегах Черного моря, хлебнув жизни, мужества которой хватило бы и на тысячу мужчин, он внезапно попал с Крымской войны сюда, в Стамбул, и от этого растерялся; кровь человека, который пожертвовал своей страстью к свободе ради изящной и утонченной жизни, — вся эта кровь превратилась в невероятную, жгучую, волшебную смесь. С одной стороны — натиск, с другой стороны — приятие, покорность и склоненная голова. И вот второе существо, говорившее в Нуран столь разными голосами, и было порождением той самой крови. Нуран носила в себе эту кровь многие годы как опасное наследство, пытаясь усыпить ее, отречься от нее. Но когда она случайно второй раз встретила Мюмтаза на пароходе по пути на острова, то внезапно выпустила поводья из рук. Бояться чего-то означает отчасти ждать, что это случится. И Нуран, возможно из-за собственного страха, приготовилась к тому, что кровь заговорит в ней. И поэтому она еще на пароходе, за столиком, спела Мюмтазу (О Аллах, какой стыд!) тихим голосом «Махур Бесте» (да еще и по первой его просьбе, ему даже упрашивать не потребовалось!), а на холме Кандилли заставила его выслушать «Султанское Бесте». Кровь Нуран была поразительной смесью. Ее замесили в волшебной ступке, взбивая пестом под названием «османская музыка».

«Махур Бесте», эта семейная драгоценность, это многозначительное наследство, которое то повествовало о том, что нужно учиться быть угнетенным, то учило, как угнетать, то бросалось требовать, что во всем нужно вернуться к первой и изначальной природе, было истинной пропастью для Нуран, и эта пропасть сейчас становилась все глубже с каждой минутой и тянула на самое дно. Самое странное, что, когда Нуран размышляла о собственной жизни и вспоминала эту мелодию, ее бабушка, преподавшая ей столько уроков благоразумия, вдруг принималась говорить совершенно иным языком. Женщина, которая на маленьких бледных твердых фотокарточках с осыпавшейся позолотой с недовольством смотрела на всю свою жизнь, которая страдала словно осень, готовая быть погребенной под сухими листьями вместе с призрачной мечтой о жизни, внезапно сбросив с себя раскаяние, воскресала во всей своей полудикой красоте, о которой в детстве Нуран рассказывали старухи-воспитательницы, и, казалось, кружилась в нескончаемом танце на огне своей любви и бесконечной жажды жизни. «Бросайся, — кричала она Нуран, — бросайся в этот огонь! Сгорай и живи! Потому что любовь — это истинная форма жизни!» Еще более странным было то, что в этой огненной пляске она была готова повторить с начала жизнь, сопровождаемую тихой покорностью деда, и свой собственный мучительный опыт. Правда, сама Нуран не умела говорить так жадно, с такой силой и очарованием, как Нурхайят-ханым, и огненных танцев танцевать тоже не могла. Своими страданиями Нурхайят поддерживала в ней огонь, словно пропитанными смолой дровами, и в нем она сгорала. «Раз уж в тебе моя кровь, ты тоже будешь любить, и все равно будешь страдать! Смотри, не пытайся избежать своей судьбы!» А потом Нурхайят, не останавливаясь на этом, шла дальше и спрашивала: «Разве ты не ждала этого всю жизнь?» То были люди, совсем не ведавшие благоразумия! «Где я только ни бывала, и вновь возвращалась, лишь бы гореть в этом огне! Сколько ветров развеяло меня. На скольких берегах я сохла под солнцем…» И пока Нуран слушала этого голос, Мюмтаз, вспоминая слова, которые она произнесла в Эмиргяне под деревом, видел, что его судьба была решена заранее. «Кто знает, — думал он, — может, сейчас я так люблю старое оттого, что в детстве отрицал значение прошлого. Или, может быть, все вообще по-другому. Три поколения назад все в нашей семье были деревенскими жителями. А сейчас я завершаю процесс перемен. Моя мать любила старинную музыку. А отец ничего в ней не понимал. А вот Ихсана можно даже назвать музыковедом. А я — разве я не переместил музыку в свою жизнь? Перемены именно так и происходят, всю историю. Да, наверное, я переживаю нашу общую судьбу. Но хотите знать, что я на самом деле думаю? Я думаю, что до тех пор, пока наша музыка не меняется, наше положение в жизни тоже не изменится, потому что нет вероятности, что мы ее забудем… И до тех пор, пока это неизменно, любовь будет нашей единственной судьбой!» В тот день, когда Иджляль стояла рядом с ним, смотрела ему в глаза и говорила о любви, он на нее рассердился. Между тем сейчас он ее понимал. Она видела в нем как бы своего предка, она ведь тоже была из тех, кто оторвался от своих корней ради нового опыта.

В те дни, когда Нуран, переживая душевный разлад, посмотрела новым взглядом на свою жизнь и на все, что ее окружало, она поняла, что странная семейная драгоценность управляет всей ее духовной жизнью, а над ее жизнью царствует бабушка. Так было не только с ней, так было со всеми членами ее семьи. Все было подготовлено задолго до ее рождения; и эта любовная история, похожая на лист старого календаря, тоже была предначертана ей заранее; судьба приготовила ей и всем, кто ее окружал, разные горести, каждому по своей мере. Сейчас была ее, Нуран, очередь. Ее и Мюмтаза! Теперь в золотой клетке «Махур Бесте» будут трепетать их тени.

Она еще с первого дня знала, что отправится к Мюмтазу. Потому что призывал ее к себе не только сам молодой человек. Если бы звал ее только голос Мюмтаза, он мог бы остаться без ответа. К нему ее толкало все ее существо, вся ее наследственность, которая делала любовь единственной возможной для нее судьбой. Некоторые ее родные, спасаясь от любви, иссушили свою жизнь. Ее мать прожила именно так. Она ни разу в жизни не засмеялась от души, ни разу не отдалась никакому чувству, никогда не говорила о чувствах, и даже детей своих ни разу не поцеловала. «Женщина, прежде всего, должна уметь не показывать себя, доченька!» Это было первое наставление, которое Нуран услышала от матери. Всю свою жизнь, сама того не замечая, мать была настоящим тираном и почти уничтожила отца Нуран, который невероятно ее любил и которому нужны были хоть какие-то чувства, чтобы понимать, что он на самом деле живет. Несдержанность ее дяди Тевфик-бея также была связана с этим. И любовь его сына Яшара, которую тот питал к Нуран, патологическая и доставлявшая в стенах общего на всех дома беспокойство любовь также проистекала из этого. Она сама выросла в страхе от любви. Среди огромного количества приятелей, которых она могла бы полюбить, она выбрала и вышла замуж за Фахира, которого не смогла бы полюбить ни при каких обстоятельствах и с которым, она надеялась, они станут лишь хорошими друзьями. Ее дочь Фатьма уже сейчас готовилась к той же судьбе. Вся ее безумная привязанность, нежность и ревность к отцу и к ней самой была плодом их наследственности, раздавленной этой вечной ношей. Кто знает, какой несчастной ей предстояло стать, когда она вырастет. Нуран предчувствовала и думала об этом. Но при этом она принимала жизнь как есть. Ведь если жизнь захочет поиграть с человеком, то ее не остановить. После приключений Талат-бея во всей их семье началась странная одержимость разводами. Прежде ничто не считалось таким позорным, как развод. И именно поэтому большинство мужчин, становившихся членами их семьи, знали заранее, что все их проступки будут прощены, и делались распущенными. Некоторые из них даже заставляли своих избранниц нуждаться в куске хлеба. Одержимостью развода страдали не только женщины, но и мужчины. Тевфик-бей тридцать лет жил с женщиной, которая откровенно считала мужа врагом, так как находила его красивее себя. Несмотря на все это, сама Нуран развелась с Фахиром. Первый случай развода после перерыва в шестьдесят лет произошел именно с ней. Однако наследственность либо печальная судьба была свойственна не только их дому. В каждой семье их большого рода встречались отдельные ее жертвы. Бехчет-бей, Атийе-ханым, доктор Рефик, Селяхаддин Решид-бей, умерший в Медине…

Нуран три дня прислушивалась к строгому голосу внутри себя. Вечером третьего дня, сказав себе: «В конце концов, я ни перед кем не обязана отчитываться!» — она позвонила Мюмтазу. И наутро вышла из дома пораньше, чтобы не заставлять его ждать. В конце концов, любовь ведь, как и смерть, является одним из важных этапов человеческой жизни. В дороге, размышляя о Мюмтазе, она напевала слова из «Махур Бесте»:

Ты ушел, оставив в сердце смутную тоску…[73]

Однако, вспомнив дурное предзнаменование, связанное с этой мелодией, второй куплет она произносить не стала, и даже не допела до конца вторую строку бейта и накарат[74], которые так любила. На пристани к ней подошла маленькая чумазая девочка. На ней было очень грязное и местами разорванное платье-энтари из набивного ситца. Она протянула ручку, словно ложку, которой только что перемешивали еду. «Подайте ради Аллаха, пусть Он вам подарит возлюбленного!» — попросила она. Открывая сумку, Нуран подумала: «Неужели все видят по моему лицу, что я делаю?» Она готова была заплакать. Она совершала то, чего никогда не делала в годы детства и юности. Некоторое время она походила перед кассой, размышляя: «Не вернуться ли мне?» Но любовь манила ее очарованием неведомого. «Я купил новые диски Дебюсси. Непременно приходите…» Так он сказал по телефону. Это наша судьба: любить Дебюсси, Вагнера, а жить с «Махур Бесте». Ожидая пароход, она вспомнила, что рассказала ей Иджляль тем вечером, когда они расстались с Мюмтазом. «Если ему захочется, он может от души веселиться, потому что его все любят. Кажется, он запросто умеет смешивать любовь, искусство, историю, физическую страсть, всё вместе! Только такую женщину, как ты, он и мог бы полюбить…» Значит, Иджляль тоже это почувствовала. Нуран обратила внимание на собственное нетерпение, пока ждала парохода. «А может быть, я делаю это только потому, что мне скучно? Или, может, это просто физическая потребность?..» Но она не помнила, чтобы хоть раз заскучала с того момента, как все началось. Она была в высшей степени спокойна. Садясь на пароход, она сказала себе: «Будь что будет, но я себя переборю!» И только приняв такое решение, она улыбнулась своей любви и образу Мюмтаза.

В Акынты-Бурну она выглянула из окна. Тут и там висели легкие сгустки тумана. Однако Босфор несся вперед, словно птица. Она посмотрела на веселье вод, переливавшихся под весенним солнцем. Сказала самой себе: «Я ужасная дура!» «Мы всей семьей дураки!..» «Мы идем по стопам двух безвольных идиотов… Человек может сам выстроить свою жизнь с помощью собственной воли…»

Тот день стал для Мюмтаза днем новых, неизведанных удовольствий. Впервые в жизни женщина открывала ему все свои скрытые стороны. Оказалось, что она не была ни предметом поклонения, ни существом, помешанным на любовных усладах. То была женщина, которая всецело отдавалась мужчине, выбранному ей самой, покорно вручив ему всю свою суть, словно поле, словно сад, открывая ему все свои тайны и возможности. Но каким же богатым, каким разнообразным миром была эта женщина, эта личность! И сколько же людей ушло из этого мира, так и не открыв для себя таких богатств. Ни одно подводное царство, ни одна сказочная сокровищница не могла быть столь полна, столь поразительна. Впоследствии Мюмтаз часто вспоминал, что происходило после того, как он впервые увидел ее обнаженной в полутемной комнате с плотно закрытыми ставнями. Казалось, все сияние звезд, весь свет бриллиантов сквозили там. То было мгновение ликования света, его хвалебная ода и молитва, когда все вдруг стало ослепительным и зарделось, когда часть его, Мюмтаза, души пылала, сгорала, но вновь тысячи раз восставала из пепла. Когда прибор, который зовется человеческим телом, соединяется с душой, рука об руку совершает гармоничный мирадж[75], и мы чувствуем, что возносимся ввысь, не сознавая, на какие именно небеса.

Впоследствии, глядя на свою возлюбленную, Мюмтаз все время думал о том дне и долго спрашивал себя, что за судьба их соединила.

Интересно, где, кто, на каких глубинах создал все эти прекрасные и простые вещи: это мягкое сплетение тел; эти глубокие вздохи, вызывающие в нем что-то скрытное, что-то из тайны первого творения; этот озноб, вырывавшийся из неизвестной тьмы во всем его теле, во всем его существе — в нее; этот стон, похожий на молитву самому себе в михрабе[76] солнца, — короче говоря, все то, чем являются сначала нежность, затем ласка, а после обморок, который кажется нам разновидностью смерти, а затем радость воскресения и вновь счастье от того, что Солнце вновь вращается вокруг Земли? Это глубокое соединение и новая печаль, приходившая сразу после того, как уходила предыдущая, — те состояния, которые не могла бы вместить и целая жизнь. Это могло быть сотворено только в незапамятные темные, таинственные времена, задолго до того, как мы появились на свет, и задолго до того, как мы об этом узнали. Природа в одиночку не смогла бы создать такой близости. Для того чтобы один человек обнаружил в самом себе другого человека с такой силой, с такой яростью, простой случайности природы было недостаточно.

Всё в Нуран в тот день сводило Мюмтаза с ума. То, как она отдавалась любви; томное выражение ее напоминавшего сонное стамбульское утро лица, которое, словно корабль, ожидавший в тихой гавани, предвкушало удовольствие; ее улыбки, которые словно приходили из вневременья, — все это было отдельным удовольствием, и по мере того, как он пробовал каждое из них, в его душе сменяли друг друга восхищение и изумление безграничностью одного человека, ритмом времени, который внезапно начинал меняться и замедлялся, словно в вечности. Уже в тот день он начал поклоняться женщине, самая большая тайна которой заключалась в ее простоте, и это неслыханное чувство поклонения царило в нем над прочими чувствами. Мюмтаз постепенно открывал его в себе как новую часть света, и по мере того, как он открывал это чувство, его восхищение и желание поклоняться росли.

Мюмтаз никогда не думал, что может так любить; Нуран даже не подозревала, что ее могут так любить. Служанка Сюмбюль-ханым приготовила все еще с вечера и рано утром ушла из дома. Они поели внизу на кухне, и там Нуран своими руками сварила ему кофе. Каким неспешным и пьянящим наслаждением было видеть ее в старом кимоно, которое явно когда-то принадлежало Маджиде, но которого Мюмтаз дома ни разу не видел, созерцать кожу молодой женщины, которая виднелась в разрезах кимоно, пластичные формы ее тела, наблюдать за ней, за ее движениями в снопе света…

После еды Мюмтаз предложил прокатиться на лодке. Но молодая женщина решила, что выставлять себя напоказ не стоит. А потом дома было настолько спокойно, дом целиком принадлежал им, и все зеркала, казалось, как и сам Мюмтаз, были ослеплены наготой Нуран.

Все стены, все потолки, каждая частичка пола как будто были освящены ее приходом.

В тот день Мюмтаз насладился не только красотой Нуран, но тем, как бывает, когда женщина поселяется в доме холостяка и делает дом своим.

Нуран об этом маленьком доме говорила вот что: «Мне он понравился с первого взгляда, когда я сюда пришла».

Расстаться они сумели только под вечер. Мюмтаз проводил ее до половины пути. Дальше идти вместе, решила Нуран, было опасно. Их могли заметить. Когда тень молодой женщины исчезла за поворотом, Мюмтаз некоторое время стоял растерянный, не понимая, что делать.

То лето стало вершиной короткой жизни Мюмтаза, ее бриллиантом, ее венцом. Нуран была не просто красива и любила его; она еще и сама наслаждалась тем, что ее любят. А кроме того, она была замечательным другом. Она обладала удивительной способностью понимать, сознательно пробовать на вкус приятное. Она хорошо разбиралась в музыке. У нее был чистый, сильный, словно налитый солнечным светом голос.

Но больше всего Мюмтаза сводила с ума ее странная стыдливость, ее душевная невинность, которую не мог уничтожить ни один грех и ни одно наслаждение. И поэтому в конце весны их любовь оставалась новой, свежей, какой была и в первые дни, по крайней мере, такой, какой она ему запомнилась вначале. А в моментах их близости чувствовалась робость недавно познакомившихся людей. И поэтому Мюмтаз не жалел стараний, чтобы эта робость, это простодушие в ней не исчезло.

Вместе с тем она совершенно не была смущена в истинном смысле слова и совершенно не боялась жизни. Уже во второй свой приход она знала все научные работы молодого человека. Мюмтазу нравилось обсуждать с ней любой вопрос своей жизни. Легкая робость и чувство меры, бывшее одним из главных качеств молодой женщины, проникли и сюда. Ни в чем Нуран не пыталась овладеть жизнью Мюмтаза. Она не хотела, чтобы ее любовь в какой-либо мере стала насилием над свободой человека. По мере того как Мюмтаз дарил ей свою жизнь и всего себя, она, как старые и щедрые аббасидские халифы, все это принимала, а затем вновь вручала ему. «Это мое, но пусть останется у тебя…» — словно бы говорила она. А между тем она, эта обладательница легкой умеренности, всю свою жизнь, все свои дни отдала Мюмтазу, совершенно без слов, даже не упомянув об этом. Мюмтаз при виде такой щедрости чувствовал, что в ней есть внутренний стержень, который не сломит ни одна сила, включая любовь, и даже если у нее появятся мысли о свободе, то она останется преданной ему и не захочет его обмануть.

Эта любовь, ее ясное и простое лицо уже с первых дней стало для Мюмтаза загадкой, отдельным блаженством. Поэтому к восхищению Мюмтаза возлюбленной, к его желанию поклоняться ей, которое превратило его жизнь в звездный дождь, добавилось легкое чувство страха. Правда, Мюмтаз не очень об этом задумывался.

VII

Тем летом Адиле-ханым не выезжала из своего дома на Таксиме. Ей не хотелось нарушать распорядок повседневной жизни, в которой она совсем недавно навела лоск, не хотелось вновь выпускать из поля зрения мужчин и женщин, которых она с таким трудом приветила. Да и потом Стамбул, пусть и летом, всегда нечто особое. Все, накатавшись по миру, все равно возвращались туда. И начинали приезжать к ней гораздо чаще. Ведь дача ломает городские привычки и волей-неволей сближает тех, кто никуда не смог уехать. В тот год так вышло снова. Даже Мюмтаз, который не показывался несколько месяцев, как-то раз в четыре часа дня позвонил во входную дверь дома. Увидев его, Адиле-ханым очень обрадовалась. На губах ее даже расцвела улыбка, похожая на победную. Ну наконец-то он вернулся. Овечка, отбившаяся от стада, побродила и возвратилась. Правда, как-то он изменился и стал молчалив. Но за этим молчанием прятался странный огонь, казавшийся потаенной усладой. Складывалось впечатление, будто он проводит все дни в гаремных наслаждениях, которые устраивают, только хорошенько закрыв все окна и двери, каждую щель, чтобы соседи ничего не видели и не слышали. Вместе с тем он очень многого не замечал, пока не пришла Нуран. Однако, как только порог переступила Нуран, все изменилось. В тот день Мюмтаз впервые увидел любимую одетой с большим тщанием. Хотя они были вместе уже примерно месяц, он не предполагал, что Нуран может так одеваться. Как все внезапно переменилось, когда она вошла! А между тем еще вчера они были вместе. Еще вчера она была в его объятиях. В обычном тонком синем платье из дешевой ткани в мелкий цветочек она словно бы говорила: «Я на пределе; вот все, что я могу». Между тем как сейчас она, благодаря своим аккуратно, тщательно причесанным волосам, накрашенному лицу, белому льняному платью, превратилась в совершенно иное существо. Мюмтаз боялся, что она поздоровается с ним холодно, как с дальним родственником. Но этого не произошло. Молодая женщина спокойно, как все, кто желает играть в открытую, обратилась к нему: «Я не очень опоздала?» В такой форме она объявила всем об их дружбе. Адиле-ханым сделала вид, что не заметила этого удара.

Сабих давно радовался, что так и не смог найти человека, который бы спорил с ним о политике. Но в самом Сабихе было нечто, напоминавшее хищного зверя на охоте. Он не начинал разговор сразу, а, поймав взгляд жертвы, сначала заглядывал ему в душу, чтобы хорошенько смутить, затем зажимал в угол, а вот там уж предоставлял полную свободу. Лишь только собеседник окончательно терял бдительность на свободе, Сабих внезапно атаковал, не позволяя хоть немного шевельнуться. Он начинал пересказывать бедной жертве все то, что читал в европейских газетах о положении дел в мире на протяжении последних трех недель, а может быть, даже и целого месяца. Его интерес охватывал всю планету, словно меридианы. Он интересовался всем от Китая до Америки, от английской нефтяной политики до интриг мелких венгерских землевладельцев, от Гитлера до албанского короля Зогу или персидского шаха Резы Пехлеви, от Средней Азии до обетов воздержания Ганди, нагружая свою в высшей степени живую память проблемами судеб человечества. Слушая разговоры некоторых людей, Мюмтаз потом долго задавался вопросом: «Если бы наша пищеварительная система была такой же, что бы с нами было?» Ему казалось, что если тот, кто ест морковку, станет желтым, а тот, кто ест свеклу, — красным; а те, кто ест рис, пьет молоко и любит жареные мидии, будут носить на себе, как торговый знак, запах, цвет и другие особенности этих средств пропитания, то получится только подобная смесь, только тот продукт, который получался в результате долгих рассуждений Сабиха, суть которого заключалась только в подобных спорах. Тем вечером Сабих был более молчалив, чем обычно, и более спокоен, чем всегда. Он даже улучил удобный момент и убрал с этажерки все газеты, когда пришел Мюмтаз. Все это было недобрым знаком. Мюмтаз, который отлично сознавал, что ему предстоит запутаться в сети событий, завязнуть в сплетении противоречивых мыслей, по опыту, волей-неволей был готов на все.

— Вы сегодня вечером уже будете здесь, не так ли, сестрица?

Адиле-ханым, довольная, что словом «сестрица» она внезапно уменьшила свой возраст на восемь — десять лет, ожидала ответа Нуран. Нуран попыталась объяснить, что вынуждена идти и что просто заходила их навестить. Но ни Адиле-ханым, ни Сабих не стали ее слушать.

— Как бы то ни стало, вы с Мюмтазом по ту сторону моря соседи, так что если соберетесь уходить, то поедете поздно. Будем пить ракы.

— Лучше, если мы рано уйдем. Завтра к нам придут друзья с Иджляль…

Сабих, едва заручившись уверениями, что они не уйдут, принялся делиться мыслями относительно последних событий в Америке. По его мнению, немецкая экономика находилась в ужасном состоянии. Война была предопределена. Однако на какие длинные доводы опирались эти остроумные и, возможно, даже верные суждения и какими окольными путями он к ним подходил!

Отступления от темы следовали одно за другим, как будто огромные византийские цистерны внезапно раскрывались словно морские пещеры; и все начиналось сначала; звучали сомнения и сопоставления; в воздухе чертились схемы противоречивых ситуаций. Мюмтаз, разговаривая с ним, принимал единственную предосторожность, которая, насколько возможно, помогала сократить его речь: он не задавал ему вопросов, не отвечал, лишь иногда делал один одобрительный кивок и терпеливо ждал наподобие того, как под карнизом ждут окончания ливня. Этим карнизом для его взора служила либо нитка жемчуга на шее Нуран и его любимая ямочка у нее на подбородке, либо нерешительные движения ее рук. Он никак не мог поверить, что в его жизнь вошла такая красивая женщина, и совершенно не полагался на свою удачу. Он часами слушал Сабиха, хотя был околдован смущенными робкими улыбками своей возлюбленной, которые делали похожим ее лицо на розу в каплях воды.

Мюмтазу казалось, что Сабих являет собой хвост страшного сказочного многоголового существа, которое газеты именуют общественным мнением. Он — человек, который сознает, что живет газетными событиями. Он радовался всякий раз, когда полагал, что находится в самой их пучине, как скала, омываемая волнами. Сабиху совершенно не требовалось иметь собственные мысли — ведь на все случаи жизни были газеты. Газеты любого рода, они служили для него и океаном, и компасом, и кораблем, и его капитаном. Вот и казалось, будто его, Сабиха, каждый раз заново напечатали в тот же день, вместе со свежей газетой, хотя и его характер обладал некоторыми личными особенностями. Правда, по мере того, как он вел разговор, количество тем увеличивалось, а воспоминания углублялись, и к концу разговора создавалось впечатление, что даже и у этого человека пара-тройка собственных мыслей имеется. Тем вечером так и произошло. Вначале он сделался демократом; позже — пламенным революционером. После того заговорил о бесконечной любви к человечеству. А напоследок — о важности порядка с дисциплиной.

На счастье, Адиле-ханым оказалась на месте. Срочно потребовалось кое-что принести со двора. Cлужанка, как назло, отпросилась, а привратник был болен.

Во время этого разговора отвечавший сладкой задумчивостью Мюмтаз исподволь задавался вопросом, каким образом Адиле-ханым собирается испортить радостное настроение Нуран, что она ей скажет, какой потаенный уголок прошлого раскроет, — короче говоря, какие препятствия создаст для их любви. Несмотря на хороший прием, он знал, что Адиле не любит Нуран, по крайней мере, невзлюбила ее после того, как они стали друзьями, когда ехали на том пароходе на Острова. Несколько дней спустя после той случайной встречи в кофейне, куда они зашли по настоянию Сабиха, Адиле сказала про Нуран: «Ты представить себе не можешь, Мюмтаз, какая она бесчувственная женщина. Бесчувственная и жестокая…»

В то время Адиле-ханым уже давно и хорошо знала, каким открытым миру человеком была Нуран и сколь непобедима потребность ее сердца восставать против принуждений. Поэтому, когда Нуран сделала вид, что не замечает одностороннего натиска и попыталась сменить тему разговора, Адиле теперь предстояло понять, как нарушить покой этой женщины, которая думала об окружающих только хорошее, и только это занимало ее.

Адиле-ханым не заставила Мюмтаза долго ждать. На волне возросшей уже после второй рюмки искренности она прежде похвалила красоту Нуран, потом рассказала о том, какие машина и меха у одной из ее подружек юности, и о том, какие у тех в доме устраивают званые обеды. Наконец, чуть не лопаясь от нежности, она высказала Нуран и свои пожелания. Она пожелала ей одно за другим иметь все то, что Мюмтаз бы не смог дать никогда и что появляется из безвестного источника, зовущегося судьбой: роскошные меха, бриллианты, рубины, самые дорогие автомобили проплыли перед испуганными таким рогом изобилия глазами молодой женщины, — а в завершение Адиле-ханым произнесла:

— Ей-богу, Нуран, милая, я все время думаю о том, что тебе пришлось вынести из-за больного ребенка! Я бы на твоем месте была неспособна на такое терпение. Тем более в таком прекрасном возрасте… А ведь ты знаешь, что после этого…

Таким образом, перечислив всевозможные блага, которые дает жизнь, и, с другой стороны, заговорив о болезни Фатьмы, она напомнила молодой женщине, что истинные обязанности — отдаться материнским чувствам, а затем посоветовала ей жить в свое удовольствие, несмотря ни на что. У этих советов мог быть только один смысл. Интересно, поняла ли Нуран, что ей хотели сказать: «Или будь лучшей матерью своему ребенку, или устрой себе прекрасное будущее. Зачем ты теряешь время с этим дурнем?» Очевидно, что если Нуран и поняла это, то постаралась не подать виду.

Адиле-ханым, без сомнения, не собиралась ограничиваться только этими намеками, она готовилась к более серьезной атаке. Однако внезапно атмосферу вечера изменили два опоздавших гостя. Это был один пожилой друг отца Нуран, который в свое время учил ее играть на тамбуре[77], а с ним один приятель Сабиха, который жил неподалеку и собирался приютить его тем вечером у себя. С их приходом застолье превратилось в настоящую попойку.

Нуран была вынуждена примириться с такой переменой, так как не устояла перед уговорами своего бывшего учителя.

Они с учителем оба очень любили традиционную турецкую музыку, но при этом чрезвычайно редко отступали от основных простых макамов[78].

Они предпочитали такие макамы, как «Ферахфеза», «Аджем-аширан», «Байяти», «Султанийегях», «Нухуфт», «Махур». То были главные мелодии их души… Однако они принимали далеко не каждое произведение в этих ладах. Ведь Мюмтаз считал, что старинная турецкая музыка очень похожа на старинную турецкую поэзию. Однако стоило усомниться и в том искусстве, которое называют исконным и которое исполнялось соответствующим образом. Теперь красивыми могли считаться произведения, выбранные, как правило, людьми европеизированных вкусов, людьми определенного круга. А вне этих произведений макам «Хюсейни» нравился им только в нескольких произведениях вроде бесте, написанной Таби Мустафой-эфенди, а еще в некоторых произведениях Деде. Им была хорошо знакома знаменитая сема в ритме «Хиджаз» Хаджи Халиля-эфенди; а еще они одно время признавали, что в двух знаменитых песнях Хаджи Ариф-бея на мелодию «Ушшаки» есть нечто особенное; а лад «Суз-и Диль-ара» считали неотъемлемой частью судьбы Селима Третьего[79].

Их любовь к музыке дополнялась несколькими медленными волнительными песнями, созданными в эпоху султанов Абдул-Меджида и Абдул-Азиза; произведениями признанных мастеров вроде Эмин-бея, которые из-за своего классического вкуса самого чистого розлива продолжали создавать в наше время с любовью к своей земле мелодии, напоминавшие экзотические цветы или запоздалую весну; несколькими сема для саза и кярын-атыками[80]. Мюмтаз считал, что все это объединяет нашу старинную музыку с современными понятиями и нравами. В этих бесте, семаи и напевах-шаркы, в этих переливчатых кярах, напоминавших тяжелые позолоченные резные потолки особняков с видом на Босфор или усыпанные драгоценными камнями шестнадцативесельные лодки для прогулок и любования видами Пролива, он находил то самое обновление искусства и всех чувств, что признаваемое современным последние пятьдесят или шестьдесят лет направление в живописи находило у старинных мастеров, возросших между тысяча четырехсотым и тысяча пятисотым годами. Помимо этого, конечно же, у древа османской музыки была кожура, были зерна, ветви, был и корень дерева, короче говоря, сопутствовало тут множество разных других вещей. Но именно в этих творениях заключалось главное наслаждение, таился сам цветок удовольствия, неизменная идея, живительный сок, мечта, которую редко встретишь, короче говоря, истинное царство духа.

Нуран не была влюблена в эту музыку, она наслаждалась ею по-другому, любя лирику газелей[81] всей своей женской сутью, привязанной к звучному мужскому голосу, к тоске и печали, свойственной мужскому естеству. И поэтому газель, наполнявшая летнюю ночь, была по-своему, отлично от музыки, прекрасной. К тому же Нуран знала и выучила от бабушки по матери, бывшей последовательницей бекташи, много ездившей, много повидавшей, нефесы[82] и тюркю. Мюмтазу открылись новые горизонты, когда он узнал, что эта наследница старинной семьи, выросшая на берегах Босфора, любила простые народные напевы, тюркю Румелии, Козана и племени афшаров, танцевальные мелодии Кастамону и Трабзона, старинные нефесы бекташи, славословия Всевышнему, как в произведениях Деде или Хафиза Поста[83], и то, как она пела их совершенно особенным, присущим только ей образом. Множество раз, когда она напевала эти мелодии, он представлял ее девчонкой из кочевого тюркского племени или юной невестой из Кютахьи¸ которая отправляется на девичник в праздничный день, нарядившись в цветной наряд из бархата и атласа, повязав пояс, в расшитых золотом туфлях. Самым странным было то, что в этой изящной городской девушке было действительно что-то близкое тем людям, напевы которых она усвоила. По мере того как проходили дни, все это в глазах Мюмтаза меняло облик возлюбленной, дополняло его и придавало их любви ощущение духовной дисциплины.

Тем вечером, в гостях у Сабиха, в воображении Мюмтаза создалось множество образов Нуран, пока она пела с неизменной покорной своей улыбкой, беря одну за другой крепости «Нухуфта», «Султанийегяха» и отстукивая ритм среди множества вилок и ножей по красной в маленькую клеточку скатерти рукой, той самой рукой, которую он так любил и которой так восхищался; а на лице ее, постоянно обращавшемся к нему, менялись различные выражения. К концу застолья молодая женщина совершенно забыла обо всех мерах предосторожности, которые прежде строго-настрого велела ему соблюдать. Она встала из-за стола со словами: «Давай-ка, Мюмтаз, увези меня домой. Я, наверное, много выпила». Это было открытым объявлением войны Адиле-ханым. Но так как хозяйка дома отвлекала гостей своими усилиями к тому, чтобы принять самые суровые меры против мечты о свадьбе другой знакомой пары, никто ничего особенного не заметил.

Напев лада «Нухуфт», написанный Сейидом Нухом[84], казался Мюмтазу самой близкой типичной и своеобразной из всех османских мелодий. Мало каким произведениям удавалось, как этому, заставить его воспарить к солнцу, к чему-то светлому и обжигающему и навеять страстное желание бесконечности. Ведь все это, как казалось нашему герою, было сутью вселенной его внутреннего мира, целью которого является полет к озарению, упраздняющему все прочее. Там, в конце, требовалось только ослепление и способность отказаться от себя. Человеческая бесконечность заключалась в существовании чистой, без примесей, души, которая могла бы одним движением избавиться здесь от всего бренного. Слушая эту мелодию, она отдалялась от всего суетного, и поэтому смерть перед лицом своей веселой сестры-жизни, состоящей из познания, согласующегося со всей Вселенной, становилась лишь ее унылым, но неотделимым зеркальным отражением.

Самым необычайным в этих чудесных настроениях было то, как они мгновенно появлялись и тут же исчезали. Не успевала зазвучать мелодия в аккомпанемент какого-то простого или даже заурядного бейта, как в человеке начинались перемены.

Во всем этом была большая заслуга самой мелодии и ее лада. Кристалл музыки был полон таких сумрачных отблесков, что обе силы, управляющие человеческой душой, — любовь и смерть — волей-неволей становились одним целым.

«Юрюк Семаи», написанная Деде в ладе «Аджем-аширан», была по-своему богаче «Нухуфта». Она была похожа на воспоминание после многих смертей. Словно бы сотни тысяч душ ожидали чего-то в чистилище. Эта мелодия рассказывала о непознанном. И слушающий ее должен был отказаться от многих своих личных качеств. Заключено в ней было и нечто желаемое. Аллах, Возлюбленный находился далеко. Мы же, слушатели, хотели подняться к Нему и восклицали: «Где бы Ты ни был, там, где Ты есть, там — наш Рай».

Мюмтаз, слушая голос Нуран и наблюдая за меняющимся выражением ее лица, на котором отражалось напряжение от усилий, тоже твердил, вслед за Исмаилом Деде: «Там, где Ты есть, там — наш Рай».

Слушая эту мелодию, а после нее несколько спетых старым учителем музыки тюркю и нефесов, от которых становилось радостно и светло на душе, Мюмтаз в то же время размышлял, что Адиле-ханым испытывает к ним обоим враждебность совершенно на пустом месте. Как может жизнь существовать между двумя полюсами? С одной стороны, всегда происходит что-то, что возвышает душу, а с другой стороны, все возвышающее душу, кажется, способно посеять вражду между нами и породить эмоции, расчеты и напрасную злобу, отдаляющую нас от возвышенного.

А может, судьба хотела ему сказать: «Я не оставлю тебя наедине с твоей душой»?

Тем вечером за столом он поймал несколько направленных на себя и Нуран взглядов Адиле-ханым. Хозяйка дома тайком смотрела на него, словно бы говоря: «Я тебе покажу». Но всякий раз, когда ее глаза встречались с глазами Нуран, то к ней они обращались иначе: «Я всегда буду рядом с тобой. У тебя нет подруги лучше меня». Таким образом Адиле предъявляла свои права на Нуран, которую считала более слабой, зная, что в жизни той есть некоторые трудности. Все эти интриги без изменений продолжились и перед лицом солнечного вознесения Сейида Нуха, и перед лицом великой любви Деде, соединившей в одно целое Возлюбленного и Аллаха, и перед глубокими страстями уносящих к новым горизонтам румелийских тюркю, полных тоски, любви, страданий, смерти, расставаний. Адиле-ханым любила старинную музыку и получала от нее истинное наслаждение. Но даже искусство, бывает, не в состоянии изменить натуру.

VIII

Как-то раз Нуран пригласила Мюмтаза, о котором много рассказывала, к себе домой. Дом, в котором жила Нуран, был для Мюмтаза почти тем самым раем, о котором говорилось в последнем бейте «Юрюк Семаи». Поэтому он очень хотел видеть ее и тех, кто жил рядом с ней. Особенно ему стало интересно, когда на вечеринке у Адиле старый учитель музыки заговорил о дяде Нуран: «Он разбирается в музыке так же, как и мы, но он к тому же страстный коллекционер. Правда, никогда на людях не показывается».

Мать Нуран, Назифе-ханым, оказалась такой, какой он себе ее представлял. У этой пожилой женщины, которая как будто по-прежнему продолжала жить в 1908 году, была куча милых привычек, свойственных таким же ханым-эфенди, как она, привыкшим видеть жизнь из-под тонкой вуали — пече. Мать Нуран была из тех, кто насладился многими удовольствиями жизни, подглядывая за ними исподтишка. Кроме того, она обладала наивным детским любопытством:

«Я тоже это видела. Пойду домой, подумаю…»

«А что на улице? Ваш мир так отличается от нашего».

Обе эти мысли, которые сосуществуют на инстинктивном уровне, можно встретить у большинства женщин, которые родились более сорока лет назад. Прожитые годы подарили ей мудрость, а образ жизни — стеснительность. Вместе с этим муж, который был на двадцать лет старше ее, души в ней не чаял, поэтому у нее была масса привычек хорошенькой избалованной женщины. Все эти качества достались матери Нуран от ее собственной матери — жены Расим-бея, музыканта, любившего ней, и бывшего правителя санджака.

Внимание, которое пожилая женщина не жалела, когда было нужно; ее почти детское любопытство к происходящему за окном; ее стремление держаться подальше от развлечений; ее любовь к политике и знакомство с огромным количеством людей — все это было следствием тех перемен, которые произвел в женщинах определенного круга 1908 год[85]; гораздо позже Мюмтаз понял, что мать Нуран имела возможность издалека наблюдать почти за всеми высшими чинами партии «Единение и прогресс», и благодаря своей удивительной памяти она помнит такие детали, о которых не знает никто. Мюмтаз еще в первый день увидел, как три разных личности составляют в Назифе-ханым милую смесь. Поистине примечательной была манера пожилой женщины говорить. Только послушав ее, Мюмтаз понял, почему Нуран иногда употребляет очень старые слова, и ей это нравится, а некоторые слоги — там, где пишется мадда[86], — она произносит нараспев. Например, Нуран произносила слово «тогда» как «тааагда», и после долгого гласного, который она растягивала на старинный лад, оставшуюся часть почти проглатывала. Эту манеру говорить мы называем стамбульским акцентом, и именно это означает, что вы получили хорошее воспитание и образование в традициях великих стамбульских мастеров слова Недима и Наби. Отчасти это составляло красоту и притягательную силу старинных домов и особняков семейств среднего класса, которые давно переженили своих детей.

Дядя Нуран, Тевфик-бей, был полная противоположность матери. Будучи молодым каймакамом[87], он вошел в Стамбул вместе с Армией действия[88], а во времена правления «Единения и прогресса», найдя удобный момент, занялся торговлей, несколько раз пережил банкротство, начал все снова и, в конце концов, удалился от дел, заработав столько денег, чтобы жить ни в ком не нуждаясь. Двенадцать лет назад, когда умерла его жена, он переехал в дом к сестре вместе с сыном, который никак не мог жениться. Жизнь этого любителя карт, выпивки и женщин, снискавшего себе славу и громкое имя в Бейоглу, особенно в годы Перемирия, за последние двенадцать лет стала по-настоящему странной. Хотя эти последние годы он посвятил памяти своего отца, имя которого, если бы его кто-нибудь спросил, он бы, не задумавшись, не смог назвать. Он собирал отцовские записки, печати, переплетенные им книги, тарелки, расписанные на фабрике фаянсов в Йылдызе его позолоченной монограммой, и стеклянную посуду, которая украшала собой все вокруг. В тот день Тевфик-бей поведал Мюмтазу много подробностей о своем отце и дяде. Показал фаянсовые тарелки. Рассказал о светильниках и сахарницах: поразительным было то, что он сумел собрать столько вещей почти за десять лет. Но он считал это обычным делом и лишь приговаривал: «Весь Стамбул на рынках, сынок». По мере того как Мюмтаз смотрел на предметы, которые показывал ему в тот день Тевфик-бей: на таблички с надписями, на кусочки тканей, на «стекольную утварь» (Нуран внезапно употребила старинное выражение и так смешно его произнесла, что после Мюмтаз без смеха не мог его вспоминать), — он перестал понимать, как можно было, гуляя по Крытому рынку или заглянув с Ихсаном в ту или иную антикварную лавку, пройти мимо многих красивейших вещей с закрытыми глазами.

Тевфик-бей стал обладателем небольшой коллекции, разыскивая красивые вещи, напоминавшие отцовскую позолоченную чернильницу, тростниковый калам со щеточкой на конце, маленькую кисть, а также другие изделия, отмеченные робкими и пугливыми поисками цвета. Мюмтаз поражался, как могли наши пристрастия в ту эпоху последнего и беспорядочного Возрождения остаться такими закрытыми. Ни поэты и писатели эпохи Новой литературы[89], ни вырезки газетных статей времен Абдул-Хамида Второго, которые он когда-то перебирал, собирая материал для Ихсана, не напоминали о «стекольной утвари», и откуда Нуран взяла это выражение? Видимо, в этом проявилась детская шаловливость ее натуры, и теперь, когда его возлюбленная произнесла это слово, он представил ее среди вечно тонких и хрупких разноцветных стекол, среди старинной стамбульской цветной стеклянной посуды с прожилками темно-синего, черепично-красного, ярко-голубого цветов, среди ваз для фруктов, напоминающих по форме бассейн эпохи рококо, или среди тарелок, покрытых позолотой, какую обычно используют для переплетов книг, и Нуран предстояло соединить в себе все отблески и оттенки этих изящных хрупких вещей, нуждающихся в бесконечной заботе, — так что он ничего не мог понять. Конечно же, во всем этом было что-то западное. Но было нечто и совершенно самобытное.

Больше всех после отца Тевфик-бей любил дядю. Почти все вещи Расим-бея ему удалось сохранить. Рисунки, написанные им от руки заметки, тетради по каллиграфии, неи и нысфийе[90] всех цветов и размеров — все осталось как было. Рядом с каллиграфической надписью, сделанной его отцом, висела фотография дяди в парадной форме государственного советника, со знаками отличия. Прежде Мюмтаз прочитал каллиграфическую надпись:

Путь наш во имя милости Всевышнего, Милосердного

— В 1313 году[91] Абдул-Хамиду вручили длинный донос на моего отца. Десять ночей сидел он под арестом в Йылдызе. Когда его выпустили, он написал эту мысру[92] из Наили. Если обратите внимание, между золочеными заставками изображена лежанка, на которой он провел десять ночей.

Это, в самом деле, было так. Рисунок широкой оттоманки то и дело повторялся среди роз и плющей, окружавших бейт, словно садовая стена. Однако все эти арабески и геометрические формы, все эти математически выверенные розы и цветы на золоченом и ярко-красном фоне были расположены так тщательно, так аккуратно и с таким искусством, что, если бы про лежанку никто не сказал, понять, что это маленький диванчик, было невозможно.

Впоследствии Мюмтаз долго размышлял о подобном реализме, который в какой-то степени означал упадок и порчу нашего искусства каллиграфии.

Самое поразительное, в этой своей ненасытной страсти, о которой Тевфик-бей довольно неожиданно поведал Мюмтазу, он достиг определенных высот. Как будто бы вещи, среди которых он жил пятьдесят лет, не замечая, внезапно ожили и приобрели для него смысл. Самому Тевфик-бею это не казалось неожиданным. Он был из тех, кто родился командовать. Хотя ему было семьдесят четыре года, голос его был очень красив и силен; он по-прежнему выпивал по вечерам, по-прежнему наслаждался по меньшей мере дружбой с молодыми красивыми женщинами, иногда по вечерам, осенью, он даже отправлялся потанцевать с лодочниками из квартала.

— Такой зейбек[93] не каждый парень станцует, — хвастался он. — Особенно во всех этих ваших фраках и цилиндрах…

Вспоминая, как он танцевал зейбек с двумя депутатами в Анкаре на одном собрании в 1926 году, он рассказывал:

— Я сразу подал знак оркестру и встал. Все растерялись. Зейбек — танец особенный; ничего не получится, если не разнести все вокруг…

Мюмтаз тихо сказал:

— Я однажды видел. В Анталье, в далеком детстве. Два парня из кузницы поспорили. Приготовили барашка и пахлаву, ели на улице, затем начали танцевать при свете факелов…

Тевфик перебил его, указав на Нуран:

— Вот у нее большие способности.

Нуран покраснела:

— Перестаньте, дядя, раньше я ничего не умела. — А затем добавила: — Я не рассказывала, Мюмтаз, что умею танцевать почти все анатолийские танцы?

Однако Тевфик-бей был не только надежным хранилищем воспоминаний о прошлом и не только лучшим танцором зейбека всех прошлых лет. Самым главным его достоинством было умение накрыть стол с ракы.

Мюмтаз, глядя на него, удивлялся:

— Твой дядя во многом похож на моего отца. Это странно, правда?

Под вечер Тевфик-бей куда-то пропал. Через час, когда он появился, стол с ракы и так уже сулил особенное удовольствие.

— Ракы нужно пить медленно… Нужно пить долго, тогда почувствуете удовольствие.

Покой и радость, исходившие от этого старого стамбульского бей-эфенди, в новые дни были довольно большой редкостью. Только для одних лишь застольных церемоний у него был особенный распорядок. Никто лучше его не знал, в какое время года какую рыбу и где лучше всего ловить и как нужно готовить молодую рыбу, которая ловится в таком-то месяце или в определенное время года.

— Когда мы были молоды, покойный друг Эбуззийя выпускал календарь. Вы даже не представляете, что это был за календарь. В нем было полно переводных рецептов с европейских языков, а еще рецептов, которые он покупал за деньги в лучших ресторанах Бейоглу. Увидев два или три экземпляра этого календаря, я чуть ума не лишился. А затем мне стало любопытно…

Тевфик-бей обладал собственной, особенной методой и в вопросах еды. По его мнению, основой кухни были подходящие ко времени года продукты. Для успешного приготовления блюд нужен был календарь на каждое время года, на каждый месяц и даже на каждый день, в котором было бы подробно прописано, когда будет дуть теплый лодос, а когда — северо-восточный пойраз.

— Барбунья — лучшая рыба в мире, — вещал он, — но если она появляется не в свое время и не в своем месте, если ловить ее не у Островов и не в низовьях Босфора, то вкус ее меняется. В районе Чанаккале барбунья превращается в морское животное, которое не поддается никакой классификации.

Вкус Тевфик-бея в еде простирался вплоть до философии истории.

— Подумайте: для того чтобы сегодня вечером мы вместе могли съесть эту барбунью, судьбе нужно было трудиться в течение нескольких веков. Сначала, как говорил Яхья Кемаль, воды Дона, Волги и Дуная должны были влиться в Черное море[94]. Потом наши предки должны были прийти сюда из Средней Азии и поселиться в Стамбуле. Затем Махмуд Второй должен был сослать прадеда Нуран из Стамбула в Монастир за то, что тот был бекташи; тот там должен был жениться на дочери богатого майора из Мерзифона. Затем мой дед должен был купить вот этот особняк на деньги, полученные за Коран, который он подарил неизвестно какому паше после того, как переписал его от руки сам в качестве утешения, когда от него сбежала жена… Молодой человек, ты понимаешь все это? Священный Коран за семьсот пятьдесят золотых… То есть этот особняк и сад при нем приобретены за Коран… Затем отцу Нуран суждено было заболеть в детстве. Его мать, чтобы он поправился, должна была посвятить его святому Махмуду Хюдаи-эфенди[95], а когда он подрос, судьба заставила его прийти в дервишескую обитель-дергях к пиру-наставнику и там подружиться с моим отцом. Потом необходимо было, чтобы Нуран, чтобы вы родились…

Мюмтазу очень понравились эти этнографические и социальные перипетии в истории барбуньи.

Сын Тевфик-бея, Яшар-бей, страдавший, как он сам считал, неизлечимой болезнью сердца, которой, по собственному мнению, он заболел несколько лет назад, смеялся над словами отца настолько, насколько позволяла эта его болезнь. Когда Тевфик-бей с огромной доброжелательностью начинал какое-либо дело, то задумывался о маленьких радостях, что выражалось у него на лице, и своей деятельностью поистине он дополнял даже либеральные реформы Танзимата. Он жил покоем, беспечностью, беззаботностью, краденой радостью того времени. А вот Яшар-бей своей деятельностью больше напоминал период Второй Конституции: он был полон того же беспокойства, какое царило тогда в обществе. Он страдал нелепым идеализмом, легким чувством собственной неполноценности и странным свойством к перемене мыслей и настроения, которые как волны накатывали одно на другое, — короче говоря, у него бывали и минуты отчаяния, и минуты глубочайшего волнения, которые не оставляли возможности ни к каким действиям.

Когда все сели за стол, Мюмтаз сначала решил, что этот сорокапятилетний человек будет веселиться больше всех. Тот действительно с огромным воодушевлением наполнил стаканчик и поднял его в честь Мюмтаза:

— Добро пожаловать! — сказал он и выпил стаканчик залпом. Тевфик-бей, будто управляя буйной лошадью, одобрил со своего места его радость протяжным «уф». Поначалу Яшар-бей не прислушался к этому предостережению. Машина его организма работала замечательно, дом за день нагрелся, как маленькая печь, к тому же через три дня ему предстояло ехать в Анкару; и с чего вдруг ему сажать себя на цепь, когда есть ракы со льдом, приготовленный отцом салат из баклажанов и другие закуски? Яшар-бей так или иначе жил как все и веселился как все; но только до тех пор, пока не вспоминал о своем недуге. Именно из-за первого знака, поданного его больным организмом, начиналось охлаждение, даже ненависть ко всему, болезненное состояние и усталость. Всю их жизнь между отцом, который считал аспирин новшеством вроде танго и который не употреблял никаких лекарств, кроме настойки сенны, взбивать которую он то и дело просил Хурие-ханым, и настойки калгана, который он собственноручно заваривал себе на мангале, когда зимой его слишком сильно мучил кашель, и сыном, который жил последними достижениями науки, не прекращались шутки по этому поводу.

Вместе с тем Тевфик-бей не слишком сильно жаловался на внимание сына к антибиотикам. Хотя тот каждый день в большей или меньшей степени травил себя лекарствами, он все же продолжал жить. При этом с тех пор, как он поддался пустым опасениям, он избавился от излишнего любопытства, свойственного его натуре. Больше он не вытягивал манерно мизинец на правой руке «на длину четырех алифов»[96]; больше он не говорил о своей знакомой молодой графине из Толедо и ее матери, которая была совершенно charmante[97]; не говорил он и о том, как ровны и чисты улицы Бухареста; как прекрасен пляж в Варне; больше он не расхваливал ту отличную гарсоньерку, которая удостоилась чести, что в нее однажды вечером привели служанку самой Мистангет[98], когда он служил вторым секретарем посольства в Париже; не расхваливал пансион сразу за Вильгельмштрассе, где они нос к носу сталкивались с Эмилем Яннингсом[99], когда тот с сигарой в зубах выходил пройтись после обеда, ведя за собой большую собаку. Он даже позабыл о блондинке с большими голубыми глазами из того пансиона, которая закапывала глаза каплями, безумно восхищалась Вагнером, а когда она читала наизусть Гейне, голос ее дрожал; он позабыл, что вместе они совершили бесподобное путешествие в Тироль, и все тюркю, которые он пел ей под луной. Все стерлось из его памяти: недельный отпуск, который он провел в шато одного бывшего османского подданного в нескольких часах езды от Пешта; те старые кресла с высокими спинками; охотничьи собаки, лошади, поле, на котором убирают хлеб, напоминавшее не столько настоящее поле, сколько декорацию из оперетты с участием Марты Эггерт[100]; венские кофейни, изящных женщин, бесконечные разговоры о Моцарте — короче говоря, все разнообразные удовольствия от сладкой музыки и дешевых чувств. Сейчас он каждый вечер шел домой с тщательно сложенным элегантным свертком, в котором лежал очередной справочник по лекарствам; дома разворачивал обертку так, словно чистил неизвестный тропический фрукт, открывал справочник и принимался читать его с улыбкой и восхищением, со светом в глазах и улыбкой на губах, как бывает у истинных правоверных, когда они видят, как аккуратно, словно часы, по воле Бога работает Вселенная.

Мюмтаз знал Яшара по его и Ихсана общим друзьям в Париже и немного по визитам к Адиле-ханым. Яшар служил в Министерстве иностранных дел, и в 1925–1926 годах всем своим видом олицетворял самое блестящее будущее тех лет, однако с тех пор, как по причине предательства одного друга семьи он потерял должность советника-посланника в одной маленькой миссии, а еще точнее, с тех пор, как, вместо того чтобы отправиться в крупный европейский город на вакантную должность посланника, он поехал на должность первого секретаря в один из маленьких балканских городов, он начал говорить о подозрениях на болезнь, словно она была дана ему природой в качестве компенсации.

Болезнь Яшара совершенно не стоило недооценивать, ведь она заполняла всю его жизнь целых шесть лет. С того самого времени Яшар стал похож на человека, которого внезапно, по воле судьбы, оторвали от гражданской жизни и отправили командовать войском на фронт; он управлял своим организмом, словно невежда-капитан, получивший в свое командование большое военное судно, о котором он совершенно ничего не знал, ни одной тайны которого не ведал, о возможностях которого совершенно не подозревал и не знал даже о законах, которые этим судном управляют. Первой и единственной его заботой стало отрегулировать несколько приборов своего организма, которые пугали его неизвестностью всякий раз, когда он о них задумывался, с целью заставить их слаженно работать и маленькими, но своевременными мерами предотвратить некоторые возможные неполадки. Одним словом, Яшар-бей был человеком, у которого собственный организм был всегда перед глазами. Это беспокойство усилилось особенно с того дня, как один неосмотрительный врач однажды сказал ему, что, судя по всем симптомам, у него не может быть никакой сердечной болезни, а чувствует он себя неважно иногда из-за того, что, наверное, не очень хорошо работают какие-то другие органы, — и с той самой минуты вся жизнь Яшар-бея превратилась в погоню за невозможной координацией. Можно сказать, что собственный организм в глазах Яшар-бея утратил цельность, а на месте единого целого появились отдельные органы, каждый со своими уловками, все вместе напоминавшие правительство, в каждом кресле которого cидят министры, принадлежащие к разным партиям и думающие по-разному. Каждый орган — печень, почки, желудок, легкие — работал у него сам по себе и в самостоятельном направлении вплоть до того, что обзаводился собственной выделительной железой, а вместе с ним и нервами. Яшар-бей же стремился свести все их усилия к единой цели, он был как премьер-министр, осужденный в одиночку бороться с кризисом. В его трудах у него был единственный помощник — лекарства.

Человек, который в будущем будет писать историю нашей эпохи, напишет, без сомнения, об этой пандемии лекарств. Яшар был одной из главных жертв этой эпидемии. Он умудрился наладить связь не только с некоторыми складами лекарств в Стамбуле, но и с некоторыми медицинскими фабриками так, что эти фабрики или их представители даже начали отправлять ему сведения о различных новинках, как отправляли любому врачу.

Лекарства — не только победа современной медицины и химии. Кроме этого, они обладают свойственной только им эстетикой и даже по-своему поэтичны. Их претенциозные упаковки и аккуратные коробочки, красивые и ценные порой настолько, что напоминают кошельки из самых изящных сортов кожи под сафьян или коробочки из-под самых потрясающих и дорогих духов, пудры и украшений; их основательные баночки всех цветов, форм и размеров, некоторые из которых бывают маленькими, изящными и милыми и словно бы говорят: «Мое содержимое так же ценно, как мысль! И меня очень легко носить с собой!» — обычно сулят разного рода защиту, словно старый верный друг; их шикарные пакеты, внушающие веселье, словно юная кожа, нежные волоски которой блестят на солнце, внесли в нашу повседневную жизнь, по крайней мере в жизнь городских улиц, свойственные только им перемены. Полагаю, эти лекарства не останутся в истории лишь продуктом нескольких фабрик, созданным в наше время, а явятся первыми шагами к будущему человеческому идеалу потребления. Принося искусственное облегчение, они приводят к медленной смерти природы в человеке. И вот Яшар-бей являлся одним из тех людей, кто проникся этим великим идеалом и привязался к нему всей душой и сердцем. В результате кропотливого шестилетнего труда то многое, что появляется у других само по себе, у него появилось с помощью лекарств. Яшар-бей с лекарством спал; достигал ясности сознания при пробуждении с помощью нескольких таблеток аспирина, которые принимал, едва успев встать; с помощью лекарств он вызывал у себя аппетит; с помощью лекарств переваривал пищу; с лекарством выходил на улицу; с лекарством любил и с лекарством желал. «Роше», «Байер», «Мерк» и другие подобные фирмы стали в его жизни великими помощниками. Отчеты, которые он каждый месяц направлял в министерство, он писал опять же благодаря укрепляющим свойствам своих лекарств, усиливающих выносливость в несколько раз. Комод у изголовья его кровати был заставлен баночками, украшенными всеми видами узоров и символов, с названиями, некоторые из которых были очень длинны и имели отношение ко всевозможным дисциплинам, от науки о минералах до мифологии и космологии, а названия других довольствовались простым назиданием, словно название сборника стихов. Широкая полка буфета, которую он выделил себе, из-за этих баночек и пакетов напоминала американский бар. Когда Яшар-бей говорил об этих лекарствах, он говорил сплошными метафорами. Вместо того чтобы сказать: «Я принял витамин С!» — он говорил: «Я съел миллион апельсинов за восемьдесят пять курушей!» Когда он вытаскивал из кармана своего жилета какой-нибудь валидол или панодорм, то он представлял всем бутылочку со словами: «Вот вам самый великий поэт мира… В каждой таблетке, самое меньшее, двадцать фантазий, на которые не способен ни один стихотворец!» Весь день его был расписан согласно лекарствам, которые нужно было принять. «Пожалуйста, напомните мне, ровно в три часа я должен принять панангин… Я забыл принять уротропин… Если бы эта ерунда меня не отвлекла…»

Яшар-бей был воплощением ансамбля, созданного рука об руку коммерческой мыслью и современной наукой для всего человечества…

IX

Главным удовольствием для Мюмтаза было счастье быть принятым в доме Нуран. К сожалению, это счастье омрачили капризы маленькой Фатьмы.

С того дня, как отец покинул их, естественным состоянием для Фатьмы стало недоверие к людям и страх потерять вообще все. Поэтому она ревновала к Мюмтазу. Эта ревность была мучительна, но было и то, что делало ее для молодого человека еще тяжелее.

Девочка никак не могла решить, как с ним обращаться. Сначала ей хотелось быть беззаботной и холодной или просто вежливой; через некоторое время она становилась резкой и грубой, а в конце концов, словно бы решив: «Пусть тебе достанется все!» — бросала всех и убегала, но так как ее не покидало любопытство, что же происходит внизу, то через пять минут она возвращалась и продолжала шалить и капризничать. Так как в доме часто говорили о возможной свадьбе Мюмтаза с Нуран, то место молодого человека в жизни Нуран Фатьма знала. Поэтому вот уже десять дней, как она начала по-другому относиться и к матери.

Эта маленькая девочка, любимый ребенок Нуран, не могла помешать счастью Мюмтаза, когда он находился в доме Нуран среди всех вещей, рядом с которыми она жила.

С того дня размышления о доме Нуран превратились для Мюмтаза в особое удовольствие. У него появилась привычка думать о ней, представляя ее в этом доме в те часы, когда его не было рядом с ней, или же в те дни, когда она объявляла, что не собирается выходить на улицу. Так как он теперь получил доступ к самой важной части жизни Нуран, то мысли о молодой женщине его уже не отпускали. Представлять, как Нуран сидит в саду под гранатом за завтраком или же прогуливается в белом пеньюаре среди цветочных клумб, за которыми она ухаживает сама, своими руками, и складки пеньюара, напоминающие помпейские фрески, подчеркивают изгибы ее тела, а в это время волосы ее собраны двумя шпильками, стало для Мюмтаза удовольствием, которое скрашивало его одиночество.

Воображать, что Нуран сейчас открывает ставни на окнах; варит кофе своему пожилому дяде; дает матери лекарство; читает книгу в саду, подперев голову руками; или угощает чаем гостя, который сидит в кресле в маленькой комнате, которую она считала своей с детства, — в том самом кресле, в котором, как говорили, сидел знаменитый Али-паша, пришедший навестить ее больного дедушку; как она показывает этому гостю строку из Наили в рамочке на стене, которую Ибрагим-бей в свое время написал в память о своем десятидневном заключении в Йылдызе: «Путь наш во имя Всевышнего, Владыки, Милосердного»; как она обращает его внимание на выставленные за стеклом дедовы тарелки, цветочные вазы, которые он сам расписал красками, позолотой, с помощью тростникового пера со щеточкой на конце и маленькой кисти, — словом, как она показывает всю свою, по ее собственному выражению, стекольную утварь, и в те моменты к красоте молодой женщины добавляется очарование ребяческой радости, — все это превратилось в фантазии Мюмтаза в один бесподобно-прекрасный образ.

Таким образом, часы, проведенные Нуран вдали от Мюмтаза, постепенно превратились для него в своего рода личную сказку, и Мюмтаз начал украшать эту сказку многочисленными фантазиями, которые сияли буйством простых ярких красок, богатство которых говорило само за себя, подобно сазам, на которых давно никто не играл; он начал украшать часы Нуран, словно молитвенник какого-нибудь герцога или короля, который старинные художники расписывали сценками повседневной жизни замка, аллегориями из исторических хроник, знаками зодиака или сценками из Священного Писания.

Настоящая Нуран ходила, размышляла, слушала, говорила, делясь множеством тайн и красот своего существования, среди молчаливой музыки этого красочного мира, который заимствовал у движений молодой женщины каждый свой изгиб и поворот линий, щедро, подобно изобильному времени года, дарованные ею времени и пространству, в котором она пребывала; она шагала в садах зори, где распустились белые водяные лилии, с золотым кубком, украденным со стола Солнца, внушаемого ее именем[101].

Представлять ее в любое мгновение дня; думать, как она ждет на пристани пароход; как выбирает у портнихи кружева или пуговицы и описывает модель платья; как разговаривает с подругами; как одним движением головы отвечает «да» или «нет», было для Мюмтаза бесконечной неизбывной радостью.

На самом деле существовало две Нуран. Первая была далека от него, так что ее физическое естество слегка менялось с каждым ее шагом; почти бестелесное существо являлось с помощью алхимии желания и любовной тоски; и везде, где она проходила, она словно бы создавала поверх обычной жизни собственный мир, добавляя нечто от себя ко всему, чего касалась, и, оставаясь собой, она продолжала жить посреди этого мира, который был ничем иным, как отражением ее самой.

Вот почему дом в Кандилли был самым необычным, самым чудесным из всех миров, куда Нуран проникла, и казалось, что в дом просочилась некая единственная истина, от которой изменились даже стены дома, впитав уже в прихожей ее аромат. И, начинаясь там, это меняющее все волшебство постепенно распространялось на всю прочую жизнь.

Помимо этого, существовала и вторая Нуран — та, которая была рядом с ним. То была молодая женщина, которая своим физическим присутствием превращала все эти фантазии в детскую забаву и которая одним движением уничтожала все, что сама же внушала издалека. Как только она входила в комнату или показывалась там, где ее ждал Мюмтаз, например где-нибудь на пристани или перекрестке, фантазия Мюмтаза внезапно замирала.

Мюмтаз много раз пытался анализировать чувство, которое появлялось в нем, стоило ей показаться вдалеке. В итоге он решил, что это своего рода помутнение рассудка. Стоит ей показаться вдали, как все его мысли сразу стираются. Все тревоги проходят, беспокойство стихает, и даже радость утрачивает былой блеск. Ведь Нуран, которая была рядом с ним, использовала очарование, хранившееся в ней самой, только для одного, единственного человека — для Мюмтаза, которого она заставляла светиться, просто взявшись руками за его руки.

Молодой человек, который в прежних своих отношениях постоянно смотрел на женщину свысока, даже с некоторым подозрением; который находил собственное воодушевление смешным; который, даже в минуты самых ярких наслаждений, краешком сознания никогда не терял связи с реальностью и внимательно следил за каждым движением в себе животных неистовых инстинктов, словно бы за действиями созданной им самим машины; который считал простым удовольствием все то, что скрыто от посторонних глаз в теле женщины, — именно этот молодой человек, встретившись с Нуран, терял даже простое ощущение реальности.

Это, конечно же, не было лишь игрой воображения. Но и думал он так не только потому, что долго страдал от одиночества. Даже если бы и страдал, в его неистовстве было что-то, что мешало ему проникнуть в ее тайну. Поэтому неважно, вдали от Нуран либо рядом с ней, — молодому человеку не помогала никакая рассудительность, никакая проверенная истина. Ни в Ветхом Завете, который он одно время не выпускал из рук, ни у любимых им философов, ни в книгах святых никогда не писали ничего, что бы соответствовало его крайнему волнению. Все писали о женщине как о нефсе[102], о сладострастии и его опасностях. Однако с точки зрения Мюмтаза, его любовная история с Нуран была совершенно иной. Ему казалось, что Нуран была главным источником жизни, была матерью всех реальностей. Поэтому, даже тогда, когда он наслаждался своей возлюбленной вдосталь, он продолжал голодать, ни на мгновение мысленно не покидая и не оставляя ее и достигая полноты только по мере того, как он погружался в нее.

Иногда Мюмтаз пытался объяснить свою любовь к Нуран абсолютной близостью их клеток, и в согласии их тел он усматривал одну из великих тайн мироздания, ниспосланную им. Возможно, то, о чем говорил Платон, было правдой, и случайность в круговороте бытия соединила в их любви части некогда разделенного надвое единого существа. Короче говоря, он думал, что живет на пике жизни и всего сущего.

Иногда по ночам он размышлял, почему он не разговаривает с камнями, птицами, цветами в саду. До такой степени он ощущал в себе голос Вселенной. Но ему все равно казалось, что вся тайна мироздания — в Нуран. Молодая женщина была вовсе не из тех закрытых и завистливых людей, которых радует пустое счастье. Вся ее личность представляла собой абсолютную щедрость. Нуран было мало самой себя. Она жила тем, что ее окружало. Они оба старались не докучать друг другу скучными повседневными подробностями, но Мюмтазу было хорошо известно, как иногда расстраивается его возлюбленная из-за совершенно чужих ей людей.

Они встречались два раза в неделю по утрам, ради самих себя. Нуран очень любила дом в Эмиргяне. «Мне теперь не трудно ходить по улице вверх. Вот насколько я привыкла. Я не устаю, потому что иду к тебе». Мюмтаз был поражен, когда впервые услышал эти слова от Нуран. Ведь молодая женщина, так много говорившая обо всем, много рассказывавшая о себе, никогда не говорила ему ни слова об их любви. Ей даже казался ненужным вопрос: «Счастлив ли ты?» С ее точки зрения, любовь следовало не транжирить в словах, но полностью вверить себя, как есть, урагану, бушевавшему в сердце, как это сделал Мюмтаз. Кто знает, может быть, будучи в его объятиях, она верила, что он читает на ее лице все происходящее у нее внутри. Так и было на самом деле. Мюмтаз читал по меняющемуся выражению ее лица все, кроме тайной сути женщины, то есть того, что было неведомо даже самой Нуран.

Не было ни одного уголка этого маленького лица, которого бы он не знал. Все оно превратилось для Мюмтаза в картину ее души: то, как оно открывалось любви, подобно распускающемуся цветку; то, как оно закрывалось после того, как улыбалось беспомощно, из глубины души; то, как в уголках ее раскосых глаз появлялся почти металлический блеск; и то, как сменяли его один за другим блики, словно рассветы на Босфоре. Вообще-то Нуран больше разговаривала, слушала, соглашалась либо не соглашалась с ним улыбкой, взглядом, а не словами.

Глаза Нуран менялись, выражая гамму от блеска самых драгоценных камней до сверкания лезвия самого острого меча. Иногда Мюмтаз испытывал беспомощность перед этими различными видами оружия, которые были сильнее смерти. Иногда глаза Нуран венчали его самыми великими венцами мира, стелили ему под ноги ковры счастья, удачу ступать по которым Вселенная никому не посылала. Одним взглядом она облачала Мюмтаза в роскошные одежды, одним взглядом снимала их с него, иногда делала его бедным странником, у которого нет никого, кроме Аллаха; а иногда — властителем судьбы.

Мюмтаз днем и ночью носил в себе эти взгляды, этот ее смех, похожий на всхлипывания во время любовных соитий. Они всегда были с ним. Его душа будто бы была неутомимым водолазом, нырявшим во взгляды Нуран. В водах этого изобильного моря он каждое мгновение черпал для себя новые силы и обретал новые муки. Ее улыбка распускалась садами у него на коже, в крови, в каждой части его тела. То были бесконечные розовые сады, которые сводили молодого человека с ума от счастья, словно аромат постели, в которую она ложилась много раз; аромат предметов, которых она касалась; аромат крови, которая текла в ее венах; аромат, который хотелось вдыхать бесконечно. Так, должно быть, вели себя бездушные вещи, удостоившиеся посещения Бога, когда, вспоминая о Его приходе, оживали, жили и познавали собственное прошлое, настоящее, будущее и все, что их окружало в мгновения краткого, но такого ясного просветления.

По утрам в те дни, когда Нуран должна была прийти, он просыпался рано. Бежал к морю и, поплавав, возвращался домой. Зная, что не сможет ничем заняться, он пытался делать все подряд и, в конце концов, бросал все и принимался с нетерпением ждать перед дверью, как в первый день.

Разве не стоит долгого как мир печального ожидания

медленный почетный выход сего месяца, о Наили.

Этот бейт из Наили в те часы был самым преданным другом Мюмтаза. Затем что-то в нем взрывалось от волнения, будто сообщало о том, что существо, которое он ждет, постепенно приближается. Когда он видел Нуран, показавшуюся в конце улицы, то все его существо устремлялось к ней.

— Хоть бы раз я тебя застала за работой, Мюмтаз! Хоть бы раз застала тебя рассеянным и задумчивым!

— Такое может быть, только когда ты спишь в соседней комнате или чистишь артишоки.

— Значит, после того, как мы поженимся, мы будем подолгу пропадать на кухне.

Он тут же целовал ее, полный мучительных мыслей о суетных повседневных делах; полный внутреннего страха, будто позабыл о чем-то важном; полный мук совести и мучительных мыслей о том, что бывает невозможно возместить.

Не было ничего прекраснее того, как Нуран отдавала себя этому первому поцелую. А потом она спрашивала: «Ну-ка, посмотрим, что вы сегодня уже сделали?»

С этими словами она садилась в кресло, стоявшее между столом и окном, курила и пила кофе.

Перу Нешати принадлежало мгновение, в которое предстояло прийти Нуран, и все часы, проведенные вдали от нее:

Ты ушла, но оставила мою душу в тоске о тебе,

Без тебя и беседа друзей нежеланна.

Этот бейт Нуран обычно повторяла вместе с Мюмтазом.

Любовь Нуран стала для Мюмтаза чем-то вроде религии. Мюмтаз был единственным последователем этой религии, настоятелем единственной обители, стерегшим самое священное место своего храма и постоянно бодрствовавшим; он был единственным избранным из всего человечества, предназначенным для того, чтобы найти, где скрыта тайна великого Бога. Отчасти это было реальностью. Солнце каждый день вставало только для них двоих. Прошлое повторяло свои времена тоже только ради них.

Иногда по утрам они встречались на прибрежной вилле-ялы, принадлежавшей одной из родственниц Нуран в Канлыдже. Ему доставлял отдельное удовольствие вид молодой женщины на пристани в белом купальнике; ему было приятно смотреть, как она из-за посторонних вокруг говорит с ним только по-дружески; все это было отдельным удовольствием и истоком новых страданий. Если в такие минуты он не имел возможности близко подойти к ней, а она время от времени не напоминала ему об их близкой связи, то тогда в фантазии молодого человека она становилась хозяйкой всего, к чему он стремился, как цепное животное, как добровольный пленник времени, как существо, в утробе которого была заточена тайна рождения, смерти и всех возможностей; она становилась недостижимой сказочной страной; жестоким божеством, в тайну которого невозможно проникнуть и которое неизвестно на кого завтра обрушит свой гнев.

Этот страх приводил в движение самые потаенные пружины в душе Мюмтаза. Впоследствии он думал, что такая привычка к фантазиям в той или иной степени отравляла его счастье.

Однако тем летом Мюмтаз считал человеческую душу гораздо свободнее, чем она есть. Он верил, что в каждое мгновение нашей жизни мы можем быть хозяевами себе. А значит, к жизни он был небрежен.

Х

В те дни, когда Нуран не бывала в Эмиргяне, они встречались или на пристани, или на Канлыдже, катались на лодке по Босфору, ходили на пляжи, а иногда добирались до Чамлыджи. Мюмтаз возвращался с этих прогулок всегда переполненный чувствами. По привычке, установившейся между ними с первого вечера, они присваивали своим любимым местам города различные имена. Маленькая кофейня на Чамлыдже называлась у них «Искреннее сердце». Дело в том, что там Нуран пела Мюмтазу отрывок из сема «Аксак» композитора Таби Мустафы-эфенди на слова Баяти, которая начиналась словами «Не покинет искреннее сердце, господин мой, любовь к тебе» и навевала воспоминания, которые сильнее смерти. Тем летом среди жужжания насекомых, беспорядочного шума птичьих крыльев и криков уличных мальчишек эта мелодия внезапно пробудилась ото сна и заполнила собой прекрасный пейзаж, беспомощно сдавшийся ее красоте: маленькие пологие холмы; сады, скользившие по обеим берегам вниз, к водам пролива; старинные особняки с огородами; лоскутные пятна деревьев и прореживающие их запыленную зелень изумрудные отливы кипарисов; бесконечное, необъятное небо, царящее надо всем, — эта мелодия заставила Мюмтаза ощутить через голос Нуран тоску Таби Мустафы-эфенди и вместе с этой грустью крепко прилипла к коже молодого человека. Впоследствии Мюмтаз часто слушал, как она пела эту газель, и с тех пор в его воспоминаниях водохранилище, сохранившееся от охотничьего дворца Мехмеда Четвертого, и кофейня у чешмы навсегда соединились с минутами, проведенными с Нуран.

Другим вечером, когда они возвращались из Ченгелькёя в Кандилли, они назвали необычную тень, которую создавали на воде деревья перед кварталом Кулели в Ускюдаре, «Нухуфт Бесте». В этой тени скрывался такой светлый мир, что подобие ее можно было искать только в темно-изумрудном зеркале, ослепленном любовным оживлением мелодии «Нухуфта».

Так они давали наименование каждому месту, приглянувшемуся им на Босфоре, в их фантазиях старинная османская музыка накладывалась на виды Стамбула, и эта карта мелодий и фантазий разрасталась с каждым днем.

По мере того как Мюмтаз обнаруживал в личности Нуран все то, что он любил и по чему тосковал, он ощущал, что гораздо больше прежнего поддается скрытой во всем этом силе. Словно один из великих романистов нашего века, он ощутил, что живет по-настоящему только тогда, когда встретил женщину мечты. Прежде он довольно много читал, о чем-то думал; но сейчас он чувствовал, что теперь все это с силой проникло в самую сердцевину его жизни и благодаря любви к Нуран ожило. Казалось, будто в самой Нуран и во всем, что ее окружало, был заключен гигантский источник света, освещавший все вокруг, так что самые разрозненные элементы в лучах этого света превращались в однородную смесь.

Одним из этих элементов, несомненно, была старинная музыка. С тех пор как Мюмтаз познакомился с Нуран, это искусство словно бы раскрыло для него все свои секреты. И сейчас он находил в нем один из самых чистых живительных источников для человеческой души.

Однажды они вдвоем гуляли по Ускюдару. Сначала, чтобы не терять времени даром на пристани, они зашли в мечеть принцессы Михримах[103], а затем в мечеть Гюльнуш Султан, матери Ахмеда Третьего[104].

Нуран очень понравилась усыпальница матери султана и прибрежная маленькая мечеть, напоминавшая своими мягкими коврами сердцевинку персика. Они давно опоздали на пароход. Поэтому на машине поехали сначала к мечети Атик Валиде, а оттуда к мечети Орта Валиде[105].

По странной случайности эти четыре самых больших и самых главных мечети Ускюдара были посвящены любви, красоте и, конечно, материнским чувствам. Нуран заметила:

— Мюмтаз, в Ускюдаре — почти весь «женский султанат»![106]

На следующий день они осмотрели мечеть Аязма[107], мечеть Мехмед-паши из Рума и окрестности мечети Шемси-паши[108]. А через несколько дней они бродили под раскаленным солнцем в окрестностях Казарм Селимийе. По мере того как они видели стамбульские проспекты с их примитивной геометрией, улицы, названные в честь мечтаний о былом, которые манили их словно стол, накрытый к пиршеству стамбульским вечером, Нуран охватывала странная ностальгия по прошлому.

— Ах, Стамбул, Стамбул! — восклицала она. — Пока мы не знаем Стамбула, мы не найдем себя.

Сейчас она чувствовала духовное родство со всем этим нищим уличным людом, со всеми старыми домами, обреченными на снос. По Султантепе она бродила чуть не в лихорадке. Но самым любимым ее местом была мечеть Йени Джами[109] на Египетском базаре. Правда, тамошняя усыпальница ей не очень нравилась.

— Я бы не хотела здесь лежать; слишком людно, — говорила она.

— После смерти?

— Ну, не знаю. Оказаться после смерти в такой толпе… Ведь смерть же не ощущаешь…

— Между тем, когда мечеть была открыта, рынок закрыли, чтобы никто не смотрел, как валиде-султан и весь гарем ходят на молитву.

Нуран особенно любила сумрак вечерних часов в мечети. Она обожала изукрашенные карнизы с растительным, словно вытканным на ковре, орнаментом посреди мрамора и позолоты.

По дороге домой она принималась торопить Мюмтаза с Шейхом Галипом, о котором он тогда писал. Мюмтаз задумал роман, посвященный эпохе Селима Третьего, и в нем должно было кое-что быть и про нее. Мюмтаз даже написал портретные зарисовки Бейхан-султан и Хатидже-султан, думая о Нуран. Сейчас молодая женщина читала его наброски в черновиках, но была так придирчива, словно выбирала у портнихи модель платья или ткань в магазине.

— В первой главе ты с Меллингом[110], а в следующей — с Шейхом Галипом…

То была извечная песня Мюмтаза: флиртуй с ними обоими, сколько хочешь.

— Значит, тебе хочется, чтобы я флиртовала только с мертвыми! Хорошенькое предложение, ничего не скажешь…

Ускюдар был истинной сокровищницей. Он был бесконечен. За мечетью Новой Валиде располагалась усыпальница блаженного Азиза Махмуда-эфенди. Этот «духовный султанат» эпохи Ахмеда Первого давно стал традицией в семье Нуран. Выше по улице была усыпальница Селями-эфенди, который несколько лет держал в руках бразды правления в эпоху Мехмеда Четвертого. В Караджаахмете покоился Караджаахмет, современник, а может быть, и собрат по оружию в священной войне знаменитого святого из Бурсы, который был из числа святых дервишей Хорасана и которого прозвали Олений Дервиш, по преданию, за появление на поле брани верхом на олене во времена султана Орхана Гази; а в Султантепе почил Бакы Эфенди из суфийского братства Джельвети.

Нуран очень интересовалась суфийскими орденами, однако они оба не задумывались о том, что мистическое сознание было не для них. Однажды Нуран со своей извечной детской наивностью и наивным выражением лица, которое ей удавалось с легкостью принять, стоило только захотеть, сообщила:

— Если бы я жила в то время… то я бы обязательно была джельвети[111].

Вряд ли они верили во все это на самом деле.

— Таков Восток, и красота его тоже в этом. Он нетороплив и не любит меняться, его мир почти превратился в мумию из-за его традиций и обычаев, однако он открыл нечто великое, нечто очень великое. Может быть, этой преждевременной находкой он причинил себе вред…

— Что же это?

— Он открыл тайну, как можно видеть себя и весь мир в одном существе. Может быть, он заранее нашел это противоядие, так как чувствовал страдания, которые предстоят в будущем. Но не будем забывать о том, что мир можно спасти только так.

— Сумел ли он создать нечто добродетельное из того, что обнаружил?

— Едва ли. Но так как он утешился и удовлетворился этой находкой, то его возможности к маневру так или иначе сократились… Он жил на границе между реальностью и фантазиями, наполовину состоящими из стихов. Вместе с тем это его состояние мне не нравится, оно мне кажется тягучим и утомительным, как путешествие с караваном верблюдов…

Перед глазами у Мюмтаза ожило воспоминание: ряды верблюдов, каждый вечер укладывавшихся отдыхать перед гостиницей в Анталье, в далеком детстве. Он считал, что ему никогда больше не придется вернуться туда, во времена тех печальных песен-тюркю.

— Как необычно, должно быть, смотрится в вечерний час караван верблюдов на пустом горизонте…

— О, Господи, какие они странные люди, — восклицала Нуран. А затем с внезапно пробудившимся сомнением она спрашивала:

— Почему мы так привязаны к прошлому?

— Хотим мы того или нет, но мы — его часть. Мы любим нашу старинную музыку, в общем, более или менее, разбираемся в ней. У нас в руках ключ, который, так или иначе, всегда открывает нам прошлое… Музыка дарит нам свою эпоху, одну за другой, заставляет примерить все имена, внутри нас скрыта сокровищница, так как мы смотрим на мир через призму музыкального лада: то через «Ферахфеза», то через «Султанийегях».

Мюмтаз считал, что стамбульский пейзаж, вся наша цивилизация, вся наша грязь, весь наш тлен, все наши прекрасные стороны — все было сокрыто в музыке. То, что Запад нас не понимает, то, что Запад остается чужим для нас, также связано с тем, что он не понимает и не слышит нашу музыку. Это понимание и чувство было у Мюмтаза настолько острым, что многие виды Стамбула возникали перед его глазами непременно сопровождаемые какой-либо мелодией. Как-то раз, стоя у старинной чешмы в Ускюдаре, Нуран сказала:

— Получается, что произведение искусства, ценное само по себе, совершенно меняется, стоит подчеркнуть те или иные его стороны музыкой. Странно, правда? В конце концов, человеческая жизнь не имеет ничего, кроме голоса; а мы живем, легкомысленно относясь абсолютно ко всему, лишь едва коснувшись абсолютно всего. Однако в поэзии, в музыке…

Иногда молодую женщину посещало сомнение, а хочется ли наследникам всего этого старинного очарования насильно загонять себя в тупик? В мире ведь много разных удовольствий, много разных мыслей. Нуран любила Ускюдар, но его жители были бедны, а сам он был неухожен. Мюмтаз с легкостью жил среди этого запустения только благодаря своей приверженности ладам музыки. Но где же тогда была жизнь, где таился зов жизни? Хотелось что-то сделать, вылечить всех этих больных, найти работу всем этим безработным, заставить улыбнуться их грустные лица, заставить их перестать быть обломками прошлого…

«Может, то, что он рассказывает о своем детстве, повлияло на него сильнее, чем он думает… Неужели я живу в стране, которую покорила смерть?» — говорила себе Нуран.

Мюмтаз взял ее под руку и отвел от чешмы:

— Знаю, — сказал он. — Нам нужна новая жизнь. Может быть, я об этом говорил тебе раньше. Но чтобы суметь совершить рывок, чтобы изменить горизонт, нужно получить что-то гениальное. Нужна своя идентичность. Такую идентичность каждая нация получает только из прошлого.

Но и Мюмтаз задумывался, не было ли в нем самом чего-то подобного. И не потому, что он любил прошлое, а потому, что не смог избавиться от навязчивой мысли о смерти…

Их взаимное любовное безумие отчасти было вызвано именно этими страхами. Печальным было то, что молодой человек знал об этом больше всех, а может быть, только он и знал. Сколько раз Мюмтаз страдал от назойливой мысли о смерти, считая, что она отделяет его от людей. Разве не была эта устойчивая мысль той самой пружиной, которая заводила его фантазии с самого его детства? И разве не считал он в своей любви с Нуран красоту молодой женщины, ее жизненную силу некоторой победой жизни над смертью? Разве не говорил он, когда держал ее в своих объятиях, своему демону-ифриту, ожидавшему у изголовья, и самой смерти: «Вот-вот одержу победу над тобой! Я тебя победил! Вот мое оружие и доспех!»?

Мюмтаз боялся, что Нуран почувствует его мысли.

— Нам нет нужды разделять между собой две вещи, — говорил он. — С одной стороны, есть потребность общественного развития. Это происходит путем размышления о реалиях общества, путем их постепенного изменения. Конечно, Турция не всегда будет страной, где выращивают латук. Стамбул и каждый уголок Турции жаждет производственной программы. Но в эти реалии вмешиваются и наши отношения с прошлым. Потому что оно определяет форму нашей жизни, как сейчас, так и в будущем. Второе — это наш мир удовольствий. Короче говоря, наш мир. Я не поклонник упадка. Может быть, я ищу то, что живо в этом упадке. Может быть, даже придаю ему ценность…

Нуран с улыбкой кивнула:

— Я понимаю все это, Мюмтаз… Между тем иногда мы остаемся далеко за обочиной жизни, словно бы держит нас единственная идея. Тогда мне в голову приходят совершенно другие мысли…

— Например…

— Ты не обидишься?

— С какой стати, с чего мне обижаться?

— Я представляю себе мертвеца из прошлого, который лежит в могиле в окружении всего, что он любил, со всеми своими драгоценностями, со всем золотом, с портретами всех, кого он любил… Когда ворота кладбища закрываются, он просыпается, и продолжается старая жизнь… Сияют звезды, играют сазы, говорят цвета, меняются времена года… Но все это по ту сторону смерти, всегда только мечта, только чья-то бесплотная фантазия…

— Сначала ты, как богиня Исида, перебираешься медленно через преграду, ускользаешь от напряжения старых узоров, склоняешься над моим расчлененным телом… Но знаешь ли, ведь это и есть настоящее искусство. Все эти мертвецы в эту минуту живут в нашей голове. Проживать собственную жизнь в мыслях кого-то другого, заставлять эпоху принимать что-то твое. Вот возьми, например, Горбатого Имама… Горбатый Имам, ты только задумайся, какое смешное имя! А между тем, о чем мы сейчас думаем, слушая сема «Аксак» Таби Мустафы-эфенди? Для нас она становится хозяйкой жизни и смерти. Но задумайся о его жизни. Бедолага, который живет на то, что ему осталось из вакфа какой-то мечети на одном из этих холмов Ускюдара, в деревянном доме, задыхающемся от духоты среди соседних особняков пашей. Осужденный всю жизнь сидеть на коленях где-то в забытом углу, почтительно разувшись на пороге в присутствии всех первых лиц государства, всех визирей от Фазыла Ахмед-паши[112] до Балтаджи… А может быть, он их даже и не видел. Может, он жил среди тех, кто был гораздо ниже по положению. Может, перебивался на милостыню, жил на мелкие проявления благосклонности. Но когда мы поем его песню, он предстает перед нами в ином виде. Все дороги на Чамлыдже, по которым гулял султан Мехмед Четвертый, по которым султан, усыпанный золотом и бриллиантами, гарцевал на скакуне, весь пейзаж принадлежал его музыке. Мы внезапно получаем способность полюбить и познать человека, который ожидал, когда кто-то более удачливый, чем он, предоставит ему возможность заработать пять-десять курушей и скажет: «Ходжа, приходи завтра на мевлют»… Может быть, мы даже у него научились таким образом любить друг друга…

— Разве везде в мире любовь не одинакова?

— И да и нет… Но, по крайней мере, с физиологической точки зрения она не очень-то отличается! Подумай о разнице между млекопитающими животными и насекомыми. Подумай о том, как размножаются морские животные, о разнице между человеком и другими млекопитающими, а потом о разнице между нацией, племенем, общиной, цивилизацией…

Затем, внезапно улыбнувшись, он добавил:

— Вот, например, если бы ты была черной вдовой, самкой паука, то ты бы меня съела уже в первый день, когда пришла в Эмиргян…

— И, конечно, сама умерла бы, потому что не смогла бы переварить…

— Спасибо.

Мюмтаз смотрел на ее нескрываемую радость. Они разговаривали, стоя в саду большого особняка, о пышных приемах в залах которого помнил и рассказывал Сезаи-бей. Все печальные полупрозрачные тени далекого стамбульского горизонта и море, постепенно принимавшее вечерние тона, превратились в подобие таинственного фона позади головы молодой женщины.

— В высших сферах вся культура наслаждения, масса воспоминаний благоприятствуют короткому мгновению ухода от себя и превращению физиологического процесса в божественную радость. Несмотря на это, в нашей стране есть люди, чьи жизненные условия и неопытность делают их чуждыми даже поцелуям. — А потом Мюмтаз добавил: — Всё принимает участие в этом процессе, от модных магазинов до литературы и искусства, с этим связано всё: трудности общения и воспитание полов, чувство стыда и боязнь греха.

— А его основания?

— Кто знает, может быть, основание только одно. Потому что с некоторой точки зрения в жизни абсолютно все одинаково. Говорят, что самка кенгуру носит своего ребенка в сумке на животе. Женщины из Анатолии, отправляясь на работу, привязывают своего новорожденного младенца на спину. Ты мысленно носишь с собой Фатьму.

— Я все равно всегда думаю только о моем ребенке… Но ты-то думаешь только обо всех покойниках семивековой давности…

Мюмтаз удивился силе ее ответа. Ему захотелось сказать просто что-нибудь смешное, насмешить молодую женщину.

— Ты обиделась?

— Нет, но зачем нужно было сейчас говорить о Фатьме?

— Вспомнил, что она меня совершенно не любит…

— Попытайся заставить ее полюбить тебя. — Ее голос все еще звучал обиженно. Мюмтаз безнадежно покачал головой:

— Ты считаешь это возможным?

Нуран не ответила. Она тоже знала, как это сложно.

— А что касается покойников, которые у меня в голове, то их и в тебе столько же, сколько во мне. Знаешь, что самое печальное? Что мы их единственные хозяева. Если мы не уделим им часть нашей жизни, то они потеряют само право на жизнь… Наши бедные деды, наши композиторы, наши поэты, все, чьи имена дошли до нас, все с горячим нетерпением ждут, чтобы мы украсили нашу жизнь их творчеством… И появляются перед нами в самом неожиданном для нас месте.

Они медленно прошли какое-то расстояние, спустились к трамваю на Кысыклы. Нуран забыла, из-за чего, собственно, они спорили. Только две фразы ей запомнились, и она подумала: «Сначала он называет меня черной вдовой, той самкой, которая ест самцов, а потом вдруг Фатьма… Кто знает, что он думает обо мне?»

Мюмтаз растерялся от этих двух вызовов, последовавших один за другим. «И с чего я вдруг вспомнил об этой паучихе? Или же я сомневаюсь, не из тех ли она женщин, которые думают только о наслаждении? Может быть, она находит меня сентиментальным умником. И она права, я ведь так о многом рассказываю… Но что я могу поделать. Раз уж теперь она — всё для меня, то я должен переселиться в ее жизнь вместе со всем моим миром!» На трамвайной остановке с жаром разговаривала молодая пара, восемнадцати — двадцати лет на вид. Лицо девушки в сумраке выражало полную безнадежность, и по тому, как она пыталась выглядеть жестокой, было ясно, что она не хочет быть вместе со своим парнем. Завидев Мюмтаза с Нуран, оба замолчали. «Любовь на улице…» — но неужели же все тома стихов, все мысли, все, что существует в реальности, не шло дальше того, чем занимались эти ребята? Разве во всем мире это устроено не так? Мюмтаз впервые почувствовал страх, что тратит свои дни на Нуран.

Его возлюбленной постепенно начали надоедать его жизнь и его мысли. Подозрение о том, что она считает его заточенным в раздумьях, в бесплодных поисках, далеких от реальной жизни, начало точить его сердце как червь. Этому черному пятну предстояло со временем разрастись.

Даже если это было неправдой, сомнениям все равно предстояло захватить Мюмтаза. И вот как раз так и произошло. С того самого дня в нем поселился страх ее потерять. Таким образом, в нем безо всякой причины ожило то ужасное чувство одиночества и неизбежности судьбы, которое было знакомо ему с самого детства.

А лето продолжалось, являя собой рай их жизней. На следующий день после этой прогулки Нуран захотела весь день пробыть с ним наедине в Эмиргяне, до позднего вечера. Ей хотелось подготовить проект благоустройства сада.

Она вытянулась на кушетке и чертила разные узоры на бумаге, положив на колени книгу. Картины у нее выходили неумелые, даже как бы детские, наивно демонстрирующие все детали. Названия цветов, цвета будущих клумб она записывала на полях. «Цвета не должны смешиваться!» — говорила она. Из одного цвета должны получиться клумбы, например, только с красными цветами или только с лиловыми…

В каждое время года должна была появляться таким образом смесь нескольких цветов. Эта идея пришла ей в голову, когда она увидела, как на поле, где раньше росли артишоки, цветут маки. И только розам предстояло расти отдельно. Им предстояло гореть, словно большие факелы, словно фонари и лампы, которые люди забыли потушить.

Нуран любила розы. И особенно она была без ума от бархатных роз, которые назывались «голландская звезда». Такая роза стоила как целое состояние. «Пусть я буду ходить в старом платье… Но у меня в саду должны расти лучшие розы». Затем наступал черед хризантем. Тюльпаны казались ей слишком манерными, но она обожала фиалки. Когда Мюмтаз сказал ей, что в саду прибрежной виллы-ялы Фуад-паши была клумба с фиалками, она принялась восхищаться этим визирем эпохи Танзимата. Самыми любимыми ее цветами после роз были цветы фруктовых деревьев. Поэтому в ее саду должно было быть много миндальных, сливовых, персиковых и яблочных деревьев. Пусть даже жизнь этих цветов была короткой и длилась всего каких-нибудь пять дней, они способны пробуждать в человеке мечты и надежды, которые потом будут длиться целый год. Помимо любви к цветам и деревьям, Нуран интересовалась разведением кур. Как можно было объединить эти две страсти? Наконец, оба решили устроить в отдаленной части сада довольно большой птичник, похожий на домик, у которого будет закрытая часть и маленький садик, огороженный только проволокой.

С того дня, как Нуран познакомилась с Мюмтазом, она мечтала о разных вещах — например, всю жизнь прожить в Эмиргяне. И Мюмтаз, всякий раз видя ее устремление, размышлял над возможностью купить свой дом. Но он никак не мог застать владелицу своего дома, чтобы поговорить с ней. Она никогда не заезжала в Эмиргян. Ее горькие воспоминания о четырех детях, которых она потеряла в этом доме одного за другим, куда она вошла молодой женой и где некогда жила в окружении прислуги, сирот-воспитанниц, сазов и бесед, среди роскоши, которую ни Мюмтаз, ни Нуран не могли себе даже представить, мешали ей вернуться в этот район. Арендную плату за дом Мюмтаз должен быть оставлять в кофейне у берега, оттуда ее приходил забирать старый слуга, живший у Румелийской крепости, и отправлял хозяйке на острова.

Под вечер они поехали в Бюйюкдере. Там поужинали в маленьком ресторанчике. То было тринадцатое число. Тем вечером они решили побродить при свете августовского месяца. Не успела луна показаться на небе, как явился Мехмед. Мюмтаз увидел, что у парня бледное лицо. Во всем его облике было что-то нервное. Мюмтаз знал, что Мехмед уже долгое время влюблен; кажется, его возлюбленная жила в Бюйюкдере. Так что случайность сама по себе ввела в их жизнь второй план, как в комедии Мольера. А если вспомнить об интрижке между подмастерьем в кофейне в Бояджикёе с Анахит, то план становился тройным. То была жизнь по законам человеческого общества, вне зависимости от того, что бы ты ни делал, в каких бы абсолютных и недостигаемых далях ни бродил. И вот перед ними был обычный человек, который мог полюбить, ничего не зная ни о Таби Мустафе-эфенди, ни о Деде, не испытывая восхищения ни перед Бодлером, ни перед Яхьей Кемалем.

Разница между двумя молодыми людьми заключалась в том, что Мюмтаз воспринимал свою возлюбленную сквозь призму горы абстракций. У него было так много Нуран: одна прогуливалась по пристани прибрежной виллы в Канлыдже в шортах или купальнике; другая в лодке сражалась с ветром и парусом; третья спала на солнце, лицом напоминая разрумянившийся персик, в недрах которого циркулирует живительный ароматный сок; четвертая плавала в море на спине, карабкалась в лодку, разговаривала, смеялась; пятая снимала гусениц с деревьев, — одним словом, этих двойников Нуран было множество, и все они вели за собой свои подобия из глубин веков в фантазии Мюмтаза.

Некоторые из двойников появлялись из мимолетных состояний молодой женщины, относящихся к каждому конкретному мгновению, подобно постоянным и меняющимся выражениям лица. А некоторые относились к личности Нуран, словно бы в ее существе таилось огромное наследие предков. Даже если бы не та фотография, на которой Нуран была запечатлена в облачении мевлеви, которую в свое время ему показала Иджляль, Мюмтаз все равно бы сравнивал Нуран, слушавшую пластинку, сидя на стуле и поджав под себя обе ноги, с образами далеких от нас восточных миниатюр.

Каждую минуту ее повседневной жизни у его возлюбленной было множество лиц, которые, часто в мучительной форме, заставляли его вновь и вновь переживать восхищение и удовольствие от обладания ею; ее вид, одежда, изменившееся от любви лицо, каждое мгновение напоминали ему всех тех, кто попал до нее в бессмертное зеркало искусства. Картина «Читающая девушка» Ренуара была живым отражением одного из этих лиц. Молодому человеку казалось, что некоторые минуты жизни его возлюбленной являются одним из вернейших воплощений искусства благодаря множеству сходств; таким сходством было, например, милое спокойствие ее лица; плавная линия ее закрытых глаз; маленький холмик на окончании ее подбородка; сладкая, насыщающая улыбка ее губ; ее волосы, внезапно начинавшие сиять, как золотые побеги, из-под платка из розового газа, напоминавшего букет роз и покрывавшего ее шею над черным платьем на фоне темно-зеленой земли под лучами солнца, светившего из-за холма, от которого ее волосы блестели, словно золотая руда. Восхищение ею и его фантазии о ней, ее сходство с полотнами Ренуара иногда уводили его еще дальше, и он находил в ее теле родство с полными жизни женскими телами на полотнах венецианских художников.

Однако тем вечером молодая женщина, стоя в позолоченной тьме, лившейся из открытого окна, в платье с широким декольте и с обнаженными руками, цвет которых напоминал о жарком солнце, и волосами, торопливо разделенными пробором, словно бы она только что вышла из хамама с морской водой, та женщина — олицетворение часов, отданных любовной неге, за которой так долго, с тысяча восемьсот девяностых годов, бегало множество поэтов и художников и которую, наконец, после многих попыток внезапно застал Ренуар, вовсе не была подобной тягучему меду, лившемуся из сот ежевечернего света в комнате с опущенными шторами. Сейчас Нуран своим лицом, наполовину сокрытым тьмой, строгим выражением лица, всей живостью и вниманием глаз, ставших центром притяжения на ее лице, скорее напоминала картину «Введение Марии во храм» кисти Доменико Гирландайо[113]; она держала левую руку на бедре, крохотный выступ ее височной кости и ямочка на подбородке подчеркивали нежную линию ее плеч, весь ее вид напоминал о великолепии того полудревнего мира, который вместе со всей ее сутью был обращен к прекрасному пейзажу, расстилавшемуся перед ней.

Все многочисленные обличья Нуран, менявшиеся от мгновения к мгновению, были для молодого человека и наслаждением, и пыткой. Все эти лики с медальонов и камей, каждый из которых заслуживал отдельной мысли, удовольствия, мгновенных чувств и движений, не покидали его в минуты одиночества и всякий раз возникали либо в предложении, которое внезапно приходило на ум, либо во время чтения какой-либо книги, либо за размышлениями. Однако самое острое наслаждение и, конечно же, страдание, скрывалось в этих Нуран, пробуждавшихся в старинной музыке, каждый отрывок которой заставал его душу врасплох. В восточных переливах мелодий среди золота музыкальных фраз форма воспоминаний менялась, так как приходили они на одно мгновение и, показавшись в нем, исчезали, парили поверх нашей жизни, появляясь из зазора времени, смотрели оттуда и смеялись, становясь спящими в нас отражениями тех, кем мы были в прошлой жизни.

Поэтому его поиски Нуран повсюду — включая собственное прошлое, от чего он получал несказанное удовольствие, ее появление в вековых легендах, религии, искусстве, в многообразии лиц, и ее неизменный вид — все это таило в себе очарование, усиливавшее во множество раз приключение, которое мы зовем жизнью.

Нуран в его руках была золотым ключиком, отпиравшим все двери прошлого, и сутью каждой личной истории, какая, как он считал, была главным условием для любого творчества и мысли.

А возлюбленная Мехмеда, которую он никогда не видел, ни о чем подобном не напоминала, да у самого Мехмеда никакой особенной личной истории не было, хотя совершенно определенно личная история содержалась во всем.

Совершенно очевидно, что Мехмед любил свою возлюбленную, не пытаясь искать в ней никаких романтических черт, не сравнивая ее ни с какой старинной музыкой, думал о ней и связывал с ней все, каждое удовольствие, с силой первобытного человека, которая заключалась в его существе. Наслаждение, которое Мюмтаз искал в глубине столетий, у Мехмеда производило на свет лишь его собственное тело.

Вот каков был подмастерье из кофейни в Бояджикёе. Он не воспринимал свою Анахит как существо, подобие которому возможно лишь на небе. Он не чувствовал своей судьбы в глубине ее глаз и, погружаясь в ее тело, не думал, что в нем оживает утраченный культ, молитва утерянной религии. Он даже не боялся, что она сбежит, и, когда она бывала далеко, давал отдохнуть своему уставшему телу, растянувшись на пыльных камнях пристани или на рыболовных сетях, сваленных перед кофейней, задирал квартальных служанок, а затем, осознав всем существом, что снова нуждается в ней, многие дни, потягиваясь, пытался стряхнуть охватившую его лень, звал ее, клал под всегдашний камень ключ от своего состоявшего из одной комнаты дома в старой крепости, чтобы она могла сама войти, и засыпал, ни о чем не думая, зная, что она придет и его разбудит.

И вдруг тем самым вечером Мехмед был нервным и грустным. Мюмтаз привык читать как книгу лицо этого парня, работавшего здесь вот уже три года. Должно быть, они с возлюбленной поссорились. А может, он увидел ее здесь, в каком-то саду или ресторане с кем-то другим. Кто знает, может быть, они из-за этого поругались. Но у Мехмеда был совершенно другой способ переносить страдания, не такой, как у него, Мюмтаза.

Этот человек являл собой не износившуюся человечность. Все ее свойства и утешения он находил в себе. И сейчас он, как породистый петух, страшно гордый собой, сидел в глубине ресторана. Это было почетом и восхищением по отношению к его физической сути. На самом деле существует такой примитивный нарциссизм, который полагает, что женское тело — это лишь зеркало, и, если отражение мужчины оказывается слегка нечетким, его с брезгливостью отбрасывают и меняют на другое. Так же поступали и женщины. Возможно, однажды так с ним поступит и Нуран.

Эта внезапно посетившая его мысль оказалась такой невыносимой, что это заметила даже Нуран.

— Что с тобой? Что случилось?

— Ничего — ответил он. — Плохие привычки. Привычка вертеть в голове одну и ту же мысль, до тех пор, пока не поймешь, что она приобрела самую невыносимую форму.

— Ну-ка, расскажи.

Мюмтаз рассказал, немного посмеиваясь над своим состоянием. Зачем ему скрывать от Нуран то, что относилось к ней самой? Женщина слушала его сначала насмешливо, а затем ее лицо стало меняться.

— Почему ты не живешь сегодняшним днем, Мюмтаз? Почему ты либо в прошлом, либо в будущем? Есть ведь и этот миг.

У Мюмтаза не было никакого намерения не признавать этого мига.

Он переживал его в лице Нуран и в своих фантазиях, в босфорской ночи, ставшей ее подобием на земле. И сейчас сладостное опьянение, которое дарила молодая женщина, сливалось воедино с босфорским вечером. Лицо Нуран постепенно приобретало все более задумчивое выражение от потаенных мыслей и чувств, и она словно бы светилась изнутри, как эта синяя ночь.

— Я не могу сказать, что не живу этим настоящим моментом. Однако ты появилась в моей жизни в такое неожиданное время, когда у меня было так мало опыта с женщинами и в жизни, что я сейчас не знаю, что мне делать. В тебе собралось все: мысли, искусство, любовь к жизни. Все слилось воедино в твоей личности. Я страдаю болезнью, из-за которой не могу ни о чем думать, кроме тебя.

Нуран, улыбнувшись, показала на луну.

Макушка одного из холмов напротив покраснела. Затем появилась небольшая блестящая полоска. Она напоминала дольку какого-то сказочного блестящего фрукта, но буквально сразу после ее появления темно-синий кристалл ночи налился силой.

— Ты ведь говорил, что нужно разделять жизнь и мысли. Ведь они — та часть дома, которая открыта не для всех. Туда, ты говорил, не могут войти ни любовь, ни другие элементы жизни.

Мюмтаз отвлекся от сказочной блестящей дольки месяца:

— Да, я так говорил. А с тобой все изменилось. И теперь я размышляю, находясь не в своем разуме, а в твоем теле. Сейчас твое тело — дом для моих мыслей.

Потом он рассказал ей об игре, которую сам изобрел в детстве.

— Самое большое для меня удовольствие — это смотреть, как меняется свет, и анализировать его изменения, — говорил он. — Когда я учился в Галатасарае, я складывал пальцы руки перед глазами, будто бинокль, и через них смотрел, как преломляется свет лампы на потолке. Иногда, конечно, он преломлялся сам по себе, к тому же везде, всегда. Но мне нравилось, что это делаю я сам, своей волей. Очень мало кому из ювелиров удается изготовить такие украшения. Большинство религиозных символов ведь тоже связаны с этим? Так появилась для меня поэзия света, разноликая, как драгоценности, как взгляды некоторых людей. Разве не бывает так, что обычное вещество превращается в алмаз, в яркую блестящую сталь, в лиловые, розовые, светло-фиолетовые искры, в блеск, который укалывает человека посредством его собственного взгляда, заставляя терять рассудок? Мне кажется, именно в этом заключена настоящая тайна искусства; это мечта, которую очень просто получить, обычным механическим путем. Сейчас вселенная меняется для меня именно таким образом из-за твоего тела, по которому я схожу с ума, — он на мгновение задумался. — Но опять же, искусства не выходит, получается что-то похожее на искусство, что-то параллельное ему.

Когда они вышли на улицу, месяц уже был высоко. Вокруг его желтого пятна виднелись легкие облака всех цветов радуги, похожие на занавес.

Стояла такая ночь, подобие какой можно было искать только в музыке. Только там, только в ее устройстве можно было увидеть что-то похожее. Бесконечное многократно повторялось в бесконечности. Все эти следующие одна за другой реплики, стоило внимательно присмотреться к ним, до такой степени перемешивались, что различить их, разобрать их по одной было невозможно. Вся картина пребывала в вечном бытии с золотыми водорослями, с хрустальными изгибами волн, с глыбами теней, напоминавшими великие истины, тайна которых непостижима; с пропастями, которые становились глубже от тьмы, и с ручейками света. Казалось, вселенная превратилась в текучее великолепие, как сказал Шелли. Или же, казалось, что вселенная замерла и чего-то ждет в неопределенности, которая делала еще более пленительной каждую ее особенность, подобно мысли на пороге сознания, очень глубокой и важной, и от этого окончательно не созревшей.

Это была прелюдия к радению. Бесчисленные губы исполняли ее на бесплотных неях. Здесь разбивались изящные кубки, в краткие мгновения ослепления рождался эликсир из сока драгоценных камней, бесподобные камни, словно выполняя данный Богу обет, бросались в воду.

Стая дельфинов проплыла мимо них, чертя в воздухе дуги, словно в погоне за месяцем. Поодаль свет прожектора парохода осветил воду, и она совершенно изменилась. Словно бы составляя комментарий к прекрасному старинному произведению, все туманные отблески приобрели острую отчетливость. В том месте, где было сильное течение, будто сотни лебедей прожили свои жизни за одно мгновение во время вспышки воображения. Тонкий прозрачный мир из стекла замкнулся на своей собственной музыке, на том поразительном восприятии той главной мелодии, сазы которой пели, наверное, где-то очень глубоко.

Набрасывая свой пиджак на плечи Нуран, Мюмтаз произнес:

— Звучит прелюдия к «Аину Ферахфеза».

Их окружал мир, который изливался по капле из невидимых флейт-неев, как в «Аине Ферахфеза» Деде. Все, что окружало их, было отражением глубокой и недостижимой тайны, мягкой и нежной, как музыка нея. Они словно бы бродили по изгибам великой божественной мысли, по тропам любви, поборовшей всякую слабость и всякую печаль, словно бы пропуская через собственную суть множество вёсен.

— Кажется, что мы вот-вот окажемся в мире строк Нешати.

…Мы настолько преуспели в стирании проявлений, Нешати,

что исчезли в лакированном блеске зеркального отражения…

Нуран засмеялась:

— Хорошо. Но ведь есть предметы. Есть мы. Разве наше тело не материально? То есть, как у всех…

— Тысяча благодарностей Аллаху… Но, мне кажется, что твое тело не такое, как у всех!

— Это богохульство!

— Богохульство или кратчайший путь к Аллаху! Не забывай, как сегодня ночью мы стали самим «вахдат аль-вуджуд»[114], воплотили «единство бытия».

Рядом с ними из воды выпрыгнула рыба. Прочертила в воздухе алмазную дугу. А затем чуть поодаль в мутном голубом свете моря словно бы лопнуло что-то белое.

Конечно же, они были очень счастливы, и несмотря на то, что их мысли тайно были направлены в разные стороны, им нравилось предаваться мгновению единства, которое они переживали. Мюмтаз сомневался в том, что их любовь является кратчайшим путем к Аллаху или куда-то в подобное место. Отводя любви большое и основательное место в жизни, он также сознавал, что это всего лишь чувство и что оно не может управлять всем существом человека. К тому же теперь он не стеснялся того, что его незрелое всеведение надоест молодой женщине. Нуран уже переняла его манеру говорить и думать. В парке на Чамлыдже она позабыла о том, что так рассердило ее вечер назад. Ведь ее гнев на возлюбленного нарушал простоту жизни. Она сказала об этом Мюмтазу еще с утра.

— Каждая женщина в этих вопросах немного ленива. Однако я предпочитаю быть рядом с тобой, даже ценой своего спокойствия, — сказала она. — Я принимаю тебя таким, как есть, и мне это нравится.

Она считала себя маленькой и простодушной женщиной; она была готова следовать за мужчиной, куда бы он ее ни повел, только лишь бы быть рядом с ним. Она доверяла Мюмтазу. Несмотря на свой молодой возраст, он был большим и сильным. В нем было что-то, отличавшее его от всех, что бросало всем вызов. Он был способен продемонстрировать перед всеми силу быть человеком идеи. Она говорила себе: «Пусть он придаст моей жизни определенное направление, и этого достаточно». Остальное было ее делом. За мужчиной она могла следовать до бесконечности. Жаркий порыв этого двойного доверия исходил из всего ее существа. Ведь разделять мысли любимого человека, делить с ним путь было разновидностью любви. А это означало ощутить себя родившейся заново в невозможном самоистощении и носить в своей утробе, в своем теле целый мир. В любви молодой женщины к Мюмтазу было материнское чувство, страстная любовь, восхищение и немного благодарности. Все это он довольно хорошо изучил. «Она меня открыла», — говорил он.

Оба внезапно замолчали. Мехмед повернул лодку по направлению от Сарыйера. Казалось, что огни домов, стоящих в тенях, до которых не долетал лунный свет, как и уличные фонари, приобрели трагично красное свечение. Словно бы горели они сами по себе, будто себялюбивые и завистливые души, которые не хотят присоединяться к зачарованному единству Вселенной.

— Знаешь, Мюмтаз, у меня в детстве часто бывало… Может, так бывает со всеми… В некоторые минуты праздности, лениво сидя летом в Либаде или на Босфоре, мне иногда начинало казаться, что я внезапно начинаю отделяться от своего тела. Это такое ощущение, когда плаваешь в пустоте… Самым странным был сон, который мне приснился однажды ночью. Во сне я точно так же отделилась от своего тела. При этом очень хорошо сознавала, что случилось. Я ужасно замерзла из-за того, что была далеко от тела. Но мне совершенно не хотелось в него возвращаться. От этих страданий я проснулась, зубы у меня стучали. Ты же тоже будешь любить мое тело, когда я умру?

— Кто знает? И я так же нахожу смерть уродством, если только она не в мыслях. Но ты совершенно точно останешься жить в моих мыслях… Конечно! Если только я не сойду с ума.

— Ты полюбишь другую женщину… Твои мысли поселятся в других местах. Совсем как когда мы в детстве часто переезжали из дома в дом… Это было так странно. Сначала мы считали новое жилище чужим. Все время думали о старом доме. Не могли в этих новых комнатах и на этих новых тахтах проводить ни утро, ни вечер. А потом привыкали.

Словно бы застеснявшись этой своей чувствительности, она рассказала ему о своем детстве. Дом в Сулеймание, внутренний дворик с бассейном в Халебе, плеск воды, мороженое, которое она ела на рынке в Халебе; площадной театр одного придворного комика по имени Шумный Бехчет в балагане рядом с одним отелем; ее бабушка, которая была слишком благочестива и уходила, не досмотрев пьесу до конца; а потом еще торопливый побег куда-то; забитые до отказа поезда, страх, множество раненых, которых выносят из поезда на середине пути; страдания от того, что приходится бросать все и ехать; муки от того, что все вспоминается с болью, словно ампутированная во время операции рука или нога; затем дом в Бурсе, дорога на Чекирге… Красота равнины Бурсы, особняк в Либаде. Начальная школа в тот год, который они провели в Султантепе… Все это, беспорядочно перемешавшись, ожило у Мюмтаза перед глазами, словно было неотъемлемой частью их жизней. Как много воспоминаний и различных источников событий объединилось в их любви.

Мюмтаз слушал ее и в то же время размышлял о Шейхе Галипе. Ему не нравился ни план книги, ни уже написанные части. Все нужно было переписать. Ему хотелось работать не рывками, а ровно, спокойно размышляя. Он рассказал об этом Нуран, когда они стояли на берегу бухты Канлыджи, а месяц изливался в море, словно по золотому желобу.

— Слишком небрежно выходит, — говорил он. — А мне этого не хочется. Сейчас, слушая тебя, я почувствовал необходимость попробовать какую-то новую форму помимо обычной компиляции. Разве рассказ, начавшись в одном месте, должен в другом месте во что бы то ни стало закончиться; разве герои непременно должны двигаться уверенно, как локомотив по уложенным рельсам? Может, достаточно взять жизнь героя за основу и собрать вокруг его фигуры несколько персонажей? Если Шейх Галип окажется этой основой в окружении этих людей, нескольких состояний его души, нескольких страниц его жизни достаточно… — Затем, глядя на противоположный берег, он добавил: — Только при одном условии…

— При каком условии, Мюмтаз?

— Пусть он объяснит нам нас самих, нас и то, что нас окружает…

Бухта Канлыджи переживала наслаждение беззаботной радостью по причине полнолуния. Кроме них с Нуран, вокруг почти никого не было. Стояла уже глубокая ночь. Смолкли даже последние звуки радио, доносившиеся из окон домов. Был только месяц и его мир золотых грез, музыка безмолвия, и они вдвоем. Эта музыка становилась все сильнее, кружа, словно надоедливая мысль.

Нуран то и дело опускала руку в море, оттягивала и разрывала голубую шелковую ткань, которую месяц натянул на воду, и, может быть, только в тот момент сознавала, что это только отражение, только фантазия.

— Только тогда будет возможным не застревать на странице. Основная твоя мысль, словно мякоть фрукта вокруг зернышка…

Нуран сказала:

— Я поняла… Весь Босфор, все Мраморное море, Стамбул, все то, что мы видим и чего не видим, мы все как мякоть фрукта вокруг зернышка месяца… Мы все привязаны к нему. Посмотри на вон те холмы…

Почти все вокруг принимало в себя лунный свет, постепенно, друг за другом. Казалось, все вокруг даже говорило женским голосом: «Приди ко мне, измени меня, создай меня, сделай другой, заставь заблестеть мои листья, преврати мою тень в твердый, темный металл…» И все окружавшее их втягивало в себя месяц всей кожей, кожурой, листьями, поверхностью, пытаясь соединить со своей сущностью. Лицо Нуран было полно этого света, как хрустальная чаша. Весла лодки, проплывшей мимо них, ныряли в воду и поднимались из нее, блестя, будто были сделаны из алмазов. Да, Вселенная казалась разрезанным надвое фруктом, а месяц напоминал ее зернышко, собравшее все существующее вокруг себя.

— Ты говоришь о главной мысли, что это?

Мюмтаз ничего не ответил; в самом деле, что такое была эта главная мысль?

— Любовь — сказал он. — Лицо жизни, улыбающееся в нас.

Ночь становилась все прохладнее. То и дело поднимался слабый ветерок, весна с помощью простого нектара создавала призрачный сад из запахов цветов, которые она носила над водой. В тех местах, где было течение, волны ударялись о разрушенные пристани прибрежных вилл-ялы. Нуран тихо сказала:

— Месяц стирает свое белье.

Они стояли посреди темно-синего мира. Покрытая туманом прозрачная голубизна, а затем разлив золота, расходившегося пятнами, лоскутами, по широким желобам. Мелодии неев, в которые дули сотни невидимых ртов, и вместе с тем возрастающее, все время меняющееся, захватывающее все вокруг вместе с этой музыкой безмолвие.

С наступлением ночи уличные фонари, все огни, кроме месяца, приобрели странную неподвижность. Они безмолвно строили на поверхности воды и в воде свои колонны, арки, двери с золотыми карнизами. Иногда эти огни становились тоньше и спутывались, будто золотые водоросли.

Месяц посреди этой картины, как семечко подгнившего в сердцевине фрукта, собирал вокруг себя это великолепие, проживавшее последние мгновения своей зрелости. То был необыкновенный мир. Все вокруг открывало себя ему, принимало его порядок, и этот порядок все менял изнутри, делая из всего окружающего мечту о великом загадочном бытии.

— Свод творения замкнулся над нами. Мы части единственного во Вселенной мира.

Когда они проплывали мимо Бебека, тени покрывали собой большую часть моря. Однако огни вокруг постоянно пытались дотянуться до этих укромных теней, падавших с противоположного берега, и, готовя неизвестное будущее, стремились в самую их суть.

XI

Прогулки по Ускюдару пробудили у Нуран страсть познавать Стамбул. Несмотря на изнурительную жару, они несколько дней подряд провели в Стамбуле. Они обошли каждый квартал, начиная со Старого дворца, заканчивая мечетями и медресе. Под вечер они отдыхали где-нибудь в кофейне в Бейоглу. Или расставались, чтобы сходить по своим делам, а потом встречались на пароходе.

Ожидание Нуран на пристани стало для нашего героя отдельным наслаждением, и, если она опаздывала, он подолгу смотрел на часы. Он поражался, что мужчины так жалуются на женскую привычку опаздывать, которая является главной темой юмористической литературы. Ждать Нуран было очень приятно. Все приносило наслаждение, если это относилось к Нуран.

Чем больше молодая женщина узнавала Стамбул, тем больше она ценила Мюмтаза. Однажды она сказала ему:

— Дорогой мой, ты такой молодой. И откуда только в тебе взялась любовь ко всем этим древностям?

Тогда Мюмтаз рассказал ей о старшем брате Ихсане. Он сказал ей, как в молодости тот когда-то в Париже постоянно ходил за Жоресом[115], как внезапно изменился, потом, когда во время Балканской войны[116] вернулся в Стамбул, что вокруг него вращаются источники нашей жизни и что ему не наскучило проживать их, словно личный опыт.

— Ихсан оказывает на меня огромное влияние. Он — мой главный учитель. Благодаря ему я так мало утомлен своим делом… Самая замечательная черта Ихсана — это то, что он знает, как все можно упростить ради человека.

По мере того как он говорил эти слова, у Нуран росло желание познакомиться с Ихсаном.

— Если так, то давай как-нибудь навестим его или пригласим в Эмиргян, — предложил Мюмтаз. — Я хочу, чтобы тебя знали. По правде, мы с этим немножко опоздали. Я говорю о нем как о моем старшем брате, а Ихсан ведь вполне может считаться мне отцом.

Нуран какое-то время размышляла, а затем решительно сказала:

— Не надо. Мне в моем возрасте не хочется быть представленной в качестве невесты. Как бы то ни было, я знаю, что в любом случае полюблю его и Маджиде.

Потом они вновь заговорили о том, что видели в тот день. Погуляли в районе Джеррах-паша. Нуран восхищалась медресе, дворы которых заросли травой, крыши обвалились, а внутри ночевали бездомные; выстроенной в форме камня на перстне мечетью Али-паши, сына врача-хирурга, в честь которого и был назван тот район; разрушенной типографией.

Эти районы Стамбула в те августовские дни изнемогали от грязи, пыли и жары. Повсюду бросалась в глаза разруха, состояние буквально всего удручало, это чувство усиливалось жарой, множеством больных и усталых лиц и общим физиологическим упадком. Город и те, кто жил в нем, были очень похожи друг на друга. Покосившиеся дома, втиснутые в четырех- или пятиметровый прямоугольник пространства с усталым видом, с потемневшими досками и разбитой черепицей, дополняли друг друга; если бы Мюмтаз с Нуран не знали города, в котором они родились, то вполне могли бы думать, что все, что их окружает, является декорацией к фильму.

Легковые автомобили, время от времени проезжавшие рядом с ними, которые словно бы пробирались по улице, расталкивая толпу пешеходов, как и дорогие машины богачей; маленький старый особняк, выкрашенный в белый и желтовато-серый цвета, рядом с домами, которые нищета точила изнутри вплоть до гераней, украшавших окна; словом, все выглядело как поразительный остаток роскоши — цветка жизни, ушедшего в прошлое богатства. Большинство домов были даже не покрашены. Из открытых окон без занавесок высовывались жалкие головы, совершенно не гармонировавшие с этими остатками прошлого.

Рядом с ними в случайном порядке возникли кирпичные дома, построенные, самое большее, двадцать лет назад, стены которых были вымазаны синей известкой, которые были обращены спиной ко всему кварталу и его жизни, совершенно не сочетаясь друг с другом; то они были слишком длинные либо коренастые, то какой-то совершенно невообразимой архитектуры, не соответствующей никаким жизненным стандартам.

В этой нищете, грязи и запущенности в окружении заполонивших улицы мужчин и женщин, выскочивших на улицу второпях, абы как одетых, больных, усталых, не находивших времени побриться или причесаться, внезапно, в самом неожиданном месте, словно красавица, которая взглядом и станом, силой своей личности побеждает жалкий вид своего платья и не дает возможности смотреть на что-либо, кроме лица, сверкала старинная полуразбитая каменная чешма с остатками позолоты, а чуть поодаль красовалась своим аккуратным и важным фасадом усыпальница-тюрбе с обрушившимся куполом; затем возникало какое-то медресе, белые и мраморные колонны которого давно упали на землю от топота десятков квартальных детей, а на крыше пустила корни смоковница или же кипари; потом появлялась мечеть, неизвестно каким образом до сих пор не упавшая, — она манила покоем, внушаемым широким внутренним двориком, в мир, далекий от земных благ.

Когда они добрались до проспекта Коджи Мустафа-паши, они сильно устали. Сначала сели в кофейне перед мечетью выпить чаю. Затем осмотрели мавзолей. Нуран очень понравилась железная решетчатая ограда вокруг засохшего платана, а также история этого платана и самого участка, записанная вокруг решетки почерком знаменитого каллиграфа Йесари[117].

Ей показалось, что Сюмбюль Синан[118] до сих пор сидит вон под тем платаном. Забота, проявленная для сохранения этого старого засохшего дерева, придавала этому мертвому саду исключительное значение, свойственное великим произведениям искусства.

Несмотря на это, усыпальница вовсе не была изящной, хотя внутри нее лежал мертвец, даже будучи недвижимым, оказывавший влияние на жизнь Стамбула на протяжении четырех веков. К стенам усыпальницы, к ее решеткам тянулись руки, перед ней возносились молитвы. Святой вылечивал больных, открывал врата спасения тому, у кого не было надежды, освещал путь тех, чей мир рухнул и кто преступил порог смерти, и учил терпению, самоотречению и смирению.

— Что это был за человек?

— Он был из тех, кто верил в свое духовное призвание; то были люди, которые познали определенный духовный порядок, воспитали свои слабые человеческие души. Поэтому они заставили чтить себя даже после смерти. Сюмбюль Синан лишь немногим отличается от других. Прежде всего, он был великим ученым. А кроме того, весельчаком и остроумным человеком.

Мюмтаз какое-то время помолчал, а после со смехом добавил:

— У каждого из святых есть множество слабых сторон. Ты знаешь, откуда у покоящегося здесь человека появилось прозвище Сюмбюль-Гиацинт? Весной он прикалывал себе на тюрбан гиацинты. Он близок к нам даже тем, что любил стамбульские времена года.

— А святой Меркез Эфенди?[119] Каким был он?

— Он был совершенно другим. Он не мог причинить зло даже самым вредным животным. Он, например, очень любил котов, но не заводил себе кота дома потому, что считал: «Кот принесет вред крысам нашего соседа». Ты веришь в то, что духовную жизнь вести легко?

Нуран размышляла: «Интересно, встречаются ли сейчас такие люди?»

— Судя по тому, что дороги, которые ведут к Аллаху, всегда открыты, а врата к спасительным мыслям и к самопознанию не закрываются, то должны встречаться.

Нуран с изумлением смотрела на своего возлюбленного так, будто открывала в нем что-то новое. Она ждала от молодого человека немного сомнения, даже пренебрежения, отрицания. Между тем Мюмтаз говорил совершенно иным языком.

Мюмтаз почувствовал потребность рассказать о себе самом.

— Не знаю, религиозный ли я человек или нет. Во всяком случае, сейчас я очень привязан к бренному миру. Но я не хочу становиться между Аллахом и его рабом и в то же время не сомневаюсь в величии человеческого духа и его способностях. Кроме того, все это основы национального менталитета. Смотри, сколько уже дней мы гуляем по Стамбулу, по Ускюдару; ты родилась в Сулеймание, я родился в маленьком квартале между Шехзаде и Аксараем. Мы знаем всех здешних людей, все условия, в которых они живут. Все они сироты погибшей цивилизации. Прежде чем готовить для этих людей формы новой жизни, не нужно отнимать у них старую жизнь, которая дает им силу переносить жизненные тяготы. Великие революции часто совершали именно это. В результате они не приводили ни к чему, кроме страданий, совершенно обездоливающих человека. В жизни есть множество пережитков прошлого, того, что осталось на полпути, что было не доделано… Это присутствует абсолютно везде, даже в самых богатых и процветающих обществах. Сюмбюль Синан и подобные ему помогают найти решение этих проблем… Посмотри на вот эту пожилую женщину…

Пожилая женщина направлялась к ним от угла улицы, до которого было в два раза дальше. Она опиралась на что-то среднее между обычной палкой и тростью. Она шагала к мавзолею робкими беспомощными шагами. Помолилась, ее беззубый рот что-то пробормотал; зацепившись двумя руками за решетку, она повисла на ней и какое-то время так стояла. Со своего места, перед мечетью, они могли видеть все, что она делает. Как же бедно она была одета. Вся ее одежда превратилась в лохмотья.

— Кто знает, что с ней сейчас происходит? В этот миг Сюмбюль Синан разговаривает с ее душой, сулит ей истинный покой. Даже если святой ничем ей не поможет, он скрасит для нее жизнь по ту сторону смерти. Вопреки всему, неужели ты думаешь, что мучений этого человека недостаточно, что недостаточно просьбы о защите от чувства безысходности, чтобы это место стало святым?

Пожилая женщина повернулась и подошла к мечети, и в ее сощуренных глазах, на ее жалком лице засияло нечто, похожее на надежду. У мечети она тоже немного постояла, молясь про себя.

Нуран качала головой, будто столкнувшись с неразрешимой загадкой:

— Хороший диспансер, несколько больниц, немного организации…

— Даже если ты все это сделаешь, остается смерть, которая приходит внезапно.

— Но человек смиряется с этим… Нас же воспитывают с детства с мыслью о смерти.

— Смерть — это для других! Но никак не для нас самих. Нам трудно принять смерть с легкостью, когда это касается наших близких, тех, кого мы любим. С нашей смертью все проблемы заканчиваются; а вот смерть кого-то из наших близких обычно выбивает почву из-под ног. Что тогда делать? Ты согласна забыть о поражении? Я не говорю о тебе, но есть глупцы, которые так думают и которые считают себя сильными, потому что так думают. Например, нацисты… А ведь человек с момента рождения обречен на поражение, он нуждается в милосердии и сострадании.

А потом, все эти твои диспансеры, больницы, о которых ты говоришь, — все это нелегко устроить. За всем этим стоит настоящая система, жизнь в благосостоянии, которая предполагает особые устои, связанные со скоростью работы, устои, которые может дать только соответствующая мораль. Вот то, что я называю перемена условий.

Всякий раз, когда они разговаривали, он вспоминал споры, которые они вели с Ихсаном до утра. В большинстве случаев тогда это были его идеи, Ихсана. Мюмтаз, еще будучи восемнадцатилетним студентом лицея, который готовился получить степень бакалавра, бросался в самый жар этой полемики. А сейчас, повторяя их Нуран во дворе маленькой мечети, он вспоминал вдохновленное лицо Ихсана, его яростные речи, его находки и озарения, медленные жесты его рук, шутки, внезапно вспыхивавшие посреди его пламенной речи, его тонкие насмешки, словно они были чем-то очень далеким. Маджиде, пока они разговаривали, сидя в уголке с вязанием в руках, с медовой улыбкой на губах, слушала их, смеясь их шуткам и пугаясь их запальчивости.

Вот уже неделя, как он не видел Ихсана. Интересно, что тот делает? Как у них дела?

Тем вечером они случайно повстречали их с Маджиде на мосту. Они шли рука об руку. В другой руке Ихсана был тяжелый чемодан. Мюмтаз представил Нуран. А потом спросил:

— Откуда это ты идешь, брат?

— Мы ездили на неделю в Суадийе. Немного отдохнули.

— Не верь, Мюмтаз, он целую неделю каждый день до вечера греб на веслах, плавал, а я жарилась перед ним на солнце.

У обоих лица были ярко-красными. Мюмтаз представил, что Маджиде пришлось вынести за эту неделю. Ихсан не мог жить без нее. У него была потребность видеть жену рядом каждую минуту своей жизни. Мюмтаз подумал о том, что иногда в аудитории лицея «Галатасарай», пока Ихсан, усадив студентов всем знакомым жестом, который неизвестно что означал — то ли приветствие, то ли благословение, — принимался открывать свой портфель, Мюмтаз сидел и представлял, что из-под кожаной крышки портфеля вдруг появится Маджиде. Вспоминая об этом, он посмотрел в лицо «жемчужной сестрице». Но Маджиде была занята. Все ее внимание было обращено на Нуран. Откровенно рассматривая молодую женщину с ног до головы, она разговаривала с ней. Когда Нуран заговорила с ней, у нее за спиной вдруг словно бы разжалась какая-то пружинка, ее лицо внезапно расцвело. Маджиде улыбнулась собеседнице. Человеческий голос производил на Маджиде странное, почти метафизическое воздействие. Так на нее не влияли ни лицо, ни возраст, ни внешний вид человека, ни его красота или уродство — даже при условии проигрыша в определенной пропорции, — ни его карьера.

Влиял на нее лишь голос, в котором она жила и в котором существовала самым полным образом. Когда она знакомилась с новым человеком, она сосредотачивала все свое внимание на его речи, слушала его голос, выносила суждения об этом голосе и, в зависимости от тональности его переливов, либо начинала любить его обладателя, либо оставалась безразличной, либо испытывала враждебность: «У этого человека голос заползает в душу как змея».

Этот ее определитель голосов не разделял голоса, подобно нам, на громкие, тихие, надтреснутые и мягкие. Для нас существует красивый голос и некрасивый голос. Маджиде разделяла голоса по другим признакам. Она даже отмечала про себя манеру слушать. Казалось, ее ухо словно отделялось от ее существа, как те специальные приборы, которые используются для поиска инородных объектов или для того, чтобы измерить силу органов нервной системы. Это чувство развилось в ней, как нюх у кошек или у диких зверей из пустыни и леса, непривычных к домашнему содержанию, и подобно тому, как эти животные обнаруживают свойства любой вещи, лишь понюхав ее, Маджиде, послушав человека, подобным же образом находила в нем те или иные душевные свойства и, исходя из этого, определяла его ценность. «Хороший человек, — говорила она. — Очень даже хороший человек… но, должно быть, у него какая-то беда, его голос почти кровоточит». Или она говорила так: «Он ужасный эгоист, влюблен в самого себя… Слушает только свой голос». Такие слова Маджиде подбирала для описания чего-то невозможного. Ведь каждый человек, который говорил перед ней, в своем голосе представал без прикрас, обнаруживая самые скрытые свои стороны или оставаясь с единственным своим главным свойством, по которому его можно было судить.

В жизнь Маджиде можно было войти через ее слух. Ихсан ей понравился из-за голоса, Мюмтаза она приняла этим же путем. Сейчас она раскрывала свою душу голосу Нуран, словно большая раковина. Этим разговорам предстояло по капле превратиться в душе Маджиде в большую жемчужину.

Маджиде слушала тех, кого любила, с закрытыми глазами. Кто знает, может, пока они разговаривали, она ощущала удовольствие, как от мытья в прохладной, целебной воде, богатой металлами неизвестной звезды, корнями и минералами. Когда она предавалась течению чьего-либо голоса, от ее тела что-то отделялось, словно бы какой-то предмет, брошенный в воду, плыло к неведомому, и когда человек узнавал Маджиде получше, он начинал это замечать. Во всем ее существе ощущалось плавное движение по тихим водам заполненной цветами лодки.

Можно было сказать, что этот прибор с испорченными нервами жил согласно какой-то особенной слуховой эстетике, превалировавшей у нее над любыми суждениями о ценности людей. Однажды Маджиде рассказала Мюмтазу об этом состоянии.

— Это со мной бывало и до болезни. Но гораздо реже. А сейчас усилилось. Когда я слушаю некоторых людей, все мое тело словно бы костенеет. Я будто облачаюсь в доспехи против них.

Ихсан говорил, что эта особенность его жены касается не только голоса, может быть, на нее воздействует личность человека во всей ее совокупности. Но Мюмтаз верил Маджиде как есть. Раз уж только она это испытывает, почему бы нам ей не верить? В этом заключалась едва ли не основная разница в методах познания Мюмтаза и Ихсана.

Ихсан рассказал им, чем они занимались целую неделю в Суадийе, кого видели. Мюмтаз спросил, почему они не приехали к ним в дом на Босфоре. Старший брат, наслаждаясь тем, как покраснело лицо Нуран, расплылся в улыбке:

— Чтобы не портить ваш медовый месяц.

И тут же пообещал, что приедут дня на три.

— Дети отправятся с бабушкой на дачу. Мы будем свободны. Ждите на предстоящих неделях… Он говорил так, будто Мюмтаз с Нуран были женаты, и это им обоим очень нравилось.

На пароходе Нуран сказала Мюмтазу:

— Маджиде очень красивая женщина. Но она так цепко рассматривает людей!

Мюмтаз рассказал про историю с голосом, а в конце наполовину в шутку, наполовину всерьез, желая сменить тему, добавил:

— У нас все семейство необычное.

У Нуран вопросы не кончались:

— Ты говорил, что Маджиде больна, однако мне показалось, что ничего особенного нет…

— Она была больна, но Ихсан ее вылечил.

— Каким образом?

— С помощью ребенка… Ихсан верит в жизнь, понимаешь? Он говорит, что жизнь полна чудес. С его точки зрения, тайна жизни заключается в ней самой. Когда Маджиде была больна, все вокруг обсуждали нацистский метод химической кастрации, словно это было нечто очень важное. Все спорили об этом. Ихсан из-за этого сердился. Он совершенно не верил в то, что ребенок, родившийся от больной матери, будет умственно нездоров, наоборот, он считал, что материнство и мысли об ответственности пойдут на пользу Маджиде. А потом, ему казалось преступлением по отношению к ней и к природе, что такая молодая женщина будет лишена права стать матерью. Некоторые его знакомые врачи в тот момент воспринимали Маджиде как обломок человеческой личности и говорили, что им с женой теперь нужно спать раздельно.

Наконец, Ихсан принял решение. Конечно же, это было очень опасно. Как бы сказать, если бы результат был противоположным, то разразилась бы ужасная катастрофа. Ихсан мог бы невольно погубить любимую женщину. Роды могли потрясти Маджиде. Но Ихсан доверился жизни. И Сабиха родилась почти без усилий. К тому же какая замечательная вышла девочка! У Маджиде стало проходить ее прежнее меланхолическое состояние, от душевной болезни остались небольшие следы. Иногда она о чем-то задумывалась, но больше не рассказывала сказки как раньше, держа на коленях призрачного ребенка.

— А ты бы мог так поступить?

— Я тебе разве не сказал, что у нас вся семья со странностями? Если бы со мной такое случилось, я бы так и сделал. Но когда Ихсан спросил меня, что я думаю обо всем этом, я долго спорил с ним.

Нуран размышляла, и в голову ей приходили совершенно другие сравнения:

— Как в каждом приключении… Тот, кто нападает, ожидает сопротивления. А потом аплодисментов. Но если он проиграет…

— Нет, совершенно нет! Если бы Ихсан проиграл, я бы его не осудил. Я очень много думал об этом вопросе, когда спорил с ним.

Поступок Ихсана был настоящим героизмом. Это было хорошим началом. Ихсан работал с проблемой и с ее коренной причиной. Если бы он проиграл, то все бы пострадали. Может быть, он и сам бы умер, или бы опустился. Но я бы его не осудил. Потому что в этой ситуации Ихсан не играл чужими жизнями. Он рисковал собственным счастьем. Я знаю, что он жить не может без Маджиде.

— Он так ее любит?

— Очень… Вся его жизнь проходит на виду у нее. Если ее нет, он не может работать. Он даже красивее говорит, когда она дома.

— Ребенок нормальный?

Нуран все время размышляла о своей жизни.

— Нормальный. Ей еще четыре года, судить еще рано, но заметила ли ты нежное выражение на лице ее матери? Вот это она и испытывает сейчас. Потом, у нее очень богатая фантазия. Может быть, Маджиде от чего-то сильно страдает. Но в любом случае, она жива, и жизнь прекрасна.

Жизнь была прекрасна, жизнь была очаровательна. Самые прекрасные молитвы не могли бы подарить такое. Нуран поняла это только после того, как узнала этого неопытного юношу, столь уверенного в себе только в разговорах об идеях. Жизнь была прекрасна; утра сменяли вечера. Были часы, которые они заполняли тысячами прекрасных вещей. Был сон, и было пробуждение; были сновидения, были мечты. Потеря себя в руках этого милого глупца и обретение заново, снова там же, ради него.

И даже то, что они видели сегодня, было прекрасно: одноногий человек, ковылявший впереди них; парень, у которого ожог или болезнь, полностью стерев лицо, оставила только единственный, полный страданий глаз. После того как они узрели такие мучительные и прекрасные вещи и сидели сейчас бок-о-бок на этом пароходе, в обстановке этого прекрасного вечера, даже грусть, оживавшая в ней при мысли о том, как ей покажутся его домашние, была прекрасна. Все запускало в них тот механизм, что зовется сознанием, и они с помощью него овладевали жизнью и предметами. Итак, их пароход отчалил от Ченгелькёя.

Они входили в глубокую ночь и в основную часть Босфора. Через некоторое время им предстояло оказаться в Ваникёе. Она вспомнила день, когда они сидели здесь на кнехте пристани и болтали. Жизнь была прекрасна, но лето подходило к концу. Это лето — жемчужина их жизни, первый ее сезон. Как бы хорошо было, если бы она, как Мюмтаз, как Ихсан, могла доверять жизни. Но жизни она больше не доверяла. Она была слаба перед жизнью. И из-за этой слабости она могла однажды потерять Мюмтаза, Мюмтаза, который был ей так нужен и который так в ней нуждался. Потому что она хорошо себя знала. Она не могла полностью посвятить себя какой-либо идее, какому-либо чувству. Чуть хмурое лицо ее матери, насупленный вид Фатьмы заставляли ее забыть обо всем, как только она входила в дом. Ее жизнь состояла из множества разных частей.

Она жила в разных домах. Она жила в доме любви и в доме долга. Когда она переходила из одного в другой, то менялась и сама.

Она знала, что все это не укрывается от глаз Мюмтаза. Однажды он сказал: «Наши тела — самое простое, что мы можем дать друг другу; главная задача — суметь подарить друг другу наши жизни. Суметь целиком предать себя одной любви — это все равно что войти вдвоем в одно зеркало, а выйти оттуда с одной на двоих душой!» Только подробнейшее наблюдение за той, что была перед ним, могло вызвать к жизни такие слова. Мюмтаз вздрогнул так, будто бы молчание Нуран на него давило.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. У меня в голове все перемешалось из-за тебя. Сюмбюль Синан, Меркез-эфенди, Маджиде — у каждого свое право на жизнь. Я устала. Теперь я хочу побыть сама собой.

XII

Ловля луфаря подарила им повод насладиться Босфором еще раз, уже ближе к концу сентября. Луфарь, возможно, самое заманчивое развлечение на Босфоре.

Этому развлечению, которое предполагает хорошее освещение, можно предаваться на пространстве от Кабаташа до Телли-табья и от Бейлербейи до Каваклара по обоим берегам пролива, а любители его собираются у притоков, в результате чего на Босфоре, особенно в безлунные ночи, появляются островки огней. Пока остальные виды рыбалки только готовятся открыться, ловля этой рыбы, хоть она и требует дальних поездок, всегда становится увлекательной игрой, в которую играют практически все, кто окружает вас, где бы вы ни были.

Нуран с детских лет обожала эти ночные рыбалки, которые помогали почувствовать, будто ты живешь в каком-то высшем мире: из-за вод, сияющих словно алмазы, завернутые в черный и лиловый бархат; из-за той прозрачной тьмы, которая начиналась там, где заканчивалась вода, а тьма исчезала и где располагался со своим скарбом очередной рыбак; из-за движения волн от проплывшего мимо корабля, из-за небольшого ветра, обдувавшего лицо, из-за отблесков тысяч теней, наполненных огнями. Она любила эти рыбалки за движение, в которое волны, кажется готовые захватить вас и унести, приводили все окружающее их пространство; короче говоря, она любила эти ночные рыбалки за объемные вариации коротких напевов и музыкальных фраз, сложенных исключительно из отблесков, сияния и колебаний света в воде, отчего казалось, что вы стоите во дворце с красочными, блестящими и сверкающими полами.

До замужества и даже в годы раннего детства она часто отправлялась на ночную рыбалку с отцом, который в доме своим единомышленником и другом признавал только Тевфик-бея да свою дочь. Когда она рассказала об этих ночах Мюмтазу, наш герой не упустил возможности, чтобы сделать историю, в которой для него все складывалось так удачно, еще счастливее. А Тевфик-бей был давно готов. Ему уже надоел Кандилли, сестра и даже Фатьма. «Сентябрь я проведу в Канлыдже…» — ворчал он. Так что Нуран чувствовала себя спокойнее от того, что с ними будет их дядя.

Тевфик-бей, едва приехал из особняка в Кандилли в Канлыджу, под предлогом трудности походов по резкому спуску Кандилли после полуночи, а на самом деле лишь для того, чтобы предоставить это неутомительное занятие Нуран, сразу же превратился в Тевфик-бея двадцатилетней давности. Он настолько изменился, что смотрел на окна старых прибрежных вилл, мимо которых они проходили, с таким видом, словно бы говорил: «Интересно, мои старые любимые друзья так же помолодели, как и я?» Ведь двадцать лет назад Тевфик-бей подолгу не выходил из моды, совсем как уютные босфорские местечки Бебеккойю и Гёксу. Когда под вечер или среди ночи из лодки доносился его голос, то окна старых прибрежных ялы безмолвно отворялись, разноцветные пугливые тени высовывались в пустоту над водой, из глубины комнат раздавались леденящие душу вздохи, полные любовной тоски, а в воду из дрожащих пальцев, поправленных причесок и платьев падали цветы. Говорили, что каждая доносившаяся из окон песня была своего рода зашифрованным любовным посланием, ясным паролем между Тевфик-беем и этими женщинами, открывавшими окна и поправлявшими свои прически как раз в тот час, когда мимо должна была проплыть лодка, и женщины при этом становились настолько нерадивы, что роняли цветок, который держали в руках или который был прикреплен к одежде, прямо в эту лодку или рядом с ней, или теряли сознание от музыки, а на следующий день одна из них непременно либо шла к портнихе, либо вдруг чувствовала необходимость увидеть старинную подругу, кормилицу или бывшую служанку, либо же какая-то из садовых калиток ялы в одну из последующих ночей оставалась открытой рукой верной служанки или компаньонки, ожидавшей у ограды.

Мюмтаз обожал старого гуляку, который в годы, когда сам он, Мюмтаз, родился, пять раз в день объявлял о своей любви ко всем женщинам квартала так, словно это объявление было неотъемлемой частью спасительного для всего квартала приглашения к молитве с минарета квартальной мечети. Тевфик-бей был эпикурейцем, но при этом истинным эфенди, так что, вытирая свои побелевшие усы тыльной стороной руки, почти не пытался скрывать сдержанную радость в глазах.

Любовь пожилого человека к ночной рыбалке на Босфоре помогла Мюмтазу с Нуран понять место любви в человеческой жизни. Тевфик-бей с первых дней взял Мюмтаза под свою опеку и таким образом смягчил враждебную атмосферу в доме, которую создавала ревность Фатьмы, нашедшей самый подходящий момент для демонстрации своих сдержанных чувств к Яшару.

В особняке в Кандилли Мюмтаза по-дружески встретила и мать Нуран, но Тевфик-бей прекрасно понимал, какова доля истинного дружеского чувства в этом приеме. Даже тогда, когда пожилая женщина не желала ничьих визитов, ей было трудно устоять перед радостью брата и приходилось подчиниться ему.

Мюмтаза удивляло то, что этот престарелый кутила сразу принял их любовь всерьез. Судя по прежней разгульной жизни Тевфик-бея, едва ли ему могла понравиться такая страсть. Поэтому вначале Мюмтаз решил, что под маской доброго расположения Тевфик-бей либо насмехается над ним, над его неопытностью, либо принимает его всерьез только из уважения к чувствам племянницы, которую он очень любил. Впоследствии, по мере того, как Тевфик-бей постепенно входил в его жизнь, Мюмтаз понял, что под маской разгульной, расточительной, а иногда жестокой личности скрывается странно-грустный человек. Однажды дядя Нуран между прочим сказал Мюмтазу, что большинство всем известных гуляк, которым завидуют, жалея, что сами упустили возможность развлечься, пока были заняты различными жизненными расчетами, переживают крах иллюзий из-за того, что они не имели возможности любить по-настоящему одну-единственную женщину или упустили такую возможность; и они пытаются восполнить удовольствие, настичь идеал, который они искали, многочисленными безвкусными повторами одного и того же опыта; короче говоря, есть люди, которые живут с единственной любовью, подобно Мюмтазу, и им следует завидовать.

Тевфик-бей считал, что полюбить другого человека невозможно, пока не познакомятся тела. Вина авторов всех романов заключается в том, что они всегда завершают свои истории именно в том месте, где история должна начинаться. Ведь настоящая любовь — именно та, которая опирается на физический опыт и с ним продолжается. Поэтому те, кто познал первый серьезный физический опыт по предательской случайности, будут продолжать свои грустные поиски до конца своих дней, если случайно не встретятся со своей половинкой.

Мюмтаз был доволен, что в рассуждениях Тевфик-бея нашел реализацию другой разновидности своих мыслей по поводу любви. Хотя дядя Нуран в отличие от Мюмтаза не искал во всем процессе никаких метафизических оттенков, а видел лишь голую реальность.

Все это напоминало некую ситуацию повторного рождения человека в теле черепахи, но при этом бывшая человеческая душа со всеми ее привычками и жизненными потребностями продолжала жить в теле животного, и это существо помнило бы о ней и скрывало бы ее. Подобно тому как существуют некоторые люди, которые умеют соединить с истинным идеалом в общественной и политической жизни пошлый личный реализм, вращающийся вокруг всего дешевого и порочного, есть такие и в любви, которые стучатся в каждую дверь и которые связывают истинный идеал с бесконечностью его поиска.

Тевфик-бей, должно быть, был одним из таких людей. Но даже если и так, пожилой человек был привязан к красоте, бесконечности, чистоте и добру.

В общем, он сам это признавал до некоторой степени: «Не повторяйте моих ошибок. Я — человек, который застрял на перепутье».

И в тоске, омрачавшей его лицо во время произнесения этих слов, чувствовался печальный опыт его жизни. Из каждой новой чешмы черпал он воду лишь по разу, мечтая, что только здесь он получит прохладу, однако, едва его губы касались прохладной воды, он бежал к другой чешме, веря, что «эта не годится, следующая будет лучше». Так он, словно душа, обреченная скитаться и осужденная искать собственное тело в чистилище, где дуют леденящие ветры, переходил из тела в тело, не останавливаясь ни на одном из них больше чем на мгновение, а сейчас, растратив все полученное, грелся у костра любви Мюмтаза и Нуран. Уже десять лет Тевфик-бей толком не выходил в море, не пел громкоголосно песни, не показывался в веселых компаниях, не рассылал повсюду записок с мальчишками из окрестных ялы, как раньше. Все считали, что он тоскует по умершей жене, удивляясь подобной верности, неслыханной для такого человека, как он, который всегда был помешан на удовольствиях; одни объясняли это отчасти тем, что он «очевидно страдает от угрызений совести», другие же, испытывая справедливое сомнение под впечатлением его отшельнической жизни, которую он вел уже десять лет, готовились полностью забыть о его прошлом, которым он втайне хвалился и о котором с большим удовольствием вспоминал, и думали: «Кто знает, может быть, грехи бедного человека прощены, на него напрасно клеветали. Разве человек, который так привязан к умершей жене, стал бы совершать все те бесстыдства, о которых рассказывают?» Первым казалось, что Тевфик-бей был чудовищем, никогда не берегшим жену при жизни. Вторым казалось, что он не что иное, как жертва сплетен. На самом деле Тевфик-бей ни одного дня не любил свою самоотверженную и терпеливую жену, которая, чтобы заставить его тысячекратно отплатить ей за все содеянное ею добро, много лет ревновала, проявляла к нему мнительность и высокомерие и преподнесла ему все душевные проблемы Яшара лишь за то, что он его сын. Он пожалел о ее смерти так, как о смерти простого знакомого, несмотря на совместную жизнь, продолжавшуюся многие годы. Блага, которые она ныне приносила его душе, придавали ему душевное спокойствие от сознания, что она очень далеко от него — там, откуда не возвращаются. Если бы она в действительности согласилась жить вдали от него, как много раз обещала при жизни, то он, пусть и не пошел бы на жертвы, чтобы она могла жить спокойно и счастливо, но таким образом хотя бы сохранил самоотверженность по отношению к ее памяти. Ведь покуда жена Тевфик-бея была жива, он был готов на любые расходы ради такой раздельной жизни. И сейчас, хотя он и был на пороге жизненного финала, он воспринимал это освобождение как милость и пытался заплатить за него столько, сколько возможно. Однако там, куда отправилась бедная женщина, никакой потребности в расходах не было. Те хатимы и мавлиды[120], которые каждый год старательно заказывал читать Тевфик-бей, совершенно никак не могли сравниться со средствами, которые она каждый год выделяла для чтения этих молитв.

Главная причина того, что Тевфик-бей уже десять лет не показывался на люди и удалился от мира развлечений, который так любил, заключалась совершенно в ином. Он не желал видеть, как в том мире, где он жил победителем, ему предстояло постепенно, по старости, занимать вторые, потом и третьи места, а затем уступать соперникам еще больше. Этот человек, постоянно живший в состоянии душевного равновесия, несмотря на беспорядочность своей внешней жизни, заметив, что теряет былую силу, установил для себя своего рода возрастное ограничение и, можно сказать, отправил сам себя на пенсию по своему собственному желанию, по своему собственному решению. Он зажил у себя в доме в Кандилли, предаваясь дедовским воспоминаниям подобно римскому консулу, который некогда выигрывал большие битвы, а уйдя со службы, поселился в далекой деревне, занявшись садом и огородом. Сейчас, в новой атмосфере, созданной Мюмтазом и Нуран, он, будто став другим человеком, вновь отправлялся ловить луфаря, спускался на берег пролива и соглашался издали смотреть на то, что раньше так любил.

В тот день, когда Мюмтаз это понял, он заметил, что блеск в глазах Тевфик-бея, который то и дело гладил свои белоснежные усы тыльной стороной руки, выражает мудрость всей жизни. Это было знаком покоя, отречением от себя и согласием исчезнуть, поняв, что все дела в жизни выполнены. Когда он тыльной стороной руки оправлял свои усы, он словно бы говорил: «Я прожил жизнь, и сейчас я далек от всего». Так как этот Дон Жуан не исчез в урагане страстей и вспышках молний, внезапно окончив жизнь как герой трагедии, что подобало его прошлому, он хоронил самого себя — возможно, как раз этим коротким и бессмысленным жестом.

Поскольку супруги в Канлыдже, «родственники Нуран со стороны отца и со стороны жены Тевфик-бея», никак не могли понять всего этого, то они все еще смотрели на Тевфик-бея как на безутешного и скорбящего вдовца и проявляли всевозможное усердие, чтобы не беспокоить его и не напоминать ему о его страданиях. И именно поэтому они даже думали не селить его в комнате, где он когда-то жил, когда женился. Жить в комнате, с которой было связано столько приятных воспоминаний, для него явно было бы мукой. Тевфик-бею даже пришлось прикрикнуть на них своим зычным голосом: «Бросьте эти глупости, я знаю эту комнату, это самая удобная комната в доме», и они растерялись.

На самом деле, помимо оперы света во время ловли луфаря, в прибрежном ялы продолжилась иная, скрытая комедия. Нуран с Мюмтазом смеялись над этой комедией, а Тевфик-бей гневался, иногда серьезно, но в большинстве случаев наигранно, и жизнь продолжалась.

Так как пожилой человек с легкостью заставлял всех, кроме своей сестры, соглашаться со своими желаниями, то все привычки в доме довольно быстро изменились.

Прежде на этой прибрежной вилле текла жизнь, состоявшая из покоя, тактичных движений, таких, чтобы никого не побеспокоить. У Шюкрю-бея с Мукбиле-ханым не было никакой другой страсти в жизни, кроме выращивания цветов. Большая часть их времени проходила в цветочном саду и в оранжерее за домом.

Оставшееся время они заполняли тем, что, сидя за столом, перебирали семена, писали письма известным цветочным фирмам в Голландии, Италии, Англии и даже в Америке, отвечали на их послания и учили способам выращивания цветов тех соседей, кто перенял их привычки. Так как остальные три семьи квартиросъемщиков, живших с ними в другой части дома, за восемь-девять лет, прожитых вместе, приобрели те же самые привычки, то цветочный сад стал принадлежать почти всем.

Уже в начале лета с частыми появлениями Мюмтаза и Нуран привычки обитателей виллы изменились. Теперь никто не извинялся друг перед другом за невольно устроенный вечером шум и за то, что раскрыл ставни на окне своей комнаты раньше, чем в других комнатах; теперь, вместо долгой фразы с извинениями: «Простите, я, наверное, только что вас побеспокоил!» — слышались лишь общие вопросы о том, как идут дела. С появлением Тевфик-бея совершенно все стало вверх дном. По вечерам пожилой человек накрывал на веранде у воды стол с ракы. Окрестные рыбаки перестали проплывать мимо дома, не поговорив со стариком, а радио в доме стали включать, не спрашивая разрешения. Так что обитатели прибрежной виллы и их квартиросъемщики странным образом начали вести совершенно новую жизнь.

Иногда они ужинали в Канлыдже, иногда в трактире в Истинийе, а иногда брали что-то по мелочи с собой в лодку. Временами, по настоянию Тевфик-бея, они даже пили в лодке спиртное, как бывало на старинных вечеринках в честь полнолуния.

Когда Нуран уставала от рыбалки, она принималась напевать вместе с дядей песенку, которую он бормотал себе под нос, или какую-нибудь известную песню, и, увидев, что племянница ему подпевает, Тевфик-бей начинал петь громче, а ловля луфаря превращалась в музыкальное развлечение.

Все лодочники были друзьями старика. Они были пожилыми и помнили Нуран с детства. А молодая женщина и так со всеми дружила. Те, кто узнал от Мехмета, что они скоро поженятся, даже начали подыскивать для них в округе свободное ялы. Мюмтаз радовался этим планам, надеясь, что, возможно, они ускорят дело женитьбы, собирал адреса, чтобы поехать посмотреть какие-то виллы, когда осенью съедут арендаторы, и, чтобы мечты Нуран о меблированном домике с садом в Эмиргяне не были напрасными, говорил себе: «Хватит, пора остановиться. Я больше не могу сидеть целыми днями и думать обо всем этом».

— Нуран-ханым не станет отказываться от моря… Ведь ее отец очень любил море…

Шестидесятилетний лодочник, произнесший это, предлагал: «Вы хоть одну виллу выберите и поживите в ней… Увидите, как я буду вас кормить». Будь оно в его силах, этот человек весь Босфор преподнес бы к свадьбе племянницы Тевфик-бея.

Нуран и Мюмтаз обожали внимание со стороны этого простого человека. Иногда по вечерам он приходил к ним в лодку и принимался рассказывать истории о прежнем мире. В его рассказах чувствовался опыт прожитых лет.

Он многое получил, много повидал, много повеселился; много страдал в жизни. Но так как единственным, что он хорошо знал и любил, было море, то он считал себя несчастным всегда, когда находился вдали от него. Лодочник говорил: «Если я умру в здравом уме и ясной памяти, то пусть моей могилой станет море». И правда: стоило ему узнать от врачей, что после болезни, которую он перенес зимой, он не сможет больше выходить в море, однажды утром он втайне от всех спустился к берегу, сел в лодку и, привязав к ногам камень, бросился в воду. Мюмтаз, услышав об этой смерти, расстроился так, будто потерял близкого человека; но он также был рад, что старик не умер от чего-то простого и заурядного, не такого возвышенного, как его привязанность. В этой странной любви к морю Мюмтаз видел нечто схожее с его собственным характером и судьбой. Старик часто говорил: «Я привык к бедности, но к старости не привык». Его ровное, спокойное отношение к жизни сохранилось с тех пор, когда на четверть серебряного меджидийе[121] можно было что-нибудь купить, а чаевые иногда бывали в целую меджидийе или даже в одну золотую лиру. Когда он рассказывал о радостях жизни в прибрежной вилле у Румелийской крепости, о вечеринках в лунную ночь на берегу Золотого Рога, о модных обществах Бебека, то Мюмтазу с Нуран казалось, что они тоже как будто живут в тех самых днях.

Было очевидно, что он воспринимает красоту Нуран как отблеск, как память ушедших эпох. «Я многое повидал. Но никогда не видел такой красивой женщины, как госпожа невеста», — говорил он. Это восхищение, бравшее начало из его собственных эпох, радовало Мюмтаза, как ребенка. Старик считал, что в этот момент времени нынешний мир соединяется с его миром, в котором было принято, восхищаясь возлюбленной, оставаться в отдалении и страдать.

Главное же чудо заключалось в самой Нуран. Мюмтаз наслаждался ее молчаливым серьезным ожиданием с удочкой в руках, которое у большинства детей бывает наигранным.

Мюмтаза всегда поражало то, с каким вниманием она замечает все происходящее во время немого угрюмого ожидания, в котором связь с миром ощущалась только посредством удочки. Ее осторожные движения, освещенное фонарем лодки лицо, приближающееся и отдаляющееся от него словно из глубин трепещущих вод, из каких-то неизведанных миров, очаровывали его, позволяли забыть обо всем и разрешить многие сложности без единого усилия разума. Именно тогда молодой человек забывал о гнетущей атмосфере, созданной маленькой капризной девчонкой, и оставался лицом к лицу с проблемами своего собственного мира.

Когда поплавок начинал шевелиться, лицо Нуран становилось серьезным от напряженного внимания, а когда появлялась рыба, на нем отражалась растерянность от попытки решить, нравится ли ей рыба или нет… Ко всему, что Нуран любила, у нее была какая-то по-детски непосредственная тяга. Именно эта тяга, радость и нетерпение больше всего нравились Мюмтазу.

Мюмтаз, конечно, сознавал, что все эти богатства чувств связаны с его вниманием к ней. Но даже если и так, в Нуран все равно было нечто, бесконечно волновавшее его.

Иногда это восхищение доходило до такой степени, что Мюмтаз начинал считать свое счастье чрезмерным для такого простака, как он, и принимался безумно бояться возможных перемен. В такие мгновения фантазия Мюмтаза рисовала ему убедительные сцены, в которых некий морской божок, появившись из моря на повозке, запряженной большими морскими драконами, брызгая вокруг пеной, берет Нуран за руку и увозит ее в один из подводных дворцов, о которых мы читали в последний раз еще в детстве, в сказках Андерсена, а в этом дворце собраны тени, мягкие, как водоросли, и разноцветные, словно бархат из театров всего мира, сияющие чешуйками, как спина рыбы, мерцающие среди подводного сияния и тающие, будто леденцы на огне.

Без сомнения, то были игры воображения. Но какое-то странное состояние молодой женщины в те темные вечера привлекало его внимание и придавало отчетливость его фантазиям. Иногда Нуран, сидя перед ним, выглядела так, будто она уже ушла из его жизни. Это состояние пробуждало в молодом человеке ощущение, что он смотрит на нее из-за завесы смерти или из дали полного забвения, сквозь призму собственных душевных переживаний.

В своих подозрениях и страхах Мюмтаз был отчасти прав. Ведь он и в самом деле жил в сказке.

Молодая женщина обрела с его дружбой некое особенное состояние, в котором раскрывались все ее способности. Поэтому каждое ее увлечение, каждый ее поступок, каждая ее мысль, каждая маленькая обида, кокетство, капризы и даже небольшие неловкости становились прекрасной, как искусство, игрой, которая дарила всему окружающему тайну и красоту, а также меняла устройство жизни с помощью счастливых открытий. Так что в восхищенных глазах Мюмтаза Нуран, можно сказать, ежесекундно создавала себя и все, что ее окружало, заново. Это был ответ любящему от того, кто чувствует всем своим существом, что любим. Все, кто находился вне магического круга, совершенно не могли слышать этот скрытый разговор. Разве только Нуран могла ощутить в какое-нибудь другое время опыт этих мгновений, которые оба переживали отдельно друг от друга, и, вспоминая их, снова пережить их незаметно для себя.

Таким образом, молодая женщина своей живой красотой и творческим разумом ткала ткань их дней, намного отличавшуюся от той, что была у окружающих.

Завезя в Канлыджу Тевфик-бея, если на обратном пути он ехал с ними, они любили проплыть рядом с прибрежными виллами-ялы, погруженными во тьму, похожую на лавровый лес, впитавший лаковый блеск солнечного света только несколькими своими деревьями, в темневшие зеленым атласом воды пролива. Это означало пройти сквозь тень, тайну, покой. Поездка по пятнам света на воде, выплескивавшимся из окон домов, хозяева которых еще не уснули, из открытых балконных или кухонных дверей, напоминала путешествие в потусторонний мир и внезапно нарушалась лунным светом, попавшим на волны расширившегося пролива; иногда в той поразительной тиши, какая стоит на Босфоре лишь после полуночи, на гребне невысокой волны их настигал какой-то прожектор и настойчиво прилипал к их лодке, словно бы хотел унести их в неведомые выси и словно бы готовил лестницу для восхождения на небо, история которого будет отлична от того, которое мы прежде знали.

Нуран терялась в этой сетке из света, проникавшей сквозь тысячи не видимых им предметов, хотя самой сетки видно не было, и прижималась к Мюмтазу:

— Если мне когда-нибудь приснится страшный сон, а мы будем спать в одной постели, то я точно так же прижмусь к тебе.

Иногда все, что их окружало, наполнялось спокойным блеском, словно они находились под огромным небесным куполом. Темная вода разбегалась большими бриллиантовыми хвостами, тянущимися от звезд, а прибрежные тени плыли рядом с ними, будто пытаясь поймать лодку.

Это напоминавшее грезу состояние, в котором бухты, холмы, рощи, днем столь ясно видные в ярких лучах солнца, что каждая их линия, каждый их изгиб казался отточенным, словно бы расплывались, было для Мюмтаза не просто сиюминутным удовольствием; возможно, в то мгновение он познавал тайну, близкую к волшебству искусства. Он часто говорил Нуран:

— Все это и есть слияние наших душ, — и говоря это, часто замечал, как в разных системах координат он смешивает в собственной душе три красоты: красоту искусства, красоту любимой им природы и красоту любимой женщины, притягательность которой не иссякала, и что он переживает мир, близкий к волшебной мечте, как единственную реальность.

Поэтому иногда он спрашивал себя: «Мы любим друг друга или Босфор?» Иногда он объяснял их безрассудство и счастье воодушевлением от старинной музыки и говорил себе: «Старые чародеи играют на нас, как на музыкальных инструментах…» — и старался думать о Нуран безотносительно музыки, находя ее в ее собственной красоте. Но так как смесь этих чувств была не такой поверхностной, как он полагал, а Нуран, появившись внезапно в его жизни, воцарилась надо всем, что давно существовало в нем, что составляло большую часть его души и что подготовило его к встрече с ней, то теперь ему казалось невозможным воспринимать Стамбул, Босфор, старинную музыку Османов и любимую женщину по отдельности. Ведь Босфор своей историей дарил им готовое жизненное пространство, как бы очерчивая их жизнь, по крайней мере, в некоторые мгновения и редкие дни, случавшиеся на его берегах в определенные времена года, чарующие меняющейся красотой, хранившей так много оживающих воспоминаний. А старинная музыка — старинная музыка, ограниченная столь суровыми правилами, своим пьянящим весельем побуждала, внушала мысль о том, что человеческая жизнь должна быть раз и навсегда подчинена единственной идее, должна стать пленницей единственной страсти и верной ее последовательницей; чтобы, сгорев в огне этой страсти и став пеплом, человек воскрес — лишь для того, чтобы сгореть и стать пеплом снова; музыка наполняла удовольствием бесконечный поиск и обретение друг друга среди старых и почти забытых красот этого жизненного пространства, созданного именно для этой встречи и богатого настолько, что в нем можно было встретить любой поворот судьбы; музыка показывала путь к этой встрече и готовила их души к тому, чтобы ее пережить.

Однако старинная музыка не уничтожает личность и не заставляет расходовать себя на слепое восхищение. Все наши смиренные музыканты с душами угодников и праведников хотели поделиться своим творчеством с нами и продолжали жить обычной человеческой жизнью, каких бы вершин ни достигали.

Так что эти два элемента, крепко связанные с личностью Нуран, делали ее для Мюмтаза живой загадкой, полной жизни среди влачивших бренное существование прекрасных, но старых предметов, а время оказывалось чудесным образом повержено, когда он находил в ее душе и в ее красоте воплотившиеся законы искусства и духовной жизни. Быть рядом с ней, обнимать ее, любить ее — все это стало силой, во много раз превосходящей существование самой молодой женщины.

И во время их ежевечерних прогулок до ее дома Мюмтаза сводило с ума то, что молодая женщина казалась недоступным сказочным, даже священным существом — таким, каким она была в его фантазиях.

Мюмтаз считал, что с любовью Нуран ему досталась целая культурная традиция; что в постоянных узорчатых переливах «Нева-кяра», в тягостных мелодиях-бесте и радениях, созданных Хафизом Постом в ладе «Раст», в мощных ураганах Деде, шум которых никогда не стихал в жизни Нуран, проявлялись разные ее лица — словно разные представления о Боге; и когда он так рассуждал, ему начинало казаться, будто он становится ближе к истинным творцам своей земли и своей цивилизации, а бренное существование Нуран на самом деле являет собой чудо нового рождения. Ведь свойственный нам вид любви, передавшийся нам от предков и явленный, по крайней мере, в наших народных песнях-тюркю, впитанных нами с молоком матери, будучи фантазией о кровавой страсти, требовал, чтобы в возлюбленном сосредоточилась вся Вселенная. Этот вид любви объединял истории смельчаков из народных песен, святых старцев Стамбула, Коньи, Бурсы, Кыршехира, сказания о преданных друг другу братьях; из народных «плачей» далекого Бингёля и Урфы, где случались кровавые поединки, в которых непременно появлялся нож; из тюркю Трабзона и Румелии; — из всех тех сочных мелодий, полных тоски и желания, потребности излить свою душу, которые живут в нас, турках, с полузабытых мгновений детства, когда мы внимательно прислушиваемся ко всему, что происходит вокруг.

Поэтому Мюмтаз не расстраивался от того, что он обречен на единственную любовь в эту кровавую эпоху вселенной, что пребывает в заключении в красоте тела, как говорят французы, «маленькой женщины», и лишь наблюдал за тем, как его собственный внутренний мир созидается по камушку на фундаменте этой любви.

Они непременно высаживались на одну из пустующих пристаней, или у фабрики в Ваникёе, или на другом конце Кандилли. Последним удовольствием в оставшейся части пути для Мюмтаза было разделять с ней усталость.

А затем перед ними, словно лик неотвратимой судьбы, представали стены дома Нуран, на пороге которого они расставались.

За те сутки, что они проводили вместе, молодая женщина дарила так много живого и прекрасного, что Мюмтаз совершенно не мог вынести свой одинокий путь назад.

Во время этого пути одиночество становилось мрачнее, поздний час и тишина терзали утомленные наслаждением нервы, но Нуран никогда не догадывалась, что происходило тогда на душе у Мюмтаза.

Каждый раз, когда Мюмтаз отводил Нуран домой, ему становилось страшно, что он видит ее в последний раз. Он считал, что человеческая душа меньше всего способна переносить счастье — может быть, потому, что иного не дано, и мы вынуждены жить, не давая себе отсрочки. Мы проходим через страдания. Мы пытаемся ускользнуть от них, словно выбраться из болота, словно пробираемся по заросшей каменистой дороге. Однако счастье для нас — тяжкая ноша, которую в один прекрасный день, даже не заметив, мы оставляем на обочине.

Посмотрите на тюрьмы, пролистайте судебные отчеты, подшивки газет, в которых тоненькими строчками записаны события дня, и вы повсюду увидите несчастных, которые в один прекрасный день отложили свое счастье в сторону, потому что им надоело нести его как тяжкий груз.

Мюмтаз понимал это и также сознавал, что они с Нуран счастливы, а потому боялся, что в один прекрасный день это счастье исчезнет. Он сильно расстраивался, что их свадьба откладывается и что, несмотря на сильное желание молодой женщины жить вместе, они никак не могут пожениться. Если бы у них был свой дом, то это бы означало, что у них были бы свои обязанности, свои радости, свои страдания. А сейчас Нуран жила на две жизни. Это означало, что она пребывала в очень опасном равновесии. Это равновесие в любой момент из-за любой мелочи могло обернуться против него.

Он считал, что прошедшее лето было для молодой женщины чем-то исключительным. А в том, что касалось будущего, он чувствовал, что она надеется на то, что все образуется со временем. Однажды она ему сказала: «Это лето — наше, Мюмтаз, мы можем совершать самые безумные поступки». Из-за страха потерять Нуран эта фраза запечатлелась в памяти Мюмтаза с тысячей разных оттенков.

Вместе с тем тягостные мысли не владели им долго, и так как каждая приходила вместе с мыслью абсолютно противоположной, то Мюмтазу удавалось быстро избавляться от них. Когда Нуран основательно вошла в жизнь Мюмтаза, она начала часто представать в его фантазии в разных обликах. Точнее говоря, вместе с той Нуран, которая пугала, и с той, которая вызывала восхищение, показывалась еще и третья Нуран, которая разделила свою жизнь пополам лишь ради того, чтобы самоотверженно посвятить себя любимому, не упрекая его и не жалуясь ни на что. Та Нуран была связана с его нежностью, которая поднималась в нем как бесконечная волна, более высокое и более глубокое, чем желание, любовь, восхищение, чувство, далекое от любых забот, свойственных его натуре. Мюмтаз хотел видеть ее счастливой всегда, в гармоничном, цельном состоянии духа, даже если она будет далека от него.

Появление этого чувства стало для Мюмтаза истинным благом и в своем роде обозначило его зрелость. Теперь он перестал смотреть на счастье, в котором жил, как на нечто, принадлежавшее только ему, его душа теперь открывалась человеческому счастью по-иному.

Ближе к середине октября их счастье начало омрачаться. Оба они почувствовали, что оно застыло в них и начинает напоминать в своем застое бездвижную мумию. Они говорили как-то раз об этом в кофейне в Канлыдже. Был один из их самых прекрасных дней. Они встретились с Нуран утром у ялы и ближе к полудню перебрались в Эмиргян. Под вечер пришли на пристань. В кофейне на пристани Эмиргяна и на площади перед ней было прохладно и безлюдно.

Они уезжали из Эмиргяна на закате. Противоположный берег ласкали последние лучи солнца. Меркнущий свет напоминал старинную тюркю, полную тоски, уходящего жара, навевавшую такую грусть, которая, раз вцепившись в горло, не отпускает. Движение к этому свету по морю, которое от края до края стало сплошным сиянием, напоминало не столько их ежедневные прогулки, сколько стремительный бег к счастливой судьбе, к земле обетованной.

Ни Мюмтаз, ни Нуран тем вечером почти не вспоминали, что они уже не раз видели яркую синеву то и дело вздымавшихся волн. Последняя волна пронзительной лазури, соединявшая темную позолоту с пылью из драгоценных камней, словно краски на картине Фра Анджелико[122], в лучах света как на картине о спасительном потопе во отпущение грехов за душу этого художника и подобных ему святых, выбросила их на пристань Канлыджи. Удар был таким сильным, что носом лодка чуть было не выскочила на пристань.

За всю жизнь Мюмтаз никогда не видел, чтобы окружающий мир так полнился счастьем. Это счастье не было похоже на его простое, внутреннее счастье. Возможно, вся вселенная: люди, дома, деревья, птицы, проносящиеся в потоках ветра над ними, едва не касаясь крыльями вод, уличные кошки и собаки, арбузы и дыни в садах прибрежных вилл — все вокруг словно бы проснулось от долгого сна. И даже несчастный карась, раскачивавшийся на удочке ловившего на пристани рыбу полицейского с расстегнутым воротом, выглядел счастливым от того, что стал маятником, отсчитывающим последние минуты своей короткой жизни в этом свете, словно переживая самое прекрасное мгновение своей жизни. Окружающее буйство красок словно заставило полицейского растеряться, а может, ему понравилось ощущение радости, сиявшее на лице молодой женщины, и он вдруг поздоровался с ними весьма официально и с таким серьезным видом, который никак не вязался с его расстегнутым воротом и мундиром без ремня, и даже пожелал им счастливого пути, махнув почти у них над головами удочкой с белоснежным, сверкающим символом своего терпения и выдержки.

Смеясь над полуофициальной и столь трагичной по причине умирающего на крючке карася встречей, они сели в кофейне на улице. Перед ними две дамы на пристани ожидали парохода, а за ними несколько пожилых бей-эфенди спокойно наслаждались наступающим вечером.

Во всех предметах им что-то улыбалось — что-то далекое от света, берегов и их очертаний, от каких-то технических деталей, нечто большее, чем все вокруг. Это было как воспоминание об утраченном времени. Все тепло шло откуда-то из глубин, словно память. Мюмтазу сразу вспомнился бейт из Яхьи Кемаля, и он произнес:

— Старики Канлыджи у нас за спиной готовятся встречать осень…

Нуран медленно процитировала бейт:

Каждый свой день — а дни стали коротки —

В воспоминаньях коротают старики Канлыджи.

И добавила:

— Меня восхищает, что один человек смог так познать город. Каждый раз, когда я слышу этот бейт, мне представляется скульптура «Граждане Кале» Родена.

Мюмтаз добавил:

— Он ведь сумел поймать что-то великое, то, что не изменится никогда…

Об этих вечерних часах можно было говорить только так. Все говорило о том, что лето кончается. Эта простая мысль заставляла их ощущать, что они переживают важный момент. Охваченные этим чувством, они внимательно прислушивались ко всему, что их окружало.

Они грустили, что лето кончается. Несколько дней назад Нуран показала Мюмтазу, как у них над головами пролетает первая стая ласточек. Тем утром она тоже пришла в ялы и принесла три засохших дубовых листика, которые подняла на дороге. Жучки-могильщики изгрызли листики по краям, а ближе к сердцевине по ним медленно разлилась краснота осеннего вечера. Мягкие обычно листья стали металлически-твердыми, словно кто-то оторвал их от нежности вечера.

Голос одинокой птицы прозвучал несколько раз вдалеке, точно внезапный вскрик флейты в оркестре среди скрипок и виолончелей, вселяя невообразимую тоску. Оба подумали о каком-то несчастье, вызвавшем эту тоску, которое питает ее, делает острее, однако отличается от нее самой. В это мгновение они словно бы чувствовали, как в деревьях больших рощ становится меньше соков, ветки тянутся друг к другу, будто мерзнут, сухие листья падают от малейшего шороха. Все вокруг было полно цветенья, словно весной. Фисташковое дерево покраснело, как багряник, однако выглядело печальным.

— Давай как-нибудь утром пораньше съездим в лес в Эмиргяне? Так красиво, когда деревья дрожат и просыпаются…

Маленькое облачко, плывшее по небу под дуновением неизвестно откуда взявшегося легкого ветерка, сначала превратилось в розовый сад, а затем, распавшись на крошечные кусочки, оказалось почти у них над головой и там стало ковром под ногами вороного скакуна с огненной гривой.

Они встали, медленно зашагали прочь. Тенистая дорога между горой и заборами прибрежных ялы в полутьме напоминала зал старинной молельни. В этом зале из веток они наблюдали, как за его стенами вместе с ними шагает вечер.

В тот час, когда все томилось от собственной тяжести, они дошли до Анатолийской крепости, держась за руки и испытывая от этого необыкновенное счастье. У крепости они вошли в маленькую кофейню справа от пристани. Уже изрядно стемнело. Вдоль пристани выстроились лодки с ловцами луфаря. Всегдашнее ночное развлечение теперь казалось Мюмтазу с Нуран совершенно чуждым. Если бы в ту минуту кто-то спросил их, верят ли они жизни, они оба ответили бы: «Нет, но мы очень счастливы, что она такая, как есть!»

— Нет… Но что из этого? Мы оба счастливы именно теперь.

По дороге они говорили о квартире, которую недавно сняли. Они нашли маленький многоквартирный дом в Талимхане. Мать Нуран сказала, что в этом году не сможет жить в Кандилли. Тевфик-бея сильно беспокоил его ревматизм. Может, старику навредила ночная рыбалка. Поэтому они решили переехать в Стамбул. Мюмтаз заявил: «Я ни за что на свете не буду жить один!» Если бы они и остались жить в Кандилли из-за воцарившейся там тишины и безмолвия, у них все равно больше не было бы возможности незаметно встречаться, как летом.

Домом они были довольны. Цену им изрядно снизили благодаря предприимчивости Нуран. Когда они обставляли дом, Мюмтаз узнал, как много попадало всегда в Стамбул иностранных вещей. Почти в каждом мебельном магазине продавались кресла всех стилей, эпох и размеров. Мюмтаз с Нуран долго бродили по этим лавкам, размышляя о меняющихся вкусах и потребностях Стамбула.

— Знаешь, ведь у нас и в голове та же сумятица.

Затем они говорили о здоровье Фатьмы. Беспокойство у Нуран вызывало только здоровье дочери.

За несколько дней Мюмтаз начал готовиться к ночи, которую ему предстояло провести в доме Нуран под одной крышей с Тевфик-беем. До отъезда из Кандилли он думал, что дом, в котором жила Нуран, подарит ему возможность представить себе те дни, в которые она жила там до знакомства с ним. Ведь этот мечтательный человек знал несколько видов жизни и любил их. Поэтому, когда они все вместе ужинали в саду, когда он говорил с Тевфик-беем, когда отвечал на вопросы матери Нуран, он живо себе представлял наивные фантазии молодой женщины, фантазии, которые маленькой Нуран долгими осенними ночами навевали деревья с шелестящей листвой и окна с дрожащими стеклами. Однако капризы Фатьмы сделали все эти фантазии невозможными.

Девочка, едва завидев, как Мюмтаз переступает порог дома, начинала капризничать и хныкать по любому поводу. При этом непосредственно против молодого человека она ничего не предпринимала. Она только то и дело пряталась, заставляя всех беспокоиться, немного шалила и всегда, когда Нуран с Мюмтазом разговаривали, придумывала повод, чтобы помешать их беседе. Несмотря на это, она общалась с Мюмтазом приветливо и рассказывала ему о школе, куда недавно начала ходить, и о своих подружках.

— Я уже взрослая. Куклы мне надоели. Теперь мне хочется играть с каким-нибудь животным — с кошкой или собакой.

Когда Мюмтаз сказал однажды, что, если ей захочется, он подарит ей щенка, она внезапно нахмурилась. Разве она может играть со щенком, которого подарит он? Это все равно что пустить в дом союзника своего главного врага. «Не хочу…» — нахмурилась она. Взрослые попытались приструнить ее: «Разве так говорят, деточка? Ну-ка, немедленно скажи „спасибо“». Девочка совершенно растерялась. Она чувствовала унижение от того, что ее ругают перед Мюмтазом. С дрожащими губами она пробормотала «спасибо» и убежала.

Если бы Мюмтаз в тот момент попросил разрешения удалиться и ушел, то, возможно, его жизнь сложилась бы совершенно по-другому. Но судьбе было угодно, чтобы он остался. По правде, он был не из тех, кто родился с инстинктом самосохранения. Любое случайное событие в жизни заставало его врасплох, делало его открытой для всех мишенью. На этот раз произошло то же самое. Он не смог оставить ни Нуран, ни Тевфик-бея. Его пригласили на ужин, и он должен был остаться.

Около восьми они сели ужинать, на столе стояла ракы. Дядя Нуран применил все свое искусство в деле распития анисовой водки. Даже Яшар, увидев стол, не удержался и решил пропустить пару-тройку стаканчиков, отложив в сторону заботы о здоровье. Вечер начинался прекрасно. Несмотря на непрекращавшиеся дожди, было жарко. Однако что-то втайне беспокоило Мюмтаза в тот приятный вечер под единственным фонарем в саду у граната, в неотвратимо опускавшейся тьме осеннего вечера. Почти все веселились. Казалось, даже Нуран позабыла о грусти, которая не отпускала ее уже несколько дней.

Появление у стола Фатьмы испортило все веселье. Она хныкала: «Пустите меня сюда, я не хочу есть дома одна». Через некоторое время ей перестало нравиться, что Нуран с Мюмтазом сидят друг напротив друга. К этим маленьким шалостям все давно привыкли, и никто не замечал их на фоне рассказа меддаха[123], в лице которого выступал Тевфик-бей. Во время третьего тоста Фатьма встала из-за стола и пошла в дом будто для того, чтобы взять какую-то забытую вещь, и больше за стол не вернулась. Она придумала себе развлечение у колодца и занялась чем-то средним между танцем и прыжками на одном месте. Она прыгала и тянула руки к молодому месяцу, словно пыталась поймать невидимый мяч. Лицо ее светилось непонятной радостью. Она улыбалась во весь рот. Все не отрываясь смотрели на нее. Под конец она начала слишком громко смеяться, а движения ее ускорились. Она то била себя по бокам на каждом повороте, то поднимала руки вверх и тянулась всем телом к месяцу.

Мюмтаз был поражен ритмом движений маленькой девочки и говорил: «Иди ко мне, увидишь, как я тебя научу!»

Он испытывал некую привязанность к Фатьме. Связано это было отчасти с тем, что Фатьма была дочерью Нуран, а отчасти с тем, что он понимал ее страдания. Он любил детей и в состоянии Фатьмы находил нечто, напоминавшее ему собственное детство. Хотя она была совсем маленькой и обстоятельства были совсем другими, в ее грусти и ревности было что-то, напоминавшее ему его детское одиночество. Он, конечно же, знал, что если бы в один прекрасный день начал ревновать Нуран, то стал бы очень похож на Фатьму и выглядел бы таким же своевольным, надутым и обидчивым, как она. Но в ту минуту, когда она с тоненькими ножками в коротком голубом платьице крутилась на месте в исступленной радости, словно была готова отправиться в дальние дали, невозможно было не привязаться к ней и не полюбить ее. Но Мюмтаза охватило странное беспокойство. Смех и ускорившиеся движения девочки очень напоминали истерический припадок, а ритмичные действия под конец были похожи на судороги. Должно быть, это заметили окружающие, и поэтому все — бабушка Фатьмы, Нуран, все, кто был там, — начали кричать: «Перестань, Фатьма, упадешь…» Но чем громче они кричали, тем быстрее начала двигаться девочка. Наконец, Мюмтаз вскочил, чтобы предотвратить катастрофу, которая казалась неизбежной. Однако он опоздал. Фатьма уже лежала у колодца на земле. Когда Мюмтаз поднимал ее, к нему подошел Яшар. На теле девочки не было видно никаких ссадин. Лишь немного ободраны коленки. Недавний истерический смех превратился в исступленные рыдания, а тело было сильно напряжено.

Именно тогда произошло событие, которое, как оказалось, сильно повлияло в дальнейшем на Мюмтаза. Яшар, вместо того чтобы заняться ребенком, повернувшись к Мюмтазу, медленно, едва не шипя, как змея, сказал: «Оставьте девочку в покое. Достаточно уже того, что вы наделали… Вы что, собираетесь ее убить?»

Мюмтаз понял, что холод взгляда, которым одарил его Яшар тогда, он будет ощущать всегда. Он никогда в жизни не видел, чтобы ненависть к кому-то выдавали одним взглядом и с такой силой. Рядом с этим взглядом нож, яд и даже шипящий голос, который он только что слышал, казались невинными шутками. Несмотря на это, именно Мюмтаз отнес девочку в нижнюю комнату на первом этаже. Яшар, излив эмоции, предпочел остаться зрителем. Положив малышку на диван и передав ее поспешившей к ней Нуран, он заметил перемену, которая произошла с Яшаром. Тот стоял в дверях, был бледен как снег и весь в поту. Он дрожал, готовый упасть, словно бы в нем выстрелила скрытая пружина. Волей-неволей Мюмтаз спросил: «Что с вами? Вам нехорошо?» Но Яшар, не ответив ничего, ушел наверх.

Кода Мюмтаз вернулся в сад, Тевфик-бей сидел на прежнем месте. Старик был полностью спокоен так, будто ничего не произошло. Через некоторое время вернулась Нуран. Но ни у кого из троих не осталось сил, чтобы продолжать вечеринку.

XIII

Наутро после происшедшего Нуран приехала в Эмиргян на рассвете. Она впервые приехала к Мюмтазу домой, не сообщив заранее. Она всю ночь не смыкала глаз. Поступок Фатьмы показал им, что нужно на некоторое время отказаться от планов на будущее. Мюмтаз до сих пор чувствовал на своей коже гнятущую тяжесть полного ненависти взгляда Яшара, когда тот поднимал девочку с земли.

Яшар был несчастным глупцом. Но вот мать Нуран к этому глупцу прислушивалась. Скоро он, возможно, отговорит Нуран от замужества. Короче говоря, у них с Мюмтазом существовало множество препятствий. В конце концов, Нуран вынуждена будет отказаться от Мюмтаза или совершить что-то безумное. Яшару предстояло отравить жизнь им обоим. Размышляя об этом, Мюмтаз тоже не спал всю ночь. Он даже не стал обманывать себя и не потрудился лечь в кровать. До утра ходил он по дому, затем некоторое время сидел на диване на первом этаже и там встретил рассвет, пытаясь читать что-то, во что вникнуть не получалось.

Когда он увидел Нуран, все изменилось. Нуран любила его. Как бы то ни было, они преодолеют все препятствия. В саду она села на недавно крашенную маленькую кадку, а он остался стоять, держась за ветку дерева. Так они разговаривали. Мысль Мюмтаза была простой. Им следует пожениться тайком, но немедленно. Как только пройдет некоторое время (впереди был еще целый месяц), они объявят о свадьбе; так что все решится одним махом. Перед лицом свершившегося факта ни Фатьма, ни мать Нуран ничего бы не сказали. Пусть бы девочка несколько дней поплакала, и все. Нуран знала, что так же думает и ее дядя.

— Не теряйте время, — твердил он. — Нельзя подвергать опасности свое счастье из-за какой-то детской фантазии…

Однако Нуран очень боялась расстроить мать:

— Жениться, да еще никому ничего не сообщив… Никогда и ни за что! Мать умрет в тот же день, — причитала она. — Она жутко обижается, если кто-то стул в доме без ее ведома сдвинет!

— Ничего не будет…

— К тому же вы оба не думаете о Фатьме… А если она совершит какую-нибудь глупость? Вся наша жизнь будет разбита… Я Фатьму хорошо знаю. Я знаю, с какими людьми я живу.

Было видно, что молодая женщина утратила всякую надежду.

— Ты увидишь, Мюмтаз, что в конце концов они нас с тобой замучают.

Мюмтаз больше не хотел ее расстраивать. К тому же у них в запасе было некоторое время. Он пытался осознать то, что они уже и так знали.

— Давай подождем, — предложил он. — Если ты меня не бросишь, то из всего можно будет найти выход.

Нуран была напугана, словно перед ней разверзлась огромная пропасть.

— Не делай мне больно, Мюмтаз… — сказала она. — Все мои несчастья от того, что все полагаются на меня. Знаешь, если понадобится, ты можешь остаться один… Меня так замучили все, кто не может жить самостоятельно.

Она знала, что ее слова несправедливы. Мюмтаз тоже был из таких же людей. Такие люди были предначертаны ей судьбой. Все пытались переложить свой груз на хрупкие плечи несчастной молодой женщины. К тому же вчера она получила письмо от Фахира. «Без тебя очень сложно жить… Хочешь, давай забудем обо всем, что было. Начнем новую жизнь. Вместе с нашим ребенком!» Уж конечно тут постаралась Адиле. Кто знает, как ей удалось разбудить в Фахире демона ревности.

Подозрение Нуран было верным. Но был еще один момент. Эмма бросила Фахира и уехала в Париж со шведским богачом. Эмма, которая всегда жаловалась на то, что в ее рациональные жизненные планы постоянно вмешивается неудачный случай, на сей раз не поддалась искушению и южноамериканскому капитану яхты, но, напротив, даже удалила эту соблазнительную опасность от нового возлюбленного.

Поэтому Фахир захотел вернуться к жене. Ему нужна была женщина, которую он будет защищать, дружба которой будет предназначена только ему. Несмотря на физическое несовпадение, с Нуран он эту дружбу узнал и полюбил. Сейчас он каждое мгновение вспоминал эту жаркую близость, представавшую перед ним в тысяче образов. Кроме того, Адиле-ханым за две или три случайные встречи рассказала ему, что Нуран любит Мюмтаза и очень счастлива с ним.

— Признаться, Фахир, тебе не надо переживать за Нуран. Она счастлива. Ты тоже счастлив. Вы ведь и так друг друга не понимали… Но я жалею девочку. Она еще намучается…

— Они любят друг друга, — говорила она в следующий раз. — Весь Босфор принадлежит им. Если бы ты видел Нуран сейчас, ты бы ее совсем не узнал. Я, правда, все время вспоминаю о том, скольким ты для нее пожертвовал…

Адиле-ханым была истинным мастером, владевшим силой и особенным методом провоцировать посторонних людей на нервный срыв и пробуждать заснувшие страсти. За две-три встречи ей удалось, лишь показывая Нуран в свете ее новой любви, создать в голове Фахира новый, совершенно незнакомый образ бывшей жены, которая некогда ему надоела и постель которой он покинул по собственному желанию. Слушая Адиле-ханым, Фахир понимал, что он совсем не знает Нуран, а так как Адиле-ханым ничего не говорила о возможности помириться, теперь любовь Нуран казалась Фахиру навечно потерянным раем. С другой стороны, о жизни и судьбе Фатьмы она говорила как автор самого сентиментального романа и постоянно рассказывала о злоключениях несчастной крошки.

Но и этим она не ограничивалась. Оказывается, его старинный приятель и однокурсник Суат тоже написал Нуран письмо. Он писал, что приехал «из Коньи больной и измученный», что лежит в санатории, что вспоминает их прежнюю дружбу и что «только она может его вылечить».

Нуран знала, что в свое время Суат любил ее. Но она думала, что, когда она предпочла ему Фахира, между ними все кончилось. К тому же Суат был родственником Мюмтаза.

Но Суат писал: «Пожалуйста, иногда вспоминай обо мне. Я уже десять лет живу исключительно ради тебя. Ты нужна мне!» Между ней и Суатом никогда ничего не было. Но она была очень ему нужна. А вот кто ей самой поможет? Кто даст столь нужный ей покой? Постепенно половина города переложила свои проблемы на нее. А того, кто мог бы помочь ей самой, не встречалось.

— Я не сиделка для больных.

Мюмтаз увидел, что молодая женщина вот-вот расплачется. Он обнял ее.

— Доверься мне… Ты увидишь, все наладится…

— Ничего не наладится, Мюмтаз… Наша жизнь так и будет продолжаться. Ты спасай себя… А я давно осуждена…

Мюмтаз никогда прежде не видел свою возлюбленную в таком отчаянии. Такое не могло случиться лишь из-за капризов Фатьмы. К ним они привыкли много месяцев назад.

— Что с тобой происходит? Что-то еще случилось?

— Что еще может произойти? Все сваливают на меня свои проблемы… Возьми, прочитай…

Она протянула ему два письма. Письмо Фахира было коротеньким, полным бессмысленных жалоб. Он был готов забыть о своих ошибках в единственном извинении. А вот письмо Суата было необычным. Этот женатый человек, даже зная, что Нуран с Мюмтазом любят друг друга и собираются пожениться, писал ей о любви, звал ее к себе и умолял: «Приходи!» Его любовь, возникшая лет десять назад или раньше, рвалась, как из вулкана, из его дырявых легких и вместо палочки Коха поднимала в воздух кучу жарких слов, жалоб и молений. Он жаловался на свою семейную жизнь, рассказывал о том, как бессмысленно существование вдали от Стамбула, и постоянно твердил, что не сможет быть счастлив ни с кем, кроме Нуран. Он ни словом не упоминал ни о своей жене, ни о детях. «Ты нужна мне… Без тебя я погибну… Я так много испытал в жизни. Но так как тебя нет рядом со мной… То сегодня я ноль».

Мюмтаз испугался этого второго письма больше, чем первого; Суата он близко знал. Они были знакомы с детских лет. Все домашние знали, что Суат не выносит Мюмтаза. В то же время он испытывал к нему какую-то любовь. Иногда Мюмтаз думал: «Он ревнует меня к Ихсану…» Очевидно было, что у Суата были некоторые сильные стороны. Он много читал, свободно мыслил. Мюмтаз знал, что он не очень счастлив в браке. Несмотря на то, что Суат постоянно смеялся над ним, что ему нравилось сбивать его, Мюмтаза, с толку, иногда открыто проявлять враждебность, несмотря на то, что он постоянно пытался его оскорбить, Мюмтаз тоже по-своему любил Суата. Любил и боялся его. Но такого поворота событий он не ожидал. Суат между тем женился сразу после того, как Нуран с Фахиром полюбили друг друга, и сильно отдалился от молодой женщины. Мюмтаз понимал, что любовь вспыхнула с новой силой из желания причинить боль, которое возникает вследствие тяжелой болезни. Письмо было полно нетерпения, пессимизма и жалоб, на какие способны только тяжелобольные люди. И потому этого письма он испугался сильнее всего. Боялся он и того, что Нуран была так беззащитна перед окружающим миром. Не было никакой другой причины, которая бы так измучила молодую женщину, кроме этих двух писем. В тот момент Мюмтаз был уверен, что в душе Нуран отчасти уже сейчас мысленно с Фахиром, а отчасти у постели больного Суата. Молодой человек не мог заставить себя даже посмотреть в лицо любимой женщины, боясь прозреть то, о чем она думает в этом гнетущем волнении.

Возможно, именно поэтому он медленно разорвал письма — лишь для того, чтобы что-то сделать.

Нуран, не двигаясь с места, отстраненно, словно издалека, смотрела на то, как рвутся на мелкие клочки письма, молящие ее о помощи.

— Суат, как я знаю, был болен в начале лета, а сейчас он, должно быть, уже поправился.

Молодая женщина посмотрела на крашеную кадку, на которой сидела, на влажную после вчерашнего вечернего дождя траву, на засохшие листья каштана. Казалось, солнце, насыщенное как тягучая, умело смешанная краска, заполняет чем-то невидимым сад. Лето закончилось. Способности жизни дарить простую любовь и развлечения, фантазию и воодушевление были исчерпаны. Теперь в жизни осталась лишь тяжкая ноша. Нести нужно было такое множество всего, что трудно было понять, с чего начать. Лучше было поручить себя тому, кто был ей ближе всех, тому, кто любил ее. Она прошла по саду, в котором была так счастлива, в котором каждая пядь земли навевала свои фантазии, ощущая руку Мюмтаза у себя на плече, и вошла в дом.

Сегодняшний день принес Мюмтазу более тяжкий опыт, чем день вчерашний. Его любимую женщину не собирались оставлять в покое. Он знал это. Она была открыта всем. Поэтому им следовало во что бы то ни стало пожениться. Однако…

«Смогу ли я найти в себе силы, чтобы заставить ее?» Теперь он не верил сам в себя. Он был слабым человеком настолько, что ради себя самого не мог совершить в жизни ни одного решительного шага. Именно в данную минуту он это осознал.

Тот день так и не стал прекрасным. Они говорили друг с другом как бы издали, как бы сквозь завесу, словно бы стояли в толпе. Мюмтазу казалось, что голос Нуран доносится до него откуда-то из глубины, словно бы вокруг, как жужжание больших мух, звучат голоса Фатьмы, Яшара, Фахира, Суата.

Он испытывал странное беспокойство. До сегодняшнего дня его окружали только люди, которых он любил. А сегодня вокруг него вдруг появилось множество врагов, выросших за ночь как грибы. Опять возник Фахир, счета которого, как он считал, были закрыты. Отец двоих детей из Коньи, Суат, строчил из больничного угла, утопая в кашле, мокроте и сгустках крови, письма, длинные, как дестаны, чтобы испортить ему, Мюмтазу, жизнь. Фатьма, которую он так хотел считать своим ребенком, к которой был так привязан, заготовила целую драму, чтобы причинить ему страдания, чтобы всем показать, что она его не любит, чтобы рассказать, что она жертва, идущая на заклание. Отрепетировав свою задумку три раза, она специально упала у колодца. В довершение всего Яшар, этот седой дурень, этот выживший из ума с рождения идиот, — и тот был враждебен к нему. Кто знает, кто еще ополчится против него, что еще случится? Самое печальное, что в нем самом потихоньку поднималось что-то, способное ответить враждой на эту враждебность. До того времени он никогда не испытывал ненависти ни к кому — даже к греческим партизанам, убившим его отца. Но сейчас ненависть поселилась и в его душе.

Он понимал это по поднимавшемуся в нем гневу. Да, и Мюмтаз мог бы стать врагом для некоторых людей. Все только из-за того, что он любил одну женщину и был любим ею.

Эта ненависть появилась в нем из-за такого прекрасного и благородного чувства, как любовь, которую мы должны считать единственным нашим спасителем в этом злом мире и от которого должны ждать всяческих благ. Все демоны рождаются в нас только из-за любви. Возможно, завтра сердце Мюмтаза станет чашей с ядом, как сердца Фатьмы, Яшара, Фахира, и он будет с шипением ползать среди людей, как змея. Читая письмо Суата, он словно бы видел, как охваченные горячкой пальцы больного бродят по страницам. Все это было плохо, очень плохо. Человек, сражавшийся со своим несчастьем в больничном углу, пытался отравить мир тех, кто был за стенами больницы. Таких писем, конечно же, будет много. Кто знает, на что еще толкнет его желание мести, которое появляется у тяжелобольных, как он, людей? Было ли это попыткой его болезненного сознания ухватиться за здоровье, за радость, за нечто хорошее, или то была простая враждебность?

Судьбе было угодно, чтобы больная голова решила, что все, по чему она тоскует в санатории, сосредоточилось на Нуран, и поэтому Мюмтаз сейчас ненавидел больных, тех, кому нужна помощь, и ему хотелось ударить больного по лицу с торчащими от худобы скулами. Это было частью человеческого предопределения. «Ведь именно с предопределением мы все время сталкиваемся, — подумал он. — Ведь именно с ним мы все время боремся и никогда не в силах победить…»

Человек ведь враждебен ко всему прекрасному. Как ему, человеку, хочется невзначай разрушить и свое собственное счастье, а заодно и счастье другого человека! Человек враждебен к покою, к добру, он — враг самому себе.

Возможно, в те дни, когда он только заболел, Суат из какого-то стамбульского письма узнал, что Нуран рассталась с мужем, и использовал это в качестве своей последней попытки. Желание свести старые счеты… «Раз уж я приеду в Стамбул, то решу и это дело… Там ведь есть одинокая женщина, старый приятель, там ведь столько воспоминаний…»

На следующий день шел дождь. Мюмтаз поехал в Стамбул. У него там были небольшие дела. Закончив их, он заехал в Шехзадебаши. Ему хотелось узнать что-нибудь о Суате. Хотя всю ночь он мучился из-за него, не сомкнув глаз, ему захотелось узнать что-нибудь о его болезни. Ему постоянно вспоминалось, о чем они говорили в ресторане на Островах в начале лета, вспоминались жесты Суата, его насмешливая и уничижительная улыбка, его странные жалкие взгляды, заставляющие простить ему все.

Все получилось именно так, как он того боялся. Когда он зашел домой, то увидел Ахмеда и Сабиху, играющих с двумя девочками. Затем в гостиной он заметил родственницу Маджиде с уставшим лицом и опухшими глазами, рассказывающую той о своих бедах. То была красивая изящная женщина, умевшая одеваться со вкусом. В ее облике читалось не столько страдание, сколько боль раненой гордости. Мюмтаз, слушая ее рассказ, вспоминал письмо, полученное Нуран. Эту разбитую женщину могла бы оживить каждая из тех многочисленных фраз на восьми страницах, если бы она была обращена к ней, это могло бы сделать ее другим человеком. Но Суат не интересовался женой. Он думал только о Нуран. Его больной мозг по странной логике обратился к ней. Он думал о ней даже в Конье, когда понемногу изменял своей жене, о чем сам как-то рассказывал, пытаясь соблазнить своих секретарш. Он думал о ней, когда его рвало кровью в таз, протянутый этими бессильными руками, когда он подписывал ходатайство об отпуске. Не успел он оказаться в больнице, как сказал себе:

— Сегодня вечером я должен написать ей письмо, — и он вновь и вновь обдумывал фразы этого письма, вперив глаза в потолок, с напряженным от лихорадки лицом и вздымающейся от хрипа грудью.

Мюмтаз слушал рассказ этой молодой женщины и в то же время повторял:

— Отвратительно… Отвратительно…

Все было омерзительным. Между людьми ничего не могло быть чистого, спокойного. Человек был врагом счастья. Где бы он ни увидел его, где бы ни почувствовал, сразу старался на него наброситься. Мюмтаз вышел из дома с чувством брезгливости. Он быстро зашагал прочь. Голос молодой женщины продолжал звучать у него в ушах, жалуясь на судьбу:

— Он сам погубил себя! Мне так его жаль, Маджиде… Знала бы ты, как мне его жаль… Такова моя участь.

Все было отвратительно. Эта жалость, это осознание судьбы также было отвратительным. Эта привязанность, эти жалобы тоже были мерзкими. То, что Суат ворвался в их жизнь, как внезапный камень, брошенный в окно, то, что написал Нуран то письмо, то, что он думал об этом больном человеке, словно его, Мюмтаза, жизнь была неотделима от жизни больного Суата — все это было отвратительным.

— Маджиде, знала бы ты, что я вытерпела! Ты только подумай… Вот уже девять лет…

«Вся моя жизнь прошла вдали от тебя, в попытках сохранить равновесие. Но я никогда не преуспевал в этом… Ты ведь позвонишь мне, правда? Мне так нужна твоя защита…»

— Месяцами он не смотрит на детей. Мне ничего другого не нужно, лишь бы с ним все было в порядке!

Это было ужасно. Он видел жизнь одного человека с противоположных точек зрения; со стороны Нуран и со стороны родственницы Маджиде. Этот двойственный взгляд должен был уничтожить Суата, стереть его. Однако Суат жил. Он в горячке смотрел на тела молодых санитарок, входивших и выходивших из его палаты, когда ему становилось лучше, то, чтобы завязать дружбу, он улыбался молодкам, старался коснуться их рук, их лица, разговаривал с ними как бы свысока, желая поведать им только то, что могло стать предметом мужской гордости, задавал им вопросы по работе, шутил над ними многозначительно и, подняв брови, слушал их ответы. На другой день ему, возможно, предстояло, вместе с улучшением своего состояния, получить нагоняй от какой-то из медсестер, а может быть, даже и пощечину в каком-нибудь укромном уголке. Но все это будет втайне, и, когда им попадутся доктора, он обязательно будет ожидать, что такая медсестра непременно обратится к нему «бей-эфенди», и он будет самым громким голосом рассуждать обо всем, что касается политики, прав человека, общественной морали.

«Уже девять лет…» Суат уже девять лет с яростным аппетитом, усиленным его болезнью, бросался на все, что было рядом; думал о молодых и свежих телах, искал зрелых женщин и, словно бы составляя в уме запутанные расчеты какого-либо туннеля или железной дороги, прикидывал возможности любовных свиданий, говоря: «С этой женщиной ничего не получается, а вот с той получится». Или: «Здесь нужно терпение, а с другой нужно обращаться только по-дружески»; или искал возможность потанцевать с очередной пассией на вечеринке, а затем уединиться с ней где-то в комнате, в доме, подальше от гостей.

Да, Суат жил в больничной палате, в своей собственной голове, в распухших глазах своей жены, в тоненьких шейках своих детей, он жил во всех своих отношениях с женщинами, не пропуская ни одной юбки, и безжалостно сминал их жизнь, словно немытыми липкими руками, размазывая пальцами грязь, лазил в темной комнате, в полном чистого белья шкафу. Настоящей бедой был именно этот Суат, Суат, которого он давно и хорошо знал.

Мюмтаз шагал под дождем, не понимая, куда идет. То и дело небо слегка прояснялось, и на улице, даже на черепицах крыш все начинало светиться, и свет, пробивавшийся между облаками, проходя сквозь них, создавал жемчужный сон из короткой жизни капель, дрожащих на проводах, на листьях остриженных под мальчиков саженцев, привезенных для посадки муниципалитетом; абсолютно всё и вся умывалось этими каплями, испытывая чистую наивную радость. Затем ливень начинался вновь; мальчишки, накрыв куртками головы, разбегались; взрослые прятались то здесь, то там; и все стиралось — и улицы, и дома. Все покрывала черная мутная завеса, похожая на пепельную грязь. Все было в плену у дождя. Дождь хлестал все вокруг большими, размашистыми каплями, извлекал из крыш трамваев, деревянных стенок полицейских будок, деревянных и черепичных крыш домов звуки, напоминавшие аккорды музыки, звучащие на огромном органе или клавесине; то и дело вспыхивала молния, и темная жидкая грязь внезапно освещалась каким-то иным светом, а затем вновь спускалась тонкая водяная сеть.

Мюмтаз шел с непокрытой головой. Он никогда в жизни не испытывал таких страданий. Ему сейчас опротивело все. Все потеряло для него смысл. На всем чувствовалась грязная рука Суата, седые волосы Яшара, обрамлявшие холеное лицо гаремного евнуха. Значит, все сложилось именно так. Человек может измениться за двадцать четыре часа и стать врагом двум несчастным людям. Два человека, как нежеланные и непрошенные гости, могут войти в вашу жизнь, отравить вас своим существованием, только тем, что дышат, ходят под солнцем и, рассказывая кому-то о своих чувствах и мыслях, употребляют одни и те же слова.

Перед ним остановилось такси. Водитель с наглостью ловкого грабителя произнес: «Куда вас отвезти, господин?» Мюмтаз огляделся по сторонам. Не соображая ничего, он доехал до Султан-Селима. Проехал немного за мечеть. На мгновение ему захотелось исчезнуть в прохладе старой мечети. Однако под дождем все выглядело таким убогим, а ему было так тоскливо, что он наверняка умер бы от тоски всюду, куда бы ни пошел. Шофер раскрыл перед ним дверь, но прежде чем выйти, он спросил себя:

— Все хорошо, но куда же мне?

Шофер в той же манере ответил:

— Куда изволите, господин…

— Тогда на Мост…

У него кружилась голова, его мутило. Он весь день ничего не ел. Ему хотелось как можно скорее попасть домой. Однако что было делать дома в такой дождь? Нуран сегодня не было; а даже если она и заходила, она уже уехала. Он подумал о письменном столе, о лампе, о своих книгах, вспомнил по отдельности каждую пластинку. Все вызывало тоску. Жизнь в большинстве случаев возможна, когда привяжешься к чему-то одному. В тот момент молодой человек нигде ни в чем не мог отыскать эту таинственную связь.

Его мысль напоминала вращающийся диск, который, искрясь, норовил исчезнуть. Все в этом головокружительном вращении уменьшалось, сокращалось, меняло цвет и суть; все становилось странным желе, отвратительной закваской, убогой и грязной натурой Суата, и эта закваска всю дорогу низводила до нуля, затягивала в себя все, что попадалось ей на пути, и кружила в своей липкой массе.

Все кругом превратилось в страшную грязь… Ему не хотелось с таким чувством возвращаться домой. Конечно, беспричинное беспокойство через некоторое время прошло бы. Или все излилось бы само собой, как изливается вода из мельничного желоба.

Качаясь, он прошел по Мосту. Нет, смысла никакого не было. Он не пойдет домой. Всякий раз, когда он представлял сад, грустные голоса цветов и веток под дождем, как дождь избивает большой каштан и деревья поодаль, ливень, который то чуть-чуть подхлестывает их, а затем вновь бросается на них изо всех сил, он испытывал нестерпимую муку…

— Я боюсь одиночества… — сказал он. — Я боюсь одиночества…

На самом деле, он боялся не одиночества, а боялся очередной встречи с привычками Суата, меняющимися вместе с его существом. Он повернулся, поискал взглядом водителя. Парень еще не уехал.

— Отвези меня на Бейоглу… — попросил он.

Когда они проезжали Шишхане, небо прояснилось в единственной точке. Над Сулеймание из отверстия в группе одномерных, одноцветных, почти прозрачных облаков, подобия которых можно видеть на миниатюрах, нехотя показалось солнце. Весь город в одно мгновение превратился в сказочный дворец из «Тысячи и одной ночи», стоивший огромных средств и усилий. В Галатасарае он вышел из машины. В белоснежном свете он вначале решил подняться на холм. Но боясь встретить кого-то из знакомых, повернул в обратную сторону. Некоторое время он шел в сторону Тепе-баши. Там вошел в маленькое бистро; дождь вновь усилился. Он смотрел на дождь, лупивший фасады домов напротив, размышляя о ярком луче солнца, который только что видел.

В бистро никого не было. Заскучавший без дела официант безостановочно заводил граммофон и ставил танцевальные мелодии. Мюмтаз попросил что-нибудь закусить и пива. Холодное пиво помогло ему прийти в себя. Он осмотрелся. Все как будто пребывало во сне. Столы, стулья, цветные бутылки из-под алкогольных напитков на старых полках, краска и полировка на которых местами облупилась, стояли в оцепенении, несмотря на то, что внешне, будто сговорившись, выглядели очень опрятными. То был странный сон, он протекал над ним не только как волна безразличия, наступившая после тоски по далекому и невозможному, но и словно бы нарочно для того, чтобы нарушить танец дождя с переливами танго. Мюмтаз был единственным клиентом. Наверху в нише, похожей на шкаф для хранения белья, разговаривала пара, сидевшая спинами к выходу. В шуме дождя и музыки выделялся женский голос, неизвестно из какой точки жизни появившийся; однако этот голос давал знать, что где-то живут люди, что хозяйка голоса осталась с глазу на глаз со своей судьбой, в радости или безысходности, а следовавший за ней тихий, еле слышный мужской голос вторил ей. То была самая обычная перекличка голосов, которые встречаешь каждый день. Однако нервы Мюмтаза были так напряжены, что он прислушался к этому похожему на всхлипывания смеху. Он ощущал нечто странное, будто ждал чего-то очень важного. Можно сказать, что недавнее превращение, сделавшее все вокруг похожим на отвратительное желе, способное поглотить вселенную, замедлилось, и замедлилось даже то головокружительное нисхождение к нулю всего, что отражало лицо либо имя Суата.

Через некоторое время голоса стали громче:

— Это невозможно, ты понимаешь? Невозможно! Я боюсь, я не могу этого сделать…

— Не сходи с ума, мы пропали! Хаджер, мне конец…

— Я не смогу этого сделать… Я не могу убить собственного ребенка. Может, лучше ты разведешься с женой?

Хриплый граммофон рявкнул вновь. Дождь опять забил в окна дома напротив с тоской, принесенной с Андских гор, с Панамского канала, от сингапурских и шанхайских рыбаков, в тоске от всего и от всех, что далеко и чуждо смерти, что далеко и чуждо было в тот момент от той закусочной и от тех людей. Но сейчас Мюмтаз был безразличен и к той тоске. Никакой призыв не мог привести его в себя.

Мужской голос зазвучал вновь, но на этот раз он проскрипел, как натянутая скрипичная струна:

— Ты хотя бы подумай! У меня не останется другого выхода, кроме как покончить с собой… Если ты хочешь моей смерти, тогда другое дело…

Женщина недолго помолчала; а затем попыталась сразиться в последний раз, хотя воля ее заметно ослабла, а сопротивление было уже сломлено:

— А если со мной что-нибудь произойдет? А если я умру?

— Ты же знаешь, ничего не будет.

— А если все станет известно? Мы попадем в суд.

— А кто знает о том, что случилось в Конье?.. Врач — наш знакомый… Ты иди к нему завтра, завтра все должно закончиться. Тебе понятно? Мне это все надоело.

Скрип стула… Затем, кажется, раздался звук поцелуя (хотя Мюмтаз его толком не расслышал) и тут же ушел в землю, пронизанный фальшивой нежностью, а следом послышалось истеричное всхлипывание… А затем — настоящий ливень, как корабль, который плывет к неизвестным берегам сквозь мечты о Гаване, унося с собой от самого корня все, что попадается ему на пути…

— Ну все, пойдем, я опоздаю на пароход.

Мюмтаз забился поглубже угол; и оттуда смотрел, как по лестнице перед сутулой, худой, так, что кожа на лице плотно обтягивала скулы, смуглой женщиной, дрожавшей в тонкой шелковой шали и явно имевшей дурные счеты с жизнью, с неряшливо причесанными волосами, выбивавшимися из-под лилово-розоватой шляпы, спускается человек, девять лет назад женившийся на родственнице Маджиде, человек, который десять лет скрывал любовь к Нуран, словно свет истины. Увидев счет, Суат засунул руку в карман. Вытащив сигарету, закурил. Женщина сказала:

— Ты же бросил…

Суат, обтирая пачкой сигарет лоб, ответил:

— По-всякому бывает… — Тут оба они вышли, он — впереди, женщина — следом, и исчезли в дожде.

Мюмтаз смотрел им вслед, вдыхая запах самой дешевой туалетной воды. Окна начали новую пляску с дождем, возвращаясь с улыбкой ко всему из обители смерти, охватывая своим кружением все вокруг… Недавние предположения подтвердились; это был Суат, Суат, который был влюблен в Нуран с доисторических времен!

Мюмтаз боялся встретиться с ним глазами, и поэтому лишь раз сумел толком посмотреть ему в лицо. Однако судьбе, подготовившей все эти случайности, было угодно, чтобы это мгновение стало отдельным открытием. Суат, когда Мюмтаз на него смотрел, тихонько улыбался сам себе, словно бы потирал руки и говорил: «Ну вот, мы и эту невзгоду преодолели!» Его улыбка на протяжении многих последующих дней не выходила у Мюмтаза из головы. Ведь молодой человек понял, что здесь стоит забыть о человеческой воле и даже следует выйти за пределы разумных правил жизни. Это была тайная улыбка самого творения. Пусть Суат хвалится столько, сколько ему хочется: «Я умный человек, умею выбираться из запутанных ситуаций!» — пусть восхищается сам собой, пусть говорит, как он хладнокровен. Эта улыбка и его довольный жизнью вид обнаруживали более глупый, более неразумный инстинкт, напоминавший, однако, ту лису из сказок, шкуру которой мы видим в каждой меховой лавке, хотя при этом все утверждают, что хитрее лисы зверя нет; это был инстинкт существа, которое всегда хранило превосходство и считало бы себя успешным только от того, что к нему обращается тот, кого он сам же создал. Однако носитель этого инстинкта был вовсе не из тех, кто ловил свою жертву во что бы то ни стало, на каких бы то ни было небесах, только ради тех притягательных темных сил, вокруг которых кипят сверхъестественные тайны, и не был из тех чудесных жадных и жестоких охотников, которые сразу, на месте раздирают свою жертву на мелкие кусочки и косточки. Здесь не заключалось никакой сказки, никакого полета чувств в сторону величия, красоты, добра. Что касается женщины, то ее манера принимать поражения демонстрировала, что и она из той же породы. Они сразились друг с другом, и она проиграла. Завтра они расстанутся, каждый отправится своим путем, они будут искать новые возможности и иные случайности, она — в погоне за мечтами о свадьбе, Суат — в стремлении забыть в других победах свою воображаемую праздность, затем однажды они встретятся вновь, и снова воссоединятся из-за прошлых воспоминаний и нынешних страхов, бурно выразят свои чувства, может быть, снова отправятся к врачу, еще один ребенок с еще не раскрывшимися глазами будет выброшен в городскую канализацию, так и не повидав света, в ночь своего появления на свет… а они, эти грустные плоды дерева смерти, будут проживать свои судьбы именно так до самого конца, до тех пор, пока сами не опадут и не сгниют.

Мюмтаз поднялся. Оплатил счет. Вышел на улицу. Медленно побрел, не разбирая дороги. Недавнее его головокружение и дурнота прошли; сейчас он испытывал совершенно другую муку. Он думал о маленьком ребенке. О ребенке, которого завтра тонкими щипцами вытащат из матки… Ведь во время этого короткого приключения он обретал собственную жизнь. И завтра ему предстояло умереть. Завтра вечером дрожащей окровавленной человеческой плоти, чему-то странному, похожему на лягушку, с которой сняли кожу, предстояло отправиться в плавание по городской канализации.

И завтра же на острове Хейбелиада сотрудник телефонной станции услышит звонок. Какой-то голос из Стамбула скажет ему: «Санаторий!» — он переключит вилку, которую будет сжимать в руке, на номер санатория, произойдет разговор с больницей, Суата поднимут с постели, он спросит: «Алло, алло, это вы? Все получилось?» — его брови на мгновение нахмурятся, пока не раздастся ответ, какое-то время он будет всем своим существом метаться между двух состояний, затем черты его лица смягчатся, пот на лбу высохнет, и он скажет: «Большое спасибо, братец, огромное спасибо. Передайте ей от меня привет, я потом ее навещу».

Да, именно таким предстояло быть последнему приключению нерожденного ребенка, которое будет пережито другими людьми. Затем вызовут такси, больная женщина с бледным, как мел, лицом вернется в дом к своей родственнице или подруге, служанка врача вымоет инструменты, тазы хорошо промоют под водой.

Он обтер лоб. Он шагал по Истиклялю от Галатасарайского лицея по направлению к Таксиму, не глядя по сторонам.

Маленький ребенок, не родившийся ребенок. Ведь он уже начал жить. Уже больше сорока восьми часов он рос, насколько позволяла его жизнь, взрослел, насколько было возможно. Кто знает, кто мог бы родиться, кем бы стал, что могло бы получиться? Все это происходило только потому, что он, Мюмтаз, полюбил одну женщину и был любим ею. Такова человеческая жизнь. Жить, терпеть поражения от других, медленно задыхаться. Жить…

Однако маленький ребенок, ребенок Суата и этой несчастной женщины с лицом служанки, жить не будет. Завтра вечером ему предстоит умереть.

Какой-то маленький мальчик попросил у него милостыню. Его ноги, лицо, руки — все было в грязи. Он был таким грязным, что его голос, казалось, доносится из болота.

— Помогите ради Аллаха…

Мюмтаз чуть было не спросил:

— Как ты сумел так быстро выбраться из ямы, в которую попал, как ты сумел вырасти таким?

— Помогите ради Аллаха…

Рука Мюмтаза потянулась в карман. Кучка грязи перед ним, завидев это, немного оживилась, дрожавшая в воздухе рука схватила деньги, и, не поблагодарив, мальчик сразу перешел к следующему прохожему.

— Подайте ради Аллаха… — вновь принялся умолять он.

Малышу предстояло умереть. Умереть ради Аллаха. Ему предстояло умереть завтра вечером. Возобновилось то ужасное вращение, все вокруг Мюмтаза вновь пребывало в непрестанном кружении. Звезда, вращаясь, становилась похожа на крутящийся обруч, и по мере того, как она вращалась, все меняло свои места, теряло свои цвет и форму.

— Помогите ради Аллаха…

Одному ребенку предстояло умереть. Завтра ей следует ему позвонить. Ей нужно будет сказать ему: «Все в порядке, все закончилось!» Это означало жить. Все это заключало в себе жизнь. Все, все заключало в себе жизнь — морской окунь под майонезом в витрине лавки по соседству, рядом с которым лежала соленая тонкокожая рыба, сияющая словно желтый жестяной бидон с мутной полировкой, смотревшая на прохожих грязным цинковым блеском угасших глаз; официант из столовой в белом жакете, шагавший следом за Мюмтазом.

Все внезапно окружили его, словно уже давно ждали этого мгновения, того момента, когда Суат войдет в их жизнь; постепенно в этом поразительном круговращении они все окружали его, становясь ближе, крепче, не давая никакой возможности вырваться из этого круга.

«Что делать? Аллах, как же мне спастись?» Внезапно показался маленький лучик солнца. Верхушка дерева засияла мягким блестящим светом, словно волосы ребенка. Мюмтаз остановился. В нем внезапно произошла странная перемена. Не осталось ни недавнего отвращения, ни давления всего, что окружало его. Он смотрел по сторонам, будто бы пробудился от долгого, очень долгого сна. Он вспомнил Нуран с незнакомым до сих пор чувством счастья и с очень острой тоской. Он продолжал смотреть на освещенную макушку дерева и, глядя на нее, словно бы этот влажный свет был крепко связан с Нуран и шел из той далекой страны, где она жила, тосковал по своей возлюбленной. В его жизни Нуран еще была, и так как она существовала, то все другие неясные лица, заполняющие оборотную сторону жизненной медали, стерлись.

Но на душе у него все равно было неспокойно. Страдания, терзавшие его уже два дня, не развеялись, а лишь изменили свой облик. Сейчас он испытывал из-за Нуран странную тоску и чувство страха, словно бы уже потерял ее. Он тосковал по молодой женщине, словно бы не видел ее тысячу лет, и считал, что совершил по отношению к ней преступления, о которых и сам толком не догадывался. Он знал, что она обижена на него, ему хотелось бежать к ней, ему казалось невозможно большим расстояние, разделяющее их сейчас, и, стоя на одном месте, он сходил с ума.

Когда он пришел в Бешикташ, наступила ночь. Небо было ясным, только с той стороны, откуда ожидалось утро, было покрыто темно-лиловыми облаками. Холмы, получавшие последние лучи солнца в отбрасываемой облаками тени, дома и сады стали похожи на сказочные лица, незнакомые, словно бы появившиеся после какого-то колдовства и мгновенно врезающиеся в фантазию.

Однако на пристани было темно и сыро. Рядом в странном ознобе, в какой-то лихорадочной слабости стоял в ожидании пароход, которому предстояло отправиться вверх по Босфору. Мюмтаз, как узник судьбы, смотрел на противоположный берег, туда, где находилась Нуран, прижавшись лицом к железной решетке пристани, словно бы эта решетка была его единственной связью со всем, что ему принадлежало. В тот момент Мюмтаз мог бы вспомнить все тюремные тюркю, которые наполняли его детство тяжкой тоской.

Может быть, именно благодаря этому воспоминанию он начал чувствовать подозрение, которое было подготовлено каким-то психозом, какой-то истерией, недавно приложенным собственным усилием. Чувствуя это подозрение, он отошел от решетки и сел на одну из деревянных скамеек в зале ожидания.

Теперь над Ускюдаром стояла настоящая ночь. Ночь была не летней и не сентябрьской, а одной из тех ясных осенних ночей, которая сияет как цветок вне всего на свете, вне всех сил. Дождь, ливший на протяжении нескольких дней, создал непреодолимую завесу между прибрежными виллами, мимо которых проплывал пароход, морем и теми блестящими, полными лени и перламутрового шума часами летних развлечений, продолжавшихся вплоть до позавчерашнего дня. Даже Нуран была за этой завесой и смотрела на него словно бы с беспомощностью из сводящей с ума дали с горечью, придаваемой этим расстояниям. Все было там, за той завесой. Вся его жизнь, все то, что он любил и во что верил, сказки, песни, часы любви, сумасшедший смех и единение мыслей, и даже он сам, Мюмтаз, был там.

Казалось, что блеклая и лихорадочная тень, состоящая только из безнадежных воспоминаний и смутного понимания, осталась снаружи, выложив мостовые вместо камней ощущениями, превратившимися в воспоминания о прошедших днях и оживавшими при первом же прикосновении; тень бродила той ночью, похожая на узкую щель в стене, из которой вместо влаги сочатся мелодии песен, ища свое прошлое, пыталась подобраться к одиночным знакомым огням, чтобы чуть-чуть согреться, но, как только она приближалась, все они исчезали.

Теперь из-под опущенных штор на окнах прибрежных ялы светили совершенно иные огни, более насыщенные и грустные, совсем не похожие на те веселые огоньки, неожиданно ловившие их во время ночных вылазок за луфарем; огни уличных фонарей были окутаны туманом, а сады и рощи, словно завявшие большие цветы, стелились по земле, напоминая тени, сложившиеся вокруг чьих-то имен или воспоминаний.

Все ушло куда-то в глубину, куда-то в самую сердцевину, а оттуда разбросанные следы давно прошедшей жизни мерцали, словно наследство без наследников. Совсем как яркий блеск огромных драгоценных камней в старинных дворцах, по которым они ходили вместе с Нуран, сиявших своим особенным блеском в футлярах и стеклянных витринах, ничем не напоминая людей, некогда носивших их, украшавших себя ими; ничем не напоминая все те белые руки, тонкие, ровные пальцы, грудь и шею многих и многих людей, которые являются логовом и зеркалом каждого желания. Пусть пароход проплывает так, так ему вздумается, мимо всего этого, делая вид, что ему хочется все это подробно рассмотреть, а Мюмтаз, сидя в своем углу, пусть продолжает смотреть, словно это часть его жизни, на безмолвные улицы, бродившие вокруг уличных фонарей и спускавшиеся к морю, на пристани с еще влажными досками, на маленькие площади, на маленькие кофейни, сжавшиеся на полувздохе, напоминающем их одиночество, за запотевшими витринами под керосиновыми лампами провинциальных вокзалов Анатолии, а они все делали лишь то, что творили своим существованием эту осеннюю ночь, далекую от всего. Молодой человек то и дело бормотал: «Словно в ином мире…» — удивляясь тому, как жизнь, которую он вел до вчерашнего дня, за одну ночь выкинула его, мечтая быть сейчас рядом с Нуран лишь для того, чтобы сказать: «Ведь ничего этого не было? Мне все приснилось? Скажи мне, что все приснилось?… Скажи, что все по-прежнему, как раньше и на своих местах…»

Часть третья

СУАТ

I

Войдя в комнату, Ихсан сообщил:

— Я видел ребят… Они тоже придут. — А затем внезапно увидел Тевфик-бея, который отдыхал в одном из плетеных кресел под большим каштаном, вытянув ноги на стул, очень обрадовался и подошел к нему: — Видеть вас большое счастье!

Ихсан сжимал свой пиджак и шляпу и учащенно дышал после подъема к их дому. Пожилой человек отозвался:

— Стареешь, Ихсан-бей! — Встряхнув наброшенное на ноги одеяло, он хорошенько закутал ноги и позвал Маджиде: — Доченька!

Маджиде, блеснув на солнце каштановыми волосами, поцеловала старику руку и незаметно улыбнулась Мюмтазу с Нуран, словно говоря: «Вы подходите друг другу!» Ихсан сел лицом к Тевфик-бею.

Мюмтаз внимательно посмотрел на Ихсана. Он давно видел в нем признаки надвигающейся старости. Ихсан изрядно поседел, у него появился небольшой животик, утяжелявший всю его фигуру. Под глазами синели большие круги. Но руки по-прежнему были сильными, а тело сохраняло атлетическое сложение. На лице читалась скрытая внутренняя сила.

— Погода великолепная… Да благословит вас Аллах, ребята…

Тевфик-бей подставил лицо под солнце, крепко закрыв глаза от яркого осеннего света.

— Что нам приготовила Сюмбюль-ханым, Мюмтаз?

Мюмтаз, улыбаясь, ответил:

— Сюмбюль-ханым сегодня только помогает. Угощения готовит Нуран.

Тевфик-бей пробасил:

— Но под моим наблюдением! — Тут на его лице появилось выражение нежной привязанности, как будто он говорил с ребенком. Было ясно, что он рад Ихсану. Это было очевидно.

Нуран со вчерашнего дня была занята приготовлениями к встрече сегодняшних гостей. Когда она сообщила Тевфик-бею, что они с Мюмтазом решили пригласить Ихсана, он предложил: «Раз так, обед с меня!» Он и в самом деле составил список блюд и выбрал продукты.

Ихсан радостно вздохнул: он так давно не ел блюд от самого Тевфик-бея.

— Нас ждет только ваша еда? Ах, как же давно я не слышал вашего голоса!

Тевфик-бей поднял голову и долго смотрел назад на покрасневшие деревья, на пни, приобретшие лиловый окрас, на ветки, на увядавшие луга вдали. Взглядом до садовой калитки он проводил какое-то болезненное воспоминание. От его пожилого тела исходило странное и слабое жизненное тепло.

— Ты что, Ихсан, хочешь сказать, что у меня остался голос?

Его мысли были где-то в прошлом, в том времени, когда его называли Голосистый Тевфик.

— Остался, конечно же! Это всем известно! У вас не голос, а просто сокровище!

Эти слова были любимым выражением первого учителя Тевфик-бея, Хюсейна Деде. Старик погрустнел, вспомнив об этом, и медленно проговорил:

— Да упокой Аллах его душу! Сегодня вы, я надеюсь, услышите много нового! Мюмтаз, говорят, пригласил Эмин-бея. И художника Джемиля… — и тихо добавил: — Этого Джемиля я не знаю.

Ихсан продолжал радоваться:

— Сегодня все возможно! Раз организатором был Мюмтаз! Он постоянно повышает свое мастерство. Но с чего вдруг вам в голову пришло устроить праздник?

— Через три дня я переезжаю в Стамбул… Нуран предложила собрать всех, пока мы не уехали.

— А где ты разыскал Эмин-бея?

— Я встретил его на улице. А художника Джемиля просто пригласил. К тому же он обещал научить меня играть аин в макаме «Ферахфеза».

Тевфик-бей наклонился к Ихсану:

— Сколько лет прошло, как мы не собирались, как думаешь?

— Бессчетное количество; но встречаемся всегда на одном и том же месте…

— Да, всегда на одном и том же месте… — в эту минуту Тевфик-бей почувствовал себя старым, огромным, застилающим ветвями небо платаном. В таком состоянии совершенно неважно, придет ли смерть. Достаточно лишь быстро покинуть все, что любишь, и переступить порог… Тевфик-бей медленно откашлялся, словно бы проверяя свой голос:

— Мне вот интересно, могу ли я, как прежде, посостязаться в умении играть на нее Эмина Деде?

А про себя подумал: «Умереть это одно, а приблизиться к смерти — другое». Он видел смерть нескольких поколений. Деревья вокруг поредели, словно только для того, чтобы старый платан было лучше видно. Это было так странно, что какое-то время Тевфик думал: «Может, я не умру никогда? Может, смерть обо мне забыла?» Эта мысль хорошо сочеталась с его весьма великодушной уверенностью в себе, его физическими силами и с питаемым этими силами его навязчивым эгоизмом; но ведь уже целый год прошел… Поэтому ему хотелось посоревноваться в игре на нее с Эмин-беем. Пятнадцать лет назад мысль о таком экзамене, проверке самого себя, даже не пришла бы в голову. Пятнадцать лет назад его умение заставляло звенеть единым вздохом восхищения люстры в гостиных, где он бывал в гостях; заставляло звучать единственной нотой «до» стакан, стоявший перед ним.

А сегодня дружба с Эмин-беем должна была показать ему, что для него, Тевфик-бея, не все закончено. Тот пришел сам и даже принес с собой свой тамбурин.

Тевфик-бей вот уже год подспудно готовился к смерти. И делал это с тем благородным покоем, которым славился всю жизнь. Он умел вкладывать ответственность в свои поступки. И теперь пытался встретить то последнее, что было уготовано ему судьбой. Нет, нельзя сказать, что он не боялся. Он очень любил жизнь. По мере того как он приближался к старости, он понял вкус и прелесть сотканного из случайностей сна, именуемого жизнью и состоявшего из плотной материи. Все мечты его оставили, его миром стал только он сам, то есть его тело, отягощенное разными болезнями. Сегодня это тело пожелало вновь заявить о себе.

Ихсан сообщил:

— Сегодня и Суат придет.

Мюмтаз помрачнел. Маджиде, заметившая это, наивно заметила:

— Перестань, Мюмтаз… Суат — единственный человек в моей жизни, который говорит мне комплименты…

Ихсан, продолжая спокойно улыбаться, задумчиво промолвил:

— Я знал, что тебе не понравится его приход. Но очевидно, что Суат обладает определенной притягательностью, сообразительностью. Только он из тех, кто не знает, на что все это потратить… Может быть, именно поэтому он нездоров и не может найти покоя. Мне кажется, что Суат каждый день бьется головой о стену. Кстати, он тебя видел позавчера в Бейоглу, но ты его не узнал!

Мюмтаз готов был сойти с ума от ярости:

— Я его заметил и узнал. Но он был в такой ужасной ситуации, что я решил, что будет неудобно здороваться с ним! — Затем он по порядку рассказал обо всем, что было накануне вечером, о случайной встрече в маленькой закусочной, о женщине в темно-синей бархатной шляпке, о ребенке, от которого будут избавляться, а про себя удивлялся: «Интересно, на какие еще низости я способен? Как низко я еще упаду? Я словно в глубоком колодце!»

— Когда он спускался с лестницы, у него была такая циничная улыбка… К тому же он чуть не потирал от радости руки за спиной у бедной женщины, будто говорил: «Слава Богу, с этим все решили!» — тут Мюмтаз неумело сам потер руки. Он знал, что совершает нечто ужасное. И, договорив, замолчал с отвращением.

Во время всего рассказа он ни разу не взглянул на Нуран. Он выпалил свои слова, все время глядя в пол, и смог лишь несколько раз поднять голову и посмотреть на Ихсана.

— Значит, вот как! А между тем он говорил о том, что ты пристрастился к алкоголю. «Наверное, он очень много пьет», — сказал он.

Мюмтаз махнул рукой, словно бы говоря: «Да ладно, моя жизнь у всех на виду!» Он ощущал тяжкую тоску. Он думал, что обидел Нуран: «Проклятый Суат… Проклятый. Но почему я так разволновался? Как могла любовь внезапно превратиться в злобу? Суат посмел уподобить меня себе… Еще шаг и…» Он посмотрел на Нуран чуть ли не с ненавистью, словно спрашивая у нее: «Ну, что со мной еще случится из-за тебя?»

Лицо Нуран выражало полное безразличие. Однако, встретившись взглядом с Мюмтазом, она улыбнулась:

— Какое нам дело, Мюмтаз, до этого человека?

Ихсан попытался сменить тему разговора:

— Три года назад я не испытывал затруднений, поднимаясь к вашему дому, а сейчас никак не могу отдышаться после подъема.

— Ты ведь еще молод, брат…

— Нет, я не молод! И вообще никогда не чувствовал себя молодым. У тебя, Мюмтаз, тоже не было молодости. Мой отец всегда говаривал: все в нашей семье будто родятся головой вперед. — Он вздохнул и улыбнулся: — Я не молод, но полон сил.

Он поднял руки вверх, затем прижал их к груди, будто делая гимнастику, а потом как бы притягивая к груди что-то тяжелое, и, наконец, отпустил, словно бы выжал что-то из собственного тела. Мюмтаз внимательно смотрел на атлетическую красоту его фигуры. В движениях этого пожилого человека было нечто, бросавшее вызов минувшим дням:

— Вот в чем настоящее счастье для человека! Понимаешь, Мюмтаз? Познавать себя, даже зная о своем конце и невзирая на этот конец… Это ведь так просто, правда же? Я контролирую свои мышцы. Это просто. Но я заявил о себе, несмотря на то, что в колесе бытия жизнь сменяется смертью. Я мыслю, значит, я существую; но завтра меня может не стать, или я могу стать кем-то другим, каким-нибудь дурнем, идиотом… Но в данную минуту я существую… Мы существуем, ты понимаешь, Мюмтаз? Ты любишь собственное существование? Ты можешь молиться своему телу? О мои глаза, о моя шея, о мои руки, о мои темные и светлые стороны! Я благодарю вас за то, что мы существуем вместе во дворце, созданном этой минутой; чудом этого мгновения; я благодарю вас за то, что могу переходить от мгновения к мгновению вместе с вами; за то, что могу создавать плавное, цельное время, соединив мгновения!

Маджиде вздохнула:

— Бытие принадлежит только Аллаху. Не так ли, Ихсан?..

Мюмтазу хотелось слушать ее голос с закрытыми глазами, как он часто делал в детстве. Он пробормотал:

— Потихоньку… потихоньку…

— Конечно, Маджиде! Но ведь и мы существуем. Мы тоже существуем. Может, именно потому, что мы существуем, существует и оно, время, со всей своей силой. Как тебе сегодня Маджиде, Мюмтаз?

— Изящная… Изящная и красивая… Все только молодеет…

Маджиде расхохоталась.

— Мне кажется, я уже состарилась, Ихсан; мне теперь нравится, когда мне делают комплименты. Позавчера вечером Суат… — не договорив, она повернулась к Мюмтазу: — Мюмтаз, ты заметил, что сегодня у тебя отпало одно из твоих крыльев? Но не очень-то беспокойся; если сегодня это происходит впервые, то это не важно. Три раза не принесут вреда, но после четвертого…

Ихсан посмотрел на жену:

— Это ты сама придумала?

— Нет… Моя бабушка так говорила… По ее словам, так было записано в книгах.

Нуран выходила из комнаты, а теперь вернулась и хотела узнать, о чем разговаривали:

— О чем это писали в книгах?

— Маджиде спрашивает Мюмтаза, заметил ли он, что сегодня у него не стало одного из крыльев?

— Но обычно они горят трижды… Не расстраивайся, Нуран, я просто еще не в себе. Вообще-то я ни разу не видела у Мюмтаза за спиной пары крыльев, да и никогда не заглядывала… Но даже когда Мюмтаз был маленький, а я ходила в Галатасарай забирать его из лицея на выходных, мне всегда казалось, что в дверях сначала появляются его крылья, а потом он сам.

Нуран улыбалась:

— Мюмтаз, насколько они тебя разбаловали!

Потом, правда, сразу рассердилась на себя, потому что всегда удивлялась, что играет в этом доме роль и гостьи, и хозяйки дома, хотя и считала, что, не будучи хозяйкой, не может даже голоса подавать.

— Сейчас мы живем в окружении самого прекрасного времени года, которое только может быть в Стамбуле… Эта осень бесподобна. — Маджиде повернулась к Нуран: — Не смотрите на Мюмтаза, он осенью всегда ходит грустный, думая о зимнем дожде… Вы знаете, какая тому причина? — И с нежностью глядя на Мюмтаза, Маджиде рассмеялась: — Причина в том, что он очень многое держит в себе… Я в детстве всегда учила его: Мюмтаз, не держи в себе все… Те, кто многое скрывают, много фантазируют. Мюмтаз, сколько раз за день ты проживаешь свою жизнь?

— Вот не знаю, бывало, наверное, что иногда по пять, иногда даже по десять раз… Но эта привычка давно в прошлом.

— А сейчас ты, значит, научился жить настоящим и оставаться в нем? Тогда, выходит, то, что не удалось мне, удалось Нуран. Да благословит ее Аллах!

Осень стояла перед глазами Мюмтаза во всей своей полноте, похожая на большой золотой плод. Он наслаждался ею во всех ее деталях и хотел навсегда оставить ее в своем безвременье, в своей памяти.

— Если сделать забор пониже, то, может, будет видно море?..

Все повернулись в сторону забора. Красный плющ, обвив его сверху донизу, своим видом сулил теплый осенний вечер. Нуран, стараясь сохранить очарование этого прекрасного вечера и тепло воспоминаний, которое он принес, торопливо сказала:

— Нет, моря не будет видно… Мы не на самой вершине холма. Перед нами несколько домов в ряд, а затем уклон идет вниз очень плавно.

— Нуран придумала замечательный план для сада, — глаза Мюмтаза были полны нежности, так как он вспомнил полудетский рисунок садовых фигур, лежавший на столе. «Она расстраивается, что старше меня на два года; однако я ее люблю иногда так, будто бы она моя дочь!»

Тевфик-бей проворчал:

— Тот, кто хочет видеть улицу, выйдет на улицу; тот, кто хочет видеть море, пойдет на берег! Сад гораздо лучше такой, как он есть, Ихсан…

Ихсан заметил:

— Только вот мало у вас сезонных цветов. У тебя только розы.

Нуран, которая все лето строила планы переделать этот сад, осмотрелась. Уже давно Нуран вспоминала первый день, когда она пришла в этот сад, жужжание пчел, короткий дождь, который они созерцали из окна, и ноктюрн, смешавшийся с теми поразительными чувствами, ставшими их весенней бурей, которую подарило ей знакомство с Мюмтазом. Женские голоса из произведений Дебюсси[124] распускались у нее в памяти словно белые розы.

— В нашей стране водятся очень красивые сезонные цветы — например, всех видов алтей, всякие граммофончики, хризантемы, бегонии… — Нуран подняла голову. Этот свет не должен быть без цветов. А затем она внезапно спросила: — Как звали мать царевича Джема?[125]

— Разве не Чичек-хатун?.. Как прошла твоя поездка в Бурсу, Ихсан?

— Да, Чичек-хатун. Чудесное имя. Красивое, очень красивое!

Нуран смутилась и, чуть не по-детски запинаясь, проговорила:

— Мы ведь тоже собирались в Бурсу; мне так хочется посмотреть!

— Давай поедем… Погода еще позволяет.

Нуран вместо ответа грустно поджала подбородок. Казалось, она спрашивала: «Разве в такой ситуации можно? Мы целовались в зеркале из прошлого… И теперь ни одно из наших желаний не сбудется легко…»

Ихсан не участвовал в разговоре Мюмтаза и Нуран. Он унесся куда-то вслед за собственными мыслями.

— Если бы Джем оказался победителем или если бы Мехмед Завоеватель прожил еще двадцать лет, что, интересно, произошло бы? Главное несчастье в том, что султан Мехмед умер так рано. Длительные периоды правления обычно очень благотворны. Взять, например, царствование королевы Елизаветы, царствование королевы Виктории. Конечно, если ко всему прочему сложились соответствующие условия! Но если бы Мехмед Завоеватель прожил еще двадцать лет, то мы бы сейчас, возможно, были бы нацией, познавшей Ренессанс в его время. Странное пожелание, правда? Время не поворачивается вспять. Но человеку свойственно мечтать не о том, о чем он знает, но о том, чего он хочет.

— Самое странное то, что, несмотря на богатый опыт, мы не можем сами изменить жизнь, которую ведем…

— Если бы султан Мехмед не умер рано… Но он умер, а царевич Джем не сумел победить. Столько безумных поступков, даже предательств, страсти, надежды, страданий, и все закончилось маленьким могильным холмиком. Он лежит вместе с матерью под заурядным куполом в окружении груды изразцов. Вместе с сотнями, с тысячами мертвых, с теми, кто создал Бурсу. Когда я ездил туда, в Бурсе стояло лучшее время года. Хотя было очень жарко. Правда, по вечерам делалось прохладно. Меня свели с ума тамошние цветы. Они были повсюду, как безмолвная музыка, как идея музыки…

Маджиде решила отказаться от мысли о путешествии в край небесно-голубого цвета, цвета изразцов Бурсы:

— Ихсан, ты помнишь о вечерних приступах одиночества у султана Баязида Молниеносного? Помнишь, мы читали об этом в энциклопедии у Ешиля? А потом ту утреннюю звезду?

Ихсан заметил:

— Маджиде обожает небо…

— Если только оно не покрыто облаками… Если оно в облаках, то я его не выношу. Тогда я все время замкнута в себе.

Она произнесла это медленно, словно самой себе. Ее поза чем-то напоминала то, как тянутся к воде готовые увянуть цветы. Однако осеннее солнце в саду, который навевал Маджиде мелодию саза и который был напоен собственной музыкой, не позволяло даже Маджиде сильно расстраиваться. Чтобы противостоять такому солнцу, нужно что-то иное, нежели просто грусть, тоска; нужна какая-то гнетущая страсть, которая бы могла все стереть и все покрыть собой. Поэтому Маджиде вновь подняла голову к небу, к единственному изящному, бестелесному, большому его лоскутку, и погрузилась в его бесконечные меняющиеся виды.

Главное счастье в ее жизни составляли такие побеги от действительности. Однажды в больнице, когда она долго плакала, когда ее коснулись клешни смерти, она заметила, что окно открыто навстречу этому ярко-голубому зову, и ее мысли устремились наружу, навстречу бесконечности. С того самого дня часть ее души постоянно находилась на небе, словно порхая с одного большого голубого лоскутка на другой. Иногда случалось так, что она отдыхала у корней дерева света, словно усталый путник в пустыне. Никто так хорошо не знал свет, его ясность, невозможную ни в какой реальности, как Маджиде. Сейчас этот свет больше чем наполовину исходил от неба. Они сидели с Ихсаном у корней одного из деревьев света и разговаривали.

Тевфик-бей подал рукой знак:

— Погодите, сейчас я попробую свой голос! — Он улыбнулся Ихсану, словно бы говорил: вернемся в прежние дни. И затянул мелодию «Нева-кяра»:

Розовоцветное наслаждение клубится, где же виночерпий из розового сада?

Это был гимн Итри. Нуран, глядя на странный блеск в глазах дяди, рукой отбивала такт по коленке.

Ихсан тихо подпевал ему, как, бывало, в дни Перемирия, когда Тевфик-бей навещал его в городской тюрьме.

После того как смолкли последние переливы макама, заключенные в первых фразах и хранившие хрустальные трели основной мелодии, Тевфик-бей смолк, а потом вздохнул:

— Сколько лет я уже не пел… Сейчас словно прошел знакомой тропой по следам собственного голоса. Остальное я совершенно забыл.

Нуран с Мюмтазом были растеряны, словно побывали где-то в далекой стране и вернулись назад.

Они никогда не слышали, как силен голос Тевфик-бея, налившийся мощью в такт мелодии Итри. Казалось, какая-то неизвестная птица соорудила сказочный дворец из разлива огромной реки, из разлива яркого света. Но, что самое чудесное, все это, все то, что их окружало, внезапно менялось под властью чар композитора!

— Тевфик-бей, может, вы соизволите исполнить нам и «Махур Бесте»?

Тевфик-бей проворчал:

— «Махур Бесте»? — Он насмешливо посмотрел на Мюмтаза. — Ну хорошо… Только тихо… — И он в самом деле принялся тихонько нащупывать голосом ноты дастгаха, а затем внезапно его голос взмыл ввысь:

Ты ушел, но оставил душу наедине с печалью…

Теперь больше не чувствовалось роскошного великолепия Итри, это было что-то совсем другое; все сразу почувствовали одно и то же. Словно бы каждый из них был заключен в крохотную пещеру в таинственной скале. Ихсан подумал: «Итри так сближает! Но и Махур прекрасен». Какое-то время он молчал; он чувствовал все ту же несвободу, а потом сказал:

— Очень трудно выйти из-под магической власти некоторых произведений.

Мюмтаз отозвался:

— Да, трудно… Иногда бывает так трудно, что я спрашиваю себя: кто мы?

— Мы — эти старинные мелодии. Мы — это «Нева-кяр». Мы — это «Махур Бесте»! Мы — не что иное, как их формы жизни в нас, на которые они же нас и вдохновили. Вот кто мы такие…

Яхья Кемаль[126] говорил, что у наших романов и у наших песен есть собственная правда.

— Неясно… Я каждый день по нескольку раз возвращаюсь к этим мелодиям. И всегда прихожу назад с пустыми руками.

Ихсан произнес:

— Терпи!

Мюмтаз задумчиво покачал головой:

— Да, терпение… Терпение в небесах!

— Именно оно… Терпение в небесах, как писал французский поэт[127]… Не забывай, ты только на пороге. В Бурсе я отчетливо ощутил, как там всё говорит друг с другом — музыка, поэзия, суфизм! Камень молится, дерево читает зикр[128]…

Тевфик-бей с любовью смотрел на Мюмтаза. Ему было приятно видеть, как тот волнуется от неопытности, переживает. «Сможет ли он однажды сделать все как надо?» Если жизнь предоставит удобный случай, то, конечно, сможет.

II

За дверью раздался какой-то шум.

Селим, Орхан, Нури, Фахри выстроились перед дверью с неизменными между ними церемониями. Орхан толкнул вперед низенького Селима, с которым любил прогуливаться, и выглянул из-за его спины, словно бы говоря: «Что ему делать без меня!» Нури хорошенько протер очки, чтобы уже с порога видеть все вокруг. Фахри зашел последним и закрыл за собой дверь. Ихсан коротко поздоровался со всеми, а затем продолжил:

— Теперь постарайтесь меня понять! Я не мистик, а, может быть, просто тянусь к какому-то свету, к какой-то мысли, которая и является сутью реальности. Я хочу, чтобы мы знали и любили себя… Только так мы сможем обрести человека. Сможем стать собой…

Орхан спросил:

— Я вот чему удивляюсь. С одной стороны, вы настаиваете на сохранении общественных и духовных ценностей, а с другой стороны, занимаетесь преобразованием этого самого общества, иными словами, желаете, чтобы во главу угла встали нормы деловой жизни… Разве это не является проявлением материализма?

— Все довольно просто… — сказал Ихсан и проводил взглядом Нуран, выходившую из дома с подносом, на котором стояли стаканчики для ракы и вазочка со льдом. Девушка выглядела очень красивой; в ее походке, в ее стати, в ее улыбке чувствовалась свойственная ей гордость и таинственная привлекательность. Если Мюмтаз осознает, какая удача ему выпала на долю, то жизнь его станет приятной и легкой. Самое странное, что уже с первых шагов заметно, как Мюмтазу нелегко. «Что же тут поделаешь? Пусть Мюмтаз научится преодолевать свои трудности!» Он ничем не мог помочь своему племяннику. «Если я посоветую ему терпеть, он упустит время; а если я скажу: „Прояви волю! Действуй, не думая об окружающих, действуй быстро и не обращай ни на кого внимания!“ — то он все равно не справится». Через десять дней кончается срок государственного запрета жениться после развода. Нуран становится совершенно свободной. Мюмтаз помог Нуран. Ихсану очень нравилось видеть пару вместе, как они вместе делают общее дело.

— Вы сказали «просто»?

Ихсан потряс стаканчик:

— Просто, потому что существует в реальности. Потребность обновления проявляется вместе с остальными потребностями общества. Можно сказать, что они неотделимы. Две стороны одного процесса. С одной стороны, мы переживаем кризис цивилизации и культуры, а с другой стороны, у нас есть потребность в экономической реформе. Нам нужно проявить себя в деловой жизни. Мы не обязаны предпочитать одно другому. Да и права у нас на это нет. Человек один. Он находит себя по мере того, как он работает и что-то творит; деловая ответственность, мысль об ответственности создают человека.

Мюмтаз подумал: «Тогда работа создает собственную цивилизацию и собственную культуру и, значит, воспитывает своего человека. Нам остается только регулировать нашу материальную жизнь».

— Ты полагаешь? Прежде, для того, чтобы нам это сделать, нужно, чтобы развивалось, расширялось дело. Нужно, чтобы жизнь общества вновь обрела творческие качества. А потом, даже если все так и произойдет, жизнь все равно нельзя пустить на самотек. Это опасно. Прошлое всегда рядом с нами. Некоторые, казалось бы, отжившие формы и явления по-прежнему готовы ворваться в жизнь. С другой стороны, наша связь со всем новым, с Западом, ограничивается только тем, что мы спустя какое-то время всего лишь присоединяемся к давно текущей реке. Между тем мы не вода; мы человеческое общество; мы не плывем по течению; мы осваиваем культуру с цивилизацией; и поэтому мы должны стать особенными, непохожими на других. В наши дни дело, к сожалению, не идет дальше того, что мы просто перенимаем у Запада пришедшие извне потребности; но мы пренебрегаем человеком. Мы смотрим на все новое с сомнением, поскольку с самого начала все это не принадлежит нам. А на старое мы смотрим недобрым взглядом потому только, что оно старое. Жизнь еще не дошла до уровня наших собственных потребностей; пусть речь и не идет об изобилии и творчестве, пусть она предложит нам свои собственные формы и ценности! В нашем искусстве, в наших развлечениях, в нашей морали, в нашем этикете, в наших мечтах о будущем перед нами постоянно появляется наша двойственность. Пребывая на поверхности, мы бываем счастливы. Стоит нам опуститься в глубину, начинается безразличие и пессимизм. Ни одно племя не может жить без Бога. Мы обязаны сотворить себе новых богов или же обрести старых заново. Мы должны быть более разумными и более волевыми, чем все остальные нации…

Орхан перестал рассматривать Нуран:

— Тогда, с вашей точки зрения, необходимо очевиден какой-то кризис…

— Я не считаю, что он очевиден. Я верю, что мы его сейчас переживаем. — Ихсан взял свой стаканчик и сделал несколько глотков ракы. — Куда бы я ни посмотрел, мои мысли нигде не встречают сопротивления. Я могу применить силу там, где мне захочется, словно животному, которое пытается соорудить гнездо на мягкой почве. Но легкость принесет вред. Нам кажется, что мы идем туда, куда хотим, а между тем мы постоянно выходим в одну и ту же пустоту из-за наших отмерших корней; мы обнаруживаем себя перед кучей возможностей, которая оборачивается безысходностью. Это, конечно же, вызывает растерянность. Сегодня можно думать, что Турция станет кем захочет, то есть любой, какой пожелает. Между тем как Турция должна быть только одной — самой собой. Это возможно, только если она продолжит путь на своих собственных условиях. У нас ведь нет ничего, кроме наших обычаев и нашего имени, нет ничего подтвержденного. Мы знаем название нашего общества, а еще количество населения и площадь страны… Конечно, я говорю не за всех и не касаюсь неясных предчувствий. Я говорю об определенных знаниях и о культуре, которая представляет определенную ценность. Какие могут быть условия, возможности, спросите вы меня? Мы родились на обломках империи. Эта империя раньше была империей землепашцев. До сих пор мы живем в аграрной стране. Больше половины нашего населения так и не знакомо с производством. А тот, кто стал производителем, не может успешно работать. Он просто работает, расходует свой труд. Однако, если человек работает понапрасну, он быстро устает. Посмотрите, мы все устали! В широком смысле в нашу экономику, в нашу жизнь не вошел ни человек, ни земля. Мы не можем миновать стадию единичных попыток. Сегодняшняя работа должна быть способна увеличить завтрашнюю скорость. Мы живем в меняющемся, полном проблем регионе; мир каждую минуту приближается к полному объединению; кризис следует за кризисом. А мы сегодня пребываем в относительном покое. Мы привязали свою экономику к Западной Европе; мы продолжаем жить за счет курсовых разниц одной или другой страны. Но ведь эта фиктивная система может рухнуть в один день. Что тогда мы будем делать? Однако это не главная проблема. Главная проблема в том, что мы не можем сделать землю и человека частью нашей жизни. У нас сорок три тысячи деревень. Несколько сотен районных центров. Отправляйтесь из Измита в Анатолию; из Хадымкёя отправляйтесь во Фракию. Не считая нескольких комбинатов, вы повсюду увидите, что все продолжается по старинке. Почти вся страна, кроме нескольких мест, погружена в сон. Нам нужно начать проводить твердую социальную политику, твердую производственную политику. В деле образования и воспитания мы сталкиваемся с теми же затруднениями. У нас есть некие школы; мы много чему учим. Но мы все время работаем только для того, чтобы восполнить постоянную нехватку чиновников. А что мы будем делать в тот день, когда ее восполним? Мы завели себе обычай учить наших детей до определенного возраста. Это замечательно! Но в один прекрасный день школы начнут выпускать только безработных, и целая куча полуинтеллигентов заполонит все вокруг… Что же будет тогда? Кризис… А ведь мы можем сделать образование помощником производства и повысить внутренний обмен. Вся проблема в этом. В том, чтобы развивать внутренний рынок. Мы можем обеспечить наполовину аграрную, наполовину индустриальную деловую жизнь. У нас столько особенных источников полезных ископаемых… Вот Стамбул еще вчера был городом с высоким потребительским уровнем. Весь Ближний Восток ехал сюда. Так что за тридцать лет, случалось, весь город сгорал, а его особняки, дворцы, прибрежные виллы, рынки чуть ли не полностью отстраивались заново. Сельскохозяйственные продукты из Греции, табак из Чанаккале, хлопок из Египта — короче говоря, производство половины исламского мира стекалось в этот город. А сейчас восемь из десяти частей населения состоит из мелких ремесленников. На каждом шагу прилавки, мелкие лавчонки, мелкие фабрики… И вы знаете, на что все это существует? В большинстве случаев на том, что собирают с земли. Между тем спланированная работа в Стамбуле за двадцать лет может изменить лицо нашего общества. Возьмите, например, Восточную Анатолию. Вы увидите, что благодаря сельскому хозяйству и животноводству она являет собой сокровищницу ресурсов, предоставляющую огромные возможности. Начните с Тортумского водопада[129]. Шаг за шагом доведите электричество до Средиземного моря… Ведь и Мраморное море спит, сокрыв собой свои богатства.

— Хорошо, но какая связь между духовным человеком и понятием человека, о котором вы только что говорили? Все, о чем вы говорите, подразумевает перемены материальных условий жизни.

— Человек и сам является материальной стороной жизни. Ты не читал Пеги[130]? Помнишь, что он пишет? Его слова как огонь; бедность делает человека прекраснее и благороднее. Однако крайняя бедность ожесточает его; делает его нищим духом. Убивает в человеке человека. Человеческое достоинство возможно лишь при определенном достатке. Благосостояние, которое давало бы возможность работать! Я, конечно, не говорю о благосостоянии Туманного Альбиона или об американском производстве. Я говорю, что общество, обладающее доступным нам уровнем благосостояния, обязательно вернется к своим богам, которым, казалось, сегодня не придают значения. Жизнь найдет ценности, вокруг которых будет строиться; мысль обретет общество, которое будет обращено к счастью. В обществе вместо некоторых пустых личных целей появится чувство ответственности.

По мере того как Ихсан говорил, лицо его менялось. Мюмтаз втайне радовался, что они все разговаривают, как раньше.

— Один наш поэт говорит, что если бы султан Селим Третий[131] вместо того, чтобы заниматься геометрией, немного поучил политическую историю, то для страны было бы лучше. К этому мы можем добавить, что если бы в эпоху Танзимата правители были немного знакомы с экономической политикой, то стране было бы больше пользы. Между тем как Селим Третий очень любил учиться. Но у кого ему было учиться? Вот султан Абдул-Хамид учился у Мюниф-паши[132]… Один никому не известен, а другой — страдалец, застывший в напрасных сомнениях… Сумасшедший правитель, заточивший себя на тридцать три года в особняке[133]. Заключенный номер один в Турции. За ту сотню и один год было немало бедняг приговорено, вот и он один из них! А все, что произошло потом, хорошо известно… Потом мы оказались во власти обстоятельств и вплоть до победы Национального освободительного движения претерпевали сплошные трудности из-за них.

Орхан лениво потянулся. Солнце было таким нежным и приятным!

— Допустим, все так. Неужели же все, о чем ты говоришь, не произойдет со временем и само собой? Разве такие вещи не требуют времени?

— Это невозможно… Потому что и время меняется согласно условиям. У ребенка, который растет, время одно, у больного время другое… Мы находимся вне всеобщего времени. То есть я хочу сказать, что мы, турки, вынуждены постоянно менять наш темп, наше время. Мы торопимся угнаться за всем миром. Мы догоняем мир. Все, о чем я сказал, нужно только для того, чтобы присоединиться к каравану, пусть даже мы окажемся в самом его конце. Но нам нужно идти с ним, чтобы выйти на главную улицу истории, по своей собственной тропинке. Время, без сомнения, деятельно, но для мира оно иное; оно одно для народов, живущих в постоянном труде над собой; а в нашем нынешнем состоянии для нас оно стало совершенно другим. Если мы его пустим на самотек, то оно перестанет работать нам на пользу. У таких, как мы, оно все утянет на дно. Ведь железо на ногах — это не крылья, а кандалы. Нет, мы вынуждены, как говорил Шекспир, бежать навстречу времени. Мы будем с ним сражаться. Мы всё сделаем с помощью нашей воли. Прежде всего, мы изучим наши условия. Потом распределим по порядку наши дела. Постепенно начнем выходить на мировой рынок. Откроем наш собственный рынок для собственного производства. Заново выстроим семью, дом, город и деревню… Создавая это, создадим и человека. До сегодняшнего времени мы не могли уделить человеку созидательного внимания, мы бегали, увлеченные всевозможными революциями. Мы пытались обрести свободу действий, направленных против нас самих. И сейчас нам нужно пробудиться и, отвлекшись от прежних нужд, обратиться к своим великим и истинным задачам. Невозможно же все время только ровнять площадку… Сейчас нам нужно соорудить здание на новой основе. Что это будет за здание? Кто может постичь масштабы нового человека Турции? Мы знаем только одно. И это — необходимость опираться на наши мощные корни. Это необходимость вернуть нашей истории ее целостность. Если мы этого не сделаем, то мы не сможем избежать двойственности. Притворство всегда опасно. Легкость, которую оно приносит сегодня, завтра может заставить нас расплачиваться безвыходными ситуациями, в которые оно нас вовлечет. Поэтому мы должны быть в высшей степени конкретными.

Нури не выдержал:

— А что вы подразумеваете под тем, чтобы быть конкретными? Мне это состояние кажется несколько странным…

— С одной стороны, мы пытаемся заимствовать любую технику, научиться ею пользоваться. Принимая такой образ мышления, мы должны непременно отбросить наши прежние ценности. Мы меняем традиционную манеру обхождения друг с другом. С другой стороны, мы не хотим забывать наше прошлое! Каково место нашего прошлого в нынешней реальности? Для нас это только воспоминания, ностальгия… Может, эта ностальгия сумеет украсить вашу или мою жизнь! Но какую она представляет собой ценность, если говорить о чем-то конструктивном?

— Я говорил о конкретном… — Ихсан задумался. Затем поднял голову и сказал: — Не знаю. Если бы я знал, что и как нужно делать, я бы здесь с вами не разговаривал. Я бы отправился в столицу; собрал бы всех вокруг себя. Кричал бы там, как пророк Юсуф: «Я принес вам истину!» Ведь истину не познаешь с помощью первой пришедшей в голову мысли. Пока мы здесь, мы в состоянии понять, что можно сделать. Прежде всего, нужно объединить людей. Пусть стандарты жизни у разных индивидов будут разными; но пусть у этих людей будут одинаковые жизненные потребности… Пусть один из них не будет живым обломком старой цивилизации, а другой — уже обывателем новой. Нужно, чтобы между ними обоими было некое движение.

Затем нужно воссоздать нашу связь с прошлым. На первый взгляд, это сравнительно легко; изменив в той или иной мере материальные условия жизни, мы сможем этого добиться. Однако все это можно получить только ценой усилий нескольких поколений.

Если мы будем пренебрегать прошлым, то оно будет мешать нам в повседневной жизни, словно некий инородный предмет, так что мы волей-неволей введем его в общую структуру жизни. Оно — то необходимое, из чего мы должны исходить. У нас большая потребность в идее о продолжении прошлого, даже если это иллюзия. Допустим, мы родились не вчера. Это наша суровая реальность. Тогда к каким нам идти корням? Народ и его жизнь иногда — сокровищница, а иногда — мираж. Издалека она кажется чем-то беспредельным. Но стоит посмотреть с близкого расстояния, как становится видно, что все кончается пятью — десятью мотивами и вариантом моды; или напрямую застрянешь посреди некоторых жизненных форм. От классической культуры, то есть от культуры более высокого уровня — стоит только от нее оторваться… и цивилизация, к которой ты был крепко привязан, — пропала.

Мюмтаз заметил:

— Вот это мне кажется невозможным. Потому что, как вы говорите, последовательность уже была нарушена. Сегодня в Турции мы не обнаружим и пяти книг, которые читают с одинаковым интересом все поколения. Тех, кто наслаждается прошлым, становится меньше, если не считать узкого круга людей. Кажется, мы — последнее поколение той культуры. Завтра какой-нибудь Недим, какой-нибудь Нефи, и даже старинная османская музыка, которая нам кажется притягательной, станет чем-то навсегда чужим.

— Тут есть одна сложность. Это возможно. Сейчас мы живем в эпоху цепной реакции. Мы не любим себя. Наша голова полна различных сравнений; нам не нравится Деде, потому что он не Вагнер, нам не нравится Юнус и Бакы, потому что мы не сумели сделать из них Верлена, Гёте и Андре Жида. Среди богатств бескрайней Азии мы живем совершенно обнаженными, хотя не уступаем ни одной нации в мире по богатству костюма. Наше географическое положение, наша культура, абсолютно все ждет от нас новой смеси; а мы даже не замечаем своей миссии. Мы пытаемся пережить заново опыт других народов.

Разве нет канона — выбрать одно дело, один результат и сделать его достоянием опыта живущего внутри нас человека; вот бы нам начать это поскорее. Именно этого мы не можем. Я только что говорил о любви, но и просто любви недостаточно; нужно идти гораздо дальше. Мы не умеем переживать мысль и чувство как нечто живое. Между тем как наш народ этого хочет.

Орхан засомневался:

— В самом деле хочет? Мне кажется, что наш народ с самого начала безразличен ко всему этому. В прошлом он всегда был так далек от нас… И во всех этих делах почти безнадежен. Или же, по крайней мере, не уверен в себе.

— Да, народ этого хочет. Если не смотреть на историю сквозь призму счетов настоящего, то согласишься, что наш народ живет как любой другой. Разница заключается в том, что у нас не сформировался средний класс. Каждый раз его рождению мешали разные обстоятельства. Но родиться он так и не смог. Причина разногласий именно в этом. Безразличие народа или же его сомнение в нас — миф, который мы сами выдумали. Тактика, которую мы придумали, чтобы победить оппонента в идеологических спорах. Бывает же так, что в голове малочитающего, одинокого человека запечатлеваются победы, которые на мгновение вспыхнули на страницах газет! И вот, чтобы их одержать в реальности… На самом деле наш народ верит в интеллигенцию. Принимает ее. А по-другому и не может быть. Политические события двух последних веков заставляют нас жить в каком-то боевом порядке. Нас воспитали ставшие абсолютными опасности. Наш народ всегда верил своей интеллигенции и шел по пути, который она показывала.

— И всегда бывал обманут?

— Нет! Точнее сказать, он бывал обманут, когда обманывались мы сами. Как в любой другой стране. Ты признаешь, что движение в истории основано на разуме? Это, конечно же, невозможно. Однако скопившиеся силы обществ помогают переступать через ошибки поколений. Это дает нам иллюзию, что все идет хорошо. Но будьте уверены, что и мы обманывались как любой другой народ, совершали ошибок столько же, сколько и любой другой народ.

— Вы любите народ?

— Каждый человек, который любит жизнь, любит народ.

— Жизнь или народ? Мне кажется, или вы больше любите жизнь, чем ее содержание?

— Народ — это и есть сама жизнь. И ее отражение, ее единственный источник. Я и люблю народ, и познаю его. Иногда народ прекрасен, как разум, иногда груб, как природа. Здесь все в больших пропорциях. Часто народ молчит, словно стихший океан. Но когда он находит способ говорить…

— Однако нужно идти к народу, а вы к нему идти не можете! Его бедность, его страдания, его волнения и даже его развлечения вам совершенно чужды. В общем, это касается всех нас. Когда я работал в Адане, я это четко ощутил. Я все время стоял за порогом.

— Кто знает? Некоторые двери кажутся нам закрытыми потому, что не мы перед ними, а они перед нами. Это касается всего великого. Как только ты попытаешься поймать народ, чтобы заключить в какой-либо формуле, он отдаляется от тебя. Ты всего лишь доберешься до отдельных случаев нищеты! Дойдешь до разума, логики, сомнения, отрицания в одном человеке, а в другом — до безысходности, бессилия, протеста… Между тем, если ты поищешь все это в самом себе — тоже это найдешь. Это вопрос дисциплины. Точнее, вопрос метода.

— Хорошо. Но как нам все это получить? Это все так сложно… Мне иногда кажется, что я спрятан в стеклянную колбу, совсем как Гомункул у Гёте…

Ихсан задумался:

— Только не думай, что я посоветую тебе разбить колбу… Без нее ты просто разлетишься на мелкие части! Смотри, не вздумай разбивать свою скорлупу! Ты ее растягивай… Делай ее своим достоянием, обрабатывай своей кровью и вдыхай в нее жизнь. Пусть сама твоя скорлупа станет более вместительной…

Ихсан полагал, что играет словами, чтобы не дать слабину перед своими бывшими студентами, однако нет: эти мысли были его настоящими мыслями. Человек должен был хранить себя сам. Ни у кого не было права растворяться во всей вселенной.

— Нужно оставаться личностью, именно личностью, но нужно, — добавил тут Ихсан, — уметь наполнять себя жизнью: вина Гомункула в том, что он не создал ничего живого из своей оболочки, что не сумел объединиться в ней со всем миром, короче говоря, не сумел начать жить. А не в том, что у него была эта оболочка.

— Вы ведь не поняли меня, учитель… Вы ведь тоже не постигли народ! Если бы вы его постигли, то не стали бы искать его в себе, не пытались бы создать его в себе. Вы бы смотрели на него как на большую всеобъемлющую реальность, которая компенсирует собой вас самого и все вокруг; вы бы смотрели на него как на сокровищницу истин. Вы бы не пытались познать народ как истину, которая принадлежит только вам. Это все меня не удовлетворяет. Если можно так выразиться, то вы участвуете в творении… а я имею в виду лишь движение к тому, что уже существует.

Ихсан с нежностью заглянул в глаза Орхану, а потом заметил:

— Не знаю, к чему приведет такой разговор. Но я хотел бы выражаться точнее с тобой. Мне понятно твое сомнение. Ты хочешь, чтобы я отказался от самого себя, чтобы я отрицал самого себя. Ты считаешь, что любовь — добровольное дело. И поэтому она тебя не удовлетворяет. Ты говоришь мне:

Брось свое сердце в пучину, откройся простору, стань душой…

Или демонстрируешь мне народ и его жизнь как единственную реальность, почти в императиве. Ты страдаешь, потому что считаешь это верным и для себя, но сам так не поступаешь. Однако ты забываешь об одном моменте. Ты забываешь о том, что прежде всего ты — личность. Я в первую очередь хочу остаться верен себе. Мне важна моя духовная целостность. Я могу с пользой заниматься чем-либо только при условии, что обрету ее. Верность самому себе, то есть принятие некоторых ценностей еще на начальной стадии, отделяет меня от окружающего мира. По необходимости, я считаюсь одним из них. После того как я обнаруживаю себя у границ мира, я вновь возвращаюсь к себе. Поэтому я люблю народ и, как ты говоришь, создаю его в себе. Я ничего не приобрету, если войду в состояние экстаза, как мистики, и растворюсь в море. Окружающий мир от этого ничего не приобретет.

Это значит, что я смотрю на жизнь из рамок, которые хочу сохранить. Эти рамки — моя личность, моя историческая сущность… Я националист, я человек реальности, близкой к рационализму. Однако это не означает, что я чужд народу. Наоборот, я служу ему.

— Однако вы же не видите его страданий?

— Вижу. Но мне не хочется исходить из этого. Я знаю, что всякий раз, когда я вижу народ угнетенным, я готовлю тот день, когда народ станет угнетателем. Почему мы так много страдаем — весь мир? Потому что из любой борьбы ради свободы рождается новая несправедливость. Я тем же самым оружием хочу совершить возмездие. Я хочу начать с миски, в которой замешано наше общее тесто. Я — это Турция. Турция — это мой объектив, мое измерение и моя реальность. Я хочу смотреть на мир, на человека, на все сквозь эту призму.

— Этого недостаточно!

— Этого достаточно для того, кто не желает верить в утопию. И даже для того, кто хочет совершить настоящее дело.

— Хорошо. Что собой представляет эта Турция?

Ихсан вздохнул:

— Проблема как раз в этом: в том, чтобы ее найти…

— Мне иногда кажется, что я отвечаю на этот вопрос. Я говорю себе, что мы — люди из чужих краев. Люди, которых воспитали расстояния. Любовь, страдания, свобода народа. Наша история, наше искусство; по крайней мере, у народа это так. — Мюмтаз на мгновение задумался: — И даже классическая османская музыка.

Уйти бы мне в священный путь,

Утонуть бы в песках на пути к Каабе…

Нуран впервые слушала рассуждения Ихсана; казалось, она поражена тем, что он так привязан к реальности:

— До какой степени вы смотрите на жизнь сквозь призму разума?.. Это как употребление лекарств…

Яшар перечислил про себя фразы, которые помнил наизусть из проспектов производителей витаминов: «Витамин Б плохо усваивается с продуктами, в которых он содержится в различных формах. Поэтому наша лаборатория в результате больших научных трудов…»

— Поколения, которые вынуждены быть деятельными и творить, не могут по-другому смотреть на жизнь. Мы обязаны работать, мы обязаны готовить путь и даже обязаны заставлять работать.

— Но некоторые так не считают. Они говорят, что работа заставляет забыть о человеческой сущности. Работа, мол, закрывает горизонты перед человеком.

— Те самые люди, прежде чем это сказать, говорят еще кое-что другое. Они гонятся за какой-то мистикой в придуманной ими Европе. Они хотели бы получить возможность контролировать душу… Лично я прежде всего хочу формирования моей души, или даже моей материальной сущности. То, чего хотят они — основа каждого тариката[134]. Но жизнь народа — это не дервишеский орден… Я не крепко связан с общественной структурой; если бы я был во Франции, я тоже пребывал бы в погоне за личностью человека и думал бы о возможностях существования личности без оглядки на общество. Или о чем-то похожем… В любом случае, я не был бы доволен тем, что есть; мне бы хотелось восполнить недостатки, которые я сам обнаружил, бороться с ними. Я думаю сейчас о том, что является потребностью Турции в самой Турции.

— Вы только что говорили, что не откажетесь ни от своей личности, ни от своего индивидуализма… А сейчас…

— А зачем мне отказываться от индивидуализма? И почему бы мне не быть личностью? Индивидуум существует. — И Ихсан нехотя добавил: — Так же, как единицей леса является дерево.

III

В дверь опять позвонили. Мюмтаз вскочил:

— Наверняка это Эмин-бей.

Все сразу же ринулись за ним. Нуран, проходя мимо дяди, сидевшего в кресле, улыбнулась ему. Она знала, что он уже много лет не видел Эмин-бея. Узнав несколько дней назад, что тот придет, он обрадовался возможности повидать старинного друга и сказал: «Если мы будем этой зимой в Стамбуле, я буду ходить навещать его…»

Эмин-бей выбирался из машины при помощи художника Джамиля, который одной рукой помогал старику, а другой сжимал два нея в чехлах.

Протянув руку Ихсану, Эмин-бей спросил:

— Тевфик здесь?

Они были трое закадычных друзей. Эмин-бей познакомился с Тевфик-беем в ранней молодости в обители мевлеви у Йеникапы. А Ихсана ему представил тамбурист Джемиль во время Первой мировой войны. Ихсан не любил ней, пока тоже не познакомился с Эмином Деде, а до того в качестве единственного инструмента народной музыки предпочитал тамбурин — из-за воодушевления, которое несли его звуки. Однажды вечером ему довелось слушать ней в доме сестры Джемиля в Кадыкёе, исполнение было невероятно сильным, и мнение Ихсана изменилось. Это произошло после того, как тамбурист Джемиль с Эмин-беем дали концерт в театре Ферах, что в Шехзаде-баши, в пользу Красного Полумесяца. Когда концерт закончился, Джемиль сам никак не мог уйти от игравшего на нее шейха, и Ихсана с трудом увел. Два дня и две ночи оставались они втроем у застолья, где закусок было маловато, а ракы лилась рекой. За те два дня Ихсан понял, какими выдающимися людьми являются оба музыканта.

— За те два дня я осознал, что мы потеряли, так как не в нашей традиции говорить о прожитом.

После того вечера Эмин-бей, который начал сильно восхищаться тамбуристом Джемилем, любившим поесть, но безразличным к выпивке, при каждом удобном случае говорил:

— Тогда на бутылках осталось множество посвящений: «Моему наставнику, дорогому мастеру Джемилю-бей-эфенди».

С тех дней Ихсан помнил Эмин-бея и до последних лет частенько наведывался в свободное время к нему домой, на вершину холма Кадери, что в Топхане. О Тевфик-бее, бывшем дервише-мевлеви, ставшем учеником Сореля[135], — среди друзей Эмина Деде были даже те, кто верил в его святость! — Эмин-бей говорил: «Он — моя скрытая сторона!»

Эмин-бей поздоровался с Ихсаном со словами: «Рад видеть тебя снова среди просветленных!» Он годами твердил Тевфик-бею: мы вас упустили, но это наша вина, мы ведь знали, как вернуться домой! Тевфик-бей, указывая на тамбурин-кудюм, стоявший рядом в сумке на полу, сказал:

— Много лет не брал его в руки. Сегодня вытащил из шкафа.

Эмин Деде был из тех людей, которых цивилизация выбирает в качестве сложного инструмента. Он сам являл собой воплощенное изящество, как и его инструмент. Он медленно вошел в сад с видом человека, совершенно далекого от повседневности, однако несшего все тягости этой повседневности с собой — причины мелких тревог и волнений. Он пожал женщинам руки, сказав каждой из них: «Моя прекрасная госпожа!» — похвалил каждого из друзей Мюмтаза. Затем спокойно неторопливо уселся в кресло рядом с Ихсаном. Художник Джемиль показался следом, улыбаясь, по обыкновению, мирной ангельской улыбкой. Во всем облике Джемиля было что-то такое, что говорило о почтении к человеку, каждый поступок которого он превозносил, несмотря на существующую между ними разницу в образе жизни и мировоззрении. Всем своим видом он говорил: «Именно этот маленький человек и есть тот, кто является последним хранителем всех сокровищ прошлого; человек, в голове которого роятся идеи, словно в золотом улье прошедших шести веков, в дыхании которого живет целая цивилизация».

Ихсан улыбался:

— Он и вас решил заставить потрудиться прийти сюда?

— Не обращай внимания, драгоценный. Мы-то пришли по собственной воле. Подышать свежим воздухом, повидаться с друзьями. А то всё только вы к нам ходите. Теперь и наш черед поработать пришел.

Эмин Деде был смуглым человеком среднего роста с серыми глазами; сутулые плечи придавали его фигуре некоторую схожесть с огородным пугалом. Довольно крупный чуть крючковатый нос практически разделял лицо пополам. Разделение было таковым, что прямая четкая линия располагавшихся сразу под носом губ и коротких, белесых усов соединяла обе части только в том месте, где нос заканчивался. Своим видом Эмин-бей напоминал не одного из величайших музыкантов своего времени, а какого-то невзрачного, однако крайне трудолюбивого мелкого чиновника, который, кажется, ведет довольно далекую от городской суеты жизнь — например, какого-нибудь таможенника или почтальона. Между тем стоило обратить внимание на его глаза под пышными изогнутыми бровями, когда он поднимал голову, маленький, заурядный на вид человек мог начать беседу о чем-то весьма высоком. Мюмтаз помнил, как его ловили эти глаза, когда они встретились впервые, и всякий раз, когда он пытался узнать поближе этого ученика Азиза Деде, этого близкого друга тамбуриста Джемиля (который, если учитывать разницу в их темпераменте, оказался весьма терпелив и снисходителен), этого последнего дервиша-мевлеви, владевшего тайной тростникового нея, и как с упреком эти глаза смотрели на него, словно смиренно говоря: «Почему тебя так интересует моя внешность? Ведь ни ты, ни то, что ты называешь своим искусством, не так важно, как тебе кажется… Если можешь, поднимись до тайны, которая говорит в тебе и во мне, возвысься до мировой любви!» Многовековая выучка мевлеви, казалось, стерла в нем все индивидуальное, словно бы растворила в некотором безличии этого смиренного, вдохновенного и терпеливого человека; он по восемь-десять часов репетировал дома, чтобы научиться повторять услышанную некогда от Азиза Деде фразу из семи-восьми нот так же, как мастер; наконец, он сумел подняться до уровня Азиза Деде; и часто рассказывал об этом — но лишь для того, чтобы похвалиться своим учителем. Все личное стерлось в нем до такой степени, что казалось, будто никакой индивидуальности в нем не осталось, кроме этого маленького и, кто знает, в жаре какого духовного солнца плавившегося тела. Но и эта материальная составляющая каждую минуту скрывалась, исчезала под преподанным умением отрицать все личное в скромности, которая любому показалась бы по меньшей мере странной, в стремлении считать всех равными, в знании традиций и церемоний. Всякий раз, когда Мюмтаз смотрел на него, он вспоминал бейт из Нешати:

У нас так много возвышенных целей, Нешати,

Что мы скрыты в прозрачности зеркала чистой силы…

В этом и заключалась истина. Эмин Деде был человеком, личность которого была скрыта его физической сутью и его культурой. Напрасно было искать в этом великом музыканте хоть какую-то искусственность поведения, хоть какое-то свидетельство внутренних бурь, которые могли бы обнаружить его личность. Он был очень похож на камень, на гальку, все края, все шероховатости которого были стерты и многократно омыты многочисленными волнами времени, ударявшимися о тот же берег; он казался одним из тех круглых и твердых камней, которые мы видим тысячами, когда гуляем по песчаному пляжу! Он даже не показывал вида, что сберегал в себе последние лучи мира, скрывшегося от нас, хранителем богатств которого он был. В своем смирении он был другом, равным для всех, не замечая в нашей жизни различий, не замечая даже тех многочисленных потерь в ней, которые превращали и его самого, и его искусство в прекрасную руину на заходе солнца.

Теперь, наблюдая у себя в саду в лучах осеннего солнца за этим человеком, сидевшим в черном облачении словно простой смертный, Мюмтаз волей-неволей думал о великих мастерах иного мира, которых он крепко любил; о тех, кто создавал духовную атмосферу того мира, даже не подозревая о существовании Эмина Деде.

Какой-нибудь Бетховен, какой-нибудь Вагнер, какой-нибудь Дебюсси, какой-нибудь Лист, какой-нибудь Бородин — насколько другими они были по сравнению с этой звездной вечностью, что была теперь у него перед глазами. Они жили в безумной ярости и ненависти; их аппетиты заставляли смотреть на жизнь как на пиршество, приготовленное только для них; они обладали невероятным высокомерием, напряженным от невероятных титанических усилий, чтобы получить все блага мира в одиночку; они обладали воззрениями, усугублявшими их различия; они обладали оригинальностью; их характеры своей мягкостью напоминали всему, чего они касались, мягкую лапу хищного льва. Между тем жизнь этого бесславного дервиша состояла из постепенного полного отказа от собственной личности. Этот отказ, это решение о как бы двойственном исчезновении в шуме общественной жизни и в питаемой духом любви к Абсолюту, конечно же, не принадлежало самому Эмин-бею. Если бы бесконечными усилиями вернуть это лицо, стертое по его собственной воле или в результате воспитания, даваемого всей нашей цивилизацией, в прошлое, можно было бы обнаружить, что это лицо какого-нибудь великого композитора, например Азиза Деде, или Зекаи Деде, или Исмаила Деде; какого-нибудь великого музыканта Хафиза Поста, какого-нибудь великого Итри, какого-нибудь Садуллаха Агу, Басмаджи-заде, Угольщика Хафиза, Мурада Агу, и даже какого-нибудь Абд аль-Кадира Мараги[136], — в общем, кого угодно, точнее говоря, можно было бы получить обобщенный портрет всей нашей культуры, всех, кто составляет богатую духовную ее основу. Все эти люди любили представлять себя пшеничным зернышком в море пшеницы. Они не позволяли себе сходить с ума из-за раздражающей суеты, они ограничивались только тем, что каждый свой день в легкой полудреме еще не полностью пробудившейся внутренней жизни они наполняли весной и считали свое искусство не инструментом для непременного признания своей личности, а единственным путем к растворению в Едином. Самое странное заключалось в том, что современники Эмин-бея воспринимали все так же. Даже о главном индивидуалисте среди них, о Деде-эфенди, привившем нам болезненную любовь к божественному, младший брат Абдульхака-муллы[137] в своем журнале говорил в очень простой форме, словно бы не понимая смысла того, что делает, едва ли не проявляя низкое невежество. Когда Ихсан однажды рассказывал Эмину Деде о пробеле в разделе, посвященном Азизу Деде-эфенди в «Шуточных преданиях о женской половине дворца», его собеседник с улыбкой сказал:

— Ты, дружок, стучишься в неверную дверь. Искусство создают другие. А мы лишь молимся. Ты знаешь, в некоторых братствах не то что произведения создавать, но даже собственное имя писать на могиле запрещается.

Вот это был настоящий Восток! Мюмтаз считал, что Восток — это и неизлечимая болезнь, и одновременно неиссякаемая сила. А Эмин-бей был последним наследником людей, которые в своем чудном самоотрицании погасили любую малейшую вспышку своей индивидуальности, если только это было в их силах.

Жизнь Эмин-бея была очень чистой и простой. Бóльшую часть ее он провел под строгой опекой своего старшего брата. Он не употреблял спиртное и не курил; он не страдал никакой неумеренностью. Вскоре все заметили, что он говорит как бы языком своей особой культуры, обращая внимание только на очень простые вещи. О многих дервишах ходило множество анекдотов: об Азизе Деде, о его учителе Нейзене Хюсейни-эфенди, о Джемиле-бее, о Зекаи Деде и о дервишах, живших в давние времена. Говорили, что Азиз Деде, учитель Эмин-бея, был строгим целомудренным привередой, к тому же толстяком, но при этом почти не умел читать и писать. Однажды он увидел, что тростниковый калам, который он опустил в чернильницу, чтобы что-то написать, вышел без чернил, и, узрев в этом высший знак, он решил, что к Аллаху нужно обращаться не на языке письма, а лишь в сердце и в разуме. Говорили, что он играл на нее, сидя на одном месте и положив ней на свой огромный живот, который делал его похожим на величавых мулл нового времени.

Рассказывали, что однажды вечером он вошел в большую кофейню на пристани Бейлербейи выпить чашечку кофе и после того, как некоторое время задумчиво смотрел на море, воспылал божественной любовью и начал импровизацию на нее. Так как он играл, закрыв глаза, горевшие в тот момент под черными густыми бровями, словно угли, он не видел, что кофейня постепенно заполнилась и что вокруг его столика, за которым он сидел, охваченный вдохновением, собрались люди, привыкшие проводить вечера в этом месте. Они слушали затаив дыхание, а официанты, чтобы не беспокоить Деде, проходили мимо на цыпочках.

Когда импровизация закончилась и Азиз Деде увидел вокруг себя толпу, держащую в руках стаканчики ракы, он подскочил. Всякий раз, когда рассказывали этот анекдот, его заканчивали следующими словами, приписываемыми Азизу Деде:

— Друзья, я испытал такой стыд, что три дня не выходил из дома, и еще целый месяц боялся случайно встретить своих почитателей.

Вместе с тем ученик Азиза Деде не возражал против питья ракы, когда все садились за стол. Он только говорил: «Слишком сильно не отвлекайтесь, когда будете играть. Сегодня я испытываю сильное воодушевление… Не каждый день встречаешь Тевфик-бея! Смотрите, Джемилю пить не давайте, а то он собьется, когда будет играть…» Когда он это говорил, в его глазах светился смех. Он и в самом деле очень любил Джемиля. Так что сегодня все они пришли по его просьбе и были хорошо подготовлены. Джемиль сказал ему, что Мюмтаз очень любит «Ферахфеза» и «Султанийегях».

Эмин Деде любил застольные почести. Его старший брат, один из самых известных турецких каллиграфов Васфи-бей, славился своим умением подать яства; во всем Стамбуле ходили слухи про его индейку, запеченную в бумаге. Впоследствии это блюдо начали называть на итальянский манер «индейка в тесте».

Тем не менее Эмин Деде не сказал о еде почти ничего, кроме нескольких слов похвалы всем яствам. Только когда принесли цыплят, приготовленных по рецепту его брата, он обратился к Нуран: «Этому вас научил ваш дядя?»

Тевфик-бей улыбнулся:

— Если искусство не будет менять исполнителей, оно не будет продолжаться.

Весь день Тевфик-бей испытывал постоянную скуку. Сейчас его беспокоили вопросы, которыми он некогда занимался в иной форме. Теперь он отложил все в сторону, испытывая обиду на всех и вся, которая появляется, когда приходит старость, заставляющая удалиться от активных действий. Теперь он был похож на животное, забившееся в панцирь, чтобы умереть. Казалось, его жизнь, его окружение готовят для него приятную гробницу. Старинная музыка была самой живой из ее составляющих; он вспоминал каждый следующий день ее мелодии, будто милость, к которой его позвали, а не то, плотью и кровью чего он живет, словно в последний час уходящего времени года, похожий на вечер, когда время полностью властвует над человеком, а о бренности напоминает жужжание пчел, хурма из Трабзона и гранатовые деревья.

Эмин-бей рассказал о своем интересе к застольным радостям, о тех помпезных приемах, которые он прежде устраивал. С тем же удовольствием и ощущением собственной избранности поведал он и об огромных застольях в старинных обителях мевлеви, и о поварах-дервишах, которых он некогда знал, о пловах и барашках, которые они готовили. Он рассказывал так образно и с таким удовольствием, что Мюмтаз, слушая его, подумал: «Все типично турецкое, что вызывает у нас отвращение, на самом деле было совершенно иным…» Затем разговор перешел на отца Нуран. Эмин-бею были хорошо знакомы образцы тарелок и каллиграфические надписи, которые тот разработал для фарфоровой фабрики в Йылдызе. В конце концов, он и сам был каллиграфом. Некоторые говорили, что если бы он не находился под абсолютным контролем старшего брата, то эти способности развились бы больше. Мюмтаз, слушая его рассуждения об искусстве и о старинной музыке, всегда замечал, что тот постоянно хранит простодушие, близкое к народному, и что у него нет особенного вкуса к прекрасному. Отсюда проистекала и его небрежность по отношению к вещам, которые стали привычными нашему вкусу и традициям не сразу и которые несколько отдалили его от своих корней. Этот изысканный последователь мевлеви был воспитан, когда окружающие его вкусы менялись, а сам он ощущал на себе малейший оттенок каждой такой перемены. Поэтому у него не было того желания искать и чувствовать прошлое в его простой форме, которое так нравится нам у Яхьи Кемаля. Так же, как наши предшественники проявляли такое же большое уважение к газелям, написанным на языке школы «Сервет-и Фюнун», как и к самым чистым произведениям прошлого, так и он принимал огромное количество перемен, произошедших в каллиграфии, миниатюрной живописи, музыке. По правде, он не был из тех, кто говорит только о каких-то особенностях избранных им предметов. Они почти не доставляли ему наслаждения. Вместе с тем он знал, что в высшей степени разборчив, благодаря вкусу, доставшемуся ему от рождения. Подобно тому как он сохранил себя от окружавших его перемен в традиции, будь то каллиграфия или музыка, избег он перемен и в речи. Он говорил о произведениях искусства со вниманием хорошего профессионала, не употребляя никаких специальных терминов, и, хотя ему вовсе того не хотелось, волей-неволей становился центром притяжения любого стола и собрания, чего от него ждали окружающие в силу уважительного отношения к нему как к хорошему человеку и исключительному профессионалу. Маджиде благодаря ему перестала мечтать навестить покойную дочь на белых облаках, Мюмтаз освободился от терзавших его страхов будущего, а Нуран прониклась к этому опытному мастеру, к пожилому человеку, умевшему так управлять своей жизнью, дочерней любовью, как к отцу, и вверила себя сопутствовавшему этой любви чувству послушания. Ей казалось, что, любя этого старика, слушая его, она очищается от грехов.

Эмин-бей отказался от мороженого как от «вредного» лакомства. И завершил ужин чашкой черного кофе по-турецки, без сахара.

IV

Безграничное уважение все присутствующие испытали еще раз, едва он после общего ужина, когда все поднялись в главную гостиную верхнего этажа, заиграл на нее. Мало кто умел так меняться, как он, когда движения были продиктованы талантом.

Поначалу он обратился к Тевфик-бею:

— Господин мой, ну как, исполним с тобой «Ферахфеза»?

Тевфик много лет не пел этого произведения. Но попробовать ему хотелось; это было бы своеобразным возвратом в молодость — в тот миг, когда он подобного совсем не ожидал. Во время прослушивания исполнения Эмина Деде он постарался припомнить айин, который репетировал, еще когда учился в «Мюлькийе»[138]. Он ждал какое-то время на диване с парным барабаном-кудюмом в руках, расставив ноги, в странной позе, в которой обычно сидят музыканты, играющие на различных традиционных турецких инструментах.

Эмин Деде лишь немного прошелся по макамам и затем заиграл прелюдию-пешрев к знаменитому «Большому циклу» композитора Деде-эфенди. Мюмтаз слышал этот пешрев несколько раз в исполнении тамбуриста Джемиля. Но сейчас он казался ему совершенно другим произведением. Уже с первых нот слушателей охватило необычное чувство, похожее на тоску — словно легкая грусть по солнцу перед ликом тысяч смертей; эта тоска не спешила развеиваться, и Мюмтаз как бы сквозь призму этого чувства видел сидевшую напротив него Нуран; а затем ноты разлетелись, словно листья деревьев странной и бесконечной осени.

Бассейн со стоячей водой, в которой плавали золотые небеса, огромные пожелтевшие листья, невероятные кувшинки, растекался все время куда-то в неизвестном направлении и, может быть, — да, без сомнения — тек уже где-то в их телах.

Ней Эмин-бея издавал такой звук, который, не теряя сходства с дыханием и ветром, соединял в себе растительную мягкость, и в то же время включал в себя блики металла, или, точнее, блеск бриллиантов в игре их граней. Однако каким же этот звук был сильным, объемным и насыщенным! Он наполнял собой всю большую гостиную, он изливался через окна в сад, который, со своими последними цветами и пожелтевшими листьями, казалось, менялся от этого звука. Иногда звук таял, словно собирался вернуть все к своей сути и от нее устремиться еще глубже, к своему истоку; маленькая люстра на потолке от звучавших нот, похожих на дождь из роз, казалось, поразительно переливалась всеми цветами радуги, а затем, смелым движением, с переливами и изгибами, узор которых она приобретала и который никогда не терял цвет, музыка принималась цепляться тонкими маленькими движениями — совсем как цепляется за стену ловкий вьюнок с тонким стеблем — и возрождалась сама по себе в том же виде, которого только что лишилась. Первая хане закончилась, пока Мюмтаз пытался расслышать в звуках нея Джемиля голос его мастера и учителя. Вторая хане понеслась вперед, начавшись более спокойной мелодией, с грустного воспоминания, навеянного окончанием предыдущей. Вновь музыку унесло ветром, вновь все они испытали душевную бурю, вновь увидели в зеркале безнадежной страсти встречи свое одиночество (ах уж эти опасения, что все исчезло безвозвратно!). И пешрев «Ферахфеза», иными словами, ищущая свой путь в пустыне невозможного уединения душа, наконец, в четвертый раз вернулась к тому грустному воспоминанию, в тот вечерний мир, занявшийся подводным заревом, с которого началась.

Казалось, что всех присутствующих унес ветер переживаний их собственной жизни. Только Эмин-бей стоял в своем опрятном костюме с помрачневшим лицом, являя своим видом символ единения тайн и мелодии. Скопившиеся в его душе тайны отражались сейчас на его мрачном и бледном лице; рядом, чуть поодаль, сидел художник и тамбурист Джемиль, чье лицо, похожее на саксонский фарфор цвета кофе с молоком, в тонкой нежной улыбке, казалось, оглядывало путь, который они только что прошли. С другой стороны расположился Тевфик-бей, держа на коленях кудюм, и ожидал с отстраненным беспокойством, которое всегда с его стороны сопровождало любое собрание музыкантов с сазами.

Ихсан не вытерпел и очень тихо проговорил:

— Дорогой мой Деде! Краски твоего мира прелестны…

Эмин-бей, косясь краем глаза на Тевфик-бея, готовившегося играть на кудюме, таким же тихим голосом отвечал:

— Милый мой, не забывай о благоволении наставника-пира. То, что вы называете красками, я бы назвал Любовью. Вот что главное в нашем усопшем Деде-эфенди… — Эмин-бей говорил о старинных османских композиторах либо святых старцах как о живущих сейчас людях, словно стирая отдаленность смерти, рассуждая о них как о своих великих наставниках, мужах и учителях-пирах и таким образом соединяя себя, время, в которое он живет, с абстрактным временем человека, о котором он говорит, и его смертью.

Но по-настоящему чудесный айин заиграл он сам.

Айин «Ферахфеза», написанный композитором Деде, был не просто молитвой, трепетанием ищущей Аллаха души. Возможно, это произведение было самым затейливым творением старинной османской музыки, которое не утратило ни огромного душевного рвения, являющегося свойством мистического озарения, ни своей тайны, ни своей великой, неизбывной тоски, томящей душу. Деде так решил развить мелодию между разных макамов османской музыки, состоящую из маленьких торжественных вступлений, резких поворотов вспять и внезапных порывов, что айин стал символом его самости.

В первых двух бейтах «Месневи»[139], которыми начинался айин, макам «Ферахфеза» сначала выдавал все свое своеобразие, словно два инкрустированных драгоценными камнями одинаковых фасада одного дворца, а после этого повторял этот же макам в различных вариациях, напоминавших долгое путешествие; в завершение всего он внезапно словно постепенно терял макам в едином построении, напоминавшем пестрый орнамент, использованный в тех же самых архитектурных мотивах. Таким образом, весь айин в своих первых фазах, точнее, в своих первых бейтах, становился своего рода космическим путешествием по просторам грусти прекрасной и чистой мелодии «Ферахфеза»; постоянно напоминал о радостном наслаждении слуха — а может быть, это наслаждение получала и душа, на мгновение слепнущая в трансцендентном экстазе; мелодия как будто полагала, что приближается к этому экстазу каждой своей фазой, радовалась; но стоило ей только прочувствовать эту радость, как вновь начиналась вечная грусть и мотив бесконечного пути — в более легкой или в более необычной вариации, чем в макамах «Нева», «Раст», «Аджеми». Казалось, будто Деде этим удивительным произведением захотел изобразить в осязаемом виде весь свой мистический опыт предначертанного судьбой божественного созерцания. На мгновение душа, переполненная Божественной Истиной Истин, принималась искать себя и свои стремления в широком времени и пространстве; заставляла все вокруг бодрствовать; проникала в суть всего; уходила в полное уединение; взмывала к Млечному Пути — и повсюду находила ту самую тоску, что жила в ней самой, ту самую жажду, что терзала ее саму. Макам «Ферахфеза» постепенно переходил, словно посвящая самого себя в тайное учение, с ноты «фа» в макамы «Дюгях», «Кюрдийе», «Раст», «Чаргах», «Герданийе», «Баба», «Нева», а потом внезапно исчезал полностью, и вновь обретал себя, и, в конце концов, вновь исчезал. И «Ферахфеза» во время всего этого путешествия лихорадочной тоски на самых неожиданных поворотах то внезапно протягивал слушателю чашу из драгоценных камней, ту самую чашу, которая состояла из единственной фразы, из единственного перелива, то казался воспоминанием о самом себе либо грезой, как сон из ярких узоров. Этот поиск, это исчезновение и это обретение себя иногда сильно напоминали человеческие чувства, а вдохновение Деде словно бы говорило: «Ну и что, что тебя не видно, я ведь храню тебя в себе!»; а иногда мелодия завершалась грубой, почти материальной, безысходностью.

Однако Мевляна был прав: первой тайной нея была грусть. Если однажды провести такой же смелый анализ для звуков саза, как тот, что Рембо сделал для своих «Гласных»[140], то, без сомнения, можно обнаружить в этой самой простой из османских мелодий цвет тоски вечерних сумерек. Его не следует сравнивать или смешивать с изумрудно-зеленым или кроваво-красным звуком флейт и кларнетов в европейской музыке, или даже с теми странными охотничьими посвистами манков, которые столетиями испытывали на прочность психику животных. Они многократно теряют в естественности и уступают в тоске, которая важна как один из основных оплотов искусства в потребности что-то создать и познать в нематериальном мире. Ведь ней занимает место того, чего не существует, и идет по его следу.

Почему большая часть нашей духовной жизни состоит из этой тоски? Неужели мы ищем океан, в котором мы были созданы в виде крошечной капли? Неужели мы стремимся к покою материи? Неужели мы плачем по тому в нас, что осталось в прошлом и исчезло, из-за того, что мы являемся детьми времени, сплавились в его горне, покорились ему? Неужели мы и в самом деле следуем за каким-то совершенством? Или мы жалуемся на законы тирана Хроноса?

Должно быть, искусство заставляет эту тоску сильнее всего говорить в нас, и это происходит по закону, который работает в тот переходный, мало кому видный момент, который суфии называют халь и который в одно мгновение разрушает то, что создала музыка; и ней является красноречивым инструментом этого мига.

Возможно, Деде начал свой айин бейтами из «Месневи», которые повествовали об этой тоске, потому что сам ощущал ее в своей душе. Четырехступенчатый строй «Деври-кебира» доводил человека до порога этого мира, потому что здесь он не ограничивался некоторым воздействием на человека, как это обычно бывало в любом вступлении к любому османскому произведению; он ловил его, срывал с места, менял и делал из него своего рода сосуд, который вне пределов обычной реальности должен принять в себя смерть, очень непохожую на обычную смерть души и тела, смерть, полную страшных воспоминаний о жизни. Нет, этот мир больше не был миром желтых роз, лепестки которых развеяны ветром, миром разбитых сосудов света с расплавившимися изумрудами и агатами лунной ночи над стамбульским кварталом Бюйюкдере. Эта новая тоска не имела никакого отношения к смерти, но имела отношение ко всему, что было связано с жизнью. В ней не было никаких острых краев, которые могли бы ранить человека страданием. Словно бы Нуран каждое мгновение пробуждалась в незнакомом месте; менялась в ритме огненной пляски, становясь тысячью предметов (но каких предметов?); затем, в том месте, где макамы совершали поворот, медленно надевала на себя одно из раззолоченных облаков; погружалась в нем в таинственный сон; а затем вновь выскальзывала из-под края этого тяжелого покрывала, словно бы шафрановый луч солнца, тот коралловый луч, который пробивается из вечерних облаков; вновь собиралась, сама того не замечая, в другом месте; вновь в поразительном танце становилась простым бриллиантовым миром; расширялась, разрасталась, разделялась на части, улыбалась во всех вещах, уже не будучи собой либо еще оставаясь собой; умножалась, доходила до предела невозможного, и там осыпалась ветка за веткой, лист за листом, словно пожелтевшая осень. Если бы не было тяжелой, казалось, шедшей из глубин земли, стиравшей сотни тысяч смертей на своем пути гармонии тамбурина-кудюма, то мелодия бы полностью улетучилась, утратив всякую материальность. Однако эта глубокая гармония показывала дорогу по приглашению переставшего быть нашим времени, мимо ежемоментно меняющихся предметов, к собственной сути, которая уже собственной не являлась; в ее глубинах раскрывались некие завесы, сопровождаясь тайными чудесными знаками, и на ура, словно будучи частью двойственной души, следовала за ней в поиске себя самой, второй половины своего «Я», а может быть, и всей себя, в изменчивости мира, состоявшего из простых сущностей.

Голос Тевфик-бея медленно, показывая все их блестящие грани, бросал драгоценные камни незнакомых слов в золотую пропасть нея, а там уже полыхал крик «Возлюбленный мой!», словно мачта загоревшегося посреди океана корабля; слово «мой», которое сильно давило на мелодию, внезапно углублялось, словно зеркало старинного времени в раме из серебра и коралла, и Нуран, не слишком хорошо различая собственный образ, трепетавший на ветру у больших гор, через навечно закрывшуюся дверь, то видела осунувшееся лицо Мюмтаза, то слышала умоляющий крик Фатьмы: «Мама!» Потому что в этой странной музыке все превращалось в замершую трагедию, отбрасывавшую глубокую тень на все.

Диван превратился в огромный корабль, раскачивающийся в море молитвы. Казалось, что все присутствующие шлют привет солнцу, которое отбрасывает свои последние лучи на знакомые им берега, на берега их собственных жизней. Мюмтаз смотрел на это солнце и на все, что их окружает, во время этой доселе не испытанной им трансперсонации. Ему стало страшно, будто ему предстоит навечно потерять Нуран, сидевшую на расстоянии двух шагов от него. Такова была сила порыва, идущего от нея, который готов был вот-вот разметать их по пространству. Все это было словно сон. И, как бывает в начале каждого сна, он оказал воздействие на самосознание, развеяв личность. В то же время по-настоящему рассеиванием назвать это было нельзя. По мере того как волнами разворачивалось полотно музыки, Мюмтаз понимал, чем являлся этот гений упадка. Ни в «Сегях-кяре» Абд аль-Кадира Мараги, ни в наате[141] Итри, ни в «Исфахан Бесте», которая также принадлежала Итри и которую однажды вечером он услышал дома у Ахмед-бея в его собственном исполнении, не было того леденящего чувства, как в этом айине, который сейчас звучал и который захватывал слушателей целиком. То были произведения, которые рассказывали о тех или иных духовных приключениях, которые, не теряясь ни от чего, искали Аллаха или собственный идеал, обладая своей собственной большой силой духа и прочной структурой. Они взлетали почти отвесно. Они работали на обоих планах, на тонком и на вещественном. Они никак не могли покинуть мир, от материи которого не могли оторваться. В них не было сомнения, не было тоски по любви. Это было все равно что лететь на двух разных ветрах.

На мгновение Мюмтазу показалось, что голос Тевфик-бея в состязании, в которое он вступил с неем Эмина Деде, сумел удержаться на одном из этих ветров, потому что «Ферахфеза», которую он пел в стиле старинного айина, очень сильно отличалась от всех прочих «Ферахфеза», в стиле, который этот композитор привил себе с любовью и болью. Эта мелодия даже была чуждой архитектуре дома, в котором ее пели. Может быть, текст на персидском, а может быть, сама традиция так изменила голос Тевфик-бея, который был Мюмтазу так хорошо знаком, и придала ему оттенки изразцов на стенах старинных сельджукских мечетей; отблески лампад, освещавших в этих мечетях путь наряду с молитвами; запахи растрескавшихся со временем досочек старинных подставок для Корана. Между тем как голосу нея и стилю его звучания было неведомо ни новое, ни старое, он как сущность стремился лишь за безвременным временем, то есть за человеком и его судьбой. Но и этим он не ограничивался. Потому что иногда к голосу нея и человека примешивался голос тамбурина-кудюма, шедший будто из глубин земли, словно пробуждение, полное забытья и забвения, стряхнувший с себя пепел тысячи снов, прошедший среди десятка цивилизаций. И эти пробуждения и обретения себя были вовсе не напрасными. Ведь в голосе кудюма постоянно звучал чарующий зов древних религий; и его ритмичность добавляла этому погружению в божественное радение порядок, свойственный грешной земле.

Первый салам закончился оборвавшимся на середине мотивом, напоминавшим сломанное крыло. Нуран поискала глазами Мюмтаза, и они посмотрели друг на друга так, будто совершенно незнакомы. Уже сейчас старинная музыка превратила их друг для друга в фантазию, которую узнает только тот, кто ее видит, как это бывает во сне. Мюмтаз подумал: «Как все это удивительно».

Эмин-бей послал Ихсану улыбку, такую, какой обычно обмениваются, пережив совместный нелегкий опыт, а потом Тевфик-бей, мило улыбнувшись, потянул ней ко рту.

На сей раз Тевфик-бей играл на нее гораздо тише, возможно, для того, чтобы не вступать в соревнование, которое испортит произведение, и превратил мелодию в вырезанный с большим искусством на драгоценном камне изящный рельеф, которым можно только любоваться. Вместе с этим в некоторых местах молитвы его голос внезапно расширялся и рос. Мюмтаз увидел в руках Нуран собственные четки, и увидел, что у края пропасти старинной музыки она замерла в ожидании, словно принесла некий обет; молодая женщина выглядела так, будто говорила: «Эй, бесконечность, сожги меня!»; по ее лицу было видно, что она так ушла в себя и так страдает, однако ее плечи держались, как всегда, прямо. Полностью сознавая, что она делает, и владея собой, она противостояла этому урагану вечности, словно золотой галеон — шторму.

Мюмтаз представил, как во время этого айина в стамбульской обители мевлеви любимица падишаха Бейхан-султан, сидя на втором этаже в зарешеченных помещениях, отведенных для султанской семьи, должно быть, точно так же, как сейчас Нуран, молча наблюдала за шейхом Галипом, и лишь ее плечи пригибались от силы этой мудрости, насчитывавшей пять столетий. В фантазии Мюмтаза на мгновение вспыхнуло, как кружащиеся в божественном танце дервиши-мевлеви, подняв одну руку впереди, а вторую сзади и взметнув свои белые одежды, совершают поклоны, выработанные церемониалом нескольких столетий.

Он увидел Селима Третьего коленопреклоненным на разукрашенном золотом и серебром особом месте для повелителя, с лицом достигших просветления дервишей Хорасана и с огромным перстнем на пальце, среди этих таивших свою роскошь мелодий, которые он услышал лишь в последние годы жизни; словно садовник, который посадил в саду росток самой прекрасной из всех роз в мире, прекрасно сознавая, что она раскроет свою красоту в будущем.

Но каким был сам Деде? Каким был человек, который с такой методичностью подготовил это духовное путешествие? В первый день, когда исполняли айин «Ферахфеза», султан Махмуд Второй восстал от болезни и явился в обитель мевлеви в стамбульском районе Йеникапы. Весь цвет Стамбула был там, и придворные, и даже приглашенные изысканные иностранцы, в окружении тех, кто сгорал от нетерпения в надежде сделать первый шаг на порог собственного благополучия. Все сошлись послушать этот новый айин, написанный старшим муэдзином Исмаилом Деде-эфенди. Посреди этой неразберихи Мюмтаз искал глазами пожелтевшее от туберкулеза, словно старый пергамент, лицо Махмуда Второго, его феску с толстыми кисточками и высокий воротник темно-синего, расшитого золотом кафтана по европейскому образцу, модель которого он сам изобрел. Все присутствующие слушали эти мелодии вместе с Махмудом Вторым, подчиняясь правилам старинного, еще не исчезнувшего, восточного этикета, под аплодисменты народа, стоявшего по обе стороны дороги, по которой неслись холеные арабские скакуны. Все люди в окружении музыки на мгновение позабыли обо всех событиях, которые будоражили Анатолию и всю империю, позабыли об угрозе завтрашнего дня, нависшей над их головами, словно меч; каждый из них превратился в покорного невзрачного раба Аллаха, который думает только о благополучии собственной души, и в короткие паузы они погружались в размышления о собственной жизни и говорили между собой: «Пока пишут такую музыку, мы остаемся на плаву, мы сейчас переживаем только свою весну».

Третий салам унес мысли Мюмтаза к совершенно иным горизонтам. Здесь можно было выйти на другую орбиту. Здесь нужно было отрываться от всего земного со все возрастающей скоростью. Но этого не получалось. В мусульманской литургии не было символов; она состояла лишь из простой молитвы и поклонения вместе с общиной. В орденах-тарикатах было то же самое. Шаги ускорялись, одеяния дервишей совершали более частые и непостижимые движения. Но вот что странно — по мере того как айин мевлеви приближался к экстазу, присутствовавшие там грустные и озабоченные проблемами аристократы совершенно менялись и делались веселыми, словно простолюдины. Ритм превратился в мелодию народного праздника, в неслыханную пастораль. Мюмтаз слышал в этой игривой пляске веселье нашего народа и видел тот великий источник, который придавал Анатолии сил вынести так много страданий.

Где-то сбоку лопнула тонкая преграда. Зеленый отросток ожил, словно благая весть об утре. Здание духа внезапно рухнуло под разраставшимися розами… То были невиданные темно-синие розы. Нуран хотелось взлететь и, пробивая преграды, вознестись к небесам. Весь ее мир был вместе с ней. Взлететь и исчезнуть. Почему эта музыка внезапно своими игривыми напевами напомнила ей праздники ее детства, почему эта музыка наполнила ее радостью тех самых времен, когда мы наслаждались этими праздниками, не испытывая ни печали, ни чувства ответственности, ни угрызений совести из-за очередного удовольствия? Правильным ли было воскрешать такое количество мертвецов? Помогала ли эта радость в конце концов соединиться с Аллахом? А может быть, с самой жизнью? Этого она не знала. Однако она постепенно чувствовала, как бывало во времена тех беззаботных праздников от избытка радости и веселья, что она постепенно готовится настолько отречься от всего, что ее покидает даже желание полета. Странным образом сейчас она ощущала себя совершенно одинокой. Ее душа расширилась, словно Вселенная. «Я — это весь мир», — говорила она себе. Однако она не владела этим обширным пространством внутри себя настолько же, насколько она владела миром.

А ней продолжал петь. Ней стал загадкой созидательного и разрушительного творения. Всё, вся Вселенная менялась в ритме его поэзии, формируясь из бесформенности; и с того самого момента, в котором она стала материей, она созерцала, безропотно покоряясь Творцу, все манипуляции с ее сутью. Там пенится огромный океан, тут становится пеплом огромный лес, звезды целуются друг с другом. Руки Мюмтаза стекали с коленей вниз, словно были из меда.

Мюмтаз встрепенулся. Звучало четвертое приветствие. Сейчас Шейх Галип присоединится к айину, сжимая свою бурку у груди. Ему тоже нужно было как можно скорее стать пеплом в лучах солнца Шамса Тебризи, сгорев в огне вечной любви. В последних стонах этого приветствия Нуран схватила Мюмтаза за плечи и умоляюще попросила: «Давай умрем вместе».

Ней Эмин-бея, проиграв оба финальных напева, заканчивавших айин, словно бы начертив кратким и красочным штрихом карту всего радения в ритме, отделяющем башни нескольких макамов одну от другой, перешел от очень необычного «Ферахфеза» к большой мелодии начала, к мелодии, которая превращала все вокруг в обиталище грусти, и там смолк…

Тевфик-бей отложил свой тамбурин-кудюм, вытер пот со лба. Все были измождены, словно сражались с каким-то великаном-дэвом, с дэвом времени. Эмин-бей сказал Тевфик-бею:

— Ты никогда не сможешь состариться! Старости для тебя не существует.

И они посмотрели друг на друга с любовной нежностью, которой наши поколения никогда не наслаждались. А Ихсан произнес:

— Вы оба — чудо!

V

Суат пришел к середине первого салама. Он вошел с довольно радостным выражением лица, однако едва он услышал музыку и заметил, как внимают ей окружающие, тотчас словно бы скис и, не проронив ни слова, сел рядом с Ихсаном. Он лишь поискал глазами Мюмтаза и Нуран и кивнул им в знак приветствия. С горизонта, из прекрасной дали, куда унесла его музыка и откуда было сложно вернуться, Мюмтаз увидел, что тот посмотрел на него почти по-дружески и чуть насмешливо, а на Нуран почти смущенно и с отчаянием. Затем он совершенно перестал обращать внимание на все, что было вокруг, и полностью погрузился в музыку. Он так увлекся, что Мюмтаз даже подумал: «Как жаль, что он пропустил все „Ферахфеза“ в начале». К середине второго салама Суат начал слушать еще внимательнее. Он положил голову на правую руку, которой оперся о колено, и слушал так, словно бы совершенно забылся, однако через некоторое время возмущенно поднял голову, словно бы так и не получил того, что искал, словно бы все чарки, протянутые ему музыкой, оказались пустыми и словно бы края, которые вдвоем искали голоса нея и Тевфик-бея, на самом деле оказались лишь обманчивым миражем. В какое-то мгновение Мюмтаз разглядел в его глазах сильное презрение и нежелание повиноваться, может быть, и сияющий гнев. Молодой человек теперь поймал его взгляды, но на этот раз у него не только сжалось сердце от неясной ревности, как было, когда Суат поздоровался с Нуран, сейчас он почти испугался. Впоследствии, пытаясь вспомнить все, что было связано с этим днем, он думал, что в тот момент на лице Суата отразилось смятение, словно в лесу во время урагана. И Мюмтаз думал, что именно из-за него сверкают эти молнии возмущения и страха во взглядах Суата, которые освещают этот смятенный лес. Да, Мюмтаз был уверен, что он обнаружил все эти чувства под маской презрения на лице Суата.

Начиная с того самого момента Мюмтаза стало пугать то, что Суат находится там, среди них. Больше он не ревновал его, как прежде. Но при этом странным образом все его мысли все равно были связаны с ним. Внезапно то, что Суат являлся приятелем Нуран, любил ее, очень давно знал ее; пугался и грустнел от ее колкостей и смелости, обожал, когда она ведет себя бесцеремонно либо позволяет себе маленькие глупости; любил ее ум и стремительное течение мыслей; однако старался жить как можно дальше от нее, потому что дороги их давно разошлись, — выдвинуло его на совершенно другой план и сделало его мучительной частью жизни. Суат был так увлечен Нуран, что, начиная с того момента, как он отправил ей письмо, не могло пройти и трех часов, чтобы он не думал о ней и не переживал о ней. С того самого дня Мюмтаз испытывал по отношению к Суату чувство, похожее на то притяжение, которое испытывает кролик перед удавом, чувство, которое переживают все угнетенные по отношению к угнетателю, сами того не подозревая. Это было совершенно естественно; между ними теперь говорила, как выразился один европейский поэт, «мрачная сила убийства»; их не объединила любовь к Нуран. Каким бы ни было их положение в этой любви, их все равно бы разделяло некое тайное чувство несправедливости. Однако возмущение, свидетелем которому во время исполнения музыки стал Мюмтаз, представило ему Суата в совершенно новом свете. Он несколько раз задавался вопросом: «Интересно, что у него произошло, что с ним?» Затем этот вопрос приобрел более определенную форму. «Чего же он такого искал в музыке, что решился на такое открытое возмущение?» За этими размышлениями он вновь посмотрел на Суата. Но на этот раз он не увидел на его лице никаких эмоций. Суат все так же слушал музыку с большим и даже с чрезмерным уважительным вниманием к прекрасно исполняемому произведению и к тем, кто тратил силы на его исполнение, но внимание это как раз и демонстрировало, что он унесся мыслями далеко. Это безразличие вызвало у Мюмтаза столько же беспокойства, сколько давешнее возмущение. Настолько, что он лишь усилием воли заставил себя не пропустить окончание произведения.

Мюмтаз был погружен в собственные мысли, когда Эмин-бей, словно вручая им собственное время, дарил всем присутствовавшим мелодию «Ферахфеза», части первого приветствия айина которой композитор написал семью различными способами: в первой части она звучала очень красиво и неожиданно, это было открытие из глубин нас самих; а в остальных частях она напоминала попытку сберечь нашу внутреннюю жизнь, и поэтому мелодия звучала, словно воспоминание, индивидуальность и сила которого постепенно возрастала. И поэтому Мюмтаз понял, что сможет совладать со своими чувствами только из-за этого возмущения, которое он увидел в Суате, из-за неизвестности, которая осветилась полетом падающей звезды и свернулась в клубок блистательной туманности; что он будет переживать эти чувства так же часто, как и другие люди; что фразы «Ферахфеза» воссоединились с тенями существ, погребенных во тьме прошлого, пределы которого неизмеримы, и с нашей собственной сутью; то был неизбежный итог каждого музыканта, играющего на нее, который достиг последнего прибежища, определившего истинный лик всей его жизни.

Если бы все, что приносила музыка, мы бы не стали растрачивать на пустые технические детали, то ее воздействие на нас оставалось бы постоянно субъективным. Под каждым произведением, которое глубоко врезалось нам в память, хранятся особенности момента, в который мы с ним соприкоснулись, и в то же время этот момент включает в себя событие, которое привнесло эту музыку в нашу жизнь.

В то время, пока звучал айин «Ферахфеза», Мюмтаз унесся в мечтах очень далеко, при этом фантазии его занимали все вокруг него, внутри него и весь его разум, и в фантазиях он уносил с собой эту музыку. Эти фантазии собирались вокруг сидевшей поодаль Нуран, за которой он наблюдал, и долетали до эпохи Селима Третьего, Шейха Галипа, до времени Махмуда Второго, до его собственных воспоминаний о лете, до вечерних часов в Канлыдже, до дороги, спускавшейся вниз в Кандилли, до тех потрясающих игр света по утрам на Босфоре; они были цветными, изящными и эфемерными лицами и формами, которыми стали сами собой мелодии Исмаила Деде. Если бы эти фантазии остались наедине сами с собой, совсем как огонь в очаге, то они бы прожили свои очень короткие жизни внутри музыки, породившей их, и исчезли бы. Но этого не случилось. От той мгновенной беспомощности, которую Мюмтаз увидел на лице Суата (сейчас Мюмтаз понимал, что истинный смысл выражения возмущения, презрения и гнева, которые, как Мюмтазу казалось, он читает на лице Суата, были на самом деле всего лишь безысходностью), строй этих фантазий почему-то внезапно стал глубже. Все мелодии, появлявшиеся из «Саба», «Нева», «Раста», «Чаргяха», «Аджема», получая свое истинное решение в «Ферахфеза», создавая каждую фразу, готовую придать смысл всем их печальным, наполненным воспоминаниями жизням и занять их место, впитали безысходность Суата и сделали ее достоянием Мюмтаза вместе с его печальным опытом. Как раз тогда, когда голос нея оборвался в том месте, где для всех этот красочный мир, который дарил ощущение жизни в вечерней призрачной радуге, соткавшейся вокруг музыки, должен был постепенно развеяться, внутри Мюмтаза возник еще один уровень, с новой сущностью огромной силы. И какие бы стоянки ни проходило его воображение, пока звучала музыка, оно все время возвращалось к Нуран, и поэтому ощущение безысходности, передавшееся ему от Суата, слилось в единое целое вместе с мыслями о Нуран.

Слилось до такой степени, что, когда музыка закончилась, а Тевфик-бей и Эмин Деде продолжили играть напевы и сема, кружившиеся вокруг того же лада, Мюмтаз слушал эти произведения, которые давно знал, с тем же ощущением безысходности. Даже когда он, как обычно, попытался отделить голос Нуран, как всегда сопровождавший игру дяди, от всего окружавшего, он представил, что между этим голосом и ним появилось некоторое препятствие. Казалось, будто голос молодой женщины доносился до него издалека, словно туманным утром. Он чувствовал ту глубокую изменчивость, которая отпечаталась на лицах исполнителей старинной османской музыки, словно она была не отражением потраченных усилий, а выражением какой-то разлуки, отдаленности. Казалось, будто молодая женщина зовет его на помощь откуда-то издали, и он, Мюмтаз, никак не может к ней поспешить. Нуран словно была пленницей в стране, где царили «Султанийегях», «Махур», «Сегях».

Он прекрасно сознавал, что все это смешно. К тому же Мюмтаз знал и еще кое-что: привычку размышлять и чувствовать таким образом он в некотором роде создал сам в себе с самого детства. Печальные обстоятельства его детства подарили ему свойство думать обо всем, что он любит, как бы издали, словно бы оно находилось в недостижимом мире; и подобно тому, как он узнал любовь одновременно с непременным понятием смерти и греха, иными словами, она стала для него неким сочетанием пытки и награды, равноценное возмещение которой невозможно, сама идея подобной отдаленности в те годы основательно пустила корни в его душе. Так что Мюмтаз развивал это наследие своего детства по собственной воле на протяжении всего отрочества и всей юности, наполненной большим умственным трудом, большей или меньшей болезненностью, сообразно условиям, и рано открывшейся склонностью к поэзии, вплоть до тех самых месяцев, пока он не узнал Нуран. С его точки зрения, истинное призвание поэзии заключалось в том, что она пребывала вне всего сущего и вне надежды. Поэзия всю жизнь напоминала ему язычки пламени на куче подожженных сухих листьев. Разве поэты, которых он читал и любил, прежде всего По и Бодлер, не были рыцарями слова «никогда»? Их колыбели раскачивались в оплотах невозможности, их жизни прошли в стране под названием «Небывальщина». Если бы мы не донесли нашу жизнь до точки невозврата, то чем бы мы наполнили соты поэзии? И поэтому, несмотря на шумные радости, на свою способность к анализу, которую можно было бы назвать математической, несмотря на сильный вкус к жизни, Мюмтаз не ограничился отказом от роскошно накрытых столов, что один за другим расставляла перед ним жизнь, но считал жизненные страдания единственным возможным образом жизни. Каждая мысль, каждое чувство приобретали в нем свою законченную форму только тогда, когда становились нестерпимой пыткой, нестерпимой мукой, как о том ему говорила Нуран, когда однажды августовской ночью они любовались месяцем. Он знал, что поэзия не сможет соединиться с жизнью, если он не будет совершать этого в своей душе. Это изнурение и кипение были возможны только при условии нестерпимого жара. В противном случае его поэзия оставалась перед закрытой дверью, используя чужой, не ставший родным, язык.

Возможно, в его любви к Нуран все это сочеталось. Если бы за спиной у молодой женщины не было бы тяжелого наследия «Махур Бесте», если бы она уже не погрузилась с головой в жизнь благодаря опыту, подаренному прежними отношениями и замужеством, то Мюмтаз так бы не привязался к ней. То, что Нуран не доверяла жизни и своим чувствам; то, что из-за этого она спокойно принимала все как есть; то, что умела быть счастливой тем, что принес обычный день; короче говоря, то, что она ограничивалась только тем, что создавала, превращало ее в его глазах в какое-то полубожественное существо. Проживая все это, молодой человек прекрасно чувствовал пружину, стоявшую за всеми этими чувствами. На самом деле он искал для себя некоторый внутренний порядок. Он стремился вслед за огнем, который бы оживил слова и образы. Однако игра с самого начала пошла по другим правилам, и Мюмтаз совершенно осознанно провалил свой экзамен. Конечно, так думать было странно. Иногда Мюмтаз просыпался от ощущения счастья и спрашивал себя: «Не слишком ли много?» Этот простой вопрос превращал истинный рай их любви в рай искусственный. На протяжении всего лета, когда он был невероятно счастлив, он вел жизнь, которую вполне можно было назвать двойной. Самое странное, что это сомнение, которое он сам испытывал к собственным чувствам, постоянная слежка, которую он установил за самим собой, не уменьшили его любви к Нуран и не мешали ему считать настоящими любовные страдания, которые он время от времени испытывал.

Так что в тот момент он продолжал точно так же разговаривать с собой. «Я настоящий идиот… Я насильно внушаю все эти мысли себе». Но, глядя при каждом удобном случае на Нуран, он решал, что она не смотрит на него, как раньше, что она взирает на него словно сквозь пелену каких-то воспоминаний. Этому чувству предстоит остаться в нем надолго, постоянно меняя свою форму. Поэтому он будет любить жившую рядом с ним и смеявшуюся в его объятиях женщину словно какое-то нематериальное существо.

Однако почему Суат выглядел таким грустным? О чем он думал? «Неужели он слушал Деде из-за потребности по-настоящему во что-то поверить, что-то для себя открыть? Или он делает просто назло? Почему он такой печальный?» Как только в мыслях Мюмтаза возникли эти вопросы, он ощутил странное сомнение. А как слушал этот айин, о котором говорили, что он слишком религиозный, он сам, Мюмтаз? Он вспомнил каждый из фрагментов айина «Ферахфеза», на которых во время прослушивания задерживались его мысли. Самое необычное, что за все время, пока звучал айин, он ни разу не испытал мистического трепета. Все его мысли вертелись вокруг Нуран, а еще вокруг книги, которую он писал. Кто же был виноват в этой пустоте, неужели сам композитор Деде-эфенди? А может быть, его собственное творение? Теперь Мюмтаз поражался ходу собственных мыслей. Может быть, его собственная реакция на традиционную османскую музыку была полностью вымышленной? Может быть, на самом деле он считал эту музыку просто частью какой-то системы, как и многое в своей жизни, даже как любовь к Нуран, которой он так сильно дорожил? Возможно, все это он проделывал с мыслями в своей голове, чтобы просто подстегнуть свою фантазию? Может быть, он принялся слушать музыку Деде в надежде достичь добродетели и приблизиться к собственной скрытой сути? Интересно, а как он воспринимал музыку других композиторов? Происходило ли с ним то же самое, когда он слушал Баха и Бетховена? Хаксли пишет: «Музыка — это доказательство: Бог существует. Но только до тех пор, пока звучат скрипки». Его любимый писатель сказал это о «Квартете ля минор» Бетховена[142]. Однако Мюмтаз слушал этот квартет довольно давно, намного раньше, чем прочел книгу, и у него не было возможности проверить это чувство.

Внезапно он вздрогнул. Рыдания голоса Нуран доносились до него изнутри «Юрюк семаи» лада «Аджема-ширан» композитора Деде:

Где бы ты ни была — там будет рай и для меня.

Однако почему голос Нуран доносился так издалека? Неужели между ними появилось какое-то существо либо какая-то пустота, именно в этот момент, столь тяжелый для его нервов? А может быть, она смотрела на него через зеркало безнадежности? А может быть, какая-то истина, очень большая истина, выглядела тлеющей искрой, освещающей его. Он снова взглянул на Суата, словно бы ответ на этот вопрос мог дать только он. Но лицо Суата ничего не выражало.

Он встал и отправился в уборную, где умыл лицо, возможно только для того, чтобы что-то сделать. Когда он вернулся, Эмин Деде играл еще один из известных таксимов. Но играл он по-прежнему в макаме «Ферахфеза». «Османская музыка — не лучшее средство для любви», — подумал Мюмтаз. Потому что музыка действовала вне времени. Музыка была системой времени. Она уничтожала преходящее, а счастье находится в сегодняшнем дне. Зачем любить, если это не приносит счастья?

Однако кто же был счастлив? Жалобы нея были не напрасны. Разве это космическое путешествие не рассказывало сынам человеческим, что счастье является напрасной целью? Разве Суат не приехал сюда в поисках счастья? Конечно же нет, конечно же, если бы сейчас он был с теми своими маленькими женщинами, то он был бы в тысячу раз счастливее. Однако он приехал сюда, чтобы наступить на ногу Мюмтазу. Он заставит страдать и себя, и его, и, в конце концов, им предстоит принести несчастье друг другу. Именно этим же было занято все человечество, словно оно было создано только для этого. Суат слушал ней, поставив на колено левую руку и упершись в нее лбом, но по всему его виду было ясно, что он настороже. На самом деле он не слушал музыку, ему просто было скучно, он испытывал нетерпение и ждал. И Мюмтаз принялся ждать вместе с ним, что именно произойдет, когда его терпение кончится. Так что теперь Мюмтазу тоже захотелось, чтобы Эмин Деде как можно скорее ушел. Ему было и вправду интересно, что тогда будет делать Суат.

А в это время ней продолжал путешествие по собственному радужному миру.

VI

Как только Эмин-бей завершил игру, он попросил позволения откланяться. Джемиля он решил оставить там при условии, что они не слишком его утомят. Мюмтаз проводил своего гостя до самого конца спуска и нехотя вернулся домой. Присутствие Суата заставило его даже позабыть обязанности хозяина дома. Еще ни разу в жизни он не испытывал такого сильного желания бежать, бежать, чтобы спастись. Ему хотелось бежать, где-нибудь спрятаться. Дойдя до дома, он остановился перед дверью и принялся считать: «Один, два, три… Один, два, три…» Он боялся увидеть Суата.

Когда он вошел в дом, то увидел накрытый стол с ракы. Но пить еще никто не начинал. Все разговаривали стоя. У стола, на котором хрустальные стаканчики с алкоголем в сиянии электрических ламп создавали пятна света, Мюмтаз увидел Ихсана с Суатом. Он подошел к ним:

— Ну как тебе, Суат?

Вместо Суата ответил Ихсан:

— Мы только что об этом разговаривали, — сказал он. — Суату не понравилось…

Суат поднял лицо:

— Не то чтобы мне не понравилось, просто я не нашел то, что искал…

Ихсан заметил:

— Ты хочешь, чтобы османскую музыку вручили тебе в готовом виде, выхватив ее прямо из рук Аллаха… Это совершенно невозможно. Что бы где бы ты ни искал, ты найдешь только то, что ты принес. Аллах не водит рукой ни Деде-эфенди, ни кого-либо другого.

— Возможно, — ответил Суат. — Но я на это не жалуюсь. Меня раздражает постоянное вращение вокруг пустоты… Духовный трепет вокруг ограниченности. Вот что мне по-настоящему мешает.

Он поднял стаканчик, стоявший перед ним:

— Ну что, выпьем! — обратился он к окружающим. — Возможно, в этом что-то есть. По крайней мере, утешение забвения.

Ихсан тихонько сказал ему:

— Ты приехал, потому что тебя что-то терзает.

Затем он ушел на другой конец стола к жене.

— За здоровье хозяина дома! — сказал Суат и залпом выпил ракы.

Маджиде удивилась:

— Куда ты так торопишься, Суат?

Суат ответил ей задумчиво, с легкой, неизвестно кому адресованной насмешкой:

— Не взыщи, Маджиде… Я вынужден спешить. — А затем он повторил: — Да, вынужден спешить! Спешат обычно те, у кого нет времени… Каждый рождается с собственным осознанием времени. Мой удел — спешка.

Но Ихсан не унимался и сказал наполовину в шутку, наполовину всерьез:

— Какими же загадками ты говоришь, Суат! Ты прямо как сфинкс, будешь задавать нам загадки.

Суат пожал плечами. Он не спускал глаз с бутылки, которую держал Мюмтаз, улыбаясь молодому человеку такой улыбкой, которой улыбаются дети, ожидающие сюрприза.

— Пожалуйста, еще один стаканчик… Поезд скоро отправляется. Знаешь, что самое плохое? Не знать, когда именно отправится поезд, и все время думать — то ли сегодня, то ли завтра. Из-за этого ты тратишь отведенное тебе время самым бестолковым образом. — Тут он помолчал, сделал один за другим два глотка, а полупустой стаканчик поставил перед собой. Мюмтаз слушал его застыв, с большим вниманием. — Маджиде расстраивается из-за меня, беспокоится. Вскоре ей, а может быть, и всем вам взбредет в голову давать мне наставления. Всю свою жизнь я слушаю наставления. Никто не думает о том, что я такой человек, который приезжает на вокзал заранее; моя жизнь по своей природе пройдет в привокзальном кафе… Как вы думаете, что мне еще остается? Я ведь не могу посвятить себя собственному дому, повседневным рутинным делам…

Нуран посмотрела на Мюмтаза; тот держал бутылку и разливал ракы в стаканчики. Самым последним он налил себе, но пить не стал. «Как странно нас связывает что-то общее! Мой старый друг и моя возлюбленная — его родственники… Но почему он так много пьет?» Тут Мюмтазу вспомнились слова, которые говорили о нем на факультете: «Разве что лошадь столько выпьет… А может быть, и она не выпьет». Задумчиво подняв бровь, он порылся в памяти: «Да нет, лошади, бывает, пьют… Я читал в газете, что некоторых скаковых лошадей поят пивом или даже вином. Но, конечно же, столько они не пьют». Он со страхом смотрел, как Суат вновь залпом выпивает стакан. Раньше сравнение Суата с лошадью его смешило, но на этот раз он не улыбнулся; значит, его что-то по-настоящему беспокоило. Возможно, Мюмтаз сам не пил, потому что это чувствовал. Тогда ему, Мюмтазу, конечно, не стоило пить. «А мне так нужно выпить… Эта музыка терзала меня несколько часов. Иногда я казался себе глиной в руках Создателя…» Ему очень требовалось то разнообразие, которое приносит алкоголь. Но пить он не собирался.

Селим, который в годы перемирия бежал с Кавказа вместе с отцом в очень маленьком возрасте, сказал:

— До мировой войны студенты в России всегда пили в привокзальных ресторанах, особенно на больших вокзалах… Мой отец все время рассказывает. Дежурный по станции с колокольчиком в руках брал расписание и читал его громким голосом, а попутно предлагал всем напитки. Например, он говорил: «На таком-то вокзале такой-то поезд простоит двадцать минут. Вы успеете выпить бокал бордо или стакан водки». В итоге поездка превращалась в путешествие, во время которого на каждой остановке пробовали напитки и закуски, принятые в том или ином городе. Рассказывают, что те, кто перебирали лишнего и падали под стол, оставались на той станции, где это случилось, а тем временем звенел звонок и поезд трогался дальше.

Он посмотрел по сторонам, но его никто не слушал. Он пожал плечами. Никто не слушал истории, которые Селим узнал от отца. Из-за этих воспоминаний о России его приятели прозвали его «отцовская тоска». Но Селим был хорошим парнем, он знал свои слабости. Он не рассердился и подошел к Ихсану. Орхан, заметив его рядом с собой, мягко положил руку ему на плечо. Селим считал своим долгом и обязанностью, уготованными ему судьбой, оказывать некоторое сопротивление Орхану, который вдвое превосходил его размерами. До сих пор ему удавалось держаться от него подальше, чтобы избежать этих объятий, однако из-за некоторого промедления, вызванного окончанием очередной истории, он случайно сам оказался рядом. Несколько раз повторив про себя: «Это судьба!» — и, согнувшись под навалившейся на него тяжестью, посмеиваясь над собственной нерасторопностью, он продолжал слушать Ихсана.

— Интересно, насколько правильно расстраиваться из-за отсутствия fiction? В исламе отсутствует мысль о первородном грехе, и то, что ислам не акцентирует внимание на изгнании из рая, как это происходит в христианстве, представляется мне прекрасным моментом, оказавшим воздействие на все сферы жизни, от идеологии до искусства. Особенно мало внимания мы, мусульмане, уделяем духовным копаниям в себе, но мне кажется, что наш мир следует воспринимать таким, каков он есть. — Ихсан, видимо, давно забыл, с чего начал свою речь. Однако он продолжил торопливо говорить, лишь бы не дать возможности взять верх болезненным речам Суата. — Мне кажется, что между этими двумя мирами отсутствует даже почва для противостояния. В религии различия в структуре общества начинаются с первых шагов. Обратите внимание, что в западной цивилизации абсолютно все основывается на идее спасения, на идее освобождения. Сыны человеческие были спасены прежде всего с помощью религии, с помощью согласия Иисуса прийти в этот мир, там быть убитым, пожертвовать собой. А затем в обществе благодаря классовой борьбе спасение обрели сначала горожане, а потом крестьяне. А мы, мусульмане, в каком-то смысле свободны с самого начала.

Суат, опрокинув уже третий по счету стаканчик, смотрел на него:

— Или же безрассудны.

— Нет, прежде всего свободны. Хотя в мусульманских городах всегда существовали рабы, все же прежде всего — свобода. Ведь фикх настаивает на свободе личности.

Но Суат продолжал стоять на своем:

— Восток никогда не был свободным. Им всегда управляли суровые правители, едва ли не анархисты по своеволию. Мы с такой легкостью отказываемся от свободы, что нужен только повод.

— Я говорю об основах нашего общества. На Востоке, в особенности на мусульманском Востоке, общество основано именно на этой идее свободы.

— Ну и что из этого, если от этой свободы так легко отказываются?

— Это совсем другое. Это своего рода воспитание самоотверженности. Мусульманский Восток на протяжении многих столетий привык себя защищать. Вот взять, например, нас. Уже почти два столетия, как мы живем в постоянной необходимости защиты жизни. В таком обществе само собой формируется общественное устройство в виде гарнизонного порядка. Даже если мы потеряли сегодня понятие свободы, причина этого заключается в том, что мы живем как бы в блокаде.

Суат протянул свой стаканчик Мюмтазу:

— Мюмтаз, предоставь мне, пожалуйста, возможность в очередной раз воспользоваться своей свободой. — Голос его звучал нежно, как голосок ребенка. А может быть, это была просто теплота… — Этой свободой, которую предоставил мне всевышний Создатель, после того, как хорошенько связал мне руки… — Он вновь взял свой стаканчик и задумчиво посмотрел на него. Потом поднял голову, словно увидев на дне стаканчика ужасное пророчество, и тут же налил туда воды, словно бы желая уничтожить колдовство. — Вот граница моей свободы… — произнес он. — Однако свобода — это не вся та глупость, о которой мы говорили. Не преуменьшайте! — Затем, словно бы рассердившись на самого себя, он снова поставил стаканчик на стол. — Но зачем же я все это говорю, глядя на то, как вы меня осуждаете? Разве мы все не заняты одним и тем же?

Вмешалась Нуран:

— Тебя никто не осуждает за то, что ты пьешь. Мы здесь собрались развлекаться, и, конечно же, мы будем пить. — С этими словами она подняла перед ним свой стаканчик. Мюмтаз в эту минуту отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Нуран. На самом деле, сам того не желая, он полагал, возможно, под воздействием Суата, а возможно, под воздействием собственного страха, а может быть, просто потому, что никто здесь Суата не любил, что окружили они его именно по этой причине, и уже сейчас поставили его в положение зверя, жертвы, на которого устроили облаву и который опасается за свою жизнь. А на самом деле все это было не чем иным, как попыткой не замечать истинное положение дел.

Казалось, не только здесь, но и во всех четырех концах мира, под светом каждой лампы происходило одно и то же. Сыны Адама вышли недотепами, и поэтому всю историю человечества они были злосчастны. Даже лучшие их намерения оборачивались кучей бессмысленных печальных последствий. Печальные последствия, незначительные печальные последствия… Он вздохнул. «Суат этой ночью непременно что-то устроит. И уже то, что я об этом думаю, готовит сей критический момент. А разве в политике не так же? Усилие — от страха и желания защититься, ответ… Так же, как в музыке… В конце — великолепный финал, похожий на золотой ураган…» Внезапно он удивился, как его мысли перескочили с образа, порожденного османской музыкой, к музыке европейской. «Как странно… У меня два мира. Я совсем как Нуран, у меня два мира и две любви, а я живу между ними. Значит, нет во мне целого! Неужели все мы такие?»

Суат сделал вид, что он не услышал слова Нуран: «Все меня осуждают, все критикуют мой характер, кто-то обсуждает мою болезнь, а кто-то — мою семейную жизнь. Между прочим, и то и другое совершенно напрасно». Он крепко сжимал свой стакан. «Каждый стремится мне о чем-то напомнить. Моя жена, мои друзья, мои родственники — словом, все. Они не думают о том, что я не родился с чувством ответственности. Это чувство или есть у человека с рождения, или отсутствует вовсе. У меня его нет. Моя жена поняла это в первую неделю нашей совместной жизни; но все равно она говорит мне о нем, напоминает. Может быть, она ждет какого-то чуда. Разве чудес не бывает? Вот, например, я вдруг взял и изменился — скажем, полюбил жизнь. Скажем, мне нравятся мои начальники, наш бухгалтер, наш юрист, или мне нравится, как мои дети лазят по мне…»

Маджиде насмешливо перебила его:

— Ты что, выпил, прежде чем сюда пришел?

— Я пью уже со вчерашнего вечера, Маджиде… Вчера вечером Яшар водил меня в гости к Сабиху. Там мы пили до полуночи; потом отправились в Арнавуткёй, там пробыли часов до трех, до четырех утра, а потом…

— А потом? Что вы делали потом, Суат? — спросила Нуран, словно бы слушала какую-то интересную историю.

На лице ее отражалось смятение.

— Что было потом — известно… Арнавуткёй ведь находится в центре. Там множество увеселительных заведений. Этнографических, в некотором смысле. Но так как мы развлекались en famille, мы предпочли цыганок, чтобы встретить зарю с тамбурином. На вершине Вечной Свободы, знаете, известные увеселительные заведения? По правде, дух мы перевели только там. Одна цыганка своим тамбурином вытянула нам розоволикую зарю из ночи, так же, как насос выкачивает воду. Девчоночка была красивой, на носу отметинка от оспы, сама почти ребенок. Звали ее Баде, «молодой миндаль». Вы только подумайте… Вот пусть Мюмтаз подумает, это его genre. Тамбурин и таксим, цыганка по имени Баде, приятели и ракы, танец чифте-телли… А потом сон на диване в доме одного из приятелей. — Внезапно лицо его сморщилось. Он поднес стакан с ракы ко рту, но ограничился только одним глотком. — Но по утрам тяжело. Я так и не смог привыкнуть к усталости, которая наваливается после пьяной ночи. — Он поставил свой стаканчик на стол. Все вокруг казались растерянными.

— Этого достаточно, Нуран? Очень стыдно, правда? Но если хочешь правды, ничего этого не было. И к Сабиху мы не ходили, и не пил я. Вчера вечером я был с женой; а сюда приехал прямо из Пашабахче. — Он мило улыбнулся. — Я не пьян. Будьте уверены, я не пьян.

Маджиде спросила:

— А если не пьян, то почему ты выдумал все это?

— Чтобы всех вас удивить. Чтобы вы принялись стыдить меня. Чтобы выглядеть внушающим тревогу человеком. — Он разразился смехом, а затем сильно закашлялся. Приступ сухого кашля был коротким, и он продолжил: — Когда говорят о моей семейной жизни, я злюсь.

Нуран удивилась:

— Но ведь никто же не говорил о твоей семье!

— Ничего страшного, зато я о ней говорю: довольно! Значит, на меня оказывают общественное давление! — Он вытер рукой лоб, а затем повернулся к Мюмтазу: — Мюмтаз, у меня есть прекрасная тема для рассказа. Хочешь, поделюсь? Я расскажу, а ты пока подумай. Представь себе человека, добродетельного человека, допустим, он преподаватель или чиновник, если хочешь, даже святой! Приготовься к тому, что он обладает всеми возможными достоинствами. Пусть он даже родился с ними. Одним словом, этот человек ни разу не дал слабину… Но он не любит быть обязанным. Разве это не странно? Он любит только самого себя, для него имеет ценность только он сам. Он хочет жить сам собой и только ради самого себя. Жизнь его не имеет цели, однако полна великодушных поступков. И эти поступки сами по себе ведут только к благу. Однако в своих мыслях он любит свободу и не признает никакого чувства долга. В один прекрасный день этот человек женится на некой женщине, возможно, даже на женщине, которую он полюбил. Внезапно он совершенно меняется, становится несговорчивым, придирчивым, злобным человеком. Его потихоньку сводит с ума, что его жизнью распоряжается кто-то другой; тяжелая для него необходимость жить по правилам, жить с кем-то в связке, как лошадь в упряжке, совершенно меняет его изнутри. Постепенно он начинает совершать дурные поступки, тиранить всех вокруг. Он становится негодяем, он не выносит ничьего счастья. Финал таков…

— Судя по рассказу, он убивает свою жену, — произнес Мюмтаз, чтобы поскорее завершился этот монолог.

— Совершенно верно, но не так быстро. Он устраивает для самого себя долгий судебный процесс. Он рассматривает собственную жизнь как проблему и размышляет над ней. И в конце концов он видит единственное препятствие между собой и человечностью…

— Лучше бы развелся…

— А что это даст? Неужели ты думаешь, что это выход, что развод двух поживших вместе людей сможет стать настоящим расставанием? — он произнес эти слова, пристально глядя Мюмтазу в глаза. — Даже если он и разведется, что из этого получится? Даже если все связи между ними и будут разорваны, останутся потерянные годы. Огромная, страшная, темная жизнь, которую он прожил всю, минута за минутой; разве сможет он от нее избавиться? А кроме того, та их духовная привязанность. С учетом этой привязанности он почувствует еще более глубокое сомнение. Ты только подумай, ведь этот человек, который осознанно вредил всем, этим разводом навредит сам себе.

— Ну хорошо, а если он убьет жену, он сумеет об этом забыть?

— Нет, не сумеет. Конечно же, не забудет. Однако ненависть пройдет. Пройдет внутренняя напряженность.

Нури не выдержал:

— Мюмтаз, мне кажется, что вместо того, чтобы писать про такого человека, лучше его где-нибудь встретить и убить. Будет лучше.

Суат пожал плечами:

— Это ничего не решит. Мы только убежим от проблемы. А потом, Мюмтаз не сможет никого убить. Чтобы кого-то убить, нужно его хорошо знать, нужно выделять его. Зачем убивать обычного человека? Ведь все люди становятся плохими из-за кого-то другого. Уж будьте в этом уверены… За каждым падением стоит какой-то человек. И каждый человек может стать могилой самому себе. Ведь он похож на нас всех, он такой же, как все. Но он сам с этим совершенно не согласен. В конце концов он находит единственный способ выйти из этой трудной игры. Единственный поступок, кровавый поступок, поступок, который является своего рода местью. Но как только он его совершает, то он словно бы переступает какой-то волшебный порог и оказывается по другую сторону в своем прежнем мире, в котором царило только его внутреннее добро. Лицо его сияет, душа его безгранична, он вновь любит людей, жалеет животных, понимает детей.

— Как же это возможно после убийства? — Ихсан окончательно погрустнел. Надутый, он стоял, погрузившись в свои мысли, словно у пропасти, и смотрел на Мюмтаза. Нуран подошла к Мюмтазу и положила руки ему на плечи. Теперь каждый стоял рядом с тем, кого он любил, как это всегда бывает во время ссоры. И только низенький Селим стоял один, ближе всех к Суату, сложив руки, и наблюдал за говорящими с таким выражением лица, с каким наблюдают за чем-то очень занимательным. Точнее сказать, он сейчас был похож на квартальных мальчишек, следящих за петушиным боем.

— Тут больше нет никакого преступления.

Маджиде воскликнула:

— Ты обезумел, Суат! Зачем ты вообще говоришь о таких вещах? Ты совсем болен головой… — И внезапно испугавшись слова «безумие», которое только что сорвалось с ее губ и которое много лет родные старались при ней не произносить, она отступила назад и спряталась за спину Ихсана. Ее била дрожь.

— Нет, с чего бы мне обезуметь? Я просто рассказываю сюжет истории. Здесь нет никакого преступления; это история спасения. Устранение единственного препятствия. История воскресения. Да, он открывает для себя все сущее. Он дал себе семидневную отсрочку. Семь дней он скрывает преступление. Семь дней он живет воскресшим среди людей, счастливый, все понимающий, в золотом сиянии. Эти семь дней он почти божество. И вечером седьмого дня, пребывая в мире с природой и с жизнью, в зените человеческой судьбы, он вешается.

Ихсан проговорил:

— Это невозможно, — сказал он. — Такое объяснение перемены не вызывает доверия. Никакое желание мести, никакое чувство справедливости не дает человеку права убивать другого. Однако, предположим, что он считает, будто имеет право на это и совершает убийство. И какая же перемена с ним свершается? Путь к святости не может проходить через преступление. Человеческая кровь всегда вызывает ужас. Она умаляет человека, стирает его. Даже в рамках общественной справедливости мы отрицательно смотрим на того, кто стал причиной убийства. Палачей никогда не любили.

— В рамках нашей морали — да, но если мы выйдем за ее пределы…

— Выйти за пределы морали невозможно.

— Почему это невозможно? Для человека, который живет, не признавая ни добра, ни зла… Ты говоришь о святости; а мой герой святости не признает. Он ищет только свободы. Обретя свободу, он обретает качества бога.

— Невозможно освободиться посредством крови… Свобода, обретенная посредством крови, не свобода вовсе; это нечто запачканное. Ну а кроме того, человек не может стать богом. Человек — это человек. И даже стать хорошим человеком трудно.

— Ты можешь описать мне свободу?

Суат минуту внимательно смотрел на Ихсана. Тот был уже готов ему ответить; однако внезапно Маджиде, изрядно напуганная, перебила его:

— Ихсан, бога ради, смотри, чтобы он не задумал убить свою жену Афифе…

Ихсан с усмешкой успокоил жену: какой же ты ребенок, о Господи! А затем тихо сказал:

— Нет, не бойся, он просто хочет поговорить… он просто немного рассержен, все из-за этого.

После он повернулся к Суату, ожидавшему его ответа:

— Да, могу. Это благо, которого мы хотим для других.

— А для себя, для себя ты что хочешь?

— Желая свободы для других, я становлюсь свободным от собственного темного начала.

— Это разновидность неволи. Каждый из нас живет сам по себе.

— С одной стороны, это так, то есть если я захочу в это поверить. Но подумай о том, что ты живешь вместе с остальными, вот это и есть истинная свобода. Когда ты говоришь, что каждый из нас живет сам по себе, ты в одно мгновение все теряешь. Существование едино, и мы все его части! В противном случае мир каждую минуту может стать намного хуже. Нет, конечно же, существование едино. И мы его меняющиеся части. Наше счастье и наш покой мы можем обрести только с помощью этой мысли. — Тут Ихсан улыбнулся: — Я предложил тебе много альтернатив, Суат… Пойми мои мысли, может быть, мы можем объединиться в чем-то главном. Каждый не может стать богом; но если однажды человечество создаст для себя достойную мораль, то оно сможет обрести качества бога. Некоторые великие качества приобретаемы.

Суат уселся в углу, будто устал. Стаканчик ракы он крепко сжимал в руке. Мюмтаз только смотрел на него. «Странный вечер у нас выдался». Теперь он больше не сердился на Суата, как прежде; было видно, что тот страдает. В то же время нельзя было сказать, что он ему по-настоящему сочувствовал. Что-то было такое в характере Суата, что отрицало любую жалость. Суата можно было либо сильно любить, либо сильно ненавидеть, но жалеть его было невозможно. Его суета заслонила в нем человеческое сердце. Даже сейчас, сидя на диване, в свете электрической лампы, он оставался чужаком по отношению ко всему и всем, непонятной загадкой, далекой от всех.

— Нет, проблема не в этом… Вы поняли все наоборот. Я говорю о личной правде. И говорю не о бедняках, а о людях, рожденных в богатстве. А вы додумались применить общую для всех дисциплину к такому человеку. А ведь он гораздо выше всех. Вспомните, с чего я начал свой рассказ. Я сказал, что это человек, для которого имеет ценность только он сам.

— Ну и что из этого?

— А вот что. То, что другие получают посредством труда, уже есть у него от природы.

— И среди всего, что есть у него от природы, присутствует чувство долга и ответственности?

Нуран закрыла глаза: «Интересно, что сейчас делает Фатьма?»

— Нет, этого нет. Он совершенно свободен по отношению к окружающим, однако при этом щедр.

Ихсан тихо спросил:

— Разве ты сейчас не понимаешь, где у тебя несоответствие?

— Нет, не понимаю. Ну и что из того, все равно, пусть Мюмтаз напишет такую историю.

Ихсан продолжал:

— Ты лишаешь человека чувства ответственности. Вместо этого ты награждаешь его некоторыми готовыми, доставшимися от рождения добродетелями. А ведь само понятие человека начинается с ответственности. Все остальное — просто богатство характера. Между тем в твоем рассказе герой, этот полубог, которого ты вообразил, меняется из-за женитьбы, из-за потерянных иллюзий или из-за беспричинной ненависти и доходит до убийства. А ведь чувство ответственности…

— Чувство ответственности тоже меняется. Только увеличивается количество обязанностей. Но прежде всего теряются ценности.

— Да, теряются, но герой выходит из круга людей. Потому что понятие человека начинается с ответственности.

Суат покачал головой:

— Ну и что из этого следует?

— А следует вот что. Герой не сможет примириться с людьми и с жизнью, как ты сказал. Напротив, их будет разделять кровь. Чтобы оставаться в мире с человечеством и со Вселенной, нужно, чтобы их отражение во мне было всегда полным и на своем месте. Между тем как убийство, или малейшая несправедливость, это отражение в нас разрушает. Мы оторвемся от Вселенной. Или же Вселенная нас выплюнет.

— Твоя тревога этого не разрушает?

Ихсан ответил без всяких колебаний:

— Напротив, мои тревоги помогают мне примириться с человечеством. Я понимаю его только лучше, когда страдаю. Нас начинает объединять что-то теплое. И тогда я начинаю лучше понимать мое чувство ответственности. Тревоги и страдания — это наш повседневный хлеб; тот, кто стремится убежать от них, бьет человечность в самое слабое место; самое большое предательство человечности — это попытка убежать от страданий. Сможешь ли ты изменить судьбу человечества по этому плану? Если ты устранишь нищету, если ты дашь людям полную свободу, то смерть, болезни, отсутствие возможностей и духовные терзания не денутся никуда. Так что бежать от страданий означает поджечь крепость изнутри. Ну а бежать к смерти совсем страшно. Это означает уподобиться безответственным животным.

Он минуту помолчал. Было совершенно ясно, что он страдал в жизни столько же, сколько Суат, а может быть, гораздо больше. Лицо его было покрыто потом, но он медленно продолжал:

— Человек — пленник своей судьбы, и у него не остается никакого оружия перед этой судьбой, кроме веры и возможности терпеть страдания.

— Вы говорите о вере, а следуете путем разума.

— Да, я следую путем разума. И, конечно же, я буду следовать путем разума. Сократ говорил, что рациональная любовь лучше страстной любви. Разум — это качество, выделяющее человека.

— Но разве убийца не погибает вместе с тем, кто погиб от его руки?

— В какой-то степени это верно. Но именно эта смерть не обеспечивает нового рождения, которого тебе так хочется. По крайней мере, не каждый раз. Потому что подобный бунт позволяет нам выйти за рамки категории. Ты не можешь поместить человека внутрь Вселенной вместе с тем, чего он достоин. А между тем именно с этого следует начинать. Я вовсе не из тех, кто придает человеку божественные свойства. Однако господин Вселенной — это человеческий дух.

Суат рассмеялся.

— Наконец-то я столкнулся с разгоряченным Ихсаном, — сказал он. — Но ты, Мюмтаз, все равно запиши эту историю!

Мюмтаз впервые вмешался в разговор.

— А почему ты хочешь, чтобы я написал, а не напишешь сам?

— Все очень просто. Ты — замечательный рассказчик. Тебе нравится писать. У нас разные роли. А я просто живу!

— А я разве не живу? — этот вопрос Мюмтаз задал невероятно мягким голосом, но так, будто спрашивал: я что, уже умер?

— Нет, ты не живешь; то есть живешь, но не так, как я. Ты находишь какую-то точку средоточия и живешь в ней. У тебя обширные и блестящие планы. Ты говоришь себе, что сумеешь повелевать временем. Ты бьешься изо всех сил, чтобы не потерять то, что для тебя ценно. Ты умеешь отделять, что для тебя полезно, а что нет. Ты смотришь на то, что хочешь, и не смотришь на то, что не хочешь, — Суат разговаривал как будто сам с собой. То и дело он начинал кашлять и после каждого приступа качал головой, словно бы говорил: не обращайте внимания, пройдет. — У тебя есть свой собственный мир, ты хочешь, чтобы он был твоим во что бы то ни стало. Ты продолжаешь оставаться в нем, даже если он ненастоящий. А разве я такой, как ты? Я жалкий, материалистичный пьяница, человек, избегающий любых своих обязанностей. Моя жизнь — это жалкая и бесполезная трата. Я теку, как ручей. Я болен, я много пью; у меня есть дети, но я не хочу их даже видеть. Я давно забросил собственную жизнь и каждую минуту живу в обличье другого человека. Каждый встреченный мной вор, каждый убийца, каждый бедняга, что с трудом волочит ноги, каждое живое существо становится для меня новой возможностью. Они зовут меня. А я бегу следом за ними. Они раскрывают передо мной свои панцири, а может быть, это я раскрываюсь перед ними, и они незаметно селятся внутри меня, захватывают мои руки и мысли, их страхи и подозрения становятся моими страхами, моими подозрениями, по ночам я вижу их сны. Я просыпаюсь от их ужаса. Разве это просто? Я проживаю внутри себя муки всех отверженных. Я хочу на личном опыте познать каждое падение. Знаешь, сколько раз я уже обчистил кассу нашего банка, которую доверили мне?

Маджиде была готова разрыдаться:

— Что ты такое говоришь, Суат? Не слушайте его, ради Аллаха. Смотрите, он же весь в поту…

Мюмтаз смотрел на свою невестку; ее лицо было белее бумаги, а глаза широко раскрыты. У Маджиде был настоящий нервный срыв. Но Суат не придал этому значения:

— Не беспокойся, Маджиде. Все не так, как ты полагаешь. На самом деле я никакую кассу не обчищал. Может быть, я просто сотню раз думал ее обчистить. И не просто думал, а представлял себе, как я забираю деньги. Может быть, я сотню раз уходил из банка самым последним. Может быть, я ходил сгорбившись, подозревая, что следом за мной идут люди, которые собираются меня поймать, может быть, я шел какой-то совершенно неизвестной дорогой.

Ихсан спросил:

— Но зачем ты делал все это?

Однако Суат ответил, глядя только на Мюмтаза:

— А зачем я так самым бессмысленным образом, по-глупому прожил жизнь? Зачем я развлекался? Зачем пил и зачем женился? Все за одним и тем же! Чтобы убить время. Чтобы жить; чтобы не гнить! — он пожал плечами. — Откуда мне знать? Я хочу чувствовать себя, вот зачем. Возможно, это потребность сказать пустоте, что я существую. Теперь ты понял, почему я хочу, чтобы ты непременно записал эту историю? Только для того, чтобы ты хоть раз ощутил на своей шкуре ужас. У каждого из вас в голове есть куча слов, таких, как «любовь», «страдание». Вы живете в словах, а я хочу узнать смысл слов. Поэтому я делаю то, что я делаю. Например, ты должен написать, чтобы узнать, что значит «не любить» так, чтобы хотелось убить. Но ты ведь и что такое «смерть» толком не знаешь… — Он зашелся смехом. — Я уверен, что для тебя смерть означает некоторое ожидание в вечности, словно вещь в музее, после того как хорошенько обожжешься в печи жизни, приобретешь свою совершенную форму, станешь до конца собой. Разве не так? Поэтому смерть не вызывает у тебя отвращения, ты считаешь ее сестрой красоты и любви. А ты думал когда-нибудь о том, насколько отвратительна на самом деле смерть? Это отвратительное гниение и вонь! Не знаю, есть ли среди вас те, кто верит в Аллаха. Но я уверен, что вы все давно завершили разговоры об этом неопределенным молчанием. Ведь вы живете в словах! Вы когда-нибудь, хотя бы раз, пожелали поговорить с Аллахом? Если бы я был верующим, мне бы захотелось с Ним поговорить, поучиться у Него разуму.

— Зачем все это нужно, Суат? — упрекнула его Нуран. Однако Суат ее не слушал. Он говорил, пока хватало сил. Произошло именно то, чего боялся Мюмтаз, — начался приступ.

И Мюмтаз все тем же нежным голосом спросил его:

— А разве ты не веришь в Аллаха?

— Нет, дружочек мой, не верю. Я лишен счастья. Если бы я верил, то задача бы изменилась. Если бы я знал, что Он существует, то никаких претензий к людям бы у меня не осталось. Я бы спорил только с Ним. Я бы каждую минуту на чем-нибудь ловил бы Его и предъявлял бы Ему счет. И полагаю, Он бы вынужден был платить по этому счету. Иди, сказал бы я, иди, окажись хоть раз в шкуре одного из Твоих творений. Проделай хоть раз то, что я делаю каждый день. Проживи хотя бы сутки жизни одного из тех, кого Ты создал! Тебе не нужно даже ходить к самому злосчастному из Твоих творений. Ведь это Ты — Творец, невозможно, чтобы Ты этого не знал или не понимал. Поэтому просто окажись в шкуре одного из нас! И проживи вместе с нами хотя бы миг собственной лжи; проживи, как мы. Побудь жабой в этом болоте хотя бы двадцать четыре часа, помучайся от жажды!

Ихсан улыбнулся:

— Все бы хорошо, но такие вещи может говорить только верующий. Так значит, ты все же веришь? Да еще больше нас всех!

— Нет, не верю. Я только рассуждаю с точки зрения истинно верующего человека. — Тут он покачал головой. — Да я никогда и не поверю. Я предпочитаю умереть на земле от ревматизма.

Все растерянно рассмеялись. И только лицо Мюмтаза отражало напряженное внимание. Суат не заметил ни этого внимания, ни этого смеха.

— Да, — сказал он, — я предпочитаю умереть на земле от ревматизма! Хотите, расскажу историю? Среди моих родственников был один простодушный хороший человек. Набожный, чистосердечный, святой человек. Мы все его очень любили. Мы не могли не восхищаться его отношением к жизни. Он жил где-то в районе ворот Топкапы. В город ездил на осле. Этот осел был одним из главных удовольствий моего детства. Но однажды, когда мы пошли к нему в гости, осла, обычно пасшегося в саду, мы не увидели. «Что случилось?» — спросили мы. У бедняги случился ревматизм, ответили нам и показали конюшню. Седло осла подвязали под его живот и за стремена подвесили к потолку. Таким образом, его ноги не касались сырого пола конюшни, к тому же он избавлялся от необходимости стоять на ногах. Вы не представляете, как было смешно видеть перед собой эти четыре свисавших копыта и морду со смиренными выражением, опущенную к полу. Картина была печальной и смешной одновременно, почти очеловеченной. Сначала я долго смеялся, потом смеяться перестал. А теперь каждая метафизическая система напоминает мне о состоянии бедного животного, о его печальном растерянном взгляде.

Нуран заметила:

— Я никогда этой истории не слышала. Так он поправился?

— Какое там поправился… Через несколько дней умер. Можно сказать, что покончил с собой. Как-то вечером умудрился извернуться и бросился на землю, ради того, чтобы умереть на ней. Но если бы он не был так подвешен, то умер бы от ревматизма.

Мюмтаз пожал плечами и сказал:

— Шутовство.

Но Суат продолжал смеяться. Затем внезапно стал серьезным.

— Возможно, — сказал он. — Но для меня в этом кроется истина. Вы понимаете? Для меня Бог давно умер. Я пробую на вкус свою свободу. Я убил Бога в самом себе.

Ихсан спросил:

— Ты в самом деле веришь, что это свобода?

Суат посмотрел на него с ненавистью. С лица его стекал пот.

— Не знаю, — ответил он. — Я хочу быть свободным.

— Но ты не сможешь.

— Почему это я не смогу? Кто теперь мне может помешать?

— Тебе помешает убитый Творец, который находится внутри тебя. Теперь ты не можешь жить собственной жизнью. В этом своем состоянии ты превратился в могилу, в гроб. Ты носишь в себе ужасную, жестокую смерть. Какая там свобода? Да, я знаю, сейчас многие говорят: если Бога нет, то все позволено. Место, которое освободил Бог, заняли те, кто уничтожает человечность. Я и сам знаю, что представляет собой человек, возомнивший себя богом. Что же произошло? Мы остались один на один с нашей низостью. Человеческая судьба по-прежнему все та же. Ты по-прежнему в плену все тех же невозможностей. В плену все тех же страданий. То, что кажется тебе зарей, на самом деле оборачивается пожаром. Нет, ты не избавишься от всего этого, если ты отгонишь от себя мысль об Аллахе. Ни одна рана не заживет, если ее постоянно бередить. — Он некоторое время помолчал. — Но знаешь, Суат, какой бы замечательный богослов из тебя получился! Ведь то, что ты делаешь, — вывернутая наизнанку теология.

Суат ответил:

— Я так не думаю. Точнее сказать, совсем не думаю.

— Как хочешь. Но, по-моему, именно так.

Суат посмотрел на часы, допил свой стакан, подняв его в тосте перед всеми. Но Мюмтаз заметил, что, прежде чем поставить пустой стакан на стол, Суат внимательно смотрит на дно.

— Мне пора идти! Всем до свидания.

Нуран с Мюмтазом принялись уговаривать его побыть еще немного.

— Куда? Как можно? Уже ночь наступает, а у нас впереди еще множество развлечений, — говорили они. Но он их не слушал.

— Нет, я дал слово! Я непременно должен идти, хотя уже довольно поздно. Счастливо оставаться!

На прощание он помахал всем рукой. Мюмтаз с Нуран проводили его до порога.

Мюмтаз спросил у Нуран:

— Почему ты так настаиваешь, чтобы он остался?

Когда он произносил эти слова, он почувствовал внутри себя странное облегчение. Он решил, что ему теперь неважно, ушел Суат или остался. Нуран, глядя на Суата, тихо сказала:

— Уговаривать его напрасно, раз уж он хочет уйти. До свидания, Суат! — И, не пожимая ему руки, поправила ему воротник пальто. — Тебе дать шарф на шею?

— Большое спасибо, у меня широкий воротник. Если будет нужно, я подниму. Мюмтаз ведь меня немножко проводит?

Они оба вышли за дверь.

VII

В темноте Мюмтаз глубоко вздохнул. Он чувствовал себя таким усталым, что казалось, больше не может вытерпеть. Они шли во влажной ночи среди теней, на которые он еще несколько часов назад смотрел другими глазами. Осенняя ночь придавала холмам Эмиргяна атмосферу невыносимого одиночества. В этой ночи фонари с европейского берега напоминали тревожные сигнальные огни. Суат шел словно слепой, не видя ничего перед собой, задевая что-то то справа, то слева. Так они прошли до середины спуска. На середине спуска гость сказал молодому человеку:

— Теперь возвращайся… — Он хотел промолвить еще что-то, но не договорил, его слова утонули в приступе сильного кашля, который длился несколько минут.

Мюмтаз ответил:

— Хочешь, давай вернемся, переночуешь сегодня у нас. Ты не найдешь транспорта! А у нас есть кровать.

Суат ничего не ответил, пока не откашлялся. Он только крепко сжимал руку Мюмтаза, а когда приступ закончился, он сказал:

— Нет, я поеду. Я и так доставил вам кучу неудобств.

— Ничего подобного, это просто тебя что-то беспокоит.

— Да, беспокоит, очень беспокоит… Но это пройдет! — С этими словами он выпустил руку Мюмтаза, которую уже давно крепко сжимал, и улыбнулся: — Давай, иди уже, веселись.

Мюмтаз почувствовал, что Суат в темноте пытается посмотреть ему в глаза, и волей-неволей отвел взгляд, хотя вовсе не собирался. Однако Суат все никак не уходил. Внезапно схватив Мюмтаза за воротник пиджака, он остановил его и тихо спросил:

— Я писал Нуран письмо, ты знаешь об этом? Любовное письмо!

Мюмтаз, не ожидавший такой молниеносной атаки, растерялся и пробормотал:

— Я знаю. Она мне показывала. Разве ты не знал, что мы собираемся пожениться?

— Я знаю, что вы спите.

— И что с того?

— Ничего. Это был один из моих бесцельных поступков. Может, я месяцами не вспоминал о Нуран и вспомнил о ней только за полчаса до того, как написал письмо.

Спокойным голосом, будто речь шла о том, что его совершенно не касалось, Мюмтаз ответил:

— Правда, это не самый хороший поступок по отношению ко мне, твоему старинному приятелю.

В эту минуту их взгляды встретились. На лице Суата была скорбная улыбка.

— Ты не можешь понять, как иногда влияют на нас некоторые странные случайности. Возможно, ты никогда этого не сможешь понять. Потому что ты из тех, кто настойчиво стремится выполнить то, что он задумал, и ждет во что бы то ни стало продолжения и результата своих поступков. Поэтому ты во всем хочешь видеть логику. Случилось то, что случилось. Я не буду задерживать тебя понапрасну, я просто хотел, чтобы ты это знал. До свидания.

И он медленно зашагал вниз по спуску. Мюмтаз крикнул ему вслед:

— Все люди такие! Берегись обязательств.

— До свидания…

Суат торопливо шел вниз. Мюмтаз остался стоять на месте и какое-то время слушал гулкий отзвук его шагов, сопровождавшийся надрывным кашлем, казавшимся громче в ночи. Затем Мюмтаз медленно побрел домой. Он был рад, что избавился от тисков этой массивной и потной ладони. Почему-то Мюмтаза напугало, что этой странной ночью его рука оказалась в ладони Суата. Этот липкий пресс вселил в него страх за себя, проникавший до глубины души; может быть, именно поэтому он прятал от Суата глаза. Вспомнив об этом, он разозлился на себя; он испугался тяжелобольного человека. Однако ощущение того, что опасность миновала, было так сильно, что, подняв руку в темноте, он разглядывал ее, словно впервые увидел. Рука Суата, потная и горячая от лихорадки, словно бы содрала с кожи ладоней и пальцев Мюмтаза что-то очень сильное, что-то очень нужное ему самому и полное жизни и унесла с собой.

Он спросил сам себя:

— Почему Суат так страдает? Почему он такой жестокий?

Он повторил этот вопрос несколько раз. Он был в непонятном состоянии духа, которое не испытывал ни разу, по крайней мере, с тех пор, как знал Нуран. «Я на сто шагов опережаю его, а стою на этой дороге и весь дрожу», — рассердился он на себя. Все, кто составлял его мир, находились в его доме; однако в тот момент он не думал ни о Нуран, ни об Ихсане, ни о других гостях.

На вершине спуска он вновь остановился и огляделся по сторонам. Осенняя ночь сияла неизменным светом рассеянных фонарей, которые проникают в самое сердце человека, будто покрытая черным, блестящим стеклом. На противоположном берегу тусклые уличные огни, своей неподвижностью напоминавшие звезды, казалось, освещали не жизнь, которая их окружала, а свой звездный покой. Все словно бы застыло, все окружавшие Мюмтаза предметы, расплываясь, слились с редкими криками ночных птиц и с шорохом ветвей.

— А если он сказал правду?.. О Господи, а если он сказал правду? — От волнения Мюмтаз поднял голову и уставился на небосвод. Мириады звезд мерцали чистым светом на небе, темноту которого они еще больше подчеркивали, словно окна в доме больного, которые отражают надежду, муку, волнение.

Сам того не желая, он подумал: «Все никак не умрет…»

Его страдание было таким огромным, что ему хотелось куда-то сбежать, где-то спрятаться. Но куда он мог сбежать? Нигде в этой темной ночи, нагруженной караванами света вечности, не было ни одной трещины, ни одного тонкого места, куда могла бы проникнуть человеческая душа. Ночь своей густотой залила все вокруг, отрицая все сущее, не признавая ничего, словно была одушевленным существом, животным, грубый панцирь которого инкрустирован огромными самоцветами. Где-то раздался шорох, засветился уголок горизонта. Тяжелая и грубая ночь, словно большая темно-синяя с золотыми проблесками птица, казалось, проскользнула у него над головой. Однако в ее крыльях ощущалась твердость.

— Унеси меня с собой…

В любое другое время Мюмтаз в этой ночи, которая внушала впечатление, что она из чистых драгоценностей, что она из благородных, ничем не запятнанных, металлов, что она из черного мрамора и гранита, нашел бы самую светлую сторону своего мира наслаждения и поэзии. Однако сейчас страдание было слишком сильным, и весь мир поэзии закрылся от него. Теперь он испытывал только огромный страх.

— Во мне как будто что-то рухнуло, — сказал он сам себе.

В доме, стоявшем в конце улицы, загорелся свет, который всегда в такие ночи делает самый чужой для нас очаг таким милым и мечтательным; и чье-то окно, погруженное в наивное и глубокое молчание, внезапно вспыхнуло перед Мюмтазом, будто заразившись жизнью, вместе с силуэтом покрытого росой дерева, росшего перед ним, словно окровавленный фрагмент, вырезанный из картины этого непомерно великолепного безмолвия. Внезапно Мюмтаз вспомнил, что позабыл о гостях, оставшихся в доме. Нуран могла начать беспокоиться. Он быстро зашагал в сторону дома. Эта маленькая помеха вернула его к реальности; однако он не сумел преодолеть в себе чувство одиночества и тесноту страданий.

Он по-прежнему всем своим существом плыл в пустоте. «Интересно, каково расстояние между моей душой и телом?»

Он остановился и подумал: «Неужели мне и в самом деле хотелось это сказать?!» Возможно, то, что он испытывал, было более сильным, более сложно выразимым. На Суата он не сердился. Он знал, что тот совершает дурной поступок. Однако судить его он не хотел. Он давно перестал выносить суждения о людях. Суат, оглашая собственное ничтожество, давно лишил своих сплетников удовольствия. Мюмтаза поражала глубина этой ничтожности, точнее сказать, неустойчивость его жизни, делавшая ее такой ничтожной. В то же время было очевидно, что он сильно страдает. Речи Суата, которые Мюмтаз слушал весь вечер, напомнили ему пугающие разговоры во время беспокойного сна, которые создают впечатление выданной тайны. Суат напоминал человека, который спал и видел плохой сон.

VIII

Все, кто был в доме, сидели за столом и разговаривали о Суате. Когда Мюмтаз вошел, Нуран многозначительно посмотрела на него, словно спрашивая: «Где ты так долго пропадал?» Пытаясь скрыть смятение, Мюмтаз украдкой послал ей воздушный поцелуй и обрадовался, что она не рассердилась из-за этой фамильярности на глазах у всех.

— Я могу тоже выпить стаканчик, не так ли?

Нуран ответила:

— Пей сколько хочешь, милый Мюмтаз! Вечер для нас только начинается.

Она тоже была довольна, что избавилась от Суата. Ихсан терпеливо ждал, пока наполнят рюмку Мюмтазу. Вот таким человеком он был; не любил, когда перебивали, и, если во время разговора что-то начинало мешать, ждал, чтобы это поскорее закончилось.

Глядя сквозь стаканчик на Нуран, Мюмтаз сказал:

— Ну раз так, за здоровье всех присутствующих!

— Самое печальное, что такие горести весь мир переживал уже тысячу лет назад и давно забыл о них. Через это прошли Гегель, Ницше, Маркс. Достоевский сто лет назад страдал от того же, от чего сейчас мучается Суат. А что для нас внове, знаете? Не поэзия Элюара, не терзания Ставрогина. Внове для нас убийство, которое совершается сегодня вечером в крохотной турецкой деревне, в самом отдаленном уголке Анатолии, из-за борьбы за участок земли или развода. Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать. Я не виню Суата. Я говорю, что его проблемы не могут стать частью нашего сегодняшнего дня и заполнить нашу повседневность.

Мюмтаз опорожнил стакан.

— Но вы забываете один момент! Суат по-настоящему страдает.

Ихсан сделал знак рукой, будто отмахиваясь.

— Может, и страдает. А мне что до этого? У меня нет времени бегать за каждым. Я занят обществом. Пусть о том, кто оторвался от стаи, плачет его мать. Знаете, как-то раз мне на аукционе попалась целая куча старых ресторанных меню. Я не знаю, из какого ресторана были эти меню. Кажется, они относились к периоду правления Абдул-Хамида. Наверху были написаны имена певиц вечерней программы. Проблемы и сложности Суата напоминают мне именно это меню. Нечто из давно ушедших времен. Каждый может себя такими дряхлыми мыслями довести до такого состояния и так страдать. Но зачем это нужно делать? Ведь из этого не выйдет ничего, кроме напрасного головокружения. Но мы такие люди, у которых есть определенные обязанности.

— Но Аллах — это наш извечный вопрос.

— Вечные вопросы также — человек и его судьба. Они связаны друг с другом. К тому же это вопросы, решение которых невозможно. Конечно, если не верить… — Ихсан на какое-то время задумался. — Я знаю, у меня нет права говорить такое. Разумеется, вся наша нравственность и внутренняя жизнь связаны с идеей Аллаха. В эту шахматную партию без него играть невозможно. Может быть, я поэтому немного сержусь на Суата.

Он не договорил. Было очевидно, что то, как он говорил о Суате, доставляло чрезмерное беспокойство Маджиде. Суат был таким человеком, который с корнем вырвал все свои возможности примириться с жизнью. В любую минуту он мог совершить безумство. Об этом ей непременно нужно было поговорить с Мюмтазом или Нуран. Но ей не нравилось, что они воспринимают проблему именно так.

Тевфик-бей с невероятно спокойным видом положил себе на тарелку долму.

— Не знаю, как Нуран, но Мюмтазу трудно меня понять, а ведь я ем, наверное, последний баклажан в этом году. Я сомневаюсь, что смогу есть в следующем году. Видимо, я узнáю те вещи, которыми озабочен наш сынок Суат-бей, раньше вас… — С большим усилием, с наигранным выражением лица, он смеялся над собой, над Суатом, над всей жизнью и над смертью, приближение которой чувствовал. — Знаете, что меня беспокоит больше всего? Наша молодежь разучилась развлекаться. Разве прежде так было? Где это видано, чтобы столько людей в таком возрасте собирались и говорили о чем-то подобном?

Нуран промолвила:

— Дядя терпеть не может Суата. Ему даже не хочется, чтобы Яшар дружил с Суатом. Но что бы вы ни говорили, для меня сегодняшний вечер не был неожиданностью. Сколько я знаю Суата, он всегда такой. Однажды мы все вместе катались по Босфору и он бросил в воду щенка только потому, что тот был веселее, чем того требовали правила Суата. Еле того спасли. Он был такой миленький.

— А по какой причине?

— Причина проста! Собака не должна быть такой счастливой. В этом весь Суат. В те времена он говорил: «Я враг всему живому».

Ихсан предложил:

— Ребята, если мы хотим завершить эту тему, пусть Нури с Орханом споют нам народные песни.

Нури с Орханом в этой компании отвечали за фольклор. Сколько тюркю они знали!

И благодаря Ихсану вечер сменил направление. Прежде всего Нури и Орхан спели ту самую красивую румелийскую тюркскую песню, которую обычно исполнял тамбурист Осман Пехлеван. Его голос был страстным и величественным.

Облака парят весною,

Белые и нежною волною,

Сердце милой всегда со мною,

Дождь не лейся, ветер не вой,

Милой моей путь не закрой.

Мюмтаз слушал народные мелодии, словно лекарство от почти осязаемых страданий, созданное специально для него. Казалось, внезапно задул резкий живительный ветер и жизнь предстала перед ними в своем истинном обличье, со всем тем и трудным, и новым, что несет каждый день.

Налетело облако — пролилось дождем,

Опьянело дерево сочным миндалем,

Аромат возлюбленной пламенит огнем.

Мюмтаз понимал, что глубокая и сводящая с ума грусть этой мелодии очень сильно отличается от его собственных страданий. То была чистая, незамутненная эмоция, что-то, что наполняло саму жизнь теплом наподобие горячего хлеба.

Облака на небе с раннею зарей,

Цветы распускаются позднею весной,

Все, кто любят, счастливы, обретя покой.

— Вот что должны мы любить. — Ихсан был по-настоящему счастлив. — Все истины здесь, в этом бескрайнем океане. Насколько мы приблизимся к нашему народу, настолько мы будем счастливы. Мы — нация творцов этих песен, — а затем внезапно добавил строку из Яхьи Кемаля:

Я ощутил, но не насладился славянской тоской…

— Быть или не быть? Я существую, этого достаточно. Я не хочу для себя слишком большой свободы.

— Но и в этом есть мука. И ведь гораздо более острая.

— Нет, здесь только слово. Если бы тоска этой мелодии и ей подобных была подлинная, то человеческое сердце полчаса не выдержало бы. Здесь мы встречаемся лицом к лицу с народом. Перед нами опыт не одного человека, а целой цивилизации.

Нури с Орханом распевали румелийские и анатолийские тюрки одну за другой. Джемиль иногда помогал им игрой на нее. Ближе к концу Тевфик-бей предложил:

— А сейчас прочту вам иляхи о розе. В Трабзоне это стихотворение читают в основном женщины.

Мюмтаз внезапно оказался внутри вселенной, напоминающей картину Фра Филиппо Липпи[143] «Мадонна в лесу». Казалось, что в этом старинном иляхи собрались все розы, развеянные мелодией «Ферахфеза» в буре тоски:

Торжище из свежих роз,

кто привез, а кто унес,

розы складывают на весы,

что купил, а что продал ты?..

Макам «Хиджаз» обернулся настоящей весной. Последний образ, который Мюмтаз запомнил из той ночи, — усталое, осунувшееся лицо Нуран, которое несло на себе отблески роз, выхваченных из этого урагана, отражение разных мыслей, однако обретающее единство в спокойной улыбке. Нет, все эти сомнения, подозрения были лишь плодом его воображения. Он очень любил Нуран.

IX

Нуран могла доверять только спокойствию Мюмтаза, когда, казалось, все было против нее. Между тем как душевное состояние Мюмтаза было слишком далеко, чтобы ответить на ее доверие. Вместо того чтобы смотреть на происходящее с хладнокровием и с верой в любимую женщину, он сомневался в ней, обвинял ее в том, что она его забыла, и без конца жаловался в письмах, которые писал одно за другим.

Ничто: ни бесконечные болячки Фатьмы, ни тяжелый характер Яшара, ни сплетни знакомых — не расстраивало Нуран так, как пустые печали Мюмтаза. Все остальное было силой, которой они решили противостоять сообща. Однако состояние ее любимого человека было совсем другим.

Оба отказывались понять друг друга, и, пока Нуран жаловалась: «Почему он меня не понимает?» — Мюмтаз возмущался: «Почему она такое простое дело превращает в неразрешимую проблему?»

Нуран казалось, что состояние Мюмтаза объяснялось просто. Ей представлялось, что он должен, коли уж его любят, спокойно и терпеливо ожидать в сторонке. А Мюмтаз считал, что если она его любит, то должна как можно скорее принять решение ради собственного счастья.

Только вот удовольствие от переезда обернулось для Мюмтаза кучей разных проблем. Аренда второго дома, расходы на его обстановку и прочие подобные траты вынудили молодого человека искать новые источники заработка помимо его основного дохода. Так как оба сейчас находились в западной части Стамбула, не было больше таких проблем, как идти по скользкому спуску среди зимы, или необходимость в переезде с одного берега на другой, когда поездка превращалась в трудное путешествие из-за расписания стамбульских пароходов, и встречаться теперь они могли с легкостью. Нуран могла бы приезжать к Мюмтазу почти каждый день. Однако на этот раз в жизни молодой женщины появились совсем другие препятствия. Переезд в Бейоглу заставил бы Нуран оказаться среди бывших одноклассниц, членов ее многочисленного семейства, бесчисленных друзей Яшара, родственников Фахира и, наконец, приятелей Адиле-ханым. Почти никто не понимал ее теперешнего состояния, каждый волей-неволей требовал от нее продолжения прежнего образа жизни, и молодой женщине не оставалось ничего другого, как принимать всех этих людей, и изменить это положение дел она никак не могла, по крайней мере, до тех пор, пока была не замужем; так что визиты и приглашения следовали одно за другим. И даже она сама удивилась, когда ближе к февралю заметила, что часы, выделенные для Мюмтаза, заняты другими.

Если бы болезнь Фатьмы, приключившаяся в конце лета, не породила столько сплетен, то Нуран наверняка не была бы такой осторожной и не отказалась бы от личной жизни. Между тем все эти приглашения, гости и встречи создавали полную путаницу. Они давно приняли с Мюмтазом решение нигде не показываться вместе, по крайней мере какое-то время. С одной стороны, это было очень правильным решением. Однако их раздельная жизнь была серьезным испытанием для молодого человека. Почти каждый день до него доходили отовсюду новости о том, как Нуран вчера либо позавчера была в гостях, веселилась или танцевала. Самое плохое, что Нуран обвиняли в том, что она пожертвовала своим ребенком ради Мюмтаза; чтобы снять с себя эти обвинения, Нуран во время всех этих походов в гости старалась выглядеть сдержанно, хотя и считала, что ее вынудили развлекаться, смеяться и даже принимать небольшие комплименты.

С другой стороны, ревность Яшара к Мюмтазу привела к тому, что молодой женщине надоедали сразу несколько юношей. Яшар решил: пусть рядом с ней будет кто угодно, кроме Мюмтаза. Он испытывал странную ненависть к нему. Яшар не разделял плохое и хорошее в отношении к Мюмтазу. Был только Мюмтаз, и были все остальные.

Яшар ради этой ненависти даже забыл о своих враждебных чувствах к Адиле. Почти каждый день он бывал у нее дома. По правде сказать, они договорились между собой, не произнеся ни слова. Оба полагали, что рано или поздно Нуран займет позицию Адиле. В первый день, когда Яшар пришел к Адиле, они договорились: «Да, бедного парнишку нужно спасать, иначе пропадет» — и после этого принимали совместно любые меры, чтобы отдалить молодую женщину от Мюмтаза. Когда Яшар посылал весточку Адиле: «Завтра вечером придем к вам с друзьями» — или когда он говорил об этом сам, ненадолго заскочив днем, она с легкостью добавляла слова: «Вы непременно позовите и Нуран, а если будет упрямиться, будьте настойчивее», так что принятое неделей ранее Мюмтазом и Нуран решение провести тот вечер вместе вдруг сталкивалось с неожиданным препятствием.

Все эти случаи и интриги стали потихоньку приносить свои плоды в сердце Нуран. Молодая женщина чувствовала, что в мыслях отдаляется от Мюмтаза, по крайней мере, на этих праздниках и вечеринках. По мере того как она старалась выглядеть спокойной, чтобы избавиться от любопытства окружающих и сплетен, разрушавших ее жизнь, она привыкала к этому новому образу жизни и ко всему, что он нес с собой. Однако не думать о Мюмтазе и не думать о Фатьме означало для нее избавиться от многих забот, которые захватили ее жизнь за последние шесть — семь месяцев. Все это немного напоминало военную осаду. И Нуран в конце концов увидела, что ей нравится почти все то, к чему ее принуждают, что ей нравится жизнь, полная приемов гостей, восторгов и приключений. Правда, она часто говорила себе: «Где бы я ни была, я принадлежу Мюмтазу!» — но только чтобы заглушить его голос, постоянно звучавший у нее в сердце. Однако она не могла не замечать разницу между тем, как она чувствовала себя в обществе, и тем, каково ей было рядом с Мюмтазом. «Даже если я буду в Китае, все мои мысли будут только о нем», — говорила она себе. Однако ее улыбки, ее разговоры, ее радость, вопреки ее всегда связанным с ним мыслям, были совсем иного рода; в объятиях других мужчин она танцевала, разговаривала на темы, которые совершенно не были похожи на темы, интересовавшие Мюмтаза, ход мыслей ее был совсем не таким, как когда они были вдвоем или когда она думала только о нем, — в общем, она не жила. Тем не менее ближе к середине зимы она обнаружила, что совершенно привыкла к состоянию смятенного духа. Но, по крайней мере, она не сидела дома. И ей не приходилось замечать ни то, как мать тайком качает головой, ни откровенно враждебных взглядов Фатьмы. И в толпе гостей она переставала слушать свой внутренний голос. Сейчас она понимала, какую допустила ошибку в конце ушедшего лета, не решив радикальным образом эту проблему замужества, как говорил Мюмтаз.

Она также находила достаточным встречаться с Мюмтазом два раза в неделю и считала, что этого достаточно и для него, хотя ее совершенно не заботило, чего стоили эти счастливые встречи Мюмтазу.

А дни Мюмтаза протекали в странном гнетущем ожидании. Квартира на Таксиме была маленькой и красивой. В это свое жилище Мюмтаз перенес часть своих книг. В те вечера, когда он не выходил в город, он оставался там. Так что Нуран считала, что Мюмтаз у себя дома, то есть там, где он может работать. Когда она туда приходила, то всегда заставала его за работой.

Думая так, Нуран совершенно не догадывалась, на что она обрекает Мюмтаза. Но даже если она бы и подумала об этом, то ничего не смогла бы сделать. Ее женская душа, в которой его настойчивость давно потерпела поражение перед лицом всего того, что ей самой казалось слишком сложным, уже давно внушила ей мысль, что она продолжает эту связь только из уважения к Мюмтазу.

Так что дни Мюмтаза протекали в одиноком блуждании между тремя комнатами. В большинстве случаев Нуран сильно опаздывала, а если и приходила, то заскакивала совсем ненадолго. Мюмтаз, чтобы не прозевать ее, иногда ждал ее целый день, а иногда проводил в квартире по три — четыре дня, за исключением тех часов, когда она точно не могла прийти.

Это страдание было невыносимым. До того часа, когда обещала прийти Нуран, работать в попытках чем-то отвлечься еще было возможно. Но по мере того, как условленное время приближалось, начиналось тревожное ожидание, беспокойное существование, разрывавшееся между порогом, дверным звонком и часами. Мюмтаз не мог вспомнить, чтобы эти часы ожидания не были наполнены головной болью и ужасной тоской от пребывания в закрытой комнате. В те недели и месяцы он узнавал о течении каждого дня по голосам уличных торговцев. Прежде он совершенно не обращал на них внимания. Когда нас всецело захватывает какая-либо мысль, эти привычные нам голоса приобретают неосознаваемые оттенки, совсем как знаки препинания в тексте. Сознание Мюмтаза постепенно принималось жить жизнью, состоявшей только из ожидания, и тогда голоса разносчиков становились знаками, указывающими на части дня; когда назначенное время наступало, а Нуран не являлась, они превращались в горькие воспоминания прежнего опыта. В десять часов утра голос разносчика йогурта не содержал еще ничего, кроме обещания скидок домохозяйкам, ближе к полудню он напоминал молодому человеку, что он должен сосредоточиться на приходе Нуран, в два часа дня голос того же торговца возвещал наступление часа прихода Нуран, а в три — полчетвертого разочаровывал: «Сегодня все будет так, как на прошлой неделе, она не придет!» — и под вечер в ранних сумерках в переливах этого голоса слышался упрек: «Разве я тебя не предупреждал?»

В эти дни, когда Мюмтаз понапрасну ждал Нуран, часы превратились для него в живое существо, лицо которого меняло выражение от надежды к отчаянию. По утрам это существо улыбалось в радостной надежде, ближе к полудню грустило, пребывая между сомнением и радостью, во второй половине дня все его чувства угасали, под вечер оно превращалось в бесцветное бессмысленное желе, становясь странным подобием жизни Мюмтаза.

В это время в доме начинались звонки, перед соседними дверями слышались разговоры, доносился шум приготовлений к семейной трапезе; звон вилок и ножей смешивался с отголосками радио; затем лестница наполнялась звуками шагов поднимающихся и спускающихся по ним людей, и наконец весь дом погружался в тишину. Тогда все внимание Мюмтаза волей-неволей переключалось на улицу.

В полчетвертого греческая семья, проживавшая на последнем этаже, спускала на веревке корзину для зеленщика, тут же начинался разговор, состоявший из перекрикиваний снизу вверх на смешанном наречии; маникюрша из парикмахерской напротив выбегала на улицу, потому что приходило время отправляться по домам к клиенткам, однако ей явно не хотелось уходить из квартала, не узнав свежих сплетен, и она вступала в нескончаемую беседу с продавщицей колы, при этом по их лицам можно было предположить, будто одна поражена до глубины души, а вторая сообщает ей все тайны мира; отголоски музыки с урока фортепиано, доносившиеся до Мюмтаза из квартиры за стеной, подавали каждой нотой скрытые знаки его одиночеству. Все это означало для него жить ушами и немножко глазами. Очень часто эти грустные мысли заканчивались только с приходом Нуран. Однако в те дни, когда она не приходила, ночь без нее превращалась в страшную муку. В таких случаях Мюмтаз бежал домой к своей возлюбленной и, если не заставал ее там, некоторое время болтал с Тевфик-беем и с ее матерью, надеясь ее дождаться. А иногда, обиженный на все и на всех, просто оставался у себя дома.

X

В тот понедельник вечером произошло то же самое. В шесть часов, вернувшись с факультета на Таксим, Мюмтаз узнал от одного знакомого, что три дня назад компания Адиле-ханым провела замечательный вечер в одном из многолюдных клубов Стамбула, на который были вместе приглашены Суат и Нуран. Этот несчастный идиот, которого Мюмтаз едва не повесил за воротник, чтобы он рассказал обо всем произошедшем, поведал все, не утаив ни одной детали: о том, как прошла вечеринка, за которой он наблюдал издалека, о том, какие наряды были на женщинах, о том, как весел был Суат и как часто он поднимал свой стаканчик, и о том, как вся компания смеялась и развлекалась.

— Я пришел один. По правде говоря, если бы ты там был, я бы к ним присоединился. Я даже какое-то время тебя ждал. Но какие там были женщины, дружище! Какие женщины!

Этот знакомый ничего не знал о связи Мюмтаза и Нуран. Он только знал, что Мюмтаз дружит с Сабихом.

— Ой, а еще там была одна женщина, наверное, любовница Суат-бея, — затем он внезапно добавил с таким видом, словно осуждая Мюмтаза за то, что тот испортил ему развлечение: — Братец, а ты куда пропал? Ты что-то снова пишешь? Сменил предмет исследований? Но помилуй, так нельзя! Скажи, где ты бываешь, мы тебя разыщем, ладно? Мы — твои друзья! Как-нибудь придем к тебе все вместе. Ты вообще нигде не сыщешь такого веселья, как с ними.

Слушать дальше Мюмтаз не стал. Он почти через силу разжал пальцы руки, никак не выпускавшей воротник этого дурня, любителя бесплатных развлечений, и, сильно толкнув его, ушел прочь. Мюмтаз знал, что если пробудет там еще несколько минут, то вынужден будет побить парня. Он был страшно зол на Нуран. Весь вечер той пятницы, о которой шла речь, Мюмтаз провел дома, ожидая ее прихода. За день до того Нуран по телефону пообещала, что завтра непременно придет. Не дождавшись ее, совершенно разбитый из-за пустых надежд, смешанных с состраданием, в тот вечер он никуда не пошел и лег спать. Но из-за того, что прийти она обещала непременно, он всю ночь провел в страхе за нее. Он то и дело просыпался, курил, бродил по комнате, открыв окно, слушал уличную тишину. А теперь ему сообщали, где его возлюбленная провела ночь, которая доставила ему столько страданий, сообщили даже, что она была в новом платье, которого он еще не видел, и какая у нее была прическа.

После этого происшествия Мюмтазу было очень сложно возвращаться домой. Его переполняли чувства одиночества, онемения, безысходности, словно отравленные ножи, его ранили гнев и ненависть… Все это так хорошо было ему знакомо… Он торопливо шагал в сторону Бейоглу, то и дело останавливаясь, и повторял слова, которые только что услышал: «Еще там была одна женщина, наверное, любовница Суат-бея».

Но почему бы и нет? Внезапно ему вспомнилась небольшая деталь. Однажды, когда они собирались с Нуран отправиться вместе в гости, она спросила: «Почему ты не носишь голубой галстук?» — и тут же описала галстук, который три дня назад она увидела на Суате. Сейчас его сводила с ума обычная невнимательность к мелочам. Ведь такое происходило постоянно. Теперь Мюмтаз вновь вспоминал их разговоры об окружающих, и теперь находил доказательства предательства в каждом ее слове, в каждом ее жесте.

Трагический вечер, который один его любимый поэт назвал «другом злодеев», неспешно уступал место темной и туманной ночи. Мюмтаз шел по улице, глядя на освещенные витрины лавок, которые казались совершенно необычными в угольном дыму и тумане. Куда ему следовало идти? Однако после того, как его внутренняя нищета охватила все его существо, ему все виделось одинаковым. А потом, куда-нибудь пойти означало установить контакт с другими людьми. Между тем как Мюмтаз бежал от людей. Их неспособность понять его опустошала. Они вели беззаботную жизнь. А может быть… «А может быть, это я такой несчастный? — подумал он. — Что следует делать? Куда следует идти? Господи, направь меня!» За несколько минут ревность соорудила в нем и вокруг него огромную безумную машину из подозрений и страданий. Казалось, будто бы огромный паук безостановочно плел свою стальную паутину.

Это была ревность. Ведь ревность является вторым ликом любви. Сквозь все минуты радости и счастья, сквозь все улыбки, что делают нас счастливыми, сквозь все обеты и надежды проглядывает ревность, вонзающая в нас свои острые, как скальпель, ножи. Уже долгие месяцы Мюмтаз знал ее и пробовал на вкус. Уже давно его бокал любви раздвоился: из одного он пил пьянящий напиток сводящих с ума чувств, а из второго прихлебывал украдкой, спрятав его в ладони, в самый разгар страсти, каждая минута которого напоминала молитву[144]; и внезапно просыпался от этого великолепного сна в мир, полный жалких страданий, мелочных чувств, низких подозрений.

Создавалось впечатление, что в его голове сидел какой-то очень жестокий чародей, которому нравились самые невообразимые пытки. Он умудрялся изменить совершенно все вокруг за несколько секунд; уничтожить все сущее; создать то, чего не было; изменить облик и смысл не только настоящего момента, но и всего прошлого, давно минувших дней; превратить любую фантазию, составлявшую удовольствие часов одиночества, в бесконечную тяжесть.

И Мюмтаз с незнакомой прежде яростью слышал в себе его резкий скрипучий голос, ощущал в себе его коварные движения.

Он торопливо шагал под начавшим недавно накрапывать дождем, в пронизывающем холоде, то и дело, остановившись, разговаривал сам с собой, едва не сходя с ума от бессилия контролировать собственные движения. Однако ни этот торопливый шатающийся шаг; ни люди, которых он то и дело встречал и которые казались ему неизвестными существами; ни витрины магазинов, в которые он смотрел и ничего не видел, не мешали ему испытывать все возраставшее беспокойство, шумную ярость, чувство полного одиночества и бессилия, а, напротив, делали эти чувства еще глубже, заставляли их с каждой минутой быть сильнее, становиться нестерпимо острыми и убийственными. Ах, как хорошо было бы сейчас спрятаться и поплакать! «Ах, как же я жалок, жалок и несчастен!» Он был несчастен так, как никогда раньше.

Внезапно Мюмтаз испытал сильное желание отправиться к Сабиху и застать их всех вместе. Ему захотелось увидеть их в разгар вечеринки, на которую его не звали. Сегодня вечером Нуран, должно быть, тоже была там и, без сомнения, вместе с Суатом. Увидеть их так, всех вместе, в ту минуту стало для него самой большой потребностью. «Я должен все узнать!» Однако что именно он должен был узнать? Что ему осталось узнать? «Должно быть, любовница Суат-бея…» У него никак не выходили из головы слова того знакомого. Значит, даже взгляд постороннего человека, не самый внимательный, позволял сделать такой вывод.

Он медленно зашагал в сторону Талимхане. Автомобильные гудки и шум машин давно утратили отчетливость во влажном воздухе, как будто накрытые брошенным откуда-то сверху одеялом. Какой-то человек, схватив его за руку, едва успел вытащить из-под промчавшегося мимо автомобиля. Мюмтаз был так задумчив, что даже не поблагодарил его. Происшедшее он осознал только через несколько шагов и, обернувшись, посмотрел на человека, словно желая спросить: «Зачем ты это сделал? Почему не оставил меня там? Ведь все могло мгновенно закончиться». Однако человек давно скрылся в ночи.

Дом Сабиха: гостиная, столовая, маленький кабинет — все окна, выходившие на улицу, ярко светились. «Она непременно здесь», — сказал он себе и направился прямо к двери. Однако перед дверью он внезапно остановился. «А что, если они на самом деле там, если я увижу их вместе?» Его смелость и даже недавний гнев внезапно улетучились. Сейчас он думал только о том, какое впечатление произведет на Нуран его внезапный приход в этот дом, куда он не заходил уже многие недели, куда он войдет с таким растерянным лицом в попытке найти себя. В такие минуты лицо Нуран сильно менялось и становилось столь печальным, а глаза наполнялись таким укором…

Мюмтаз медленно отошел от двери. Он зашагал от дома прочь, не глядя ни на кого, чтобы не встретиться взглядом с опоздавшими гостями и стараясь вообще не смотреть по сторонам.

На одном из двух этажей кто-то включил радио. Внезапно зимнюю ночь пронизала и разлилась по улице песня Мустафы Чавуша: «Ах, прекрасные глаза…» У Мюмтаза внутри все сжалось. Эта песня была одной из самых любимых Нуран. Он зашагал прочь еще быстрее. Однако музыка, словно злой ангел, не отпускала его, преследовала, стремясь подмять его под себя. «Ну почему, ну почему все так?» Он то и дело дотрагивался рукой до лба, словно пытаясь оттолкнуть от себя какую-то нехорошую мысль.

Сколько времени он так прошел? Где он был? Он и сам этого не знал. Внезапно ему пришло в голову: «Выпить бы что-нибудь». Он оказался перед дверью маленькой пивной неподалеку от Тюнеля, вошел внутрь, забился в угол в маленьком зале, наполненном запахом перегоревшего оливкового масла, спиртного и сигаретного дыма, греческими песнями, перекрикиваниями официантов, заранее заготовленными, легкими, словно воздух, улыбками. Он больше не был прежним Мюмтазом. Он стал чем-то очень мелким. Несмотря на царящий вокруг гвалт, голоса вокруг него не смолкали. В его памяти по-прежнему говорил эвич, голосом воздуха, собранного из осколков потерянной родины, и рассказывал ему о красоте Нуран, о горькой человеческой судьбе, об особняках по берегам древнего Дуная, о памяти забытых городов. «Эвич — это хюсейни[145] для румелийцев», — подумал он.

Пивная была забита битком. Все пели песни, смеялись, разговаривали. От каждого стола доносилось хоровое пение песен одной греческой опереточной группы, которая недавно приезжала в Стамбул и внезапно прославилась. Рабочие девушки, пришедшие со своими друзьями, проститутки, взятые из своих домов на один вечер ради развлечений, мелкие чиновники-холостяки, моряки с босфорских пароходов с мозолистыми руками — все эти люди, которые своими неизвестными умениями создают нашу повседневную жизнь, собрались здесь, у этого хмельного источника, словно путники маленьких караванов, прибывших из разных стран; и здесь, погруженные в невероятное одиночество, которое они были вынуждены делить друг с другом, они стремились утолить свою жажду, ниспосланную им собственным характером и судьбой, — кто-то для того, чтобы все позабыть, кто-то — спасаясь от грустных воспоминаний, кто-то — поддаваясь животным страстям.

Алкоголь, словно губка, стер лица некоторых из них. Лица других сияли, словно витрина магазина. Однако в каждом из них из-под навеянного алкоголем полусна, словно дикие животные, взращивавшиеся долгое время в темноте и сырости, просыпались древние инстинкты, скрытые чувства, первобытные замыслы; желание во что бы то ни стало нестись вскачь и удовлетворить свои потребности любой ценой; злоба, тяга к убийству, жалость к себе, которая наутро совершенно забудется либо останется на всю жизнь; все эти чувства жили и внимательно ждали, словно ящерицы, которые грелись в лучах солнца на обломках скалы, а затем с удивительной юркостью стремились занять место внутри этого человеческого материала, который им удалось заполучить, этой маленькой слабой живой вещицы, что зовется человеком. Все эти чувства пытались перенести присутствовавших к их собственному пределу, к сиюминутному самоосознанию, которое присуще каждому человеку, на острие ножа, который несет общий смысл смертной жизни.

Все эти чувства — грубые, отвратительные, благородные, глупые, порождения усталости от мира либо эгоизма, — все они стремились к тому, чтобы стать одним целым. Часть их разлеталась осколками. Словно льдинка, ударившаяся о стену, они распадались на невидимые молекулы. Здесь были люди, которые не усвоили опыта собственной жизни либо были слишком слабыми, чтобы его усвоить, — мечтатели, несчастные, застрявшие в юности по воле судьбы.

Совсем молоденькая неопытная проститутка, жалкое создание, похожее своим тощим и обшарпанным телом на упавший в грязь початок кукурузы, положила руку на колено своего клиента и тихонько пела ему песенку. Ее голос хрустел, как старый заплесневелый кусок хлеба. Она то и дело всхлипывала, лицо ее менялось под нажимом алкоголя, который уже стоял у нее в горле, но она продолжала петь.

Чуть поодаль сидели трое мужчин и разговаривали. Один, молодой, постоянно выстукивал какую-то мелодию рукой по столу. Сидевший по центру бедолага примерно пятидесяти лет, по которому было ясно видно, что он давно пережил победные моменты своей жизни, что-то бормотал, выговаривая слова тихим, как можно более ровным голосом, и внимательно слушал; иногда обеими руками тянулся к тарелкам с закусками; так и не притронувшись к ним, чертил какие-то схемы; в конце каждой реплики смотрел в лица собеседников; и кто знает, какое призрачное здание, какой сказочный дворец, который никогда не станет реальностью, он пытался придумать в погоне за собственной важностью. Этот человек выдавал идеи одну за другой. Что за беда, если к утру он забудет обо всем этом? Вечером он вновь придет сюда или в другое подобное место и за этим же либо похожим столом придумает что-то получше.

Мюмтаз посмотрел на лицо молодого человека, который постукивал по столу. У него был такой вид, будто он старается быть как можно дальше от этой кузницы истин. Было очевидно, что он завидует своему приятелю, который фонтанирует идеями, и страдает от того, что его мысли не могут сравниться с мыслями другого. Вместе с тем он внимательно слушал его. В притворной задумчивости он не тратил ни слова, ни жеста, в отличие от их третьего друга, который выглядел по-настоящему веселым. Он прислушивался с ненавистью, с завистью, про себя возражая на каждое слово. Завтра эти слова вновь будут произнесены его устами, а эти жесты вновь повторятся; и не было никакой вероятности, что будет по-другому. Мюмтаз еще раз посмотрел в лицо молодому человеку, преисполненный сильных подозрений. Тот был похож на сжатую ладонь, на человека, привыкшего скрывать свои чувства и переживания. Он скрывал их под маской уверенной вежливости.

Рядом с ними сидела, положив голову на плечо к молодому, женщина средних лет, слишком сильно накрашенная, и слушала их разговор. Она то и дело тихонько посмеивалась, причем, судя по ее голосу, ей хотелось казаться жеманной, потом она поднимала свой стаканчик, делала несколько глотков и вновь склонялась мужчине на плечо. Вдалеке стоял официант, который, глядя на них, веселился, как подсказывал ему многолетний опыт.

Этот голос, это примитивное грубое женское лицо, сам вид которого был Мюмтазу чужд и которое было похоже на стену, с которой от влаги облезла известка, этот затуманенный и блеклый взгляд терял всю свою трагедию на фоне беззвучного смеха официанта и превращался во что-то совершенно неважное. Определенно официант был знатоком людей. Знатоком людей… Мюмтазу показалось, что он сойдет с ума от одного намека на эти выражения, которые он слышал с самого детства. Значит, наш жизненный опыт мог привести нас к мудрости, которая заставляет до такой степени подозрительно и жестоко смеяться над тем, о чем нужно жалеть, и которая сама ни во что не верит. Так, значит, род человеческий был всего лишь воображением грамотеев, безумцев или тех, кто принимал за лучи настоящего солнца смутные отблески в своей душе. Все человеческое в реальности не существовало; это была просто форма мысли. Эта мысль заставила его вспомнить спор с Ихсаном, который произошел как-то раз глубокой ночью несколько месяцев назад в Эмиргяне. Он увидел на дорогах чужбины Платона вместе с его «Государством» под мышкой, совсем как он представлял его тогда, за столом в Эмиргяне.

Однако мысль его на этом месте внезапно оборвалась. Перед ним среди сигаретного дыма, в пропахшей алкоголем полной липких голосов пивной предстало лицо Нуран, словно бы она не соглашалась так грустно прощаться даже на миг.

Ему захотелось вновь выйти на улицу, вновь отправиться бродить без цели, вновь встречать каких-то незнакомых людей, оказаться на дороге, чтобы с трудом спастись из-под колес автомобиля, спешить за чем-то в бесцельном стремлении. Новый образ Нуран был таким сильным, что Мюмтазу почудилось на мгновение, будто он задохнется. Он вновь припал к своему стакану. Алкоголь, алкоголь должен был принести избавление. «Да, человеческий опыт, но, помимо человека…» — повторил он про себя. Все прекрасное, совершенное, счастливое и возвышенное было вне человеческого опыта. Глубокомыслие все это отрицало. Глубокая и прочная мысль была нацелена только на одно: смерть! Либо смерть, либо пустое безумство, которое зовется жизнью!

Мюмтаз смотрел на дверь, словно бы ожидая, кто из этих двоих сейчас войдет — жалкая и бессмысленная жизнь либо повелительница неизбежности смерть. Дверь открылась. Вошли трое молодых людей с девушкой и сели за соседний столик. Мюмтаз никак не мог вспомнить, когда этот столик освободился. Только в тот момент он осознал, каким поверхностным стало его внимание. Возможно, всего, что он видел, на самом деле не было. Возможно, и несчастная девчонка, похожая на упавший в грязь початок кукурузы, и тот официант, и его мучительно надоевшая улыбка, и набеленная женщина средних лет, браслеты на руках которой звенели, словно колокольчики верблюдов старинного каравана, — все это было игрой его воображения. Испугавшись этой мысли, он посмотрел по сторонам. Официант был занят вновь прибывшими клиентами и подобострастно улыбался. Жестом руки, который ему хотелось сделать ловким и вежливым, он советовал девушке выбрать фасоль на оливковом масле, соленья, соленую макрель и шашлык. Однако жесты его не менялись, а все эти яства, попробовать которые, по словам официанта, в других заведениях было совершенно невозможно, рождались из горизонтальных линий, которые он чертил у нее перед носом в пустом пространстве двумя соединенными пальцами. Малолетняя проститутка по-прежнему пела свою песню. Прелестница средних лет, не поднимая головы с плеча своего любовника, заказывала народную песню у музыканта с сазом, отчаянно терзавшего струны.

«Юноша, что я здесь забыл?» — подумал Мюмтаз. Алкоголь не принес ему никакого утешения. Он был не из тех, кто находит в нем забвение. «Когда в такой толпе…» Если однажды, сам того не желая, он потеряет Нуран, то ему в любом случае придется ужинать в подобных местах, обзавестись привычками, подобными привычкам всех этих людей, желать женщин, похожих на здешних. Даже сама возможность такого будущего свела его с ума, и он вскочил с места.

XI

Когда Мюмтаз вернулся домой, время приближалось к одиннадцати. Когда он, стоя перед дверью и разыскивая по карманам ключ, размышлял обо всех непристойностях прошедшей ночи, дверь отворилась. Перед ним стояла Нуран. Мюмтаз поначалу испугался, решив, что сейчас услышит дурное известие о Тевфике-бее либо о ее матери. Однако заметив на Нуран старинную одежду, которую он сам купил ей в подарок неделю назад у одной кютахийской женщины, он осознал, что на него свалилось неожиданное счастье.

Девушка в четверг отправилась в путь, чтобы прийти к Мюмтазу, как она обещала, однако прямо перед дверью случайно встретилась с Суатом и поэтому не решилась войти. Она встречала Суата на этой улице уже две недели. Однако на этот раз этот родственник Мюмтаза усилил осаду и чистил ботинки у чистильщика, сидевшего прямо перед дверью. Волей-неволей ей пришлось вернуться вместе с ним; они направились к Сабиху и Адиле, а оттуда решили поехать в Арнавуткёй. Это был как раз тот самый вечер, о котором Мюмтазу в таких ярких красках рассказывал его приятель.

— Я все время волновалась… Но ладно бы это! Я могла бы поссориться с Суатом в любую минуту! Но он совершенно неожиданно держался робко. Я очень боялась, что в следующую минуту мне придется вести разговор о том, как у нас идут дела. Но это все пошло только на пользу.

И Нуран загадочно улыбнулась. Мюмтаз смотрел непонимающе.

— Все это оказалось только на пользу; потому что я приняла решение. Мне надоели эти душевные метания. Да и мама теперь думает по-другому. А Тевфик-бей вообще только и делает, что упрашивает меня с утра до вечера. Они сегодня уехали в Бурсу. Пробудут там неделю. А мы пока сделаем свои дела. У Ихсана есть знакомые, они нам помогут все быстро оформить. Это придумал Тевфик-бей, он мне все время говорил: «Ихсан поможет вам все быстро уладить».

Какие-то странные опасения не давали покоя девушке несколько последних дней. Ей самой думалось, что, стоит потерять себя полностью в каком-либо мужчине, как она потеряет возможность на что-либо влиять. Ей казалось нормальным принимать мужскую дружбу ради какой-то работы, ради какой-то общей цели. Однако только это, для пустого развлечения…

— Сегодня вечером у Сабиха и Адиле вечеринка. Сабих будет устраивать прием в честь какого-то важного человека, который помогает ему в делах с фаянсом. Меня они тоже убеждали прийти. На этот раз даже сам Сабих… А я решила явиться сюда к шести, чтобы туда не ходить.

Мюмтаз еще не знал, какие сложности проявятся перед ним, однако, как бы то ни было, они с Суатом провели вместе целую неделю.

— Я пришла в шесть. Думала, поужинаем с тобой вдвоем где-нибудь или просто побудем вместе дома. Но тебя не оказалось, и я ждала без толку. А потом увидела всю эту одежду, поняла, что ты купил ее мне, надела; вот так…

Потом она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Так! А как же ужин?

— Сюмбюль-ханым, конечно, накормила меня, но я ведь ждала тебя. Где ты был?

Мюмтаз вкратце рассказал, как он провел ночь, стараясь не задерживаться в своем рассказе на эмоциях и рассуждениях. Нуран слушала, качая головой.

Наконец она сказала:

— Все это полная бессмыслица. Но ты по-своему прав.

Мюмтаз сокрушался:

— Надо было мне пойти к Сабиху с Адиле!

— Раз уж мы решили пожениться, то все это совершенно неважно. Однако я должна сказать тебе что-то важное. Я потеряла ключи от дома… И боюсь, что их мог найти Суат. Суат знает о нашем доме. Все время бродит где-то неподалеку…

— Но раз уж мы решили пожениться…

— Да, дядя настаивает. Даже мать — и та настаивает. Но знаешь, я теперь боюсь…

Нуран стояла перед ним: в ярко-оранжевом чепкене[146], в темно-синем бархатном жилете, в оранжевых шароварах и в блеске золотого шитья она сияла, словно драгоценный камень. Ей самой наряд очень нравился. Она то и дело смотрелась в зеркало.

— Как тебе удалось самой так уложить волосы?

— Но в доме же есть расческа и зеркало? Сюмбюль-ханым немного помогла мне.

У Сюмбюль-ханым, несмотря на гнилые зубы, была добрая и милая улыбка. Она позволяла совершенно забыть о безумствах Суата, о депрессии Яшара и оказаться в совершенно другом мире.

— Нуран, а ты знаешь, что если кто-то сейчас тебя увидит, то решит, что ты из старинной сказки?

Нуран хотелось петь старинные песни-тюркю, принесенные из далеких краев, которым она научилась у своей матери и у бабушки.

Мюмтазу не верилось, что все это происходит с ним наяву.

— Как мы сегодня тебя назовем, Нуран?

— Меня устраивает мое имя… — сказала Нуран, а потом добавила: — Оказывается, у наших бабушек была очень даже неплохая жизнь! По крайней мере, наряжались они отлично! Ты только посмотри на эту красоту!

Нуран продолжала любоваться собственным отражением в зеркале, от которого никак не могла отойти:

— Это же настоящий Пизанелло[147]! Или лучше нет, наши миниатюры!

— Интересно, сколько стоит такое же новое?

Мюмтаз сказал, что никак не меньше нескольких сотен лир.

— Но мне кажется, что изготовить новое сейчас уже невозможно… Мастера, шившие такой наряд… — тут он вспомнил: один его школьный приятель с юга как-то раз изготовил у себя в городе войлочный плащ ко Дню Республики[148] меньше чем за пятьдесят лир.

— Потрясающе! — Нуран никак не могла перестать фантазировать о прошлом. — А ведь ко всему прочему, наши бабушки жили очень спокойной жизнью. Их так оберегали.

Мюмтаз с грустью посмотрел на девушку.

— Правильно, — сказал он. — Несмотря на все свободы, что мы вам дали, нам каждый день приходится вступать в игры с женским разумом — даже не с женским, а с девичьим. И каждый день нам приходится претерпевать столько несправедливостей!

Нуран покачала головой:

— Сейчас люди ищут не спокойствия, а того, чтобы жить своей жизнью.

Впрочем, тот вечер был вовсе не для того, чтобы тратить его на такие серьезные вопросы. Сюмбюль-ханым уже давно позвала их к столу. После ужина Нуран исполнила несколько старинных народных песен, которые вполне соответствовали ее одеждам. Оба они очень любили исполнителя народных песен — тюркю — Козана-оглу. При этом Мюмтаза огорчало, что Нуран не знает ни одной тюркю из Кютахьи.

Наутро они спозаранку пошли навестить Ихсана. Тот в домашнем халате разговаривал у себя в кабинете с двумя приятелями. Мюмтаз отозвал его в сторону и рассказал обо всем.

— Ладно, — сказал Ихсан, — все это займет примерно неделю. Начальник управы, каймакам-бей Фатиха, сделает это для меня. Я поговорю с ним, а ты тогда давай мне сразу все ваши документы, или можешь с кем-нибудь послать.

— Сегодня смогу только после обеда.

Ихсан посмотрел на молодых и улыбнулся:

— Трудно придумать другую новость, которая бы так меня обрадовала. — Но, несмотря на эти слова, он выглядел грустным.

После они вместе с Мюмтазом вернулись к его приятелям. Нуран ушла к Маджиде, которая купала Сабиху. Купание Сабихи представляло собой целую церемонию, напоминавшую церемонию купания французских королей восемнадцатого века. Малышка безумно любила воду, мыльную пену, то, как на воде в корыте покачивались игрушечные уточки. Ей было важно наслаждаться всеми этими вещами. Все должно было быть сделано только с ее позволения, а ей оставалось лишь визжать и капризничать, приговаривая: «Мамочка, я замерзла! Ой, мне нечем дышать! Ай, горячо!» Мюмтазу на первом этаже хорошо были слышны смех и крики, доносившиеся сверху. «Возможно, единственный оставшийся у людей звериный инстинкт — это попытка выглядеть, как маленькая девочка, словно бы ты живешь только для того, чтобы всем нравиться».

Ихсан продолжил речь, которую он незадолго до того прервал:

— Разве мы не придаем слишком большую ценность мысли? Будьте уверены, что придаем. А ведь она так часто меняется. Мысль похожа на нечто такое, что от малейшего дуновения ветерка меняет свои свойства, хотя только что оно было совсем иным. А ведь реальность никогда не меняет свою форму, свое состояние, свое бытие силой мысли. Именно из-за этого действие нигде не следует за мыслью, даже за своей собственной. Мысль иногда подготавливает действие, но сама никогда не правит. Правят по-настоящему свершения, непрерывные действия либо реальность, сила которой не убывает, пока свершения не изменяют ее. Поэтому, каким бы он ни был, человек больших свершений — это человек одного мгновения, точнее сказать, человек определенной эпохи. В каждой эпохе есть свой золотой век, и подобный человек проявляется только в такое время. Зачем действию мысль? Ведь она не нужна ни для чего, кроме как связывания действия по рукам и ногам перед лицом реальности. Между тем как мысль преумножает себя в каких-то исключительных моментах и умеет выйти за рамки повседневности. Пусть видит самую суть вопроса! Однако позволит ли ей это жизнь, окружающая среда? До какого момента она может сопротивляться? Если бы я писал драмы, то я бы вновь написал вагнеровскую «Риенци». Я бы написал о герое, который вышел из народа и который уничтожен этим народом, или о ком-то подобном.

Бывший одноклассник Ихсана шестидесяти с лишним лет был утомленным, многое повидавшим преподавателем мюлькие[149]. Сейчас он уже три года занимал кресло депутата.

— Вся трагедия заключается в том, что человек, сталкиваясь с себе подобными, в конце концов перестает себя узнавать.

— Идея тоже обладает таким свойством: по мере того как она сталкивается с реальностью, ее становится сложнее узнать. Допустим, есть смелая идея, и она рискует не найти подходящее для себя самой действие. Что же эту идею ограничивает? Ничего! Однако заставьте ее действовать — и смотрите, во что она превратится! Она будет все время меняться, не оставаясь прежней. Такова история всех великих восстаний. Мир не знает более великой и прекрасной эпопеи, чем Французская революция. Человечество за двадцать-тридцать лет обнаружило все законы, которые будут править им на протяжении двух тысячелетий. Однако, когда она началась, кто мог знать, что она закончится правлением буржуазии. Ничто и никто не принимает все таким, каково оно есть. Все прошлое у нас внутри, а снаружи только инструменты и средства.

— Вместе с тем для идеи существует такой простор действий! Восстание, революция, тирания, геноцид.

Ихсан подобрал полы халата. Он был из тех людей, кто по-настоящему любит беседу. Он бросил на Мюмтаза взгляд, словно бы говоря: «Не взыщи!» — а потом продолжил говорить:

— Да, простор. Но цель все время меняется. Все время выходит за линию прицела. Что касается нашего времени, оно совершенно ужасно. Все ценности продаются. Все поставлено с ног на голову. В то же время существуют инженеры революций, которые были самым ужасным, самым разрушительным детищем девятнадцатого века. Существуют те, кто, живя в Испании или в Мексике, готовят революцию в абсолютно любом месте земного шара, выполняя это как заурядную техническую работу, словно бы по карманной карте планируют схему электроснабжения какого-то города; есть такие люди, кто ищет и находит места, которые годятся для того, чтобы испортить там жизнь и заразить гангреной; есть те, кто сбивает людей с толку.

Преподаватель средних лет перебил его:

— Ихсан-бей, ведь именно вы выглядите таким современным и европеизированным; мне кажется, или вы не любите свою эпоху?

— Да, не люблю. То есть не могу подобрать слова — я не восхищаюсь своим временем. Но неужели я выгляжу таким модерновым? Чтобы мне выглядеть современным, мне нужно стать человеком того времени, в котором я живу. А я страстно желаю совершенно другого! Чтобы быть современным, я должен принять необходимость постоянно меняться вместе с моим временем, а я из тех, кто любит стабильность в мыслях.

— Но разве не такими являются все революции? Например, наша.

— Наша совсем иная. Конечно же, революция по своей форме предполагает, что общество либо жизнь оставляют государство в прошлом. А у нас народ и общество, то есть основная масса, вынуждены гнаться за государством. Гнаться должны даже часто интеллигенция и государственные служащие. Им приходится идти по пути, заранее созданном мыслью. По крайней мере, так продолжается с 1839 года до наших дней. Поэтому наша жизнь столь утомительна. Кроме того, на нас влияют традиции, доставшиеся нам от предков через века. Эта привычка, которая портит абсолютно все, превращает нас почти в осужденных. Мы быстро оставляем действие. Это самая главная особенность мусульманского Востока. Восток не любит действие. Восток бросает действие не только перед лицом силы, но и перед лицом времени, естественного времени. Однако о чем мы ведем речь? — Тут он покачал головой. — Бедный человек.

Мюмтаз внезапно заметил перемену в состоянии Ихсана:

— Что случилось? Кто?

— Один мой старый приятель, одноклассник по рушдийе[150] Хюсейн-бей. Сказали, что умер вчера вечером. А похороны сегодня.

Мюмтазу показалось, что перед ним будто бы разверзся глубокий колодец. Его собственная радость, размышления Ихсана, веселые крики Сабихи, хорошо слышные снизу, и вспышки ее смеха здесь — а где-то там, на расстоянии нескольких шагов, этот мертвец, которого собирались похоронить…

XII

Дождь, начавшийся третьего дня, теперь обратился в снег. Нуран очень любила, когда на Босфоре шел снег. Летом она мечтала о том, как они вдвоем с Мюмтазом будут проводить зиму в Эмиргяне, и, не ограничиваясь мечтами, в один прекрасный день заставила Мюмтаза купить две изразцовые печки, которые ей случайно попались на Блошином рынке, Бедестане. А потом на всякий случай она попросила купить еще и одну газовую печку. После того как они отправили свои документы Ихсану, а Тевфик-бею написали письмо, в котором сообщали о новостях, она спросила:

— Мюмтаз, раз уж у нас есть еще целая неделя, не могли бы мы поехать в Эмиргян? Но, наверное, там мы замерзнем от холода.

Говоря эти слова, девушка дрожала, сидя у печки.

— С чего бы нам замерзнуть? У нас вдоволь и дров, и хвороста. Или ты уже забыла о том, как заставила меня купить несколько печек?

— Нет, не забыла. На печки мы богаты. Но кто их будет разжигать? Например, кто будет растапливать ту большую изразцовую печь? Я говорю о той, которую мы купили в Бедестане. У меня ни за что на свете не получится. Ведь это печка из старинного особняка какого-то паши и явно была сделана для кабинета.

Мюмтаз подумал: «Мы еще не поженились, а только решили пожениться, а уже ищем перемен».

— Но у нас же есть Сюмбюль-ханым.

— Сюмбюль-ханым этой ночью останется ночевать у Ихсана.

— Мы отправим ей записку, она придет завтра. Она обожает Эмиргян.

— Ладно, а сегодня ночью как мы будем греться?

— Я разожгу сам. Ну что, поехали? — Мюмтазу самому очень хотелось на Босфор. К тому же ему не нравилось, что Суат узнал о том, где их дом.

Нуран попыталась посмеяться над ним и продолжала шутить:

— Ты же всегда будешь сам печку разжигать, да, Мюмтаз? Ты же будешь делать за меня ту работу, которую не могу делать я?

— Мы еще не поженились, а уже делим домашнюю работу.

Нуран почти совершенно серьезно заметила:

— Но мы же это делаем для собственного удобства, ради нашего будущего дома.

Мюмтазу больше не хотелось продолжать говорить на эту тему, к тому же он так и не сумел привыкнуть к этой новой квартире. Ему столько страданий довелось перенести среди этих вещей.

— Ну что, поедем? Поесть купим себе что-нибудь готового. А завтра, когда Сюмбюль-ханым приедет к нам, все наладится.

— Ты, главное, печку разожги. А еда — это просто. Мне нравится готовить, это у нас семейное.

Когда они добрались до пристани, дело шло к вечеру. За несколько часов насыпало изрядно снега. Море было в тумане.

Нуран не была в этом доме с того вечера, как у них гостил Эмин-бей. Она радовалась как ребенок. «Интересно, что сейчас с садом?» Когда Мюмтаз впервые пришел в этот дом, он преподнес ей несколько саженцев фруктовых деревьев с полураспустившимися цветочками. Вручая саженцы, он сказал, что отныне они служанки Нуран. Впоследствии они часто повторяли эту шутку и вместе с Мюмтазом придумали старинные женские имена всем деревьям в саду, словно наложницам в гареме. Теперь Нуран вспоминала каждое дерево по имени.

Мюмтаз удивлялся, что за всеми зимними событиями, которые так его огорчали, Нуран не забыла про деревья, и, что самое плохое, не мог скрыть от нее своего чувства. Нуран едва не обиделась: «Как странно, что ты удивлен! Как будто я тебе чужая. Такое впечатление, как будто ты сейчас будешь благодарить за то, что я не забыла твоего имени». И она продолжала перечислять деревья громким голосом:

— Интересно, что у нас делает Разыдиль-калфа? Ей ведь сейчас холодно! Ах, бедняжка. — Разыдиль-калфа была единственной яблоней в саду.

Эта неделя была последней в жизни Мюмтаза, которую он мог назвать счастливой. Они внезапно вернулись в счастливые летние дни, покинув грусть зимы. В ту неделю молодой человек попробовал новый неизведанный фрукт, что зовется «счастье», узнал все его вкусы, все то, что наполняет человеческую жизнь тайной и поэзией, то, что уподобляет ее произведению искусства. Оказалось, что они оба за последние месяцы были не удовлетворены жизнью. Поэтому их счастье представлялось им лихорадкой выздоровления. Они обнялись, словно после долгой болезни вновь вернулись к нормальной жизни.

Мюмтаз, пребывая в полном спокойствии, которое ему придавало присутствие Нуран, вновь занялся Шейхом Галипом. Он полностью привел в порядок план книги. Он собирался выкинуть все, что написал прежде, и начать книгу сначала.

На третий день после их приезда в Эмиргян он сказал Нуран:

— Теперь я совершенно ясно вижу, как нужно написать книгу.

— А я ясно вижу пустое место из-под оторвавшейся пуговицы на твоем пиджаке.

— Ты что, специально смеешься, ради Аллаха?

— С чего бы мне смеяться? Я готовлюсь к семейной жизни. Разве мы не разделили всю домашнюю работу?

Из окна было видно, что вечер набросил легкое, вселявшее ностальгию, пастельного цвета зарево на заснеженные вершины гор противоположного берега. Все плавало в светлой дымке, накрывавшей все вокруг тонким, невесомым покрывалом, как во сне. Воздух сгустился. Вот-вот должен был начаться дождь. То и дело пароходные гудки проникали в тот угол, где спрятались Нуран с Мюмтазом, и наполняли их души тоской скал, покорно подчинившихся диким волнам; пустых прибрежных особняков-ялы; площадей, которые хлестал ветер; пустынных, словно коридор, дорог, далеких от жизни.

Стояла снежная погода из тех, что редко встречаются в Стамбуле. Казалось, что зима, которая лениво проводила свое нынешнее время года, обманувшись изменчивым лодосом лета, сейчас, в конце февраля, внезапно полностью изменила жизнь в городе, использовав все доступные средства — ураган, туман, снег, метель; перейдя к действию со скоростью, сообразной традициям Востока, и вознамерившись за несколько дней довершить все начатое. За день до того замерзло абсолютно все, вплоть до воды в насосе. Деревья в саду свисавшими с веток большими сосульками напоминали в пустоте вечера замершие старые привидения, пришедшие из иного мира.

Это в самом деле было так. Уже два дня Мюмтаз не мог насмотреться на вид, напоминавший недописанное стихотворение; истину, еще не отравленную ядом сомнения; целостность, еще не поломанную жизнью. Казалось, что он находился в девственной Вселенной, сосредоточившейся только на своей природе и самопостижении. Они жили в белоснежном мире, словно бы в сердцевине огромного алмаза. Такая тишина была очень редкой случайностью. Эта тишина скрывала под собой все: прошедшее лето, их жизни, их знакомых, их мысли — одним словом, абсолютно все. Поистине на ее белых страницах можно было написать любое воспоминание, представить любой поступок или любое действие, так что могла составиться абсолютно любая фантазия, которая бы не нарушила ее целостность, не замарала бы ее белизну. Половину времени они проводили в воспоминаниях о лете. Мюмтаз, который провел большую часть своей жизни в попытке настигнуть давно ушедшие дни, поражался, что Нуран в этом на него абсолютно похожа. «Ты, наверное, меня дразнишь», — все время говорил он. Странным было то, что с того момента, как Мюмтаз вошел в дом в Эмиргяне, он думал не об их общем прошлом, а, скорее, о Суате. Слова этого неотесанного мужлана, сказанные вечером за несколько дней до того, его манера держать себя, его смех и скабрезные взгляды никак не шли у него из головы. Мюмтаз постоянно задавался вопросом: «Интересно, что он хотел сказать?» Они провели с Суатом достаточно много времени, встретившись за зиму восемь или десять раз. Однако Суат больше к прежним разговорам не возвращался. «Неужели он сказал то, о чем думает на самом деле? А может быть…» Стоило ему заговорить об этом с Нуран, как она сердилась.

— Если тебе нечем заняться, пойди сходи за кормом для воробьев.

Мюмтаз нехотя направился к двери. Однако мысли о Суате никак не выходили у него из головы. «Почему он так преследует Нуран? Я уверен, что он ее не любит. Что это такое? Чего он хочет?» Это все напоминало какой-то рок. И поэтому Мюмтаз боялся. Собирая на кухонном столе пальцами крошки, он продолжал задаваться этими вопросами.

Наутро после того, как они приехали, едва проснувшись, они увидели у себя под окнами тонкие и изящные, словно кружево, следы воробьиной стаи. Нуран воскликнула: «О, к нам прилетали птички!» С того самого момента она взяла за правило собственноручно кормить воробьев. К сожалению, мы совершенно не знаем, что нравится воробьям. Что касается Нуран, то она стала сама готовить еду для птиц. В тот же день ближе к вечеру население особняка увеличилось еще на одно существо. Должно быть, эта снежная и ледяная погода была настолько непереносима и тяжела для черного пса из Эмиргяна, что на сей раз он с большим удовольствием принял приглашение Мюмтаза, на которое прежде всякий раз отвечал с небрежением, и вошел в дом. Теперь он довольно чесался у печки, бросая голодные взгляды в сторону крылатых друзей Нуран, которые насмехались над ним в полной неприкосновенности за окном.

Мюмтаз разложил за окном кусочки хлеба и закрыл створку. Затем повернулся к Нуран:

— Неужели Тевфик-бей в самом деле согласен жить с нами? — Мюмтазу этого очень хотелось. Он был привязан к старику почти так же, как к Нуран.

— Никогда не знаешь наверняка. Но по крайней мере сейчас он хочет. Он даже выбрал себе комнату. — Внезапно она замолчала. Посмотрела в окно: воробьи сгрудились в кучу на подоконнике и, толкаясь, выдирали друг у друга крошки хлеба.

— Мюмтаз, ты веришь, что мы в самом деле сможем пожениться?

Мюмтаз отвел взгляд от мусульманского символа веры «Аманту» в рамочке, выписанного вязью и висевшего на стене. Какое-то время он смотрел на Нуран:

— Ты хочешь услышать правду? Нет.

— Почему? Чего ты боишься?

— Ничего не боюсь. Точнее говоря, я боюсь того же, чего и ты.

С того самого дня, как они приехали в Эмиргян, он постоянно испытывал этот самый страх. Нуран встала и подошла к нему.

— Давай вернемся в Стамбул, прямо завтра. Хорошо?

— Давай вернемся.

Шел пятый день с того момента, как они приехали. Тем утром Мюмтаз поговорил по телефону с Ихсаном, и тот сообщил ему, что все в порядке и что они должны прийти в понедельник в четыре часа в отдел регистрации гражданского населения в Фатихе. «Прямо в отдел регистрации, не заезжая на квартиру. Это дело только так и делается. Вы поедете из Эмиргяна и сначала заедете к нам, а потом туда».

Впоследствии Мюмтаз сильно раскаивался, что не послушался совета Ихсана.

На следующий день они вернулись в Стамбул. Сюмбюль-ханым обычно уходила днем, убрав дом, и возвращалась лишь к вечеру. Чистая и совершенная зимняя картина, сложившаяся день назад, сейчас пятнами таяла, поливаемая зимним дождем. Ночью задул лодос. Пароход сильно болтало. Все вокруг было скрыто пепельной завесой. Как ни странно, эта пепельная завеса пробуждала в обоих из-за странных игр памяти прошедшее лето. Картина время от времени прояснялась, и перед ними возникала то рощица, то мечеть, то старое ялы. Их пароходу перерезал путь какой-то черный корабль, который словно бы говорил: «Я тоже внутри рамок вашей жизни». Затем все снова становилось таким же размытым, казалось, лившаяся с небес вода превращала все окружающее в единое целое.

Перед Бейлербейи Нуран внезапно схватила Мюмтаза за руку.

— Мне страшно, — сказала она.

— Почему? Не могу понять. Мы ведь час назад разговаривали с Бурсой. Там все хорошо.

— Нет, о них я не думаю. Я боюсь чего-то другого. Мне сегодня ночью снился Суат.

Мюмтаз растерянно посмотрел на нее — ведь ему тоже той ночью приснился Суат. Сон был очень страшным. Ему приснилось, что он берет из рук Суата хрустальную лампу своего отца, а затем они вдвоем с той самой деревенской девочкой, что случайно встретилась Мюмтазу в детстве, садятся в лодку. Мюмтаз смотрел на них с пристани и не мог понять, где они находятся, а лодка раскачивалась так, что Мюмтаз боялся, что они вот-вот утонут, и от этого страха проснулся. Нечасто сны бывали такими страшными. И столь пугающе ясными. Сидя сейчас на диванчике в салоне парохода, он до сих пор словно наяву видел грубую рыбачью лодку цвета смолы, длинное худощавое скуластое лицо Суата, лицо девушки и лампу, маленький огонек которой гас в сгущавшейся тьме среди неспокойного моря.

— Не придавай значения. Мы пять дней разговаривали только о нем, — Мюмтаз попытался сменить тему разговора. — Хочешь кофе? — Он зажег для девушки сигарету и принялся говорить о планах на будущее. Однако Нуран не слушала. Потом она не вытерпела.

— Ради Аллаха, давай не будем строить планов! Пусть все сначала произойдет, а потом будем мечтать.

На такси они доехали до квартиры. Мюмтаз нес сумки и в проходе пропустил Нуран вперед. Спокойствие, царившее на улице и вокруг дома, не умерило волнения Нуран. Во внутреннем дворике подметала жена привратника. Нуран недолго поболтала с ней. Перед отъездом в Эмиргян Мюмтаз договорился, чтобы ребенку привратника сделали прививку от дифтерии, и жена привратника сообщила, что малыш переболел и ему уже легче. Мюмтаз ждал Нуран с сумками на нижней ступени лестницы. Все вокруг тонуло в том странном свете, который наступает сразу после снегопада. Синяя плитка внутреннего дворика выглядела в этом свете совершенно черной.

В окно лестничного пролета, сквозь которое проникал тусклый свет, заглянула кошка с глазами цвета сухой соломы и посмотрела на них. Старший сын привратника распевал во дворике свою обычную песню, как всегда дрожащим голосом.

В Эрзинджане разлилась река,

Милая моя в чужих руках…

Мюмтаз решил, что, когда они будут входить в квартиру, он поцелует Нуран. «Или нет, прямо на пороге». И про себя улыбнулся от счастья. Но когда они поднялись по лестнице, он увидел, что из глазка входной двери на площадку светит яркий луч. Нуран, уже собиравшаяся встать на последнюю ступеньку, замерла на месте и сказала:

— Кажется, дома кто-то есть.

Мюмтаз попытался ее успокоить.

— Наверное, это Сюмбюль-ханым торопилась и забыла погасить лампу.

Однако, когда они открыли дверь, он тут же забыл об этих своих словах. То, что они увидели, каждому из них предстояло помнить до конца своих дней. В прихожей под ярким светом лампы висело привязанное к потолку тело человека. С первого взгляда Мюмтаз и Нуран узнали Суата. Его скуластое лицо застыло в странной и насмешливой гримасе. На болтавшихся руках засохла кровь. Присмотревшись, Мюмтаз заметил, что кровь засохла и на плитке в прихожей. Первое мгновение Мюмтаз с Нуран растерянно смотрели друг на друга, а затем Мюмтаз с хладнокровием, которого, возможно, он не проявлял еще ни разу в жизни, быстро вывел готовую упасть в обморок Нуран из квартиры. Не соображая, что делают, они спустились по лестнице. Все это произошло так быстро, что они застали у входа в дом такси, которое их сюда привезло. Мюмтаз, двигаясь словно во сне и не понимая, что он делает, быстро усадил Нуран в автомобиль и сам сел рядом с ней. Ихсан был дома. Как всегда в торжественных случаях, он позвал к себе всех домочадцев. Ни он, ни Маджиде поначалу не удивились их приезду.

Ихсан сделал все возможное, чтобы газеты, написавшие о происшествии, не упомянули имен Мюмтаза и Нуран. Суат оставил предсмертную записку, в которой многое объяснялось. Афифе официально опознала почерк мужа. Мюмтаз во время короткого следствия узнал, что Афифе с Суатом собирались разводиться. На следующий день Нуран уехала в Бурсу. Оттуда она написала Мюмтазу письмо, в котором сообщала: «Что делать, Мюмтаз? Судьба против нас! Между нами теперь смерть. Больше меня не жди! Все кончено».

Получив письмо, Мюмтаз ринулся в Бурсу. Там он случайно столкнулся с Фахиром, который приехал за день до него. Несмотря на это, Мюмтаз долго разговаривал с Нуран. Теперь девушка считала, что любовь бесполезна и смешна: «Я всегда буду для тебя другом. Но, пожалуйста, больше не говори ни о любви, ни о счастье, ни о женитьбе. То, что я увидела, отвратило меня от всего».

— Ну а я-то в чем виноват?

— Ты не понимаешь. Я не виню тебя. Но я говорю, что наше счастье теперь невозможно, — отвечала Нуран.

Так они расстались, хотя прежде даже предположить такого не могли.

Месяц спустя Нуран вернулась в Стамбул, и Мюмтаз снова загорелся надеждой. Они несколько раз эпизодически встречались. Но эти встречи не дали никакого результата, а лишь состояли из таких же сцен, одну из которых мы описали выше. Любовь опротивела Нуран. Ужасная улыбка на застывшем лице Суата преследовала ее повсюду. Однажды она сказала: «Я сейчас даже не могу читать книги о любви».

И тогда для Мюмтаза началась кошмарная жизнь в Стамбуле. Он жил так, будто все преследовал Нуран, но на самом деле он не мог даже подойти к тому месту, где она находилась. Их жизни теперь шли параллельно. Во время их редких встреч он был не в состоянии ответить на спокойное дружеское обращение Нуран; растерянный и нервный, иногда до безумия ревнивый, а иногда до безумия восторженный, он своим видом раздражал девушку.

Нам свойственно быстро забывать причины наших поступков. Наше окружение о них не знает. И даже наше воображение выдумывает другие причины этим нашим независимым решениям. С Мюмтазом произошло то же самое. Он никак не мог смириться с тем, что Нуран от него отдалилась, ведь то страшное событие они пережили вдвоем. Спустя некоторое время он стал искать другие причины этому отчуждению. Он вновь начал с сомнением смотреть на девушку. Иногда он объяснял воздействие, которое оказала на нее смерть Суата, совсем другими причинами, одним словом, принимался ревновать Нуран к умершему.

Вместе с тем он не мог забыть и о Суате. Казалось, что эта ужасная смерть таинственным образом объединилась с его жизнью — ведь если бы Суат умер в другом месте и при других обстоятельствах, его смерть не произвела бы такого впечатления. В полиции он взял копию предсмертной записки Суата. Иногда он ее перечитывал, пытаясь понять, в чем заключалась ее главная мысль.

По ночам в его беспорядочных снах они почти всякий раз боролись, пытаясь задушить друг друга. И Мюмтаз все никак не мог понять ту враждебность, ту неприязнь, ту ненависть Суата по отношению к себе, которая на самом деле напоминает сильную любовь. Иногда обо всем этом он разговаривал с Ихсаном. Тому произошедшее с Суатом казалось совершенно простым.

— Суат был из тех, кто рождается с чувством протеста, — говорил он. — Таким людям стать счастливыми невозможно. И измениться они не могут.

Но совершить самоубийство?..

— Всю свою жизнь такой человек мечтает сотворить нечто подобное… Однако не пытайся объяснить поступок Суата единственной мыслью. Он был сложным человеком. У него была своеобразная гордость. Он был слишком чувствительным, он был бунтарем и, наконец… он просто был болен.

XIII

Стоял апрельский день. Мюмтаз приехал в Стамбул из Эмиргяна, чтобы избавиться от душивших его с четырех сторон в Эмиргяне воспоминаний. Они разговаривали с Ихсаном у него в кабинете. Молодой кипарис, выросший по капризу судьбы на не содержавшем свинца куполе мечети Элягёз Мехмеда Эфенди, бывшей свидетелем всего детства Мюмтаза, казалось, смеялся с высоты этого старинного мусульманского храма и над смертью, и над жизнью. Повсюду наступала весна. Все смеялось, звало и было таким наивным! Мюмтаз сердился на себя за свое непреходящее желание, а с небес лились любовные песни под аккомпанемент небесного оркестра.

Ихсан поймал рукой пчелу, которая только что чертила вокруг его головы золотые круги, и, глядя из окна на кусты, разросшиеся по краям улицы, спросил:

— Как там поживает твой Шейх Галип?

Молодой человек встал и сказал:

— Еще одна проблема. Все очарование давно прошло. Занимаюсь им уже три недели, но до сих пор не написал ни страницы. И, наверное, не напишу.

Казалось, с уходом Нуран застыла и его интеллектуальная жизнь. Молодая женщина словно бы унесла с собой все живые и прекрасные стороны мечтательного прошлого, и на их месте теперь высилась куча пепла, которая именовалась жизнью Мюмтаза. Герои его книги, которых он создавал с большим вниманием, с которыми вместе жил, теперь превратились в тени, воскресение которых было больше невозможно, ибо они стали тощими бездушными куклами.

Ихсан сделал неопределенный жест рукой:

— Не обращай внимания, пройдет, — сказал он, а потом добавил то, что хотел сказать на самом деле: — Я вижу героев твоей книги в свете их собственных чувств. Ты ведь переносил на них то, что ожидал увидеть в собственной жизни. Ты любил их не за них самих, а ради самого себя, в твоей собственной жизни. Если бы ты искал их характеры в проблематике выбранной тобой эпохи, тогда бы все изменилось. А ты попытался создать целый мир вокруг одного человека.

Мюмтаз присел на краешек стула и внимательно слушал его.

— Это так, но я был занят проблемами.

— Нет, ты был занят только Нуран, — лицо Ихсана внезапно смягчилось. — И это было совершенно естественно. Ты прошел через опыт, через который суждено пройти каждому. И сейчас ты вступишь в настоящую жизнь. Тебе нужно быть не человеком чувств, а человеком разума. Суат уничтожил себя, потому что препятствовал вашему счастью. У нас нет никакого права считать что-либо своей судьбой. Жизнь столь просторна, а вокруг человека столько всего. Чтобы познать все это, мы должны быть свободными в наших мыслях и в нашей жизни, — а затем, понизив голос, добавил: — Будь человеком разума, который способен нести ответственность. Взрасти ее в себе, словно дерево. Работай над ней терпеливо и внимательно, как садовник.

— Ты знаешь, что ты меня обвиняешь?

— Нет, не обвиняю. Нуран довела тебя до определенного начала. Другие люди приходили к этому началу иным путем. Это не так важно. Но пусть мысль о ней теперь не будет для тебя препятствием. Многое в человеке не терпит опоздания. Люди похожи на колодец. В этом колодце можно утонуть. Нужно пройти сквозь все это и идти дальше. Попробуй игры свободного разума вокруг одной идеи.

Однако Ихсану не удавалось понять одного. Мюмтаз все никак не мог посмотреть на любовь к Нуран только лишь как на определенный опыт. Эта любовь стала частью его жизни, и к тому же значительной частью. С ней он испытал состояние обожествления духовной любви и физической, то, что удается совсем немногим людям. Это было его собственное счастье, и он был не согласен жертвовать им ради чего-либо. Уходя от Ихсана, он подумал: «Меня никто не понимает. Меня совсем никто не понимает».

В тот день он до вечера бродил у крепостных стен. Он шагал, с головой погрузившись в страдания от того, что он покинут, несчастен, далек даже от самого себя и сам не сознает свою усталость. Иногда реальность открывалась перед ним, и тогда он говорил:

— Я напрасно упрекаю Нуран.

Это шло от его чувствительности. Сентиментальность была тем самым слабым звеном, из-за которого обрушилось все здание.

— Все мы сентиментальны, — говорил он. — И я сентиментален, и Ихсан, и Суат… Поэтому у нас ничего не получилось. В нас есть что-то, что действует разлагающе на человека.

Из-за всех этих рассуждений ему удавалось по черточке искажать лик поистине чудесной любви.

— Чего бы только не смогла сделать эта любовь в более уравновешенном человеке. — Внезапно Мюмтаз замер. — Но смогла бы она любить более уравновешенного человека? И смогла бы быть любимой?

Он стоял перед разрушенной могилой, приобретшей особенную красоту благодаря сосне, выросшей прямо из ее середины. Из надписи Мюмтаз узнал, что могила принадлежит шейху Санану Эрдибли[151].

— Это примерно конец правления Фатиха, — задумчиво произнес Мюмтаз. Оказывается, он стоял перед одним из самых старых жителей Стамбула. На мазаре сидела девочка, на вид десяти — одиннадцати лет, все лицо и тело которой было в нарывах и ссадинах, и собирала огарки свечей с могилы. Заметив, как внимательно смотрит на нее Мюмтаз, она молвила:

— Повяжите платочек, и ваше желание сбудется.

У нее уже сейчас был такой взгляд, как будто она готова продать все на свете за пять-десять монет. Мюмтаз почти расстроился, подумав, что она сейчас протянет ладошку. Однако девочка, словно что-то прочитав на лице Мюмтаза, сказала:

— Вам очень плохо. Лучше помолитесь, это помогает.

Мюмтаз понял, насколько легкими были его недавние мысли и насколько превосходящее положение он занимает с точки зрения этого маленького и больного ребенка. Мюмтаз дал мелочь маленькому мальчику, который сидел рядом с девочкой и играл с чем-то, напоминавшим человеческую кость. От девочки Мюмтаз узнал, что их в семье восемь детей, что они живут в доме в нижней части Меркез Эфенди, что мать их — прачка, а сами они добывают себе пропитание таким способом.

— Разве есть у Ихсана право? Жизнь требует от меня разума и, возможно, борьбы. Это все никак не связано с сантиментами! — Внезапно он почувствовал, как в нем растет протест. Неужели забыть Нуран было обязательным условием? Зачем же ее забывать, зачем было обкрадывать себя?

Он брел под палящим солнцем, обтирая пот и разговаривая сам с собой. Теперь он испытывал ненависть к Ихсану:

— Зачем я должен забывать Нуран, ради этого ребенка и ей подобных? А будут ли они сами в своей жизни способны на такое самопожертвование?

Он словно бы видел вокруг себя, до самого горизонта, совершенно неведомое и незнакомое человечество, готовое переступить через любую культуру и опыт, завистливое к любой правде, отдавшееся на волю страстей, грубое и жестокое.

— Но есть ли у меня право требовать от них самопожертвования? Если я пожертвую собой, разве я не сделаю этого от всего сердца?

Он прошел через незнакомые ему до сих пор ворота в крепостной стене. К нему тянула руку армянка, сидевшая на земле у крошечной бетонной полицейской будки:

— Сынок, дай руку, помоги встать!

Мюмтаз сначала посмотрел на нее, словно говоря: «А тебе обязательно нужно встать?» — и только после этого протянул ей руку. Старуха с трудом поднялась.

— Здесь неподалеку есть церковь… Святое место. Бедное, но если у тебя есть желание, то принеси там обет, и оно сбудется. Я иду туда!

Мюмтаз зашагал по улицам, которые напоминали скорее куски пустырей, мимо домов из ракушечника, похожих на пустые коробки.

«Да, те, кто хотят устроить свою жизнь, должны щедро пожертвовать долю от себя». Однако мысли о Нуран заставили его повторить про себя это предложение совсем по-другому: «Те, кто любят по-настоящему, любят, не ожидая взаимности».

Его никак не отпускала навязчивая идея о том, что он допустил несправедливость по отношению к Нуран, он не мог вынести жизни вдали от нее.

— Ихсан говорит мне о разуме… А я настолько несчастен. — Внезапно он вновь ощутил прежнюю ненависть и злобу к Ихсану. — Почему никто не понимает человека, который стоит над жизнью?

Жизнь и человек были слишком разными вещами. Одна создала другого с плотью, с костями, с потом, с разумом. Но они были не тождественны друг другу. Нужно было выбрать одно из двух. Но Мюмтаз знал, что до самого конца будет колебаться между ними двумя. Он не сможет отказаться от личного счастья и не сможет забыть страшную нужду окружающей его жизни, эту десятилетнюю бедняжку, которую ожидала участь всех бродяг, и нищую армянскую старуху.

— Я слабый человек. Я просто человек, созданный слабым. Но кто из нас не слаб? — Он прекрасно знал, что, произнося эту последнюю фразу, он думает о Суате.

Наконец он вошел в маленькую кофейню, вытащил предсмертную записку Суата и вновь принялся ее читать — кто знает, в который раз.

Письмо было длинным, и написано оно было с цинизмом смеявшегося надо всем человека, и было полно страданий поглощенного эгоцентризмом. Всякий раз, когда Мюмтаз читал его, он чувствовал, что Суату удалось задеть его за что-то, скрытое очень глубоко. Он не сочувствовал ни одной из его мыслей, но разделял его страдания. В конце концов он понял, что Суат больше никогда его не оставит и что он тоже стал частью реальности. И тогда Мюмтазу вспомнилось, о чем они с Суатом разговаривали в тот день, когда он провожал Суата на пароход, который отвез его в санаторий, в тот день, когда Суат впервые увидел Нуран.

В тот день, уходя, Суат, как всегда, напоследок посмеялся над ним.

— Не смотри на меня так грустно, будто я на самом деле умер, — сказал он. — Я не собираюсь оставлять мир тебе одному.

Суат сдержал слово. В ту минуту эта шутка вызвала у Мюмтаза беспокойство, а сейчас оказалась правдой, только с совершенно иным и более глубоким смыслом, и теперь вновь мучила его.

Конечно же, ни мысли о Суате, ни мысли о Нуран, никакие прочие мысли теперь его не оставят. И Мюмтазу оставалось только одно — пронести их с собой через всю жизнь и внезапно самому разлететься на мелкие осколки.

Часть четвертая

МЮМТАЗ

I

Когда, распрощавшись с Иджляль и Муаззез, Мюмтаз вернулся в Эминёню, было двадцать минут шестого. Поначалу он некоторое время наблюдал за толпой, которая предпринимала безуспешные попытки как-нибудь забраться в трамваи. Иного выхода не было, нужно было брать такси. Но тогда он слишком рано приехал бы в Баязид. Утром он случайно проснулся с Орханом, который сказал: «Ждите меня в шесть часов!» Было еще рано. Мюмтазу не хотелось одному сидеть в кофейне и ждать остальных. Там ведь было так много знакомых… Впервые за две недели он собирался встретиться с друзьями. Ему было не по себе при мысли, что к ним может присоединиться кто-то чужой. «Я беззащитный человек».

Внезапно он сам удивился собственным мыслям. А ведь он и в самом деле был беззащитным. Ведь люди с легкостью заставляли его принимать себя и свои желания. И это всё? Его мысли постоянно крутились вокруг Нуран. При этом он отнюдь не чувствовал себя таким измученным, как опасался. Он лишь ощущал усталость и, задумчиво шагая по улице, испытывал в душе покой тех, кто привык к предательству судьбы. Проходя под аркой Новой мечети, в которой летом всегда был приятный сквозняк, он повторил: «Я беззащитный человек… У меня могут забрать все».

Минуту он постоял в толпе Султан-хамама, озираясь по сторонам. Здесь, должно быть, было самое оживленное место в городе. Кипела толпа людей, автомобилей и груженых повозок. «Какой-нибудь художник-модернист мог бы изобразить эту толпу под арками старинного постоялого двора, и это было бы уместно. Но как же здесь шумно!»

«Но почему же я не думаю о Нуран? Даже не могу думать?» Казалось, Иджляль и Муаззез забрали с собой все его печали, всю боль, сжимавшую его сердце, и даже так обогащавшую его любовь. «Такое ощущение, что я сейчас скажу, будто даже рад, что все кончилось». Он с любопытством и волнением наблюдал за происходившей в нем переменой. Нельзя сказать, чтобы он совсем не думал о Нуран. Он даже на ходу представлял ее себе. Но образ этот был очень далек от него, словно бы их разделял толстый слой воды или какое-то другое неведомое вещество. «Должно быть, это срабатывает инстинкт самосохранения». Есть старинная поговорка: «Не найти дорогу, если все время смотреть назад». Тут было то же самое. Он медленно поднимался вверх по улице. «Осознание смерти подарило нашему телу способность трезво мыслить». Возможно, все это было воздействием обстоятельств. Вот-вот предстояло разразиться войне. Он своими глазами видел, как готовится черный рынок. Но и это его не очень огорчало, по крайней мере, он не испытывал чувства протеста. С чего бы ему было беспокоиться? «Значит, все это уже стало по-настоящему необходимым. Значит, нет способа иначе выйти из такого состояния!» За мыслями о войне он вновь посмотрел по сторонам. Интересно, сможет ли этот рынок полгода спустя сохранить свое нынешнее процветание? Наверняка в этих лавках больше не будет такого изобилия. Он с сомнением осмотрел витрины, заполненные тканями, женскими безделушками, сервизами и другими повседневными вещами. Тут же сновали автомобили, которые проезжали так близко от людей, что чуть не сбивали их.

Навстречу ему шел носильщик, хамал, с тяжелой ношей на спине. Он изрядно сутулился под тяжестью груза. Он шагал с верхней части улицы, направляясь прямо к Мюмтазу, его руки свисали по сторонам, а лицо нахмурилось так, что не было видно ни скул, ни подбородка, словно в смелой карикатуре. Мысль о карикатуре напомнила ему атлантов Пьера Пюже[152], но его тут же охватило сомнение. «Неужели бывают такие карикатуры?» Хамал шел, с трудом поднимая лицо, чтобы лучше видеть дорогу. «Кажется, не только его голова слилась с плечами, но и грудь слилась с головой». Да, это была голова без шеи, присоединенная к груди, но и это было неточно. «Мы не видим, мы ничего не замечаем, мы разговариваем, произнося фразы наизусть». С лица хамала стекали крупные капли пота, и, поравнявшись с Мюмтазом, он обтер их рукой, чтобы они не попадали в глаза. Мюмтаз хорошо запомнил движение его мощной смуглой руки. Такая рука сама по себе навевала ужас.

Носильщик шагал, как механизм, бездумно чередуя шаги. Он смотрел перед собой, а ногами как будто нащупывал, взвешивал и осязал дорогу. А может быть, не смотрел, а только нащупывал. Мюмтаз вновь остановился и обернулся. Хамал находился на расстоянии семи — восьми шагов от него. Там, где заканчивался огромный деревянный сундук, виднелись широкие бесформенные белые штаны в заплатках. «Нет, он совершенно не похож на атлантов Пюже. Атланты олицетворяют силу, которая течет от их напряженных мышц, от всего тела. А этот несчастный совсем согнулся под тяжестью ноши». Мюмтаз ясно представил лицо хамала. На нем не было никакого выражения силы, и даже мысли никакой в нем не было. Оно как бы говорило: «Еще один шаг, и так шаг за шагом». Он жил по мере своих коротких шагов, и только в его руках была необычайная твердость.

Мюмтаз покачал головой и вспомнил об очень благонамеренном законе, появившемся несколько лет назад, который запрещал переносить на человеческой спине тяжелый груз. Из-за этого закона Стамбул несколько дней провел в полной суматохе, появились тележки и запрудили все улицы. Все, что было связано с перевозкой, здорово осложнилось. Потом о законе постепенно забыли, все вернулось на прежние места, этот хамал и подобные ему вновь начали носить свои грузы, и восстановился естественный порядок. «Это все напоминает Лигу Наций, конференции о мире, высказанные намерения обширного сотрудничества, антивоенную пропаганду и произведения, — подумал Мюмтаз, и в его голове судьба этого хамала странным образом соединилась с судьбами людей нашей эпохи. — Получается, что и закон, и мир неосуществимы».

Интересно, кем был этот хамал? Как он жил, о чем думал? Была ли у него жена, были ли дети? Несколько часов тому назад Мюмтаз видел на Блошином рынке вещи, и обилие старых вещей и одежды было как раз для таких, как этот носильщик. Это были люди, которые никогда не смогут познать свою жизнь. Иногда в газетах, среди серьезных полемических статей, среди фотографий артистов, считавшихся цветами жизни, среди новостей о мировых событиях, появлялся краткий рассказ на две — три строчки о таких людях, появлялись сообщения об их убийстве либо внезапной гибели, и тогда жизнь этих людей, которые оставались для нас в тени, хотя жили у нас на глазах, озарялась на мгновение из-за яркой вспышки пистолетного выстрела, кинжала или острого ножа либо из-за того, что кто-то из этих людей оказался под обломками упавшего дома, а затем тут же гасла. Мюмтаз в какое-то мгновение вспомнил людей, живущих в домах из жести и камней в нижней части Таксима, с правой стороны холма у Фындыклы, в окрестностях Ункапаны. То были улицы, по которым текли грязные сточные воды, там в грязи и нищете, среди уличной жестокости росли дети. И стоило этим детям немного подрасти, как они меняли отцовский дом на пересохшие колодцы, на мостовые, на место под мостом.

«Сколько потребовалось войн, чтобы мы достигли такого состояния?» Целый клубок несчастий, постигших страну начиная с Русско-турецкой войны 1877 года, наполнил половину Стамбула всякими разными людьми, по которым трудно было сказать, деревенские они или городские, которых не выделяло ничего, кроме их нищеты и попрошайничества. «Сейчас очередь дошла до Европы, — подумал Мюмтаз. Понятно, что одной лишь войной дело не кончится. — Но кто же говорит, что будет только одна война…»

«Если начнется война, то этот хамал пойдет в солдаты! Я тоже пойду. Но между нами есть разница. Я прекрасно знаю, кто такой Гитлер, знаю его идеи и ненавижу его. Я с радостью буду сражаться против него. Однако этот несчастный не знает ни о Германии, ни о тех идеях. Он попадет на фронт воевать за то, о чем он ничего не знает. Скорее всего, он даже погибнет».

Мюмтаз остановился и серьезно спросил самого себя: «Хорошо, а что в итоге?»

Но ни о каком итоге он подумать не успел. Какой-то человек из толпы, словно специально, прошел мимо, задев его, и быстро зашагал дальше, а чуть поодаль свернул в один из переулков. Мюмтаз повернулся, пытаясь разглядеть, кто это был. «Как странно», — повторил он несколько раз. Человек был очень похож на Суата. «Но ведь Суат умер». Он вновь посмотрел в ту сторону, куда ушел человек, чтобы определить степень сходства. Человек, который в самом деле был похож на Суата, смотрел на него издалека и улыбался. На нем была одежда серого цвета. Свою шляпу он держал в руках. «Это невозможно, — проговорил Мюмтаз. — Неужели мертвых так плохо закапывают?»

Он очень рассердился на себя за эту последнюю мысль. «Мне не к лицу смеяться над несчастьем. Тем более что я как-никак связан с причиной его смерти, точнее говоря, только я и Нуран. Если бы он не нашел этот ключ и не пришел к нам домой! Если бы мы не развлекались так у него под носом!» Однако замешаны были не только они. В этом деле был еще третий человек. В свой последний вечер Суат привел к себе домой одну маленькую девочку, которую случайно встретил на босфорской пристани. Эта девочка заставила его задуматься над собственной жизнью. В своей записке он писал: «И тогда я увидел всю свою жизнь и испытал отвращение». Мюмтаз возлагал ответственность за смерть Суата и на эту девочку, единственной виной которой было то, что она совсем юная и еще не сломана жизнью. «Внезапно я принялся искать Аллаха. О, если бы я поверил, то все бы стало так легко и просто!» Почему же Суат искал Аллаха таким извилистым путем? Почему не обратился к Нему напрямую?

Та девочка наверняка уже прочитала в газетах о смерти Суата. «Кто знает, как она испугалась, как она расстроилась. Но почему?» Потому что она вошла в жизнь человека только на одну ночь, издалека, и только потому, что ей негде было ночевать, потому что ей не хотелось ночевать в отеле. Как могут люди так терзать друг друга?

Его мысль перескочила на следующий предмет. Он вспомнил Суата в их доме в Эмиргяне тем вечером, когда он вел свои странные разговоры во время застолья со стаканчиком ракы в руке. «Эмин-бей недавно уехал». Внезапно все вокруг будто изменилось. Какой-то голос, голос внутри него, повторял первое предложение айина «Ферахфеза». В душе его зашевелилась тоска, словно сети из глубин Солнца, которое ему не суждено больше увидеть. Ему больше никогда не увидеть Нуран. «И Суата тоже?» Опять Суат?

Уже три дня он был занят Суатом. «Вчера вечером он мне снова приснился. Конечно же, я должен был узнать эти новости».

Теперь он вспоминал, что с самого утра находится под воздействием этого сна. Но сам сон вспомнить не мог. Он только знал, что всю ночь был с Суатом. «Я был в каком-то очень большом доме. Да, дом был очень просторным. Много комнат, коридор, передняя и гостиная. Я искал Нуран. Открывал каждую дверь и заглядывал в комнату. Но в каждой комнате видел Суата. Я всякий раз извинялся перед ним, что побеспокоил. А он смеялся надо мной и качал головой».

Самое загадочное, что только что встреченный человек улыбался такой же улыбкой, как Суат во сне. «Да, точно такой». Но был ли этот человек на самом деле? Теперь все стало ясно. Суат был вместе с ним. Возможно, та маленькая девочка и даже Нуран вспоминали Суата, как и Мюмтаз. Он вновь по памяти повторил первое предложение из «Ферахфеза». Странным образом посреди благоухающих роз тоски, читавшихся в мелодии, он видел Суата, а не Нуран.

«А ведь я, торопясь пожениться, не придал значения угрозе его смерти».

Мюмтаз вновь остановился и рукой вытер лоб. Он был совсем как хамал, вытиравший пот со лба в нескольких шагах от него, которого он только что видел, но его руки были не такими, как руки хамала. Руки Мюмтаза никогда не входили в прямое соприкосновение с жизнью, не закалялись в ее печи. Руки хамала были черными, с раздувшимися венами, грубыми и широкими. «А мои руки белые, мягкие и холеные». Он внимательно посмотрел на свои руки. Тут он внезапно вспомнил вечер в Эмиргяне, тот момент, когда они расстались с Суатом у спуска. Он вспомнил, с каким трудом высвободил свои ладони из рук Суата. «Я ведь и в глаза ему не мог посмотреть. О Господи, неужели этот подъем никогда не закончится? Или это мой крестный путь? Неужели Суат — мой крест?»

Мюмтаз огляделся по сторонам, еще раз вытер лоб. «Но какое у него было право входить в мою жизнь, в нашу жизнь? А даже если и вошел, то нам-то что с этого было? А той маленькой девочке?» «Нельзя жить, не доверяя людям» — девочка именно эти слова сказала Суату. Бедная малышка! Он зашагал дальше. Однако Суат не выходил у него из головы. Какое же это было письмо! Зачем же он его написал? Внезапно он начал повторять про себя фразы из этого письма:

«Ты знаешь, Мюмтаз, в чем заключается самая печальная сторона нашей судьбы? В том, что человек занимается только человеком. Все основано именно на этом, что внутри, что снаружи. Сами того не замечая, люди используют других людей в качестве материала. Вся наша ненависть, вся наша злоба, все стремление к величию, вся наша любовь, все наше отчаяние и вся наша надежда только из-за них. Без нищих и попрошаек не было бы ни жалости, ни милосердия, ведь это может случиться с каждым. Да, человек имеет дело с другими людьми! Человек живет в том, что он передает другим людям. Даже художники, даже те люди, про которых ты говоришь, что у них души святых. Сколько всего дал нам в тот вечер Деде-эфенди! Сколько всего дает мне Бетховен, скрипичный концерт которого я слушаю в последний раз. Они для нас как прививки от болезней наших собственных душ. И даже ты, Мюмтаз, чего ты только не говоришь, невзирая на свое положение, к тому же таким причудливым языком. К счастью, ты наводишь скуку, иначе…»

Мюмтаз грустно покачал головой. «Я ему совершенно не нравился». Но зачем было умирать? «Зачем он отяготил нас этим? Раз уж он обо всем этом знал».

«Ихсан во всем прав. Только он очень скучный, гораздо более скучный, чем ты. Над тобой, по крайней мере, можно смеяться, а Ихсан слишком трезвомыслящий».

Мюмтаз продолжал торопливо шагать. «Оказывается, я выучил наизусть все письмо». Надо было послушаться наставления Ихсана и отправиться в путешествие. Интересно, с какой именно мыслью Ихсана согласился Суат? «Человек ответствен за все Творение». Да, вероятно, с этой. Суат сказал: «Это верно, но глупо, то есть на первый взгляд создается впечатление правоты». В тот вечер он принялся возражать; в том была его природа. Он непременно нападал на то, что минуту назад ему понравилось. «Бедное человечество! Что за мысль об ответственности. Как Блум Джеймса Джойса, мы сидим на собственном страхе и производим философию и стихи».

Он вспомнил меняющееся выражение лица Нуран, когда она впервые прочитала это письмо. Однако сцену целиком он не помнил. То и дело над страницами голова Нуран склонялась так же, как некоторое время назад над ними склонялась голова Суата. Мюмтаз сделал движение, словно желая изгнать Суата оттуда. Однако его следующая мысль была адресована прямо Суату. «Я беру на себя ответственность за свои идеи, а ты думай, что хочешь». Тут его мысли без какого-либо перехода вновь вернулись к хамалу. «Да, за мои идеи хамала могут отправить воевать против людей, которых он не знает». «Раз уж я во все это верю, существует много вещей, которые, как я думаю, нужно защищать, и, если будет необходимо, я тоже использую человеческое существо в качестве материала». Хамалу предстоит умереть. Он знал об этом, и даже знал, что будет хуже — он совершит убийство. Убьет одного или нескольких человек, но, опять-таки, все ради человечности.

Нет, Суату он не нравился. Он взял на себя ответственность за свои идеи. Но были бы жена и дети хамала согласны на это? Его мысли какое-то время блуждали по затхлым грязным местам города, среди домов из ракушечника, вдоль по улицам, по которым текли сточные воды. «Все для того, чтобы их внуки были свободны и счастливы». Однако жена хамала все не соглашалась. На ней было дешевое свадебное платье, которое Мюмтаз видел утром в витрине магазина на Блошином рынке, и она умоляла: «Не посылай его на фронт! Если он уйдет, что будет со мной и с детьми? Кто нас прокормит?» Она будто стояла перед ним в дешевом свадебном платье с рынка и рыдала. На обратном пути неподалеку от вокзала Сиркеджи Мюмтаз увидел новобранцев, которые еще не надели свою форму. Рядом с ними, рыдая, шагали их молоденькие невесты либо взрослые женщины, державшие за руку малышей.

«Я беру на себя ответственность за все свои идеи». Если бы Суат услышал эту фразу, он бы согнулся от смеха: «Какие идеи, дорогой мой Мюмтаз?» Однако Суат был человеком иного рода. «Он никогда не любил меня, никогда не принимал меня всерьез. Но мне он нравился».

Неужели он в самом деле любил Суата? Любил ли он вообще кого-нибудь? Вот смотрите: Нуран его оставила, а в нем не было ни единой мысли о ней. Ихсан был болен, а он, Мюмтаз, лениво слонялся по улицам. «Это Маджиде меня заставила: „До вечера не приходи домой! Иди погуляй, подыши воздухом, а то сам заболеешь. Иначе я потом не буду за тобой ухаживать“, — сказала она». С этой последней фразой он мысленно обратился к Суату. Он попытался найти себе оправдание с помощью умершего.

Мюмтаз вновь вытер лоб рукой. «Интересно, почему я так занят им?» Он попытался выкинуть Суата из головы. Ему хотелось думать о том времени, когда у него были маленькие счастливые заботы, а нынешних забот не было.

«Лучше вовсе не думать ни о чем!» Он торопливо прошагал через квартал Казанджи, со страхом прошел мимо стоматологического института, где утром кормил голубей. Затем повернул в другую сторону. Мимо кофейни под большим платаном он уже почти бежал, будто за ним кто-то гнался, и, наконец, вошел во двор мечети. Краем глаза он взглянул на часы, было без десяти шесть. «Наверное, они еще не пришли!»

В фонтане у мечети два старика совершали омовение. «Что за намаз они собираются здесь сотворить?» Бедно одетая женщина с плотной черной вуалью присела, неловко зачерпывая воду, пытаясь омыть лицо. Ее руки были настолько сморщенными, будто их поджаривали на огне. Несколько голубей, покачиваясь, прохаживались по мраморной плитке двора, словно по личному саду. «Как красавицы на старинных миниатюрах!» Тут Мюмтаз рассердился на себя и нарушил это сравнение выражением, которое мог бы употребить Суат: «Вовсе не похожи! Если уж эти голуби и бродят, то только как мысли в голове, склонной к абстракциям». Нет, снова не так. Несколько голубей взмыли вверх с крыши галереи, начертив в воздухе белые кружева.

От входа в мечеть Мюмтаз вновь оглянулся и посмотрел на двор и на то, как старики совершают омовение. Вот, по выражению Яхьи Кемаля, «рамка для души», существовавшая с того дня, как была открыта мечеть. Так и должно было продолжаться. «Интересно, а раньше женщина в чаршафе могла бы прийти сюда?» Но то была не единственная перемена. Проходя, он увидел одинокий электрический огонек, видневшийся из-под задравшегося кончика занавески, который горел словно бы для того, чтобы сумрак мечети не стал глубже. «Но мечети, старики с их омовением…»

«Все национальное хорошо и прекрасно и должно продолжаться вечно». Потом он вновь подумал о хамале и заговорил, как бы обращаясь к нему: «Не думай, что я торгуюсь за твою голову! Я говорю от имени того, во что и ты веришь».

Но на этот раз хамал был не один; теперь его сопровождали и Мехмет, который давно прошел военную службу в Эрегли, и подмастерье хозяина кофейной из Бояджикёя.

У входа в мечеть стояла еще одна старуха, которая попрошайничала низким голосом с резким румелийским акцентом. У нее тоже были совсем маленькие руки, как у ребенка. «Ее глаза на сморщенном лице похожи на горные ручьи». Когда Мюмтаз дал старухе деньги, ему захотелось посмотреть в эти глаза. Однако он там ничего не увидел — столько тоски и боли затуманивало их. Затем он остановился перед торговцем четками; это последнее напоминание о ярмарках на Рамазан из его детства, похожих на базары из «Тысяча и одна ночь», сократилось с миром, из которого оно пришло, до двух-трех ниток деревянных четок, и продавалось это все из небольшой коробки. В прошлом августе они с Нуран купили две нитки четок у этого самого человека и даже поговорили с ним. На этот раз Мюмтаз тоже купил пару четок, но ему пришлось с большим трудом вынимать эти четки из внезапно появившихся рук Суата. «Я брежу наяву…»

II

Кофейня задыхалась в густом свете того летнего вечера от жары и шума городских улиц. Люди, ждавшие парохода, обитатели жилых стамбульских кварталов, готовые вскоре разойтись по своим домам, веселые компании, возвращавшиеся с пляжа и остановившиеся поболтать, гордо сидели на солнце, просачивавшемся сквозь ветви вечерних акаций, словно дети Ниобы, и разговаривали о текущих делах. «В самом деле, они героически терпят это солнце! Почти эпически».

Вокруг шагавшего Мюмтаза воздух гудел именами Гитлера, Муссолини, Сталина и Чемберлена. Проходя мимо одного столика, он услышал, как какой-то человек с показавшимся ему знакомым лицом говорил: «Дорогой мой, сегодня Франция не может вести войну, народ выродился… Там такие люди, как Андре Жид!»

«Бедный Жид — и бедная Франция! Если Франция не может вести войну, то дело, конечно же, не в Жиде. Там должны быть другие причины!» Что было действительно странным, так это то, что этот человек смог бы представить себе сегодняшнюю Францию без Жида. Внезапно Мюмтаз вообразил себе книгу, собравшую все разговоры, которые были произнесены тем вечером в этом кафе, все высказанные пророчества. Какой бы замечательный получился документ. «Общее настроение в начале войны — если, конечно же, война будет — можно изложить таким способом». Если бы война и началась, то не было бы более интересного свидетельства, которое бы показало абсурдность человеческой мысли. «Но это должно быть совершенно свежим, например записанным сегодня ночью». Ведь если бы те же люди хотели написать со всей искренностью после начала событий то, что они думали об этом вечере, потом они не вспомнили бы ту же атмосферу и те свои мысли, потому что к прежним впечатлениям добавились бы новые. «Мы меняемся вместе с ходом событий, и по мере того, как мы меняемся, мы вновь конструируем наше прошлое». Так устроено человеческое сознание. Время постоянно придает ему новую форму. «Настоящее — это обоюдоострый нож, оно и несет тяжелую ношу прошлого, и меняет его черту за чертой».

С другого столика раздавалось другое пророчество: «Дружок, Англия не так слаба, как ты думаешь»; «Вы увидите, победит всех Муссолини!»; «Этот тип за двадцать четыре часа будет в Париже!»

Все это напомнило Мюмтазу то время, когда он читал книгу об эпохе султана Селима Третьего, написанную Джаби Исмет-беем. Генерал Бонапарт писал: «Мой падишах, я приду к вам на помощь со своими солдатами, которые могут наполнить семь морей…» Конечно, Наполеон не выражался именно так, но явно писал что-то подобное.

«Уже тогда мы были вовлечены подобным образом в европейский кризис. Однако тогда мы толком еще не знали ни Европы, ни самих себя». Сколько крови пролила эта страна! «Следовало остаться с Англией, вместо того чтобы поддерживать Францию». Однако история не терпит сослагательного наклонения. Сколько раз они с Ихсаном говорили об этом! Однако теперь Ихсан был болен.

Друзья Мюмтаза сидели в задней части кофейни спиной к садовому забору. Официант, который знал Мюмтаза долгое время, сообщил ему: «Вас там ждут». Если начнется война, то и официанта заберут в солдаты.

Лица его приятелей были угрюмы. Селим вертел в руках конверт. Завидев Мюмтаза, они его окликнули.

— Как Ихсан?

— Я не видел его с трех часов. Но, кажется, ничего серьезного. Я только боюсь осложнений ночью. Дни с нечетными числами всегда несчастливые.

Он присел на стул, руки его дрожали. Чтобы скрыть это, он спрятал их в карман.

— Ты бледен, что с тобой?

— Ничего, — ответил Мюмтаз, — так, сложности. — И он принялся теребить в кармане четки, с трудом отобранные из рук Суата. «Какой же я ребенок! Я принуждаю самого себя сойти с ума!» — Закажите мне что-нибудь.

— Чего ты хочешь?

Знакомый официант, протирая тряпкой стол, стал предлагать:

— Кофе, чай, айран, лимонад, газированная вода?

Мюмтаз посмотрел на едва пробившиеся усы Селима, вспоминая его лицо в студенческие годы. Он вспомнил, что однажды дал ему на хранение сумку, а тот ее потерял. Он его долго ругал, в конце концов они сдружились.

— Чай, — попросил Мюмтаз, а затем повернулся к друзьям: — Ну, рассказывайте, как у вас дела.

— Как у нас могут быть дела? Мы разговариваем о том, что происходит. Будет война или не будет?

Мюмтаз посмотрел на крепкие широкие плечи Орхана.

— Наверное, будет, — сказал он. Он сам поражался тому, что подобное решение вообще может быть принято. — Не сегодня, так завтра будет обязательно. Другого выхода нет. Коли уж все зашло так далеко…

— Ладно, ну а с нами, с нами-то что будет?

Селим показал конверт, который сжимал в руке.

— Меня позвали в комендатуру. Завтра пойду.

Мюмтаз задумался: «Может быть, и мне в Эмиргян пришла повестка. Пусть Ихсан немного поправится, тогда зайду в комендатуру».

— Ты не ответил на мой вопрос…

Мюмтаз посмотрел на Орхана. Тот сидел, развалившись на четырех стульях, смуглый, как обычно преисполненный тем самым покоем, который пребывает на ветвях деревьев, что свешиваются из сада мечети, и, не глядя на него, ждал его ответа.

— У нас есть обязательства. Если Англия и Франция начнут войну, то мы не останемся в стороне.

Самым грустным из всей компании выглядел Нури:

— У меня на этой неделе должна была быть свадьба.

Свадебное платье, которое представлялось Мюмтазу с самого утра, вновь сменило хозяйку, теперь ей оказалась невеста Нури. Однако Нури был богатым, его невеста никогда бы не надела такое дешевое платье. Она наверняка бы заказала более красивое, богато украшенное и совершенно новое свадебное платье, надела бы драгоценности. Возможно, именно те бриллианты, что он видел на рынке Бедестан. Но если Нури отправится в армию, то она ничем не будет отличаться от жены хамала. Она точно так же будет плакать о женихе, только в окружении более благоустроенной, более комфортной жизни, точно так же все ее существо будет призывать его одинокими ночами и, не найдя его рядом, точно так же будет ненавидеть все человечество.

Маленькую Лейлу он знал с факультета. Впервые увидев, он назвал ее «карманной женщиной». Однажды она зашила ему дырку на пиджаке; ее крошечная головка склонилась прямо к его груди, и он имел возможность наблюдать с близкого расстояния мягкость ее шеи, видневшейся в промежутке между ее кудрявыми волосами и платьем. Лейла была из тех людей, кто обладал истинным вкусом. А сейчас ей предстояло точно так же поникнуть головой и заплакать.

— Женись до отъезда или хотя бы отсрочку попроси. Ведь совсем непонятно, что будут делать наши. — Внезапно, словно желая убежать от жизненных сложностей, Мюмтаз предался мечтам: — А может быть, войны совсем не будет; может, найдут способ помириться.

Фахир воскликнул:

— Ты же только что говорил, что выхода нет!

— Ну, может, как-то устроится. А знаете, что самое плохое? — Внезапно он замолчал и вспомнил строки своего любимого поэта: Pire… Pire destin…[153]

— И что же самое худшее, по твоему мнению?

— Именно ненадежность. Жизнь никак не может войти в русло. И не войдет. Мы не знали времени, предшествовавшего прошлой войне. Мы были детьми. Но стоит почитать книги об этом времени, как удивишься — что за спокойствие и стабильность царили тогда. Деньги, деловая жизнь, форма мысли, борьба внутри разных обществ — все шло годами по накатанной дороге. А в наши дни все перевернулось с ног на голову, даже границы государств меняются в одночасье. События, наши переживания ускорились в сотни раз. Да, возможно, найдут какой-то выход. Но проблем это не решит. Потому что ненадежность, страх давно заставили политиков растеряться. Куча неисполненных обещаний, множество обесценившихся надежд давно испортили всем нервы.

Орхан задумчиво проговорил:

— Да, если начнется эта война, то она не будет случайной, как предыдущая.

— Предыдущая война тоже не началась случайно. Более того, говорят, что она произошла по воле Пуанкаре[154]. Но как бы то ни было, весь мир был пойман врасплох. Все боялись друг друга, все вооружались друг против друга. Однако народ не допускал даже мысли о войне. Люди говорили — это невозможно в такую цивилизованную эпоху скопом убивать столько людей. Однако сейчас во всем мире идет внутренняя война. Друг с другом сражаются идеи. Идеи вышли на улицы.

— Но ведь ты говоришь только о маленькой группе лиц.

— Потому что этот непрестанный кризис давно надоел тем, кто хочет просто жить спокойной жизнью, то есть обычным нормальным людям. Наверное, война на самом деле будет.

Орхан уже некоторое время был занят тем, что вешал замок размером с ладонь на дверь химической лаборатории, которую недавно открыл. Повесив замок, он спросил:

— Разве стоит начинать войну из-за маленького порта?[155]

— Конечно же, не стоит. Но ведь вопрос не в порте. Неясно, что последует. Потом, в конце концов, на повестке дня проблема нацизма, аннексии, захвата. Этому типу есть дело до всего человечества.

— Мюмтаз, ты в самом деле не веришь в человечество?

Мюмтаз посмотрел на Орхана.

— А во что же еще можно верить? — Этими словами Орхан невольно напомнил Мюмтазу маленькую девочку из письма Суата.

— Я не верю. И мне не нравится проливать кровь ради европейских проблем. Говорят, Европа в опасности. А мне-то что до этого? Когда мы были в опасности, она о нас беспокоилась? Разве задумалась Европа хоть раз о том, чтобы предотвратить бедствия во время Балканской войны? На протяжении столетий они хладнокровно препарировали нас. Резали, сшивали. Несколько столетий пропалывали нас, словно сорную траву. А затем селили на наших землях другие нации так, словно высаживали морковку на рисовом поле. Разве все это не дело рук Европы? Разве не Европа взрастила Гитлера и сегодняшние проблемы?

— Все верно, но можно подумать, вред, что так долго причиняли нам и другим, теперь должен закончиться. Обязательно должен!

— И ты думаешь предотвратить это с помощью войны?

— Конечно, с помощью войны, раз уж ведется наступление. Сначала надо избавиться от опасности у порога, а потом постараться избежать ее повторения.

— Но ведь из худого не выйдет ничего хорошего.

— Иногда это худое становится единственным выходом. Например, гангрену можно остановить только с помощью операции. Рак кожи вырезается ножом. Короче говоря, операция — это плохо, но иногда она единственный выход. В конце концов, создание новой морали настолько сложно и требует так много времени, а нам кажется, что она появляется внезапно, словно солнце встает. Жизнь проходит между страданиями и опытом, направляется ими. Идеи постоянно живут среди нас. Принципы морали проникли в наши души. Они так близки к нам, что проживают с нами жизнь. Но это ничего не дает. Потому что реальная жизнь никак не может принять то, что выдумал разум.

— А с помощью войны жизнь сможет принять то, что выдумал разум? Мы видели, что сделала война с 1914-го по 1918 год.

— Все правильно. Общечеловеческий опыт потерпел поражение.

Орхан повесил замок на дверь и сидел задумчиво. В такие минуты ему непременно хотелось спеть какую-нибудь народную песню. В конце концов, вместо того, чтобы в очередной раз ответить Мюмтазу, губы его начали бормотать:

Стена идет на стену,

Кому пулю, кому нож в спину…

Мюмтаз хорошо знал эту тюркю: когда во время прошлой большой войны они бывали с отцом в Конье и по вечерам заезжали на вокзал, эту песню все время пели солдаты, ожидавшие отправки эшелоном, и крестьяне, что везли к утру в город на телегах овощи на продажу. Мелодия этой тюркю была страстной. Мюмтаз считал, что вся драма Анатолии, пережитая в прошедшей войне, отражалась в ее словах.

— Как странно! Ныть и жаловаться идет народу, и даже прощается ему, — сказал он. — Взгляните на народные песни прошедшей войны. Какие же это великие произведения. Песни, которые пели прежде этой войны, тоже. Например, тюркю, которые пели по поводу Крымской войны. Но интеллигенции они не нравятся. Они считают, что у народа нет права жаловаться. Значит, мы несем ответственность.

Нури внезапно заговорил на прежнюю тему.

— Откуда ты знаешь, что и на этот раз опыт не потерпит поражения из-за какой-то маленькой детали, из-за отсутствия какой-нибудь соломинки?

Мюмтаз закончил его мысль:

— Я не оправдываю войну. Почему ты так думаешь? Только потому, что человечество разделится на две половины, на победителей и на побежденных. Этого достаточно, чтобы сделать несостоятельными принципы и нашу борьбу ради них. Большой ошибкой является ожидать, что вслед за любым кризисом придет что-то хорошее, что-то очень хорошее. Однако что мы можем сделать? Вот мы сидим здесь, нас пятеро. Пятеро друзей. Когда мы размышляем в одиночестве, мы можем решить, что обладаем всевозможными силами. Однако если что-то происходит…

Приятели смотрели на него с любопытством. А он продолжал:

— С самого утра я внутри себя веду об этом спор. — Внезапно он вернулся к прежней мысли: — Наоборот, может появиться что-то худшее, что-то гораздо худшее.

— О чем ты спорил с самого утра?

— С утра я пошел в сторону мечети Хекима Али-паши, там девочки играли и пели народные песни. Мне кажется, что эти народные песни поют с самого завоевания Константинополя. Девочки пели песни за игрой. Я хочу, чтобы именно такие песни продолжили свое существование.

— Но ведь война за независимость — это совсем другое.

— Иногда война за независимость может поменять лицо. Конечно же, я не говорю, что, если будет война, мы непременно должны на нее пойти. Ведь никто не знает, как будут развиваться события. Иногда дверь открывается в самом неожиданном месте. Иногда видишь, как внезапно вмешивается совершенно неожиданное обстоятельство, на которое никто не рассчитывал. И тогда у тебя будет выбор, вступать или не вступать в войну.

— Люди и в самом деле теряются, когда размышляют. Разница между людьми сегодняшнего дня и теми, кто управлял человечеством во время прошедшей войны, нечто уму непостижимое.

Мюмтаз мысленно представил себе Ихсана, как будто собирался сейчас что-то у него спросить.

— Конечно же, между этими людьми существует много различий. В те времена те люди были словно бы с одной фабрики. Сколь многое мы уважали! А потом вся дипломатия того века, ее манеры, ее изящество… Куда уж теперь. Все, что происходит сейчас, напоминает ситуацию, когда в нормальный дом переселяется сумасшедший. Европы не осталась. Пол-Европы в руках авантюристов, которые живут тем, что будоражат народ и выдумывают новые поводы для ненависти и новые сказки. — По мере того как он говорил, ему казалось, что он избавляется от недавних устоявшихся идей и фантазий. — Вы знаете, когда я перестал возлагать надежды на все, что сейчас происходит? Когда был подписан русско-немецкий пакт, направленный против человечности[156].

— Левым он не очень нравится. Ты только послушай! Сейчас все хвалят Гитлера, как будто не было суда по поджогу Рейхстага. — Лицо Нури побелело от гнева, как бумажный лист. — Можно подумать, никто никаких многочисленных преступлений не совершал.

— Конечно же, его будут хвалить, но только до «красной черты». Вы ведь понимаете, люди никогда не отказываются от своих принципов. И поэтому, хотя я не люблю войну, я войны не боюсь и жду ее.

Он говорил с невиданной для себя решительностью. Изнутри одной из кофеен через дорогу доносились звуки то ли радио, то ли граммофона, которые придали вечернему часу иное движение. Мелодия лада «Махур», «Махур Бесте», написанная Эйюби Абу-Бекиром Агой, плыла на волнах вечера. Мюмтаз застыл как громом пораженный. В этой мелодии ему слышалась другая «Махур Бесте», написанная дедом Нуран, которая наполняла его душу мрачной поэзией любви и смерти. Он сказал себе: «Наступит завтрашний день, и они будут злиться на меня». И внезапно его охватил странный, невыносимый, великий гнев. «Почему все произошло именно так? Почему все навешивают на меня свои проблемы? Она говорила о спокойствии, а где же мой душевный покой? Разве я не существовал раньше? Что я должен делать в одиночку?» Он говорил почти словами молодой женщины. «Спокойствие, спокойствие…»

— Вся проблема в том… — Орхан не договорил.

— Продолжай.

— Нет, я забыл, что собирался сказать. Только в одном месте ты прав. Мы не должны принимать зло. Каждый раз, когда мы принимаем несправедливость, она рождает бóльшую несправедливость.

— Есть еще один момент. Осуждая несправедливость, важно при этом не совершить новую несправедливость. Эта война, если она произойдет, заставит пролиться много крови. Однако страдания, которые нам предстоит пережить, будут напрасными, если мы не изменим наш подход.

«Ты должен искать свое спокойствие не в Нуран, а в себе самом. А это возможно только через самоотречение». Мюмтаз встал.

— Я беспокоюсь об Ихсане, — сказал он. — Простите меня. И забудьте об этих мыслях. Кто знает, может быть, войны совсем не будет. Или же она будет, но мы не вступим. Мы — народ, который уже потерял немало крови. Из этого мы вынесли серьезный урок. Может быть, нам позволят обстоятельства, и мы не вступим в войну.

Уходя от друзей, он заметил, что они совсем не говорили о возможных переменах, которые могла бы принести война. В душе он обрадовался этому.

«Неужели война в самом деле будет?» Рядом с ним раздался голос: «Не обращай внимания, — произнес он. — Ты очень хорошо говорил и испытал облегчение. Этого достаточно!» Это был насмешливый голос Суата.

Мюмтаз побежал и запрыгнул в трамвай, возможно, для того, чтобы убежать от этого голоса.

III

Состояние больного было без изменений. Изможденное лицо Ихсана раскраснелось от лихорадки. Приоткрытые губы растрескались; время от времени он пытался смочить их языком. Это был уже не прежний Ихсан; он уже был на пути к тому, чтобы стать воспоминанием о самом себе. Увидев его в таком состоянии, Мюмтаз убедился, что тот почти завершил то, что ему было предначертано. Это была подготовка к тому, чтобы остаться только в памяти своих друзей. «Пусть его лицо и выглядит сейчас более измученным, осунувшимся, но он все равно останется таким, как мы его помним, и только поселится в наших душах».

Мюмтаз посмотрел на руки больного. На руках выступили вены, которые выглядели так, будто они раскалены. Однако руки были живыми. Их захватила совершенно иная жизнь, и они выглядели живущими сами по себе, будто существовали в совсем ином мире. В этом мире стояла температура в сорок градусов, но не только температура определяла этот мир. В этом мире существовало множество микроскопических организмов, микробов и бацилл, которых можно было увидеть с помощью специальных приборов и которые обычно томились в тонких стеклянных колбах, бывали заточены в пипетках, бывали привиты различным животным и так воспроизводились; для их жизни и размножения создавались особенные условия, специально подбирались определенные температуры тепла или холода; им посвящались многочисленные эксперименты, целью которых было выяснить их истинную крошечную, невидимую глазу природу, а также отделить их от их среды; им приписывали самые невозможные формы; и у этих существ, которых хранили в различных жидкостях, от красной крови до грязно-зеленых смесей, были особенные условия существования. Условия, которые эти существа приносили с собой, создавали и температуру между тридцатью девятью и сорока, и особенный климат между жизнью и смертью, совершенно непохожий на привычный нам климат, и невероятную высоту, и разлагающееся удушающее болото, и недостаток воздуха, ощущающийся на высоте тысяч метров словно в жерле бурлящего смесью неведомых газов вулкана.

Грудь больного поднималась и опускалась рывками, как неисправные мехи, не находя достаточно сил для спасительного целебного для жизни дыхания; жадно захватывая воздух, словно желая его проглотить, но при этом выпуская его незаметным движением, подобно проколотой шине.

Этот орган, от которого остались только самые примитивные и схематические функции, двигавшийся вверх-вниз столь неисправно, было сложно назвать человеческой грудью. В полумраке из-за лампы, светившей в изголовье, его страдание делалось еще более заметным. Свет в комнате больного тоже был странным; казалось, что этот свет демонстрирует любую вещь, делая ее особенным знаком и настойчиво перечисляя и пересчитывая все имевшиеся в комнате предметы. Этот свет словно бы говорил: «Я сопровождаю определенное состояние, нахожусь на границе между тридцатью девятью и сорока градусами, это последний предел; я его освещаю». Мюмтазу казалось, что все вещи в комнате в какой-то степени вели подобные речи. Кровать раздулась вместе с больным и приняла на себя его страдания. Шторы, зеркало гардероба, тишина комнаты; все громче и быстрее раздававшееся тиканье часов, — одним словом, все показывало, какой поразительной была эта линия между тридцатью девятью и сорока, насколько ужасным был переход от известного к неизвестному, от числа к нулю, от деятельного разума к абсолютному бездействию, какой трудной была дорога.

Болезнь установила свое господство. Ее власть укрепилась за девять дней в теле этого больного, который лежал там; который двигал руками так, как при обычной температуре в тридцать шесть градусов он никогда не двигал; больной постоянно искал прохладный воздух, который бы охладил его легкие, вынужденные поднимать и опускать его грудь из-за высокой температуры; его напряженные губы, растрескавшиеся, словно земля, истосковавшаяся по прохладе, по капле воды; словно земля, которая пересохла рядом с источником, откуда много лет не льется вода; его лихорадочно блестящие глаза, его впалые щеки словно бы кричали: «Я теперь не такой, как прежде». За эти девять дней он перестал быть прежним человеком, он перестал быть таким, как все, он отступил к краю жизни и там очень медленно и внимательно проживал перемены, которые, если присмотреться, были поразительными.

Что осталось в этой комнате от человека, которого Мюмтаз знал? Помимо агонии материи, почти ничего. Даже блеск его глаз не был выражением глаз знакомого существа. Мюмтаз готов был сказать, что материя, которая несет в себе хоть какие-то отблески жизни, именно так и блестит, но нет — глаза больного светились совсем иным отблеском. Было похоже на то, что Мюмтаз читает мысли Ихсана, находящегося на краю жизни. «Почему у меня все время такие плохие мысли, почему я такой трус?» — ругал Мюмтаз себя, подойдя поближе к больному, чтобы с ним поговорить. Однако, взяв больного за руку, он закрыл глаза, говорить ему не хотелось. Воцарилось недолгое молчание. Молчание, которого он прежде никогда не слышал.

Это состояние даже нельзя было назвать молчанием. Ведь часы на столе тикали изо всех сил, казалось, что теперь все подчинено только их воле.

Часы со все возраставшей скоростью отсчитывали совсем иное время, которое находится между человеческой жизнью и временем вне человека; время жизни и время ужасной трансформации, которая поможет человеку, застрявшему на середине предначертанного пути, совершить последний единственный рывок. Если время и не было единственным движением, то оно было знаком перемены, которая, опустошая человека, ведет его прямо к смерти. Если личинка превращается в гусеницу, а гусеница — в бабочку, то кто тогда управляет этими превращениями, кто становится их пульсом — не время ли управляет ими изнутри? Как раз о времени такого рода размышлял Мюмтаз. И в чем заключалось отличие лежавшего здесь этим вечером перед ним существа от животного, постепенно меняющего свои природные свойства?

Больной открыл глаза; как мог, облизал пересохшие губы; Мюмтаз дал ему немного воды в ложке; затем склонился над ним и, довольный тем, что избавился от страшного наваждения, спросил:

— Как ты, брат?

Ихсан сделал знак рукой, который мог означать все что угодно. Затем, будто стесняясь того, что о нем могут вынести какое-либо неприятное суждение, он, с трудом ворочая во рту языком, спросил:

— А ты как?

Он замолчал и попытался немножко приподняться. Но это ему не удалось. Ему внезапно сдавило грудь, он замахал руками, лицо покраснело, словно бы он задыхался.

— Надо бы пригласить врача, Мюмтаз, я боюсь.

Мюмтаз знал, что нынешний вечер является одним из важнейших. Однако он не мог предполагать, что кризис окажется таким сильным. Поэтому он почти растерянно смотрел на то, как больному постепенно становилось все хуже. В голове у него метались страшные догадки.

«А если что-нибудь случится, пока меня нет?» — подумал он.

В растерянности он размышлял о том, что будет делать в таком случае врач, которого он приведет. На мгновение он представил квартального доктора, который никогда ему не нравился. Остальные врачи, его знакомые, все сейчас были на дачах. Разве у них не было на это права? Неужели, если бы не болезнь в это время года, сидел бы здесь и сам Ихсан? Перед глазами Мюмтаза встала прибрежная дорога из Ваникёя в Кандилли, с тянущимися вдоль нее иглами фонарных столбов, с огоньками рыбачьих домов, с отблесками звезд в воде, с голосами птиц и цикад, и эта картина ожила вдруг перед его глазами, словно появилась из-за невероятно простой, но в то же время красочной переливающейся занавески, через какую всегда смотрят из окон большого старинного ялы и которая создает узоры, напоминающие наводную живопись эбру, будто сотканную из света; и тут Мюмтаз увидел (конечно же, в случае неблагоприятного развития событий) на этой самой дороге самого себя, как в этом свете он шагает за врачом, теперь уже совершенно ненужным.

В тот момент, несмотря на все эти страшные явления собственной фантазии, он осознал, что все же мысленно пребывает очень далеко и что большая часть его сознания по-прежнему занята только Нуран. Пристыженный, смущенный собственным эгоизмом, он встал. Он знал, что Маджиде умеет делать уколы, но как можно было поручить ей такое трудное дело? Он вновь взглянул на Ихсана. Тот, казалось, бился в удушье. Маджиде пресекла колебания Мюмтаза. Она тоже поднялась и промолвила:

— Я сделаю укол.

Это была совершенно незнакомая Маджиде. Невероятно бледная, с глазами, в которых читался вызов любому возражению, это была женщина, которая приняла решение спасти своего мужчину и которая ради этого решения победила все слабости у себя в голове. Мюмтаз закатал Ихсану рукав, Маджиде, чтобы не терять время, протерев иголку спиртом, тут же соединила ее со шприцем, а затем подняла к свету и показала Мюмтазу, словно не верила собственным глазам.

Мюмтаз увидел, как тонкий сосуд с кровью тянется, как дорога, по широкой мускулистой руке Ихсана, на которой до сих пор еще оставались следы загара. Мать больного взирала на все происходящее в полном ужасе, и тоже совершенно растерянная. Она вообще всегда боялась любых вмешательств в организм. Однако больному явно полегчало.

— Ради Аллаха, Мюмтаз, позови врача! — сказала мать Ихсана.

Кто произнес эти слова, Нуран или Маджиде? Ведь Нуран была далеко. Ей были неведомы страхи и терзания, царившие в тот вечер в их маленьком доме. Нуран назавтра предстояло уехать в Измир. Возможно, именно сейчас она собирала вещи. А может быть, сейчас она разговаривала дома с Фахиром, и строила планы на будущее.

Мюмтаз сдвинулся с места со странным и потрясшим его ощущением ускользнувших от него новых деталей, которые помогла заметить новая фантазия. Тонкий сосуд с кровью, толщиной не больше шелковой нити, который он только что увидел, привел его в полнейшее смятение. Но чего тут было смущаться? Это всего лишь вещество, которое мы литрами носим в собственных телах.

— Что, непременно надо?

Маджиде была согласна со свекровью.

— Во что бы то ни стало, Мюмтаз, позови врача, — причитала она. Мюмтаз направился к двери. Он собирался выполнить их просьбу.

Приглашать врача было традицией. Выздоравливал больной или нет, все равно нужно было звать доктора. Ни жизнь, ни сестра ее — смерть не обходились без врача. Особенно смерть… В нашем мире умереть, не имея у изголовья врача, считается едва ли не постыдным. Такое может произойти только тогда, когда люди умирают массово, сотнями, сотнями тысяч, на полях сражений. Ведь, признаться, смерть дорогая штука. Однако для некоторых она может стать дешевой, может даже превратиться в ширпотреб.

В таких случаях люди умирали, не вызывая никакого врача, не посещая аптекаря, не покупая лекарств и даже не испытывая потребности в какой-либо нежности, умирали, давя и пихая друг друга, обнимаясь, смешиваясь, делясь с другими самым сокровенным. Однако естественная смерть у себя дома в своей постели предполагала определенные правила. Хафиз, священник, врач, звуки Корана, ступка аптекаря, слезы, святая вода, звук колокола… Только все это вместе могло дополнить смерть. Все это человеческое сознание добавлялось к ходу естественных событий. У людей было так заведено. Однако природа об этом не ведала. Она не ведала даже о существовании этих добавлений. В природе смерть была совсем иной. Ощутить внутри себя вселенское устройство времени и, по мере того как в душе и теле будет раскручиваться маховик смерти, сначала потерять память и воспоминания, затем утратить чувства и эмоции и потом в бесконечной пустоте распасться на мириады клеток, стремительно, со скоростью маховика удаляющихся друг от друга, — вот какой была смерть в природе.

Благодаря своевременной смелости Маджиде внутри Ихсана такой маховик остановился. Теперь он застыл неподвижно, напоминая сломанный вентилятор в комнате больного, который словно бы был готов взлететь, как деревянная птица, примостившаяся на верху большого платяного шкафа. Теперь он замер, и это было важно.

Мюмтаз еще взглянул на лицо больного и, сделав неопределенный жест, вышел из комнаты. Он двигался медленно, словно бы шел по воде, среди роя мыслей, который как следует и сам не знал.

Создавалось ощущение, что между ним и вещами присутствует некая завеса. Больше того: мир, в котором он двигался, размышлял, разговаривал, был не тем миром, в котором он жил. Казалось, он вступает в контакт со всем, что его окружает, только в качестве наблюдателя. Вместе с тем ему удавалось все видеть, все замечать и обо всем размышлять. Однако его зрение, мысли и даже речь были словно окутаны туманом, приобретая суть, утратившую все плотское.

Он зажег свет в прихожей и, как всегда, посмотрелся в зеркало. Вообще-то Мюмтаз не пропускал ни одного зеркала. Зеркала, как ему думалось, давали возможность прочесть знаки человеческой судьбы, познать разумом всё сокрытое.

На этот раз он тоже взглянул в зеркало. Свет внутри ровного кристалла, слегка задрожав, загорелся ярко. Мгновенно он заполнил собой весь коридор. Зеркала были странными предметами; они немедленно брались за свою работу. У Мюмтаза был вид внезапно разбуженного человека. На противоположной стороне коридора стояли четыре пары туфель. Четвертая пара принадлежала больному. На стене висел зонтик с толстой ручкой. Воспользуется ли больной когда-либо этими вещами? Почему бы и нет? Остановка маховика смерти была вполне достаточным условием для жизни. В таком случае можно было совершить переход из вселенского времени ко времени человеческой жизни. Это время могло исправить любую ошибку, излечить любую рану, очистить любую нечистоту. Часы в том времени были друзьями сынов человеческих.

Четыре пары обуви; две Ихсан сам купил в начале лета. Одна была черной, одна светло-коричневой, но обе были рассчитаны на холодную погоду. «Братец, а почему же ты летом купил зимние ботинки?» — иногда подтрунивал над Ихсаном Мюмтаз. И Ихсан, как всегда в таких случаях, серьезно отвечал: «Я предусмотрительный человек!» Предусмотрительный человек! Был бы он предусмотрительным, неужели заболел бы воспалением легких?

Он вновь взглянул на обувь. «Оказывается, мы совсем не властны над вещами, окружающими нас в этом мире». Эта обувь, этот зонтик, вещи в доме, сам дом, все, что было в нем, принадлежало Ихсану. Было то, что принадлежало только ему; и было такое, что он делил с другими. Однако дай Аллах, чтобы завтра ему что-нибудь принадлежало.

Всем этим вещам предстояло перестать принадлежать ему. А ведь человек способен помнить, была бы только память. Наши истинные накопления производятся человеком внутри себя и находятся только в человеке. Человеческий интеллект, человеческое сердце, человеческая душа, человеческая память. Когда человек уходит, не остается ничего. «Тем не менее некоторые животные помнят своих хозяев и свои дома». Но этому они научились у людей. Мюмтаз выключил свет. Четыре пары ботинок, зонтик, всякие мелочи, позабытые с вечера на журнальном столике, дешевая мальтийская печь в коридоре, давно не служившая… Кристалл зеркала в слабом свете, проникавшем через окно, создал страну нечеткой тени, без границ и даже без форм. Как же быстро все было уничтожено! С видом человека, совершающего эксперимент, Мюмтаз вновь включил свет. На мгновение все вновь предстало перед ним в этом коридоре, в зеркальной глади зеркала, в которой отражалась еще и часть его самого; все приняло соответствующие формы и объемы, и в их бессловесной связи предметы казались живыми, цельными, сознающими собственное бытие, даже довольными и счастливыми от того, что они все вместе и образуют единое целое. «Все это прекрасно существует и без меня…» Только света было достаточно. Свет, иными словами, любая система, ориентированная на чувства, по воле и повелению которой все будет действовать, любое сознание, любая память… «В таком случае я все еще нужен! Я или кто-то другой! Пусть даже и последний на земле человек!»

Он закрыл за собой дверь с той же тщательностью, с которой спускался по лестнице. На улице было безлюдно, но, несмотря на то, что уже сгустилась ночь, было довольно светло и шумно. Вдали, в начале улицы, на перекрестке с улицей побольше в чешме журчала вода, и казалось, этого звука, вкупе с кваканьем нескольких лягушек и треском цикад, достаточно, чтобы создать должное ночное настроение.

Все ночные звуки, часть которых напоминала тряску и звон пустых трамваев по заросшим, покрытым выступами, словно спина жабы, рельсам, а другая часть которых была просто шумами неизвестного происхождения, долетали издали и удалялись снова. Это был час, когда, как выразился один средневековый османский поэт, спало все. Котенок, спрятавшийся на ночь у соседского порога, поддавшись внезапной панике не привыкшего к людям животного, сделал несколько шагов назад и зашипел, чтобы защититься от случайного прохожего. Мюмтаз смотрел на это существо, которое было так напугано в своем одиночестве, и ему казалось, что котенок преподал ему необыкновенный урок. Ему подумалось, что между страхом этого зверька и несогласованностью в его собственной жизни и в надоедливых мыслях последних дней, во всем, что он видел и слышал, было определенное сходство. «Сколько месяцев я живу в смятении? Если бы я остался собой, все было бы хорошо. По крайней мере, мы бы не рассорились». Торопливо насколько возможно, не думая ни о чем, он поспешил на улицу, где ходил трамвай. Он посмотрел направо и налево в поисках свободного такси и продолжил шагать, глядя по сторонам. Между тем до дома врача было недалеко, всего несколько шагов. Дай только Бог, чтобы он был дома, открыл дверь и согласился прийти.

Однако врача дома не оказалось. Человек, который еще в восемь часов говорил Мюмтазу: «Всегда готов к услугам, эфенди, это наша обязанность!», куда-то исчез. И не только он, а и все его домочадцы. Мюмтаз долго звонил в дверь и даже стучал кулаком. Но за дверью не было слышно ни звука. Умерли они там все, что ли? Наконец, дверь приоткрылась, и неряшливо одетый слуга сказал, что доктор-бей с ханым-эфенди ушли допоздна.

— Разве после восьми вечера куда-то можно пойти?

— Когда есть деньги, можно пойти и после восьми… — И слуга, словно боясь, что если будет долго разговаривать, то сон пройдет, не договорив, закрыл дверь.

Ситуация была безвыходная, и Мюмтаз собирался в Баязид позвать государственного врача. С того момента, как он ушел из дома, его опасения усилились. Он каждую минуту боялся, что если еще больше задержится, то катастрофа станет неизбежной. На улицах никого не было. И только далеко впереди на повороте, где дорога, казалось, кончалась, группа трамвайных рабочих склонилась над каким-то источником сиреневого света, который представлялся еще более ярким в ночи, и чинила рельсы в игре света и тени, невольно напоминая собой образы Рембрандта.

Мюмтаз брел в ночи, глядя на возмущенную этим светом тьму, на сияющие от его блеска лица и одежды, и на тени людей, которые вытягивались и сокращались всякий раз, как те проходили мимо. Каждое движение свет рисовал в ночи особенным узором и дополнял его формы роскошной тенью медленно и уверенно. Так вся однотонная картина оживлялась ярким фрагментом. Когда он проходил мимо рабочих, один из них спросил у него сигарету. «Ни у кого из нас курева не осталось», — пожаловался он. Мюмтаз оставил им половину пачки, что была у него в кармане, и пошел дальше.

Летняя ночь продолжалась вместе с ударами молотка, шорохом деревьев, грохотом проверявших рельсы на прочность пустых трамвайных вагонов, доносившимися издалека. Районный медицинский центр на Баязиде крепко спал в свете двух уличных фонарей в той странной полной наготе, свойственной государственным зданиям этого типа. Однако проснулся от своего сна он довольно быстро. Сначала перед Мюмтазом неизвестно откуда появился дежурный полицейский с расстегнутым воротом, держа в руке фуражку. Затем он позволил заглянуть в коридор и увидеть медбрата, который спал на кушетке и которого они вдвоем и разбудили. Медбрат подошел к Мюмтазу, а полицейский удалился.

Нет, врача не было. Некоторое время назад его позвали на очень тяжелые роды, а потом он позвонил и сообщил, что задерживается.

Этой ночью родился ребенок. Разум Мюмтаза записал это событие, не придавая ему значения, как газетную заметку. Затем он растерянно посмотрел на лица стоявших перед ним мужчин, не понимая, что ему делать, как любой человек, который не может найти то, что ищет. Полицейский задумчиво твердил: «Доктор, доктор!» — а в конце концов тщательно описал ему адрес квартиры одного военного врача около Соган-ага.

— Это очень хороший человек. Он придет всегда, даже если по уши в работе. Но я не знаю, дома ли он.

— Что значит — дома ли он?

— Его дети переехали на дачу. Но сам он иногда ночует на этом берегу.

Для того чтобы придать этой душной ночи немного прохлады и морского сияния, Мюмтаз спросил:

— А где живут его дети?

— В Ченгелькёе… У них там дача.

В Ченгелькёе… Как бы Мюмтазу хотелось увидеть себя вдали от треволнений последних дней, в Ченгелькёе либо в любом другом укромном уголке на берегу Босфора. Как бы ему хотелось, чтобы у него под ногами оказалась дорога с колдобинами, над головой шумели деревья Кулели, а он сам бы очутился в том месте, где тени создают свой собственный мир в темной воде; как бы ему хотелось поболтать со сторожем старой фабрики; после этого неторопливо отправиться пешком из Ваникёя в Кандилли и в том месте, где дорога будет уходить вниз, сесть на камень, смотреть на море и вдыхать аромат ночи, словно аромат большой черной розы. Как бы ему хотелось думать об их завтрашней встрече с Нуран.

Имя Нуран возбудило лихорадку в его теле. Однако удовольствие воспоминаний было не столь безмятежно, как прежде, к нему добавился страх пренебречь Ихсаном. Сюда он почти бежал, и теперь заметил, что весь в поту. Но он все равно побежит поговорить с врачом. Это нужно было сделать до рассвета. Тот, кто рожден с чувством вины, всегда испытывает в себе подобное беспокойство и всегда бежит куда-то. «Я тоже буду таким всю свою жизнь… Бедный Ихсан…» — подумал он и свернул в узкий переулок.

IV

Дверь открыл санитар. Молодой стамбулец в аккуратной форме. Когда Мюмтаз спросил врача, он сделал знак и исчез. Почти сразу он вернулся и попросил Мюмтаза подняться на второй этаж.

На втором этаже была довольно большая комната. Два ее окна выходили на море. С одной стороны стоял довольно широкий диван, рядом с ним на двух креслах были навалены груды пластинок, а с другой стороны стоял включенный граммофон. Мюмтаз узнал мелодию, прежде чем увидел лицо доктора. Скрипичный концерт подходил к концу. Врач сидел на кровати в коротких штанах и гетрах, во взмокшей от пота и прилипшей к телу фланелевой рубашке и увлеченно слушал музыку. Мюмтаз почти что видел собственными глазами, как мелодия с причудливой вариацией, прекрасной, будто сон, постепенно приближалась к собственной сути. Как будто у него на глазах бросили в землю семена, которые тут же взошли, распускаясь ветвями и листьями.

Не было ни неожиданного введения, ни кульминации; мелодия не возвращалась и не колебалась; никому не открывала, наконец, истины; наоборот, она повторялась в коротких периодах с крошечными различиями, как осенний урожай, а после вновь исчезала в собственной переменчивости.

Не говоря ни слова, Мюмтаз тоже сел на край кровати, который для него освободил доктор, подвинув ногу и принялся слушать.

Что это было? Если бы его спросили, он бы пояснил: «Без сомнения, музыка — это одна из тех вещей, к чему я больше всего привязан». Но он бы все равно этим ничего не сказал. Была ли мелодия символом человеческой судьбы? Жалобой или упованием? Была ли она темным танцем в свете бессознательного, в свете воспоминаний? Какого мертвеца она призывала, какое время стремилась воскресить?

Или это был просто другой мир за пределами жизни, который, разрываясь, создал какой-то великан в образе человека, чтобы растратить силу нечеловеческого существа? Мюмтаз был уверен, что здесь тоже царила особенная атмосфера, подобная той, которая неявно ощущалась у изголовья Ихсана, со свойственными только ей градусами тепла, с удушающей духотой, с резкими и бодрящими ветрами, со смертоносными пустынными бурями. Здесь тоже жили очень трудно или, по крайней мере, очень интенсивно, как при пульсе сто двадцать и температуре сорок.

Суат перед смертью слушал этот концерт. Точнее сказать, в день смерти он проигрывал этот концерт снова и снова. Так он написал об этом в своем письме. Однако он не объяснил причину такого выбора. Концерт тоже не раскрыл эту тайну своей тяжелой отчаянной музыкой. Он даже не подозревал, что Суат вообще его слушал. Он был занят только тем, что распространял вокруг себя свою пламенную суть.

Мюмтаз смотрел на граммофон, словно весь секрет Суата находился между небольшим металлическим кругом микрофона и замкнутым миром пластинки, сиявшей матовым блеском. Как часто Мюмтаз представлял, слушая эту мелодию у себя дома, тот последний вечер Суата. «Наверняка его лицо было невероятно бледным… Кто знает, может быть, он смеялся, красивый, как святой, надо всем, как герой рассказа, который он предложил мне написать». В своем письме он указал, что прежде они послушали этот концерт с той самой девочкой, а когда та наутро ушла, он снова внимал ему в одиночестве, и вечером, когда писал свое последнее письмо, он вновь слушал ту же музыку. «Конечно, он иногда поднимал голову и с полным вниманием прислушивался к этим болезненным переходам, так как знал, что слышит его в последний раз». «Может быть, он, как и все, кто собирался умереть, был рассеян и ко всему равнодушен. Может быть, ему было страшно. Может быть, он раскаивался в том, что собирается делать. Возможно, он искал предлог не делать этого, смотрел с надеждой на дверь, чтобы кто-нибудь пришел и спас его».

Интересно, была ли в его смерти доля вины этого концерта? Он заводил в такие невозможные дебри… Затем Мюмтаз неожиданно смутно вспомнил, что уже слушал эту музыку тем вечером. Да, горечь памяти он ощутил в тот момент напрямую и отчаянное пробуждение было не напрасным. «Но где? Вечером я пришел домой, недолго поговорил с Ихсаном. Он чувствовал себя хорошо. Я был уставшим. Потом лег спать и проспал, пока Маджиде не разбудила меня…» Первая сторона пластинки со скрипом закончилась. Не глядя на молодого человека, доктор перевернул ее. Мюмтаз потер лоб, будто только что проснулся. «Но где? Может быть, во сне?» Конечно, он не мог слышать весь концерт. «Но свежесть памяти, но эта горечь!»

Он сидел на краю кровати человека, которого видел впервые, и, сжав ладонями виски, пытался вспомнить свой сон. Нет, концерт ему не снился, ему снился Суат, к тому же в очень странном образе. «Я стоял на побережье, на пристани какого-то ялы. Передо мной готовили к вечеру декорации на сцене. Сначала принесли большие, даже огромные балки. Но какими они были красочными! Лиловые, красные, ярко-синие, розовые и зеленые. Затем их соединили. „Сюда мы повесим солнце“, — услышал я. Я покачал головой и сказал: „Солнце не может сниться. Ни солнце, ни месяц. Сон — брат смерти“. Но меня никто не слушал. Наконец, они подвесили солнце. На самом деле это было не солнце. Это был Суат. Но каким он был красивым и каким ярким! По мере того как по его телу скользили веревки, улыбка расплывалась по его лицу. Затем Суата отнесли туда, где готовили декорации для вечера. Он должен был изображать заходящее солнце. После этого привели в действие катушки, неизвестное оборудование. Привязанные к Суату веревки растянули его тело. Я видел, что веревки режут его плоть, и, стоя на своем месте, сходил с ума от жалости. Однако сам Суат смеялся, как если бы не чувствовал боли; он был со всех сторон красочным, переливающимся, блестящим. Чем больше он страдал, тем больше он смеялся. А потом, не знаю, как это произошло, но Суат начал разбрасывать в разных направлениях свои конечности, на месте которых вырастали новые. Он стал напоминать куклу театра теней „Карагёз“, у которой порвалась веревочка. В море перед собой я видел ярко окрашенные части его тела, которые он бросил туда. Вдруг я услышал голос рядом со мной: „Посмотрите, что на меня уронили! Он бросил свою руку сюда, на меня!“ — говорил голос. Я обернулся на голос — это была Адиле. Она смеялась и сгибалась от смеха. В тот момент я проснулся. Пришла Маджиде и сказала, что Ихсану стало хуже».

Мюмтаз вытер лоб и огляделся. «Что он скажет обо мне? Я сижу здесь и слушаю музыку. Кто знает, какие безумные поступки я уже совершил». Затем он вновь вернулся к воспоминаниям о своем сне. «Возможно, это был звук моря», — подумал он.

Когда пластинка кончилась, доктор хотел было поменять ее на следующую, но, заметив расстроенное лицо молодого человека, произнес:

— Ну что, рассказывайте.

Мюмтаз принялся умолять:

— Пожалуйста, пойдемте со мной!

— Пойти-то легко, молодой человек. Только скажи мне, ради чего.

— А я не могу рассказать по дороге, доктор? — спросил Мюмтаз.

Доктор с улыбкой надел висевший на стене пиджак. В руку он взял кепку и, не застегнув на себе ни пуговицы, направился к двери. Мюмтаз подумал: «Какая безумная ночь, Господи! Какая бесконечная ночь! Я словно бы наполняю какую-то бездонную чашу».

Как только они вышли на улицу, толстяк-врач начал при ходьбе тяжело дышать. Мюмтаз кратко рассказал о состоянии больного, о внезапном ночном приступе и о сделанных уколах. Врач произнес «камфорное масло» таким тоном, будто на экзамене:

— Камфорное масло… камфорное масло является одним из средств, которыми медицина может гордиться. Оно полезно для сердца. Тем не менее нельзя позволять ситуации заходить так далеко. Видите ли, некоторые мои коллеги уклоняются от того, чтобы принять на себя ответственность. Когда есть сульфаниламид, воспаление легких можно пресечь в самом начале. Вы это и сами можете сделать. Через каждые четыре часа по восемь доз ультрасептила. Проблема тут же разрешится. Между тем мы уже отправились в путь. Ну что ж, посмотрим разок на больного. Кто пациент?

— Сын моего дяди. Он старше меня, я называю его старшим братом. Это человек, от которого все ждут очень многого.

— Есть у него кто-нибудь из родственников, кроме вас?

— У него есть мать, жена, двое детей. Однако его жена… — он заколебался в нерешительности, сказать или нет, будто Маджиде стояла перед ними со своим обычным выражением лица, прижимая палец к губам, и говорила: «Не выдавай мою тайну».

— А что с его женой?

— С того дня, как ее старшая дочь была сбита автомобилем, — внезапно он сумел подобрать необходимое выражение и смог с легкостью договорить, — с точки зрения рациональной психиатрии с ней не все в порядке, но она не всегда такая.

— Она была в то время беременна?

— Да, к тому же срок подходил к концу. Затем она тяжело заболела, и ребенок родился во время этой болезни.

Доктор на мгновение словно бы превратился в домохозяйку, которая рассказывает рецепт блюда.

— Легкая и постоянная тоска, капризное поведение юной девушки, сочувственное внимание, долгое молчание, маленькие радости… Разного рода проблемы с памятью… Да, все это просто родильная горячка!

Эти последние слова он произнес, выпятив грудь, напыщенным тоном, словно герой Мольера в переводе Ахмеда Вефик-паши[157]. Затем он без приглашения взял молодого человека под руку.

— Помедленнее, помедленнее. То время, которое вы выиграете тем, что заставите меня бежать, я заставлю вас потерять, усевшись на первую ступеньку. Вообще-то я неплохой человек, но, несмотря на масштабы моего тела, у меня есть маленькие капризы. — Он недолго помолчал. Затем высвободил руку, и Мюмтаз, избавившись от этого бремени, нашел, что жизнь гораздо более терпима. Доктор порылся в карманах, а затем осторожно развернул цветастый большой носовой платок. Он обтер пот и перевел дыхание. — Работа меня не утомляет. Но эта полнота! Даже яблочная диета Ворошилова мне не очень помогла. Нельзя заходить так далеко.

Мюмтаз понял, что теперь разговор пойдет о политике. «Нельзя заходить так далеко». Какая страшная фраза! Однако доктор сменил тему, словно не смел войти в дверь, которую сам же открыл.

— Кажется, вы любите музыку?

— Даже очень!

— Только европейскую?

— Нет, турецкую тоже. Но, видимо, не как один и тот же человек.

Врач посмотрел на юношу, словно хотел сказать: «Вы какой-то очень странный» — но вслух сказал:

— Мальчик мой, ты сказал очень правильные слова. Очень правильные. Вопрос совершенно за рамками музыки. Восток и Запад совершенно различны. А мы захотели их соединить. Мы даже решили, что нашли в этом новую идею. Между тем опыт постепенно продолжался и все время приводил к появлению двуликих людей.

Мюмтаз внезапно увидел самого себя со стороны, как идет в этот ранний утренний час, словно пара сиамских близнецов, один лицом на восток, другой на запад, и у него два тела и четыре ноги.

— Разве это не ужасно, доктор? — Но после этого, подумав, добавил: — Однако размышляю я не двумя, а одной головой.

Врач понял, какой образ он создал в воображении, и с улыбкой сказал:

— Но у тебя ведь два образа мыслей. Больше того, самое странное, у тебя два образа чувств. Разве это не печально? Подобно тому как в нас всегда будет жить средиземноморский европеец, так в нас всегда останется и восточный человек. Это наша сторона, которая освещается солнцем. Мы чувствуем острые осколки зеркала у себя в душе.

— Вероятно, это наша единственная проблема.

— Кроме того, она коренится в нашей географии, точнее, в гении истории, иными словами, в том, что существовало до нас и будет существовать после. Ваш брат любит свою жену?

— До безумия. Вообще-то Маджиде не любить невозможно. После ее болезни у них родился еще один ребенок.

— Значит, у них нормальные отношения, — доктор постоянно следовал за своими мыслями: — Нормальная жизнь в ненормальных условиях. Как вы видите, в мире очень много вещей, которые мы считаем невозможными. Если завтра начнется война, люди будут по-прежнему лежать с высокой температурой, по-прежнему будут те, кому не хватает денег, по-прежнему нужно будет сажать преступников в тюрьмы, по-прежнему будет хотеться есть в определенный час.

— Интересно, война все же будет?

— Как человек, который смотрит на ситуацию со стороны, не могу сказать, что война может разразиться немедленно. Но мир так перенапряжен, что нужно быть готовым к этой катастрофе.

Он остановился и перевел дыхание.

— Это поразительно, как бы сказать. Я не думаю, что война разразится немедленно. Это кажется мне невозможным. Это было бы слишком дьявольским и слишком ужасным; я полагаю, что на такое почти никто не сможет решиться, что самый смелый и безрассудный человек или даже тот, кто считает себя таковым — ведь то, что мы о себе думаем, особенно опасно, — в последнюю минуту побоится это сделать и отбросит факел вдаль от заготовленного костра. Но это последняя надежда. Вы знаете, что такое последняя надежда? Часто последняя надежда отражает чувство безысходности.

Он снова остановился и перевел дыхание. Мюмтаз с большим огорчением видел, что они все еще находятся в Везнеджилер; но вместе с этим ему было интересно слушать рассуждения доктора.

— Расскажу вам вкратце, насколько слаба эта надежда. Все наши надежды связаны с теми, кто готовит это событие в течение многих лет, кто работает над ним так серьезно, будто над математической формулой. Представьте себе врача, который в течение многих лет готовился к операции, к тому, чтобы подойти к операционному столу, готовился так, будто актер к выходу на сцену. И готовился он прежде всего в поисках средства, которое позволило бы обозвать любое естественное состояние жизни, любое развитие и его результат кризисом с целью увеличить силы и проявления этого кризиса в несколько раз. А сейчас на что мы полагаемся? Мы полагаемся на то, что люди, которые баламутят воздух вокруг нас, те, кто делает его непригодным для дыхания, откажутся от своих замыслов; на то, что внезапно они вернутся в состояние покоя, забыв об этом невероятном возбуждении; на то, что они посмотрят на все происходящее не сквозь призму конкретных проблем, а простым взглядом; иными словами, мы полагаемся на чудо…

Самое страшное, что все, то есть те, кто враждуют друг с другом, находятся в очень разном состоянии духа: одни — в апатии, которую придает им богатство, нерешительность, мысли о неуспехе, а другие — в безумии примитивных действий. А может быть, они думают: «Если только я осмелюсь на поступок, проблема разрешится, не так ли?» Именно с такими мыслями они живут.

Он еще раз вытер пот со лба, на этот раз тыльной стороной руки, и продолжил говорить так торопливо, словно боялся, что не успеет закончить свои мысли. Мюмтаз заметил, что ночь начала тускнеть, как жидкость в стеклянной колбе, в которую добавили какую-то примесь.

— В этом и заключается беда, но есть продолжение. Даже самые нерешительные являются частью движения. Вот поэтому все верят в собственную неуязвимость. Эта вера побуждает Гитлера на самые безумные поступки. Но это еще не все. Постепенно мы убедились, что война является единственным решением. Но и это не все.

Мы считаем, что будет война, еще одна обычная война в истории. Между тем мир объединился под носом политиков, все проблемы взаимосвязаны, он готовится к большой всеобщей войне. Всеобщая война является одной из форм смены облика цивилизации. Мы являемся свидетелями крупной метаморфозы огромного организма, настолько большого, что он напоминает кошмар, бред природы, настолько большого, что его невозможно осознать в собственной реальности. Мы находимся в точке, где все готово к внутреннему взрыву, где все неизбежно, если можно так сказать, в точке физиологической. Политическую войну очень просто предотвратить. Все можно решить ради перемены курса, ради возврата к здравым суждениям. Однако преодолеть кризис цивилизации, сохранить разум на фоне ее проблем, постараться не выпустить штурвал, пытаясь противостоять ей, умудриться не быть унесенным потоком, не быть снесенным ураганом, не превратиться в пыль в схватке звезд — очень трудно…

— Какой вы фаталист, доктор-эфенди.

— Потому что я — человек природы. Я много лет возглавлял физиологическую лабораторию. Я повидал десятки тысяч больных. Я полагаю, что хорошо знаю, чего нужно остерегаться. Я с большого расстояния вижу то место, в котором решила расположиться смерть.

— Но это же разные вещи!

— Везде, где есть физиологическое развитие, вы увидите действенность биологических законов. Пожалуйста, не думайте, что я настолько пессимистичен, чтобы доводить это сравнение с насилием до крайности. Я считаю, что вмешательство всегда возможно. Я врач, так что был воспитан в дисциплине, которая занимается вмешательствами в жизнь человеческого организма. Однако… Однако положение настолько усложнилось и настолько ослабило организм… Взгляните на это с другой стороны.

Подумайте о катастрофе, которая происходит в то время, когда все проблемы развиваются параллельно; когда судьба человечества в руках нескольких полусумасшедших, в руках безответственных пророков, в руках производства и перепроизводства детерминистов, в эпоху, когда за каждой дверью, в которую постучишься, тебя ожидает пасть дракона; где живут утописты, которые о своих благих намерениях говорят только с помощью ясного голоса оружия и которые показывают свое истинное лицо, только когда получают удовольствие, вынося решение о смертной казни. Вот возьмите, например, поступки Сталина. Как следуют события? Там, где Гитлер ведет себя как параноик, Сталин ведет себя как убийца. Монголоидное лицо пророка Ленина внезапно превратилось в невообразимый образ Макиавелли. В какую интересную интригу превратились их действия, как в детективе.

Сталин совершал свои действия так, что они определяли его облик, взгляд на его портретах.

Во имя идеала, что мир превратится в рай, он нацелил на все человечество оружие, которое в один прекрасный день могло обернуться против него. Он открыто поощряет войну, он готовит условия для нее, он говорит: «Не бойся меня, доверься мне» — это незначительный и, если хотите по правде, в высшей степени милосердный жест. Историки старой школы превознесли бы его до небес. Однако это не что иное, как соучастие в преступлении, пусть оно и совершается ради защиты темного начала; это все напоминает толкание руки с факелом, которая занесена над костром. Если мы обратимся к его логике, то с ее точки зрения он, возможно, даже прав. Но только с ее точки зрения. Между тем в современном мире не должно существовать личного взгляда. Это можно объяснить вам, мне, банковским служащим в Антверпене, трамвайному проводнику в Брюсселе, не знаю, в общем, всем. Но как объяснить это мистику, человеку, который считает себя актером, для которого мир — большая сцена, или тому, для кого кровопролитие является решением всех его проблем. Один такой говорит: «Бог назначил мне свою роль»; другой говорит: «Я происхожу из ядра исторического детерминизма».

Ночь была ясной, и со стены старинного особняка на узкой улочке, куда они вошли, лился цветочный аромат, который проник Мюмтазу в душу с щемящим убийственным чувством, словно сознание, которое вечно гонит все человеческое, будто карающий ангел, который не прощает ни одного преступления, совершенного против собственного темного начала, будто угрызения совести при воспоминании о потерянном счастье, надеждах, напрасных мечтах; словно основной мотив концерта, который он недавно слушал, отчасти повторявший себя в каждой новой вариации, круг за кругом постепенно выделявшийся из собственной полноты, а в конце свернувшийся кольцом в душе человека, как золотой дракон.

Мюмтаз чувствовал себя бесконечно несчастным. Он страдал так, будто совершил все эти преступления сам, и с помощью этой боли, которая не была наказанием за провинность, отчетливее понимал, что человечество было единым, что любой поступок, направленный против этого единства, является большим грехом.

Теперь он не мог думать ни о ком по отдельности: ни о Нуран, ни о брате Ихсане, ни о тетке, ни о Маджиде, ни о книге, которую он собирался написать, — в общем, ни о чем. Сейчас он видел только заголовки газет, которые он прочитал, точнее сказать, непонимающе просмотрел утром. «Английский флот мобилизован»; «Призваны резервисты сухопутных и военно-воздушных сил»; «Германия предъявила Польше ультиматум из шестнадцати пунктов»; «Франция настаивает на своих обязательствах». Да, сейчас он видел все события целиком, сознавая их истинный и глубинный смысл, все эти события были различны, происходили на фоне катастроф и человеческих невзгод.

— Вы знаете, молодой человек, в чем истинная опасность ситуации?

Мюмтаз знал, в чем истинная опасность. Смерть раскрыла свои крылья над миром. Тем не менее он продолжал слушать.

— Человечество не должно верить в неудачу, оно не должно смотреть в пропасть. Потому что оттуда возврата нет. Плохое прилипает. Если у вас есть что-то очень ценное — хорошая книжка, красивый граммофон, персидский ковер, — даже мысли не допускайте о том, чтобы его продать; если вы женаты, даже мысли не допускайте о том, чтобы развестись с женой; если вы влюблены, даже не пытайтесь хоть раз обидеться на любимую женщину. Потому что потом, как бы вы ни избегали, несчастья притянутся к вам как магнитом и вы совершите все, чего не желали, будто бы кто-то подталкивает вас под руку. В человеческой жизни не должно быть никаких ограничений. И уж особенно в тех случаях, когда речь идет о людских массах. Стоит хотя бы раз заглянуть в пропасть, смерть сразу начинает говорить с тобой черным языком.

Мюмтаз постарался вспомнить, кто из них двоих с Нуран первым почувствовал раздражение. В ком из них двоих первым подняла голову разрушительная сила, которая живет в человеке и которая способна уничтожить то, что человеком создано? «Я всего лишь мелкий эгоист. Весь мир страдает, а я о чем? У меня дома лежит больной человек, и, как только я лишь немного высовываю голову из своей норы, я вижу, что кто-то играет в эту минуту с жизнями миллионов людей. К тому же из-за маленькой женщины…»

Но продолжить он не смог, потому что знал, что эта маленькая женщина не была столь мала, как он думал, что всего лишь за год она создала самый прекрасный мост между ним и миром, что он чувствовал ее чувствами и что с помощью ее тела ему открывался целый мир. «Мой парус, мое море, мой единственный человек…» Она была для него настоящим горизонтом, благодаря ей он углубил свои мысли, благодаря ей обрел внутренний порядок. «Но в ком из нас раньше заговорила бездна? Я уверен, что я первым сделал шаг… Однако порвала нашу связь она. Нет, все было совсем не так. Это она решила расстаться».

«Раз уж Фахир ко мне возвращается, раз уж он говорит — я болен, ты нужна мне, я отец твоего ребенка, ты не должна отказываться от меня, я должен вернуться, я знаю, что не буду счастлив, но ради спокойствия я должен вернуться…» Такое несчастное у нее лицо было, когда она все это говорила; однако это несчастное лицо было ничто по сравнению с усилием и внутренней борьбой, на которую девушка потратила два месяца, чтобы принять решение. Он тоже за два месяца превратился в собственную тень, стоящую на перепутье своей собственной жизни, он совершенно изменился и был подавлен.

Мюмтазу хотелось думать о ней, что она хочет выставить себя в лучшем свете. Но это было не так. Он хорошо знал, что не так. Во всяком случае, она может дать немного любви Фахиру, потому что нежность и жалость — своего рода любовь; Мюмтаз вспомнил день, когда они встретились в последний раз. Они ехали вместе на пароходе по Босфору в Стамбул. До моста он не сказал девушке ни слова о ее окончательном решении, но именно у моста он принялся умолять. В этот раз его мольбы сильно отличались от прежних. В нем говорил гнев брошенного человека, уязвленная гордость.

— Приходи сегодня, — сказал он. — Ты должна отказаться от этой мысли.

— Не ждите меня, я не приду. С этого момента я могу предложить вам только свою дружбу.

Мюмтаз этой дружбы не желал.

— Это невозможно, — сказал он. — В этом положении друзья — это самое меньшее, чем мы можем быть. Ты ведь знаешь, что, когда я чувствую, что твое сердце хоть на малость отдалилось от меня, для меня все заканчивается. Я становлюсь самым презренным существом. Я теряю все свое равновесие, всю ясность. Я становлюсь жалким.

В этот момент прозвучали неизбежные слова:

— Достаточно, Мюмтаз. Мне надоело, — сказала она.

Мюмтаз знал, что, когда она говорила эту фразу, в ней ожило все то, что она пережила благодаря ему в течение года. «Я уверен, что в ту минуту у нее не осталось обо мне ни одного хорошего воспоминания. Только…»

Затем они сказали друг другу «до свидания», девушка пошла своей дорогой, а Мюмтаз отправился бродить по темным узким улочкам, несколько часов разглядывая маленькие лавки старьевщиков, прилавки уличных торговцев, продававших неизвестные закуски, которые неизвестно кто и как ел; жалкие дома, с которых нищета стекала потоками; заборы, мертвые окна, которые, как ему казалось, не могли светиться никакой радостью. Ему представлялось, что он не в том городе, который давно и хорошо знал; казалось, все, что его окружало, плыло в липком мелком нескончаемом дожде, который если прерывался ненадолго, то лишь подчеркивал всю убогость окружающей обстановки. Спустя какое-то время он оказался возле Долмабахче, на берегу пролива, где долго наблюдал за маленькими красными лодками, из которых на причал выгружали дрова.

«Все или ничего», — думал он в то время.

Все или ничего… То есть смерть. Он заметил, что говорит так же, как Гитлер. Все или ничего. Либо мировое господство, либо черная смерть.

Но в природе не бывает ни всего, ни ничего. Когда все и ничего объединяются, в человеческой голове уничтожается совершенство баланса. Если это замечательное устройство теряет свое совершенство, то получается уравнение. Горе тем, кто признает это в качестве законов, тем, кто смотрит на эту запутанную жизнь с его точки зрения. В этой геометрической точке человек считает, что вся жизнь находится в его собственных руках. Ведь это такая точка, где существуем только мы. Точнее сказать, какой-то момент нас самих. Потому что если копнуть глубже нас самих в поисках «всего или ничего», если хоть на волосок удалиться от равновесия чистого баланса, то начинался мир страданий, иллюзий, надежд и раскаяния. Все или ничего. Нет всего понемногу.

Молодому человеку хотелось освободиться от мыслей, в которые он погрузился, но он не смог: врач всем своим весом навалился ему на руку. Тот остановился и снова вздохнул, словно собирался облегчить перед ночью всю свою душу.

— Несколько человек могут изменить все, ты понимаешь? Хорошая команда… Когда она есть… Взгляни на этот тихий ночной час. А потом подумай о завтрашнем утре!

Наутро Мюмтаза ожидал черный колодец. Однако врач даже не посмотрел на этот колодец, на который сам же и указал.

— Как печально, не правда ли? Прежде нация или какое-либо человеческое сообщество из-за каких-то безумств срывается с шарниров, затем какой-то безумец или секретный план его эксплуатируют, выдают за свою собственность; и, как будто джинн вселяется в них, людей этого общества начинает швырять с камня на камень и несет в пропасть. Подумайте о Германии. Только вы думайте о каждом ее жителе! Затем подумайте о том, что происходит после того, как народ Германии оказался в руках садиста! Сейчас этот садизм, эта вера в силу, вера в судьбу, идея о том, что «только я способен исправить весь мир», передается другим вместе с дошедшим до крайности желанием возмездия. Так открывается ужасная дверь. Рушится плотина, скрывавшая бесчисленные бедствия.

Мюмтаз остановился, будто ему не хотелось входить в эту незнакомую дверь.

— Я читал письма, которые немецкие студенты писали в свои семьи во время Первой мировой войны. Все они познали мистику человеческой сути.

— Мистика. Вот что хуже всего. Никогда не теряйте связь с землей. В противном случае вы можете превратиться во что угодно, во все, что вы схватите из воздуха. Ведь в вашем организме действуют паразиты, а мистика бывает связана с человечеством, с властью, мистика бывает расовой, мистика может быть связана со стыдом и страданиями. И тогда божественность, как костюм актера, повиснет рядом с вами; этот костюм очень просто надеть. Человек не должен даже пытаться приобрести привычку быть богом. Он не должен думать, что есть абсолютная идея, что истину можно увидеть только из одной точки.

Молодой человек, мои убеждения вызывают у меня столько же страданий, сколько мои сомнения. Вот почему я никому не причиню вреда. А те, кто связан с мистикой, не такие. Они считают, что у них особая миссия, — врач смеялся, как маленький ребенок. Мюмтаза охватило ощущение счастья, которое дарила чистота этого смеха, и он ждал, когда доктор продолжит говорить: — Когда я был маленьким, к нам пришел один хафиз — юродивый, знавший наизусть весь Коран. Про него говорили, что ему подвластны духи. Мой отец бросился на поиски клада. Хафиз некоторое время жил и ночевал у нас в приемной комнате на мужской половине. Каждое утро они с отцом, встав спозаранку, уходили в неизвестном направлении. Когда я иногда входил в приемную комнату, я видел, что хафиз ищет место, где спрятан клад. Он обращался к загробному миру. Он отворачивался лицом к стене и говорил с миром духов так, будто общался с простым человеком по телефону, говорил с собственным безумием. Я мог следить за разговором по вопросам и ответам. Этот безумец по виду был совершенно безобидным. Однако безвредных безумцев не бывает. Молодой человек, безумец всегда опасен. Безумие — страшная вещь.

Однажды, когда отца не было дома, он снова заговорил со стеной. Он узнал, что для того, чтобы найти клад, нужно на соседнем пустыре перерезать горло маленькому арабскому мальчику — бедному приемышу, что жил у нас. В доме внезапно начался ад. Безумец отправился на кухню и начал точить все ножи для резки мяса, читая при этом странные молитвы. Повар по необычному блеску его глаз сначала что-то заподозрил, а потом все понял по его бессвязным речам. Потому что он ножи точил и продолжал разговаривать с духами…

К счастью, его вовремя задержали. Чего бы он только ни наделал, пока отец не заключил его в тюрьму Топташи. Но и там ему не сиделось спокойно: он каждый день писал султану доносы на отца.

— А ваш отец, по крайней мере, избавился от интереса к сокровищам?

— Избавился, но ему потом вздумалось добывать золото, и все наши сбережения потекли в карманы самозванца из Марракеша, — врач грустно вздохнул. — От подобных болезней избавиться не так просто, как мы думаем. Во многом они похожи между собой. Возьмите, например, сегодняшний садизм нацистского режима! Я уже сейчас уверен, что завтра буду читать всю мазохистскую подпольную литературу, которую породит этот культ власти! В такой литературе только слабость, только слезы. Убейте меня! Растерзайте меня! Я обретаю себя, только когда унижен и страдаю! Только тогда начинают бунтовать. О, проявите сострадание к человеку! Права личности теряются, человек унижен, человек становится тем самым вавилонским кирпичом и строительной смесью из плоти и крови. Вот вспомните, что было десять лет назад.

Он вдохнул полной грудью ночной воздух:

— Здоровья, Господи, дай нам здоровья! Не власти, а здоровья! Здоровья всему человечеству. Здравого смысла, чтобы принимать жизнь такой, как есть. Мы не хотим жизни, подобной жизни богов. Давайте жить так, как нам суждено! Жить, как люди!

Жить, не обманываясь ничем, не лгать себе, жить, не поклоняясь собственной лжи и тени!

Мюмтаз подумал: «Он ведь тоже своего рода пророк!»

Он был доволен, что они, наконец, дошли до их района. Его тяготило такое количество мыслей, такое количество парадоксальных рассуждений. Кажется, только для того, чтобы избавиться от их тяжести, он подумал о Нуран; как спокойно ему было рядом с ней. Рядом с ней царил мир, в котором все соответствовало собственному значению. Однако Нуран была очень далеко, а в доме, к которому они приближались, лежал больной человек, и с ним сейчас неизвестно что происходило. Больной человек, которого он, Мюмтаз, очень любил. «Сто шагов осталось, всего сто шагов», — твердил Мюмтаз про себя.

Сердце его сжалось еще раз при мысли о том, что жить приходится среди постоянных ограничений и препятствий.

— Что это со мной? Ведь и до меня жили люди, которые страдали!

Он не завершил мысль. Из зарослей крапивы на пустыре по пути к дому к ним бросилась тень. Доктор вздрогнул. Мюмтаз объяснил:

— Не пугайтесь. Этот старик — бродячий бекташи. Он живет здесь неподалеку, в подвале. Его подкармливает весь квартал.

Старик остановился перед ними и поприветствовал, а затем продекламировал бейт из Шейха Галипа:

Смотри на мир с радостью, ведь его главная ценность — ты,

Смотри на мир внимательно, ведь глаза всего человечества — тоже ты!

Его голос был глубоким и резким, он декламировал стих так, что все звуки и их оттенки были отчетливо слышны, и жестами он старался подчеркнуть смысл слов. У него не было никакого иного выражения лица, никаких иных жестов, будто он боялся не быть услышанным и понятым. В нем не было ничего пророческого или проповеднического; однако именно поэтому он производил более глубокое впечатление. Казалось, он оставил их двоих один на один с реальностью, а сам удалился, и эта реальность была реальностью их страданий. Только ли их? На самом деле речь шла о страданиях всего мира, ближнего и дальнего. Эта реальность стала первым указующим путь знаком в лабиринте темного подземелья, где они блуждали в прежние ночи и из которого прежде выбраться им не удавалось.

Врач заметил:

— Да, но, кажется, он не бекташи, а мевлеви!

— Нет, бекташи! Я много раз говорил с ним; мы с Ихсаном много раз пили с ним ракы… Он самый настоящий бекташи и поет очень красивые гимны; а этот бейт любит особенно. Однажды он сказал мне: «Это единственная истина: людей нужно уважать. Мы должны испытывать это уважение в себе без усилий». Он думает, что это важнее любви. Короче говоря, он уважает людей и человечество.

— Он уважает человечество? Тогда он совершенно сумасшедший! — вдруг голос врача изменился. Он смотрел на окружавшие его дома, в тусклом свете казавшиеся еще более жалкими среди деревьев, напоминавших застывшие руки, на пустырь, заросший сорняками, и на лицо своего собеседника, усталость которого в темноте только чувствовалась; где-то над их головами забил своими крыльями петух, и с его криком заточенный в теле ночи свет растекся по темному небу, как расплавленный рубин по агату.

— Восток! Мой дорогой Восток! На взгляд со стороны ты кажешься слабым, беспомощным и бедным. Но это обманчиво, изнутри все выглядит иначе. Может ли быть лучше цивилизация, чем эта? Когда мы научимся находить удовлетворение в том, что внутри? Когда мы поймем смысл этой фразы: «Смотри на мир с радостью, ведь его главная ценность — ты»?

— Кажется, Восток уже понял!

— Понял он это или нет, он уже все сказал!

V

Мальчишка-фонарщик, уличный бродяжка, догнал их, как бесплотная тень, и зажег уличный фонарь. Мюмтаз вошел в дом после врача и в ярком зеркальном отражении увидел, что вещи, которые он оставил несколько часов назад, до сих пор лежат там же, с тем же безразличием, такие же самодовольные, сосредоточенные только на себе и блестящие. Он подумал: «Эти вещи выглядят так, как будто они только и ждут возможности отдалиться от нас…»

«Мир существует без меня. Он существует только для себя. Он продолжается вечно. А я всего лишь песчинка в этом бесконечном процессе. Однако я существую и нахожу силу для существования в осознании этого продолжения. Благодаря этому продолжению я начал движение из собственной исходной точки и, возможно, мой путь продлится вечно…»

Он осмотрелся с видом человека, который ждет милосердия от кого-то очень жестокого. Ведь он знал, что не сможет двигаться целую вечность; что, возможно, в эту минуту, возможно, завтра, возможно, через несколько дней, короче говоря, однажды его собственное продолжение в общем движении будет закончено; его путь будут продолжать другие; он не будет прежним, не будет чувствовать прежние страхи и даже не будет знать, есть ли у него вообще страхи или нет. Вечность представляла собой рассеянный свет, который иногда доходил до глубин разума. Но не до самых больших глубин, а только лишь до той части, которая стремилась к неизвестному. Между тем реальность царила в этой комнате, где лежал больной, неприятный запах лекарств, пота и болезни, которую он ощутил, еще не успев войти, еще в прихожей на лестнице, и которую он познал одним взглядом благодаря своей двойной жизни и благодаря прошлому, преследовавшему его всю жизнь. Тамошней реальностью было страдание. Тем не менее были и другие реальности, которые он не видел, которые не ощущал, но которые резали его, словно нож. Например, похожая на лилию Нуран в белой ночной рубашке, рубашке, которую они однажды выбрали вместе; ветви деревьев, свисавшие через низкий забор дома в Эмиргяне; крепкая смоковница, которая будто оживала каждую лунную ночь; молодая чинара перед ее дверью. Вечера в саду перед домом; маленький стол и кресло, напоминавшие, что счастье еще возможно; иногда они забывали убирать скатерть с этого столика; он так скучал по утренним чаепитиям с ней, по тому, чтобы вновь сидеть рядом с ней.

Но были и другие реальности. Он никогда не видел их, и даже никогда не знал об их существовании; однако он чувствовал, что в свете событий нескольких последних дней они укоренились в нем. Они тоже резали его, как нож. Работники телеграфа, которые, сидя у телеграфных аппаратов, передавали из одного места в другое полученные ими известия, размышляя о своих женах, детях, домах; наборщики, которые, обжигая руки, набирали эти новости в типографиях; домохозяйки, которые, получив эти известия, заламывали руки, наверное, в двадцатый раз открывали приготовленную сумку, много раз обойдя свой дом, чтобы посмотреть, не забыли ли чего, с хрупкой улыбкой шептали беспомощные молитвы, потому что они не могли ничего сделать и не могли добавить ничего полезного и нового перед лицом неизвестности… Свист паровозов, песни разлуки… Все это тоже резало его, как нож. Нет, в его доме была не вечность, а целый мир. Такой мир был в каждом человеке. Об этом мире, который существует в уголке нашего естества, мы иногда забываем за повседневными заботами или в определенном психическом состоянии, однако мы носим этот мир в нашей плоти и в нашей крови, как «мир, тяжесть которого ныне у нас на плечах, нравится нам это или нет». И тут Мюмтаз увидел, что врач, у которого тело было, как у борца-пехлевана, сильнее согнулся под грузом этой своей ноши у постели больного.

Ихсану было немного лучше. Но он был без сознания, на лбу у него блестели капельки пота, которые не могли ослабить натяжение кожи и казались чужеродным предметом; его раскрасневшееся лицо с этими капельками пота и с его вздымавшейся грудью, спортивной и сильной, делали его похожим не на больного, а на пловца, который вышел из волн, которые он много часов пытался победить, и теперь лежал на песке и ждал, пока успокоится буря. «Неужели он в самом деле победил?..» — подумал Мюмтаз. Лицо Ихсана выражало странную отдаленность. В голове Мюмтаза вновь возникли самые страшные опасения.

— Ханым-эфенди спасли больного как раз вовремя. Я, в общем-то, и так догадывался, но теперь делать совершенно нечего, кроме того, чтобы увеличить дозу сульфаниламида. Я прошу вас сейчас дать ему восемь доз сульфаниламида. И мы будем с уверенностью ждать результата. Я только пропишу легкие сиропы и одно лекарство для сердца. Мюмтаз-бею, видимо, придется еще раз побегать.

Ихсан посмотрел на Мюмтаза во время короткого момента прояснения, словно хотел спросить: «Где ты его раздобыл?» Затем протянул руку, взял за руку врача и произнес, наверное, первые слова за всю ночь:

— Что вы скажете? Будет война? Неужели они совершат эту глупость?

Врач ответил, обращаясь только к пациенту:

— Вы заботьтесь о выздоровлении!

Однако в его глазах читалось: «Как я хорошо тебя понимаю!»

VI

Вновь оказавшись на улице, Мюмтаз испытал облегчение. От мыслей, которые недавно чуть не раскалывали ему голову, не осталось почти ни следа. Он шагал с ощущением странной, никогда прежде не испытанной им легкости. Казалось, что закон тяготения перестал действовать на него. «Были бы у меня крылья — я бы полетел», — подумал он. Его изумляло это новое состояние, которое было очень не похоже на все те трудности, с которыми он жил. При этом он по-прежнему видел все как есть. Возможно, сегодня вечером уже началась война. Состояние Ихсана по-прежнему было тяжелым. Он так далеко зашел по дороге на мост между жизнью и смертью, что вернуться было трудно. Нуран должна была уехать утром к мужу, и ее отъезд был катастрофой для них обоих. С ее отъездом с жизнью Мюмтаза все будет кончено. Он все это прекрасно знал. Но теперь он воспринимал все эти события, которые еще час назад были для него губительны, отстраненно, будто они не имеют ни к нему, ни к его жизни никакого отношения. Он смотрел на все теперь так, будто бы уже умер.

При этом он был очень спокоен. Он шагал, время от времени задавая себе вопрос: «Почему? Ведь я так много размышляю. Мысли мои похожи на человека, который от изнеможения не может лечь и уснуть, а ходит до утра по комнате. Почему сейчас я не могу думать ни о чем?» Даже эта мысль не могла стать достаточно отчетливой. «Может, я вообще уже не живу? Может, я распрощался с миром? Может, мир отпустил меня? А почему бы и нет? Как жидкость готова вылиться из переполненного сосуда…» Тем не менее он прекрасно знал, что ему делать, и знал, куда идет. Он спешил как можно скорее доставить лекарство Ихсану, а также отчетливо (так отчетливо, что это казалось ему невозможным) помнил все то, что встретилось ему по пути.

Пустырь был в тени, но тень эта издалека напоминала растрескавшуюся плотину, которая сдерживала яркий свет. Сорняки блестели зеленью, такой яркой, что она была похожа на распыленную краску. Все трепетало.

То был час, когда утро начинало настраивать свои инструменты. Вскоре крыша вселенной высохнет снова. В коридорах и комнатах домов уже загорелся свет. В туманном воздухе эти огни создавали атмосферу декорации. Какая-то полуобнаженная женщина открыла окно, потянулась в ночном воздухе, руками поправила волосы. Собака медленно поднялась с того места, где лежала, и подбежала к утренним прохожим. Но, едва приблизившись к ним, она передумала и побежала вдаль к стене мавзолея, за закрытыми окнами которого горели свечи. Молочник сидел со скрещенными ногами на бидонах, которые он привязал справа и слева к седлу своей лошади, и проехал мимо них. Издали послышался гудок машины.

Мюмтаз видел все это и постепенно менявшийся цвет неба. Но теперь он смотрел на все это по-другому. Его взгляд не был похож на то зрение, которым мы воспринимаем вещи повседневно. Это было больше похоже на поиск вещей в себе, чтобы видеть все в себе и как часть самого себя.

С деревьев во дворе мечети Шехзаде взлетела большая стая ворон. С резким криком и металлическим хлопаньем крыльев они пролетели над его головой. Запах свежего хлеба из открытой двери пекарни заполнил всю улицу. Рабочие, которые ремонтировали рельсы, теперь трудились перед мечетью. Ацетилен по-прежнему горел, до сих пор золотистый свет, как на полотнах Рембрандта, выхватывал из темноты лица, руки и тела, меняя их суть между тающим светом и поглощающей тьмой. Мюмтаз еще раз восхищенно посмотрел на движения этих рук и на сосредоточенность их лиц.

«Наш квартал», — подумал он. Все его детство прошло на этом проспекте и в окружавших его переулках. «Прожить всю жизнь в одном квартале, в доме, с теми же привычками и друзьями и умереть среди них…» Он никак бы не мог смириться с этими рамками, которые сам себе нарисовал. В общем, он был не в состоянии продолжить ни одну мысль. Вещи и их бытие присутствовали в нем сами по себе. Они производили мысль, короткую, как отблеск, а затем другие занимали их место. Он почувствовал тоску человека, заблудившегося в лабиринте мыслей, какими бы они ни были жестокими.

Когда он проходил через Везнеджилер, то заметил, что небо стало немного ярче. Когда он пришел в Баязид, началось движение на террасах кафе. Стулья все еще стояли один на другом, однако ревностные официанты уже поставили несколько столов для утренних посетителей. Один из них, увидев Мюмтаза, явно обрадовался:

— Пожалуйте, Мюмтаз-бей, чай сейчас заварится.

Но это внезапно напомнило Мюмтазу утро перед экзаменом и не вызвало у него никакой радости. Он махнул рукой, будто очень занят. Голоса утренних прохожих, которые шли по той стороне проспекта в Аксарай, продавцов газет, бубликов-симитов и пирожков, начали постепенно вырисовывать облик утреннего города. Мюмтаз посмотрел на мечеть. Стая голубей села на землю и тут же снова взлетела. «Что их напугало?» — подумал он и тут же забыл свою мысль. По крайней мере, он еще мог восстановить рассуждения по своим ощущениям. «Это не невозможность, но, видимо, отсутствие желания. Неужели я так равнодушен ко всему? Неужели я не смогу вновь создать в себе мир? Неужели во мне никогда больше не заговорят воспоминания? Или я схожу с ума в полном сознании? С широко открытыми глазами?»

Ставни дежурной аптеки были все еще закрыты. Какая-то женщина била кулаком по ставням, то и дело вставая на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь через небольшую щель. В руке она сжимала изрядно скомканный рецепт. Она выглядела нищей и усталой.

То и дело она повторяла: «О Аллах!» — а затем снова вставала на цыпочки, и пыталась заглянуть внутрь.

Наконец, аптекарь пришел, Мюмтаз с женщиной одновременно протянули рецепты. Мюмтаз купил нужные лекарства. Все это он делал в большой спешке, как человек, который не хочет потерять ни секунды.

На самом деле так и было. Та его часть, которая сознавала ответственность за то, что он должен принести лекарство, бодрствовала. Она не терялась. В то же время все его сознание требовало сна, его шатало между этими двумя состояниями; вселенная превратилась в странный механизм, части которого невозможно было удержать в поле зрения; едва сосредоточившись, он тут же терял их. «Что со мной?» — подумал он еще раз. Определенно между ним и миром была некая завеса, о существовании которой он до настоящего момента не подозревал. Прозрачная и ясная, она отделяла его от мира.

Но можно ли отгородиться от мира? «Жизнь так прекрасна…» В самом деле, как замечательно было жить в этот утренний час. Все было красивым, свежим и гармоничным. Все вокруг улыбалось человеку. Мюмтаз считал, что он мог бы в этот час целую вечность смотреть без скуки на лист акации, на мордочку маленького зверька или на человеческую руку. Потому что всё кругом было хорошо. Звучала симфония неясного света; во дворе мечети уже танцевал первый луч солнца, словно обнаженная женщина. Все было прекрасно: этот свежий запах кунжутных симитов, спешка прохожих, эти задумчивые лица. Но он не мог подробно рассмотреть ни одного из них. «В такой час? Возможно, я настолько отрешился от жизни, что все вещи мне кажутся такими красивыми. Почему бы и нет?» Это ощущение красоты и сопровождающая его радость, звучавшая внутри него, как оркестр, не были обычными чувствами. Они напоминали своего рода открытие. И открытие это было такого рода, какие даются человеку лишь в последний миг, когда разум, оборвав связи с окружающим миром, остается наедине с собой в самом чистом виде и мыслит безупречно. Это одна из истин, которые можно узнать только на самом краю бездны. Только там может быть такая ясность последнего предела.

«Как странно! Ничто не связано ни с чем другим. Я вижу все по отдельности!» — сказал он сам себе.

Стоявший рядом с ним человек ответил:

— Конечно, ничто не связано. Ведь ты видишь истину!

— Но разве вчера или позавчера я так не видел? Что, я никогда не видел истины? Ни разу она мне не встречалась?

Он ощущал, что некто стоит рядом с ним, но он не мог посмотреть ему в лицо, и это казалось ему вполне естественным.

— Нет. Потому что в то время ты смотрел на свое окружение сквозь призму собственной личности. Ты видел себя. Ни жизнь, ни суть вещей не являются цельными. Целостность — это заблуждение человеческого разума.

— А сейчас моей личности не существует?

— Нет. Она в моих руках. Ты мне не веришь? Тогда посмотри!

Он протянул руку прямо к носу Мюмтаза. Небольшое диковинное животное, покрытое панцирем и кожей, трепетало на ладони, как маленькое сердце.

«Так вот, значит, что я такое», — подумал Мюмтаз. Но он не сказал ничего человеку, потому что сама рука поразила его.

Мюмтаз никогда не видел ничего столь прекрасного. Ни хрусталь, ни алмаз не обладает таким глубоким свечением. Этот свет не слепил, а только светил; и в этом свете крошечное, напоминавшее краба существо в ладони, то есть его собственная личность, судя по тому, что ему сказали, слабо пульсировало, как вена, то раскрываясь, то сворачиваясь.

Со страхом Мюмтаз спросил:

— Вы мне не покажете больше?

— Что?

Мюмтаз указал подбородком:

— Вот это, меня самого. То, что вы назвали моей личностью!

— Если хочешь, можешь забрать. Если хочешь попробовать это снова, возьми!

И рука снова раскрылась перед его подбородком. Но на этот раз взгляд Мюмтаза остановился на сиянии руки. Он сознавал, что человек, стоящий рядом с ним, был Суатом, хотя подобное было совершенно невозможно. «Что это за жизнь, если мертвые запросто ходят по улице, — подумал он и украдкой посмотрел на стоявшего перед ним. — Неужели в самом деле он?» Да, это был Суат. Но как он изменился! Он стал гораздо выше, красивее, чем был при жизни, почти идеальным. Он был еще более красивым и великолепным, чем Суат, которого он несколько часов назад видел во сне. Даже осуждавшая все окружающее его бытие презрительная ухмылка, которая застыла на его лице в тот день, когда он повесился в прихожей квартиры Мюмтаза, теперь стала искренней улыбкой, освещавшей неведомые глубины. Точно так же сияли раны на его руках, на шее и лице. «Жестокий и прекрасный…»

Внезапно Мюмтаз растерялся и, потирая руки, принялся размышлять: «Однако что же мне делать сейчас?» Ему нужно было во что бы то ни стало побеседовать с Суатом. Но разве можно было поговорить с таким прекрасным и неимоверным Суатом? «Неужели все мертвые становятся такими красивыми?» Ведь Суат утверждал, что ему противны смерть и умирание. «Он не только прекрасен, но и полон сил». Да, он излучал силу и власть; сила изливалась изнутри него и притягивала к себе. Мюмтаз должен был поговорить с ним. Он тихонько прошептал:

— Суат, зачем ты пришел? Почему ты не оставишь меня в покое? Ты со мной и днем и ночью! Хватит! Оставь меня!

По мере того как он говорил, страх испарялся, а его место занимал бунт.

— Оставь меня в покое!

Здесь он пожалел, что так грубит мертвецу.

— Почему бы мне не приходить, Мюмтаз? Я и так никогда не покидал тебя.

Мюмтаз покачал головой.

— Да, ты никогда не покидал меня. Ты никогда не оставлял меня в покое. Но со вчерашнего дня все стало по-другому. Вчера вечером я видел тебя на том спуске. Сегодня видел во сне. Но ты знаешь, как было странно? Я говорю об этом сне. Я видел во сне вечер. Точнее говоря, люди готовились к вечеру. Они принесли полотна фиолетового, красного, сиреневого, розового цвета, доски и балки. Свалили все на горизонте. Затем они подняли на веревках солнце. Но ты знаешь, это было не солнце, это был ты сам! Твое лицо было так же красиво, как сейчас, даже красивее, потому что ты был печален. Затем они распяли тебя, как Иисуса Христа.

Внезапно он начал хохотать.

— Если бы ты только знал, как это странно выглядело, что ты такой грустный и что ты распят, как Иисус. Это ты-то, который ни во что не верит и надо всем насмехается…

Мюмтаз опять зашелся смехом.

Суат пристально смотрел на него и внимательно слушал.

— Я же сказал… Я никогда тебя не оставлял. Я всегда был рядом с тобой!

Мюмтаз шагал некоторое время молча. У него было ощущение, что он идет не в свете зари, а в сиянии, исходящем от его спутника. Это казалось ему мучительным.

— Что же ты хочешь от меня? Почему ты так настойчив?

— Это не настойчивость… а обязанность. Она заключается в том, чтобы быть с тобой. Я стал твоим ангелом-хранителем.

Мюмтаз снова рассмеялся, но сам заметил, каким нервным вышел его смех.

— Этого не может быть! Ты мертв! То есть ты просто человек.

Он вновь почувствовал необходимость поправить свои мысли. «Так трудно говорить с мертвыми».

— Ну, я хотел сказать, что ты смертен. А это задача для настоящих ангелов.

— Нет, они не справляются. В последнее время население в мире резко выросло. Везде применяется политика роста населения. У ангелов слишком много работы, они не справляются, и теперь поручают эту работу мертвым.

Мюмтаз сначала не ответил. Затем он возмутился:

— Ты лжешь! Ты не можешь быть ангелом. Это невозможно! Ты сам дьявол!

Сердце его екнуло, что он таким тоном говорил с мертвым. Тем не менее он продолжал:

— Ты так разукрасился, чтобы обмануть меня. Я знаю твои фокусы!

Суат смотрел на него с сожалением:

— Если бы я был дьяволом, я бы говорил в тебе и ты не мог бы меня видеть!

— Но, — начал Мюмтаз, — ты знаешь, я очень рад, что вижу тебя. Я даже счастлив.

Затем он вновь со страхом посмотрел на Суата.

— Каким ты стал красивым! Да, очень, очень красивым. Эта грусть идет тебе. Знаешь, на кого ты похож? На ангелов Боттичелли! На тех, которые вручают Иисусу три гвоздя…

Суат перебил его:

— Оставь эти бессмысленные сравнения! Ты ни о чем не можешь говорить, не сравнивая с чем-то? Вы до сих пор не поняли, как все усложнилось из-за этих дурацких привычек?

Мюмтаз взмолился, как ребенок:

— Не ругай меня! Я так много страдал. Я не сделал ничего плохого, я только заметил, какой ты красивый. Почему ты стал таким прекрасным?

— Те, кто живут в разуме, те всегда прекрасны.

Мюмтаз хотел возразить: «Ты же только что сказал: если бы я был дьяволом, я бы говорил в тебе». Но внезапно ему в голову пришла другая мысль. «Я не успеваю за своими мыслями. Как плохо!»

— Но теперь я вижу тебя собственными глазами. И, более того, с тобой разговариваю!

— Да, ты видишь меня своими собственными глазами. И говоришь…

В мозгу Мюмтаза молнией пронеслась мысль, которую он тут же озвучил:

— Но ведь я могу прикоснуться к тебе, не так ли?

— Конечно, — Суат на этот раз сделал шаг вперед, поднял руки, словно желая сказать: «Потрогай меня», — и улыбался Мюмтазу в сиянии, исходившем из его тела. Мюмтаз отвел ослепленные глаза. — Если ты хочешь и не боишься этого.

— Почему я должен бояться? Теперь я ничего не боюсь. — Но Мюмтаз не решился протянуть к нему руки; он спрятал их в карманы, будто говоря: «Будь что будет».

Суат улыбнулся, как в ту ночь в Эмиргяне:

— Я знал, что ты испугаешься, — сказал он. — Ну, пойди тогда скажи хамалу, чтобы он пришел и ощупал меня, или Мехмету-подмастерью из кофейни в Бояджикёе! Тем, кого сегодня послали на смерть.

Мюмтаз содрогнулся до глубины души.

— Какое им дело до нас?

— Они потрогают меня вместо тебя.

— Я не посылал их, я сам иду!

— Но ты не ждешь своей смерти. Ты смотрел на их смерть как на что-то неизбежное и сам себя убедил в их близкой смерти.

— Нет, нет!

— Да! — с безжалостной улыбкой Суат склонился над ним, продолжая мучить его. — Или жена хамала. Пусть она потрогает меня вместо тебя!

— Нет, я же говорю тебе, что нет. Я тоже собирался пойти на войну. И я пойду. Я не отделяю себя от них!

— Очень даже отделяешь, молодой человек, отделяешь. Ты торговался, чтобы умерли они. Ты пытался обмануть их.

— Ложь! Ты лжешь! — Внезапно Мюмтаз пришел в себя. Этот спор не имел смысла. Кроме того, дома ждал больной Ихсан. Мюмтаз взмолился, как ребенок: — Суат, Ихсан серьезно болен. Позволь мне пойти домой!

Суат резко засмеялся:

— Как быстро я тебе надоел!

— Нет, не надоел. Но у меня дома лежит тяжелобольной. А я устал, и кроме того… Ты больше не с нами. Я только что тебе соврал. Я боюсь тебя. А ты убирайся! На улицах вот-вот будет полно людей. Ты не вписываешься в мир живых; ты совсем иной. Зачем тебе гулять среди нас? Разве недостаточно тех страданий, что мы приносим сами себе?

— Разве еще вчера мы не были вместе?

— Да, но ты теперь не принадлежишь солнцу!

— Об этом не беспокойся! Со вчерашнего вечера мертвые все здесь.

Дрожа, Мюмтаз посмотрел на улицу. До их дома оставалось двадцать пять — тридцать шагов.

— Почему? Какая в том польза? Это мир живых! Здесь всё ради жизни! Прекратите преследовать нас!

— Это невозможно. Я не могу тебя оставить. Ты пойдешь со мной, — сказал Суат с резкой издевкой. — Ты теперь тут без Нуран, с таким количеством несчастий… Так что нельзя тебя оставлять. — Он развел руки, пытаясь обнять Мюмтаза. Тот сделал шаг назад.

— Иди ко мне! — Суат звал его с улыбкой, от которой стыла кровь.

Мюмтаз взмолился:

— По крайней мере, перестань улыбаться! Ради Аллаха, перестань улыбаться!

— Как мне не улыбаться? Ты все уравнял по-своему, все уподобил самому себе, что ж… Ты прикован к собственной мелочности, к мелким расчетам. А затем эта твоя страсть к жизни, это твое расчетливое милосердие, эти твои мелочные тревоги, твои надежды, побеги, мольбы…

Мюмтаз уронил руки:

— Не будь жесток, Суат! Я много страдал.

Суат вновь издевательски захохотал:

— Ну, тогда иди ко мне! Я спасу тебя.

— Я не могу. У меня много дел.

— Ты ничего не сможешь сделать. Иди со мной! Тогда ты освободишься от всего. Эта ноша слишком тяжела для тебя.

Мюмтаз снова остановился посреди улицы и посмотрел на Суата.

— Нет, я не могу. Я готов нести свою ношу. А если не смогу, то пусть она меня раздавит. Но с тобой я не пойду.

— Нет, пойдешь!

— Нет, это было бы подло.

— Тогда оставайся в своей помойке!

Суат взмахнул рукой и сильно ударил его кулаком в лицо. Мюмтаз пошатнулся и упал.

Когда он встал, по его лицу текла кровь. Флаконы с лекарствами в руке разбились. В то же время удивительная нежная улыбка появилась на его лице. Из окна рядом с ним радио повторяло приказ Гитлера о нападении, которое произошло той ночью. Мюмтаз сразу позабыл о своем приключении.

— Война началась! — воскликнул он.

Он разжал руку, в которой все еще держал разбитые флаконы, и посмотрел на свои раны. Затем он медленно побрел к дому. Ранние прохожие в изумлении взирали на его странную окровавленную улыбку.

Он достал из кармана ключ и открыл дверь. Зеркало в прихожей равнодушно отразило его вид. Мгновение он смотрел на свое лицо. Затем медленно поднялся по лестнице.

Маджиде и врач сидели в гостиной и слушали радио.

— О Аллах! Мюмтаз, что с тобой?

Мюмтаз подошел к окну и разжал порезанные руки.

— Не спрашивай. Со мной только что произошел несчастный случай.

На его губах по-прежнему играла непонятная улыбка, напоминавшая замок, повешенный на жизнь человека.

— Флаконы с лекарством разбиты, — сказал он. Затем повернулся к врачу: — Как он?

— Хорошо! — ответил тот. — С ним все хорошо. Ему больше ничего не нужно. Вы слышали новости?

Однако Мюмтаз не слушал его. Он забился в угол и смотрел на свои ладони. Затем внезапно он вскочил и побежал к лестнице.

Но по лестнице он подниматься не стал. Он сел на первой ступеньке, сжав голову. Врач посмотрел на него, как бы говоря:

— Теперь ты принадлежишь мне, только мне.

Маджиде, вытирая глаза, подошла к нему. Одинокое радио громким голосом в тишине дома повторяло печальные новости для всех.

КОНЕЦ

Над книгой работали

Издатели: Александр Иванов, Михаил Котомин

Выпускающий редактор Лайма Андерсон

Корректор Любовь Федецкая

Дизайн ABCdesign

Арт-директор Дмитрий Мордвинцев

Дизайн-макет Полина Лауфер

Все новости издательства Ad Marginem на сайте: www.admarginem.ru

По вопросам оптовой закупки книг издательства Ad Marginem обращайтесь по телефону: +7 (499) 763 3227

или пишите: sales@admarginem.ru

OOO «Ад Маргинем Пресс»

Резидент ЦТИ ФАБРИКА

Переведеновский пер., д. 18, Москва, 105082

тел.: +7 (499) 763 3595

info@admarginem.ru

Примечания

1

Пылев А. И. Ахмед Хамди Танпынар и его роман «Спокойствие» (о некоторых стилистических особенностях формы и содержания произведения) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 13. Вып. 3, декабрь. 2011. С. 53.

2

Okay M. O. Zamanın İçinde ve Dışında bir Hayat Hikayesi // Ahmet Handi Tanpınar. Ankara: Kültür ve Turizm Bakanlığı, 2010. S. 25.

3

Kerman Z. Ahmet Hamdi Tanpınar’da Resim ve Musiki: Mahur Sularında Tutuşan Gemi // Ahmet Handi Tanpınar. Ankara: Kültür ve Turizm Bakanlığı, 2010. S. 144.

4

Джани-заде Т. М. Азербайджанские мугамы. Проблема музыкального мышления в искусстве «макамат». Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения (искусствоведение. 17 0002 — музыкальное искусство). М., 1984. С. 5.

5

Там же. С. 2–4.

6

Там же. С. 9.

7

Гаджибеков У. Основы азербайджанской народной музыки. Баку: Изд-во АН Азербайджанской ССР, 1945. С. 10.

8

Джани-заде Т. М. Указ. соч. С. 12.

9

Джани-заде Т. М. Указ. соч. С. 18.

10

Данные сведения получены во время личной консультации автора данной статьи с музыковедом Т. М. Джани-заде — признанным специалистом по музыке мусульманского Ближнего Востока.

11

Хадис — изречение пророка Мухаммеда; хадисы составляют Сунну, определяющую нормы поведения мусульман и составляющую основу шариатского права.

12

Бей-эфенди / ханым-эфенди — господин / госпожа, уважительное обращение к мужчине / женщине в османской Турции. В раннереспубликанский период и в настоящее время — подчеркнуто уважительное обращение к человеку, старшему по возрасту или званию.

13

Ускюдар — старинный район в азиатской части Стамбула, в византийское время — Халкедон.

14

Куруш — мелкая турецкая монета, в одной лире насчитывается сто курушей; основная денежная единица в позднеосманское время.

15

Альбер Сорель (1842–1906) — французский романист, историк и дипломат, член Французской академии, много писавший о Французской революции.

16

Кастамону — город в северной части Анатолии.

17

Эйюп — исторический район в европейской части Стамбула, прилегающий к заливу Золотой Рог с северо-востока.

18

Улицы в европейской части Стамбула, в районе Фатих.

19

Чешма — общественный уличный источник.

20

Усыпальница Семерых Шахидов расположена в районе Зейтин-бурну в европейской части Стамбула.

21

Тюркю — жанр народных песен.

22

Шариат запрещает хоронить верующего в одежде, однако делает исключение, если человек пал шахидом, мучеником за веру. Таких людей принято хоронить в той одежде, в которой они приняли мученическую смерть.

23

Караван-сарай или хан — постоялый двор для караванов либо простых путников в странах Ближнего Востока.

24

Диванная поэзия — в османской литературной традиции поэтическое направление, формировавшееся с XIII по XIX в. под воздействием арабских и персидских литературных традиций. Наименование произошло от термина «диван», что означает «собрание», то есть, в данном случае, «собрание стихотворений».

25

Ганимед и орел — сюжет одного из древнегреческих мифов, согласно которому сын троянского царя Ганимед был столь прекрасен, что Зевс решил забрать его к себе на Олимп, для чего прислал за ним орла; по другой версии, этот орел сам и был Зевсом. По преданию, юноше была дарована вечная юность и бессмертие, и он стал виночерпием олимпийских богов.

26

Шанизаде Атауллах Эфенди — османский историк, писатель, переводчик и врач XVIII–XIX вв.

27

Халет-эфенди (1761–1822) — османский государственный деятель, дипломат, посол.

28

Бакы, Нефи, Наили, Недиму, Шейху Галипу, Деде и Итри… — здесь перечисляются классики османской литературы разных периодов. Поэт Бакы (1526–1600), придворный поэт султана Сулеймана Великолепного; поэт-сатирик Нефи (1572–1635); мастер газелей поэт Наили (1610–1666); поэт «эпохи тюльпанов» Недим (1681–1730); знаменитый глава стамбульской обители ордена мевлеви Шейх Галип (1757–1798), прославившийся суфийской поэмой «Красота и любовь»; Деде, Хаммамизаде Исмаил Деде Эфенди (1778–1846) — османский композитор, член ордена мевлеви, автор знаковых для классической османской музыки духовных произведений «юрюк семаи» в макамах «Хиджаз», «Ферахфеза» и многих других; великий османский композитор Бухуризаде Мустафа Итри (1640–1712).

29

Баязид — квартал в европейской части Стамбула, в котором находится знаменитый Крытый рынок, Бедестан Капалы Чарши, и одноименная кварталу мечеть, построенная по приказу султана Баязида II Святого (1447–1512).

30

Рауль Дюфи (1877–1953) — французский художник, один из ярких представителей школы фовизма — направления в живописи, сторонники которого насыщали свои работы «буйством» красок при очевидном пренебрежении к форме, сводимой к простым очертаниям.

31

Vice (франц.) — порок.

32

Теодор Моммзен (1817–1903) — великий немецкий историк и филолог, награжденный в 1902 г. Нобелевской премией по литературе за фундаментальный труд «Римская история».

33

Юнус Эмре — легендарный тюркоязычный поэт, бродячий дервиш-«ашик», то есть «влюбленный в Бога» последователь суфизма и импровизатор из Малой Азии XIII — начала XIV в. В современной Турции почитается как основоположник турецкого стихосложения, хотя, строго говоря, даже османским поэтом считаться не может, так как творил задолго до возникновения Османской империи на староанатолийско-тюркском языке.

34

Лукман — легендарный арабский мудрец и врач, упоминаемый в Коране; ему также приписывается множество изречений.

35

Макам — в арабской и османской музыке многозначный термин, обозначающий ладовый звукоряд, либо лад в совокупности всех его функций, либо целостное текстомузыкальное произведение, написанное в соответствующем ладе.

36

1783 г. по нашему летоисчислению.

37

Раби аль-ахир — четвертый месяц мусульманского лунного календаря.

38

Калам — тростниковое перо.

39

Абдул-Хамид II (1842–1918) — последний самодержавный султан Османской империи, правивший с 1876 по 1909 г.

40

Дарюльэльхан — первое официальное музыкальное учебное заведение в Османской империи, просуществовавшее с 1917 по 1927 г. и преобразованное в Стамбульскую городскую консерваторию. Выпускало одноименный журнал.

41

«Нева-кяр» — произведение выдающегося османского композитора Бухуризаде Мустафы Итри (1640–1712) на слова великого персидского поэта Хафиза.

42

Чамлыджа — гора в азиатской части Стамбула, излюбленное место для прогулок горожан.

43

Харбийе — район Стамбула, получивший свое название из-за высшего военного учебного заведения, основанного там в 1834 г.

44

«Единение и прогресс» («Иттихад ве теракки») — политическая партия турецких буржуазных революционеров, инициировавшая в 1909 году переворот и смещение султана Абдул-Хамида II.

45

Махур — название старинного макама, лада. Произведение под названием «Напев Махур» («Махур Бесте») было написано одним из самых известных композиторов Османской империи периода «эпохи тюльпанов» Эйюби Эбу-Бекиром Агой в первой половине XVIII в.

46

Танзимат — период в османской истории с 1839 по 1876 г., ознаменовавшийся большим количеством модернизационных реформ, тогда же была принята и первая османская конституция.

47

Мевлеви — суфийский дервишеский орден, основанный Джалаладдином Руми в Конье в XIII в.

48

Фасыл — музыкальное произведение циклической формы, сюита, в классической османской музыке. Фасыл включает в себя ритмические разновидности, такие, как «кяр», «бесте», «таксим», «пешрев», «газель», «шаркы» и другие.

49

Сема — досл. «слушание», суфийская молитвенная церемония, суфийский молитвенно-медитативный ритуал, который нередко, в зависимости от ордена, происходил под музыку с непременным зикром, то есть молитвой в форме многократного поминания Аллаха в пении, танце, декламации стихов под аккомпанемент музыкальных инструментов; возникновение ритуала приписывают Джалаладдину Руми, Мевляне, основавшему в XIII в. суфийский орден (тарикат) мевлеви.

50

Юрюк семаи — разновидность музыкальной формы в классической османской музыке; байяти — один из макамов, связываемый с кочевым огузским племенем байат.

51

Таби Мустафа Эфенди (?–1774) — каллиграф, поэт и один из самых известных османских композиторов XVIII в. Родился в Стамбуле, в Ускюдаре; особым образом проявил свои таланты в «эпоху тюльпанов». Стихотворения подписывал поэтическим псевдонимом Таби («Природный», «Естественный»).

52

Пьер Боннар (1867–1947) — французский живописец, один из величайших колористов XX в.

53

Дворец Бейлербейи — султанская резиденция в азиатской части Стамбула.

54

Здесь иносказательно идет речь о героях трагедии И. В. Гёте «Фауст».

55

Седир — разновидность восточной мебели, низкая тахта по периметру комнаты.

56

Мюнир Нуреттин (1900–1981) — османский турецкий композитор и певец, сын османского придворного, мастер сольных выступлений.

57

Здесь перечисляются произведения, названия которых соотносятся с макамами, в которых они написаны.

58

«Тарих-и Джевдет» — 12-томная хроника дома Османов XVIII–XIX вв., написанная историком Ахмедом Джевдет-пашой (1822–1895); «Сиджилл-и Османи» — биографическая энциклопедия, включающая видных деятелей культуры, науки и политики в Османском государстве с момента основания до начала XX в., была составлена историком Мехмедом Сурейя-беем (1845–1909) в 1893–1897 гг.; «Шакаик», «Шакаик-и Нюманийе» — биографическая энциклопедия, включавшая данные о 502 ученых и мыслителях Османского государства с момента основания до эпохи султана Сулеймана Великолепного, была составлена известным историком Ташкёпрюлю-заде Ахмедом-эфенди (1495–1561).

59

Пьер де Ронсар (1524–1585) — французский поэт эпохи Ренессанса, гуманист, патриот Франции, автор лирических стихотворений любовного и философского содержания; Физули (Фузули), Мухаммед ибн Сулейман (ок. 1494–1556) — классик османской и азербайджанской литератур, родом из Ирака, автор лирических газелей и поэм любовно-философского содержания, «восточный гуманист».

60

Ней — традиционный для Кавказа, Юго-Западной и Средней Азии духовой музыкальный инструмент наподобие флейты, как правило изготавливавшийся из тростника либо дерева.

61

Зурна, давул — традиционные турецкие музыкальные инструменты; зурна — духовой, давул — разновидность барабана.

62

В гератской миниатюре преобладали красные и золотистые тона, она была насыщена яркими красками и реалистичными деталями.

63

Мевлеви, бекташи — здесь приводятся наименования членов суфийских мистических орденов-тарикатов, популярных в Турции; об ордене мевлеви уже упоминалось выше. Суфизм, как было сказано выше, представляет собой духовно-мистическое направление в исламе. Различные ордена-тарикаты, возникшие в разное время в разных регионах мусульманского мира, имели свой устав, свои традиции, свой порядок подготовки послушников, свою манеру проведения мистических радений — «сема». Участницами некоторых тарикатов могли быть и женщины; в некоторых тарикатах для их адептов не возбранялось создание семьи, а также ведение дела. Тарикаты и в наши дни играют важную роль в социально-политической жизни современного мусульманского мира, в частности Турции, хотя сразу после установления республики Мустафа Кемаль Ататюрк официально запретил их деятельность, фактически они всегда продолжали существовать. Тарикат бекташи, упоминаемый в романе, был создан в XIII в. уроженцем г. Нишапур Хаджи Бекташем Вели. В османское время тарикат бекташи был тесно связан со знаменитым янычарским корпусом и почти утратил свое влияние после расформирования последнего в результате янычарского восстания 1826 г.

64

Монастир (Битола) — город в Македонии, один из центров компактного проживания турок-мусульман.

65

Либаде — небольшой район в азиатской части Стамбула.

66

Мир Алишер Навои (1441–1501) — знаменитый средневековый тюркоязычный поэт Средней Азии, а также успешный государственный деятель, немало сделавший в родном Герате для становления знаменитой гератской школы искусства.

67

Кандилли — небольшой квартал в районе Ускюдар, в азиатской части Стамбула.

68

Тарих — короткое стихотворное произведение, в словах которого, а иногда и в буквах слов автор зашифровывал дату какого-либо знаменательного события.

69

Шейх Галип (1757–1798) — османский мистик, суфий ордена мевлеви, поэт и философ, автор великой суфийской поэмы «Красота и любовь».

70

Вани Эфенди — здесь упомянут османский мистик и мыслитель XVII в., который внезапно объявил традиционные суфийские ритуалы дервишеских орденов, в частности мевлеви, вероотступничеством. Поначалу добился возможности политического преследования своих оппонентов, но сам затем был сослан султаном как смутьян.

71

Андреа Дель Сарто (1486–1531) — итальянский художник, принадлежавший к флорентийской школе живописи. Известен своими фресками, изображающими различные библейские сцены.

72

Ферадже — разновидность женской мусульманской одежды, которая покрывает лицо и тело, была распространена в Османской империи; яшмак — распространенная в Османской империи вуаль, закрывающая лицо женщины.

73

Первая строка знаменитой газели османского поэта XVII в. Нешати. Именно на слова этой газели была положена музыка знаменитой мелодии «Махур Бесте», созданной известным османским композитором Эйюби Эбу-Бекиром Агой, которая и вдохновила А. Х. Танпынара на написание трилогии, упоминавшейся выше: романов «Махур Бесте», «Покой», «Те, что за сценой».

74

Накарат — повторение, припев, запев, повторяющаяся в стихотворении строка.

75

Мирадж — согласно исламу, мираджем называется вознесение пророка Мухаммеда из Иерусалима (аль-Кудс), куда он был мистическим образом перенесен на спине крылатого мифического животного с женским лицом — аль-Бурак чудесным путем, как бы по некоей лестнице, на небеса, где ему были явлены все семь небес Рая.

76

Михраб — специальная ниша в мечети, которая указывает на киблу, то есть направление на Мекку, для совершения ежедневных молитв.

77

Тамбур, танбур (перс.) — восточный струнный музыкальный инструмент, разновидность саза.

78

Всего в традиционной османско-турецкой музыке насчитывается 490 макамов. Они делятся на три группы: простые, транспонированные и комбинированные макамы.

79

Селим III (1761–1808) — двадцать восьмой султан Османской империи с 1789 г., пытавшийся реформировать страну по европейскому образцу, но свергнутый янычарами; название лада «Суз-и Диль-ара» происходит от персидских слов «суз» — «обжигающая боль», «диль» — «сердце», «диль-ара» — «украшающий сердце». В целом сочетание этих слов переводится как «пылкая любовь», при этом приводится аналогия с мотыльком, который стремится броситься в огонь и как бы сгорает от любви. Султан Селим III сочинял музыку на суфийские стихи-иляхи (о любви к Всевышнему), макам которой и получил такое название.

80

Кярын-атык — один из жанров классической османской музыки, построенный на соответствии бейтов положенного на музыку произведения определенным макамам.

81

Газель — некрупное лирическое стихотворное произведение в диванной поэзии.

82

Нефес — краткое музыкальное произведение в рамках традиций ордена бекташи, представлявшее собой довольно простую мелодию на стихи духовного содержания (иляхи) в народном стиле.

83

Хафиз Пост (1630–1694) — известный османский композитор и музыкант.

84

Сейид Мехмед Нух (ум. 1714) — османский композитор XVII — начала XVIII в.

85

В 1908 г. под руководством партии «Единение и прогресс» произошла Младотурецкая революция, в результате которой был свергнут султан Абдул-Хамид II и восстановлена конституция 1876 г.

86

Мадда — средство графического изображения удвоенной гласной «а» в арабском письме, которым в Османской империи пользовались до 1928 г.

87

Каймакам — начальник уезда-каза в Османской империи.

88

Армия действия — армия, подавившая мятеж в Стамбуле в 1909 г., когда часть войск восстала против власти младотурок, а Абдул-Хамид II их поддержал.

89

Эпоха Новой литературы — движение в литературе Османской Турции, связанное с деятельностью журнала «Сервет-и фюнун» («Богатство знаний»); главной идеей его представителей была реформа османской литературы и ее развитие в рамках западных традиций.

90

Нысфийе — разновидность нея, короткая флейта.

91

Имеется в виду летоисчисление по хиджре, 1313 год соответствует 1895–1896 гг. нашего летоисчисления.

92

Мысра — строка поэтического произведения.

93

Зейбек — разновидность народного танца, распространенного в западной, южной и центральной Анатолии, назван по имени тюркского племени зейбек, проживавшего вдоль берегов Эгейского моря.

94

На самом деле, как известно, Волга впадает в Каспийское море, а Дон — в Азовское, но в древности эти моря могли составлять один бассейн (Понтическое море).

95

Азиз Махмуд Хюдаи (1541–1628) — основатель суфийского братства (тариката) джельвети, одного из подразделений ордена халватийа. Его обитель была расположена в Ускюдаре. Махмуд Хюдаи считается одним из четырех мусульманских святых покровителей пролива Босфор.

96

Алиф — первая буква арабского алфавита, которая пишется в виде условно прямой вертикальной черты над строкой.

97

Очаровательная (франц.).

98

Мистангет, настоящее имя Жанна-Флорентина Буржуа (1875–1956) — известная французская комедийная актриса театра и кино.

99

Эмиль Яннингс (1884–1950) — немецкий актер кино, первый лауреат премии «Оскар».

100

Марта Эггерт (1912–2013) — популярная венгерская актриса и певица оперетты, в 1938 г. переехала в Голливуд.

101

Имя Нуран переводится как «светлая», «просветленная».

102

Нефс — согласно исламским представлениям, темное, плотское начало в человеке. Подобные представления, по-видимому, имеют доисламское происхождение.

103

Мечеть, построенная знаменитым архитектором Мимаром Синаном по заказу принцессы Михримах-cултан (1522–1578), дочери султана Сулеймана Великолепного и его супруги Хюррем-cултан.

104

Мечеть Рабии Гюльнуш Султан (1642–1715), матери султанов Мустафы II (1664–1703) и Ахмеда III (1673–1736), другое название — мечеть Йени Валиде (мечеть Новой султанши-матери), построена по ее приказу и на ее средства в азиатской части Стамбула, на берегу Босфора в Ускюдаре; при ней находится комплекс культовых сооружений, в том числе усыпальница Гюльнуш Султан.

105

Мечеть Атик Валиде (другое название — мечеть Эски Валиде) построена в азиатском районе Стамбула, Ускюдаре, по приказу супруги султана Селима II, Афифе Нурбану-валиде-cултан (1525–1583), знаменитым архитектором Мимаром Синаном в 1583 г.; мечеть Орта Валиде (другое название — мечеть Махпейкер Кёсем Валиде Cултан или Изразцовая мечеть) была построена по приказу супруги Ахмеда I, Кёсем-валиде-султан (1590–1651).

106

Перечисленные выше мечети действительно построены женщинами, фактически правившими Османской империей в период примерно с 1540 по 1656 г. через мужей, сыновей либо внуков-султанов. Этот период в истории Османской империи именуется «женским султанатом». Начался этот период правлением знаменитой Роксоланы, Хасеки Хюррем-султан, а закончился спустя почти сто лет правлением Турхан Хатидже-султан. Любопытно, что все эти влиятельные женщины не были турчанками по рождению, а были в разное время привезены из различных стран христианского мира: например, Нурбану-султан была родом из Венеции, а Кёсем-султан до принятия ислама была православной гречанкой, родилась она на Кефалонии; и т. д.

107

Аязма (от греч. «агиасма») — так называется священное место с источником у турецких греков; мечеть Аязма была построена в стамбульском азиатском районе Ускюдар в 1760 г. в память супруги султана Ахмеда III, Михришах Эмине-султан (1693–1732), француженки по происхождению.

108

Мечеть Шемси-паши построена в 1580 г. в азиатском районе Стамбула, Ускюдаре, Мимаром Синаном по приказу великого визиря Шемси Ахмед-паши (1492–1580).

109

Мечеть Йени Джами, Новая мечеть, другое название — мечеть Валиде Султан, построена в 1597 г. неподалеку от Египетского базара в Стамбуле. Строительство было начало в заключительный период «женского султаната» при Сафийе-султан (1548–1619), а завершено при ее невестке, Турхан Хатидже-султан (1627–1683).

110

Антуан Игнаций Меллинг (1763–1831) — французский архитектор, художник и путешественник. Известен тем, что по приказу султана занимался реставрацией и участвовал в возведении многочисленных сооружений в Стамбуле. Также создал цикл гравюр с видами Стамбула.

111

Суфии-джельвети придавали большое значение музыке во время исполнения своих ритуалов.

112

Фазыл Ахмед-паша (1635–1676) — потомственный великий визирь Османской империи из семейства Кёпрюлю, с 1661 г. и до конца жизни, в правление султана Мехмеда IV Охотника (1648–1687).

113

Доменико Гирландайо (1449–1494) — флорентийский художник эпохи Возрождения, глава художественной мастерской, в которой учился и служил в юности Микеланджело Буонаротти.

114

Вахдат аль-вуджуд — одна из суфийских доктрин, «единство существования», которая подразумевает, что существует только одно бытие и им является Бог.

115

Жан Жорес (1859–1914) — французский социалист, философ, историк. Пацифист, он много выступал против братоубийственной бойни и был убит накануне Первой мировой войны.

116

Балканские войны — две войны 1912 и 1913 гг., состоявшиеся накануне Первой мировой войны. Первая из этих войн носила антитурецкий характер, Балканские страны объединились в борьбе против Турции.

117

Мехмед Эсад Йесари Эфенди — самый известный османский каллиграф XVII в., разработавший несколько собственных почерков на базе традиционной арабицы.

118

Сюмбюль Синан Эфенди (1452–1529) — один из самых известных святых старцев Стамбула, основатель суфийского братства сюмбюлийа (ответвление широко распространенного в Османском государстве братства халватийа).

119

Меркез Эфенди (1463–1551) — суфий братства халватийа, врач, мюрид Сюмбюля Синана, похоронен в окрестностях Стамбула (за стенами Феодосия), в квартале Мевлянакапы.

120

Хатим — чтение Корана от начала до конца, по тексту либо по памяти; мавлид — празднование дня рождения пророка Мухаммеда с чтением соответствующих молитв, а также собрания мусульман для чтения Корана и молитвы, не приуроченные к празднику, а проведенные в честь какой-либо знаменательной даты (свадьбы, рождения ребенка и т. п.).

121

Меджидийе — мелкая монета, бывшая в обращении в Османской империи до 1922 г.; 1 лира равнялась 5 меджидийе, 100 курушам и 4000 пара.

122

Фра Анджелико (1400–1455) — итальянский живописец из Тосканы, монах-доминиканец, чьи картины характеризуются мягкими тонами и переливами света.

123

Меддах — бродячий сказитель-импровизатор, представлявший традиционный для Османской Турции вид устного народного творчества.

124

Клод Дебюсси (1862–1918) — французский композитор, любитель русской классической музыки, мэтр музыкального импрессионизма.

125

Царевич Джем (1459–1495) — сын султана Мехмеда Завоевателя и его супруги Чичек-хатун, брат султана Баязида II Святого. Вошел в историю как драматическая личность, поскольку, потерпев поражение в борьбе с братом за власть, был вынужден всю оставшуюся часть жизни прожить в Европе в качестве заложника и в итоге, по всей видимости, был отравлен тайными агентами и умер в Неаполе. Похоронен в Бурсе. Известен своей лирикой и особенно поэтическими описаниями современной ему Европы.

126

Яхья Кемаль Беятлы (1884–1958) — турецкий поэт, писатель, политический деятель, дипломат; один из крупнейших представителей литературы республиканского периода.

127

Имеется в виду Поль Валери (1871–1945), французский поэт и эссеист; упоминаемое стихотворение опубликовано в 1934 г.

128

Зикр — мусульманская молитва в форме многократного поминания Аллаха.

129

Тортумский водопад — крупнейший в Турции водопад, расположенный на северо-востоке страны, вблизи города Тортум в провинции Эрзурум.

130

Шарль Пеги (1873–1914) — французский писатель, драматург, публицист, эссеист.

131

Селим III (1761–1808) — один из османских султанов, во время своего правления пытался провести реформы в империи, направленные на европеизацию и модернизацию общества, однако был свергнут янычарами.

132

Мехмед Тахир Мюниф-паша (1830–1910) — просвещенный османский чиновник, министр образования при султане Абдул-Хамиде II (1876–1909).

133

Султан Абдул-Хамид II, опасаясь заговоров и покушений, почти не покидал стены своего дворца в течение своего 33-летнего правления.

134

Тарикат — суфийское братство (орден) либо метод духовного возвышения и познания Божественной Истины.

135

Жорж Сорель (1847–1922) — французский философ и публицист, проповедовавший, в частности, идеи милитаризма, так как, по его убеждению, мирная жизнь Франции привела ее к нравственной и духовной слабости, а война могла бы пробудить дух французов.

136

Абд аль-Кадир Мараги (1353–1435) — знаменитый персидский музыкант, автор трактаков по теории музыки, придворный музыкант Тимуридов, родом из г. Марага в иранском Азербайджане.

137

Абдульхак-мулла (1786–1854) — придворный врач османских султанов с 1833 г., продолжил трактат своего старшего брата Мустафы Бехджета (1774–1834) под названием «Тысяча тайн», законченный впоследствии его сыном Хайруллахом.

138

Государственная школа по подготовке гражданских чиновников.

139

«Месневи-и манави» («Духовное маснави, или Поэма о скрытом смысле») — широко известное суфийское произведение великого персоязычного поэта, философа, мистика и создателя ордена мевлеви Джалаладдина Руми (1207–1273).

140

Артюр Рембо (1854–1891) — французский поэт-символист, творчество которого сыграло важную роль в истории французской литературы XIX и XX вв. В стихотворении «Гласные» («Voyelles») Рембо говорит о том, что каждый гласный звук имеет свой цвет и связывается с тем или иным природным явлением.

141

Наат — поэтическое произведение, восхваляющее пророка Мухаммеда.

142

Данная сцена в романе нарочно перекликается со сценой из романа Олдоса Хаксли «Контрапункт» (1928), во время которой герои долго слушают «Струнный квартет № 15 ля минор» Людвига Бетховена. Квартет описывается в конце главы о смерти/самоубийстве персонажа Мориса Спандрелла, что также перекликается с содержанием романа турецкого писателя.

143

Фра Филиппо Липпи (1406–1469) — один из выдающихся флорентийских живописцев XV в., отличавшийся жизненным оптимизмом своих полотен и фресок.

144

По всей вероятности, здесь автор намекает на традиции братства бекташи и алевитов; последователь которых может употреблять вино, которое пьют из маленького стаканчика, скрытого в ладони. При этом необходимо сделать три мелких глотка, после каждого раза приговаривая соответственно: «Аллах», «Мухаммед», «Али».

145

Эвич и хюсейни — разновидности макама.

146

Чепкен — традиционная османская одежда, короткий суконный кафтан с длинными разрезными рукавами.

147

Антонио Пизанелло (ок. 1395 — ок. 1455) — известный итальянский художник, мастер портретной живописи.

148

День Республики — день основания Турецкой Республики, который отмечается ежегодно с 1923 г. 28 и 29 октября.

149

Государственная школа по подготовке гражданских чиновников.

150

Рушдийе — светская начальная школа в позднеосманской и раннереспубликанской Турции (4 класса).

151

Шейх Санан Эрдибли — основатель суфийской обители на улице Джаферийе, близ храма Святой Софии, заложенной в 1518 г., шейх братства сюмбюлийа (конец XV в. — 1544 г.).

152

Пьер Пюже (1620–1694) — французский скульптор, живописец и инженер, один из наиболее талантливых художников французского барокко.

153

Злая, злая судьба! (франц.)

154

Раймон Пуанкаре (1860–1934) — французский государственный деятель, президент Третьей республики в 1913–1920 гг.

155

Имеется в виду Гданьск (Данциг), который Германия оспаривала у Польши, что в конце концов послужило поводом ко Второй мировой войне.

156

Пакт Молотова-Риббентропа — Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, подписан 23 августа 1939 г.

157

Ахмед Вефик-паша (1823–1891) — османский государственный деятель, дипломат, переводчик и драматург греческого происхождения, иностранный член Российской Императорской академии наук.

Content

Ахмед Хамди Танпынар
ПОКОЙ

Ахмед Хамди Танпынар и его роман «Покой»

Предисловие редактора перевода

Часть первая ИХСАН

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая НУРАН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

Часть третья СУАТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть четвертая МЮМТАЗ

I

II

III

IV

V

VI

Над книгой работали

Примечания