Вендела Вида

Одежда ныряльщика лежит пуста

Vendela Vida

THE DIVER’S CLOTHES LIE EMPTY

© Нуянзина М., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Те единственные, что могли уйти от цивилизации, были теми, чья особая роль и заключалась в уходе от нее: ученый имел право уйти на время, священник – навсегда. Но только не женщина, которой даже не гарантируется право собственности. И я бежала, с трудом, но бежала.

Кларисе Лиспектор, «Страсть в изложении Г.Х.»[1]

Найдя свое место, ты бросаешь взгляд на бизнесмена в соседнем кресле и приходишь к выводу, что он почти хорош собой. Это твой второй перелет на пути из Майами в Касабланку, и проделанное расстояние успело притупить ужас последних двух месяцев. Что тебе мешает поболтать с этим мужчиной и, может быть, даже заказать пару водок с тоником и маленькими лимонными дольками, которые бортпроводница положит вам серебряными щипчиками в пластиковые стаканчики? На вид ему столько же лет, сколько тебе – тридцать три, и так же, как ты, он путешествует в одиночку. На коленях у него лежат две газеты, одна на арабском, вторая – на английском. Если вы найдете общий язык, то, добравшись до Касабланки, сможете насладиться совместной трапезой. Вы отправитесь поужинать и будете сидеть на мягких вышитых подушках и есть кускус руками. А потом пройдете мимо странных геометрических контуров на фоне незнакомого горизонта по пути в твой или его отель. Разве не так поступают люди, оказавшись за границей в одиночку?

Но стоит тебе устроиться в кресле рядом с бизнесменом, как он сообщает, что собирается спать весь полет до Касабланки. Потом, прилагая значительные усилия, вызывающие чувство неловкости, он тонкими губами надувает шейную подушку, кладет на высунутый язык маленькую таблетку и отворачивается к овальному иллюминатору, уже закрытому шторкой.

Взлет сопровождается неизбежным младенческим ревом, и ты рассеянно листаешь путеводитель по Марокко. Ты читаешь: «Первое, что нужно сделать, приехав в Касабланку, это уехать из Касабланки». Черт. Ты уже забронировала там отель на три ночи. Тебе следует подосадовать на себя за то, что ты не позаботилась открыть путеводитель прежде, чем забронировать и оплатить номер, но вместо этого ты досадуешь на сам путеводитель за сообщение о том, что твои первые три дня в Марокко будут потрачены впустую. Ты запихиваешь книгу поглубже в рюкзак и достаешь фотоаппарат. Он куплен несколько месяцев назад и, хотя ты им и пользовалась, все это время хранился в коробке с инструкцией, которую до сих пор не прочитала. Ты решаешь, что сейчас – удобное время ее прочитать и выяснить, как сохранить на ноутбуке фотографии своей новорожденной племянницы. Ты включаешь фотоаппарат – это профессиональный «Пентакс», что для тебя излишняя роскошь, – и изучаешь снимок племянницы, сделанный в день ее рождения. Ты чувствуешь, как на глаза набегают слезы, и выключаешь фотоаппарат.

Самолет еще не набрал комфортную крейсерскую высоту, и сигнал «пристегните ремни» еще не погас, но это не мешает даме западной наружности, сидящей по другую сторону прохода и на два ряда впереди, встать. В платье с рисунком из осенних листьев, хотя сейчас весна, она снимает с багажной полки чемодан для ручной клади. Потом садится, кладет его себе на колени, открывает, перекладывает несколько тщательно упакованных предметов одежды в другом порядке, закрывает чемодан и поднимает его обратно на багажную полку. Поспешно подошедшая бортпроводница напоминает ей о сигнале «пристегните ремни». Дама в осеннем платье сидит пять минут, а потом теряет самообладание и снова встает, чтобы достать чемодан, поставить себе на колени, открыть, еще раз переложить одежду и вернуть его на полку над креслом.

Твои попутчики – половина из которых похожа на туристов, а половина – на летящих домой марокканцев, – переглядываются с тобой и друг с другом и делают большие глаза. По единому мнению, эта дама страдает обсессивно-компульсивным расстройством. Когда дама в осеннем платье встает в третий раз, пассажирка, сидящая в кресле перед ней с книгой в руках и очками на носу, резко оборачивается и смотрит на нее в упор. Это одна из группы женщин, которая путешествует с тобой с самого Майами. Судя по их толстовкам с эмблемой университета штата Флорида и приблизительному возрасту, ты делаешь вывод, что около сорока лет назад они вместе учились в университете, а теперь отправились в путешествие по случаю встречи выпускников.

В этой очкастой женщине, которая сейчас обернулась, чтобы посмотреть себе за спину, есть что-то знакомое, и, когда вы на секунду встречаетесь взглядами, ты чувствуешь, что ей, возможно, тоже любопытно, где она тебя видела. Ты замечаешь одну из ее кроссовок, выставленную в проход, – чистую, белую «Рибок» на массивной подошве – и тут же понимаешь, где ее видела. Сердце у тебя стучит, словно ты перебрала с кофеином. Ты отводишь глаза и концентрируешь взгляд на спинке впередистоящего кресла. Опускаешь откидной столик и кладешь на него голову. Тебе не хочется, чтобы эта женщина тебя узнала и стала задавать вопросы.

Из осторожности ты больше не выглядываешь в проход, сколько бы раз женщина в осеннем платье ни вставала и ни садилась, и не важно, сколько раз бортпроводники подходят к ней и возмущенно напоминают, что ей нельзя вставать с кресла. У одного из этих проводников ты заказываешь бокал вина и запиваешь им таблетку юнисома[2]. Ты в курсе, что эту таблетку не следует мешать с алкоголем, но тебе вдруг стало страшно от того, что придется провести весь полет в бессоннице и тревоге и прибыть в Касабланку физически и морально измотанной. Ты закрываешь глаза и думаешь о сексе – ты всегда о нем думаешь, когда не можешь уснуть. Перед тобой всплывают части тел и сценарии – какие-то из них ты видела в кино, а кое-какие пережила сама. Ты думаешь о парне, пахнущем кремом от загара, с которым ты целовалась в гамаке на пляже, когда тебе было восемнадцать, о мужчине из Дубровника, с которым ходила в ирландский паб, когда тебе было двадцать пять, сцену из итальянского фильма с Джеком Николсоном и иностранной актрисой, чье имя ты позабыла. Ты думаешь о девушке с зелеными глазами на частной вечеринке, чья рука скользнула по твоей груди. Она оглянулась, но ты за ней не пошла.

Ничто не помогает, тебе не спится. Визжат дети, особенно маленькая девочка по другую сторону от прохода, сидящая на коленях у матери. Ее волосы заплетены в бесчисленные косички, перевязанные бантиками. Обычно девочки с косичками вызывают у тебя теплые чувства, – они напоминают тебе о твоем собственном детстве, о том, как твоя мать каждое утро в шесть часов заходила к тебе в комнату и заплетала твои волосы в две тугие косы. Концы она завязывала бантиками из обрезков толстой рыхлой пряжи, обычно красной или желтой, под цвет твоей школьной формы. Она делала это, пока ты спала, потому что к семи утра ей нужно было быть на работе. Даже если взмахи щетки или быстрые движения пальцев будили тебя, ты сдерживалась, чтобы не показать, что проснулась. Ты знала, что мать расстроится, что так рано тебя подняла, поэтому не открывала глаз и продолжала дышать медленно, словно глубоко спишь.

Ты училась на стипендию в дорогой женской школе, и матери других учениц в основном не работали, поэтому твоей матери хотелось сказать любой из тех матерей, кому вздумалось бы на вас глазеть (а они всегда глазели): «Да, мы из среднего класса, да, я работаю, но моя дочь ничуть от этого не страдает – посмотрите, какие у нее аккуратные, тугие косы». По причинам, которых ты тогда не понимала, твоей сестре-двойняшке стипендию в ту школу не дали, и она ходила в обычную, рядом с домом. Но тебе никогда не было ее жаль: она всегда была красивее (вы – разнояйцовые близнецы, не на одно лицо) и общительнее. В результате этого сочетания она чаще попадала в переделки. Она носила короткую стрижку, даже когда стрижки были не в моде, но мода на стрижки всегда возвращалась. Ты же, напротив, до седьмого класса ходила с косичками.

Девочка с косичками по другую сторону от прохода, сидящая на коленях у матери, раз за разом вырывает тебя из пучины сна визгами, за каждым из которых следует материнская попытка ее успокоить. Эти материнские усилия оказываются чуть ли не громче криков самой девочки, словно ее мать пытается убедить всех вокруг: «Видите, я стараюсь изо всех сил». Ты бросаешь на нее осуждающий взгляд, при этом понимая, что, если у тебя когда-нибудь будут собственные дети, ты будешь делать то же самое – успокаивать слишком громко. В женской школе ты сделала одно наблюдение: половина родительских усилий – это игра на публику.

Когда самолет начинает снижаться над Касабланкой, ты сортируешь вещи в рюкзаке. Тебе нужно будет сойти с самолета, не заговорив с женщиной в белых массивных рибоках из университета Флориды. Бизнесмен в соседнем кресле просыпается, пять раз быстро моргнув. Он одаривает тебя улыбкой, и ты вяло улыбаешься в ответ, потому что тебе завидно тому, что он выспался. Приземляясь, самолет чуть забирает влево, потом вправо, а потом выравнивается. Твои попутчики разражаются аплодисментами. Дверь кабины экипажа закрыта, значит, они аплодируют не пилотам. Они аплодируют, потому что их существование не прервалось, потому что они не лежат, объятые пламенем, на взлетной полосе, потому что они не распались на куски над Атлантикой. Для праздника жизни разрозненные аплодисменты кажутся слишком вялыми, поэтому ты предпочитаешь от них воздержаться.

Теперь, когда все встали в ожидании команды на выход, детские крики становятся еще громче, и родители уже не пытаются их успокаивать. Когда бортовой люк открывается, пассажиры единым осязаемым усилием бросаются к выходу. Все, кто еще не встал, встают. Пока ты берешь свои вещи – синий чемодан и безликий черный рюкзак, не привлекающий к себе внимания, которые ты купила вчера специально для этой поездки, – кто-то из заднего ряда пытается тебя подрезать. В путешествиях по воздуху так всегда: попутчики дружно аплодируют, потому что остались в живых, а потом подрезают тебя, чтобы выйти на четыре секунды раньше.

В отличие от женщин со встречи выпускников, тебе не нужно ждать получения багажа, поэтому ты проходишь мимо них, прямиком к паспортному контролю. Ты заказала трансфер, и тебе сообщили, что у водителя будет табличка. Ты видишь его сразу же: худого парня в черных джинсах с листком желтоватой бумаги, на котором накорябано твое имя. Он написал твое имя на французский манер, что неудивительно. В своей женской школе ты учила французский, потому что школу основала богатая наследница из Парижа, и французский был обязательным для всех учениц. Теперь, говоря на этом языке своей юности, ты замечаешь, что вспоминаешь слова, которые даже думала, что знаешь, и делаешь ошибки, которые тут же осознаешь. Ты спрашиваешь водителя, сколько ехать до отеля (тридцать минут), какая стоит погода (дожди), и говорить больше и не о чем. Он спрашивает, откуда ты, и ты отвечаешь, что из Флориды, и он говорит, что бывал в Айдахо, чтобы навестить родственников. Ты улыбаешься и говоришь, что там красиво. «C’est beau là»[3]. Он соглашается. Ты никогда не бывала в Айдахо.

Небо за окном микроавтобуса белое, а трава – зеленая. Вы едете мимо пустых парковок, щитов с рекламой сотовой связи и автомобилей, и вдруг впереди вырастают кремовые дома Касабланки. Ты видишь, как молодые парни голосуют на дороге, и водитель говорит, что они пытаются добраться до школы, колледжа. Ты спрашиваешь, ходят ли здесь автобусы. Он отвечает, что да, ходят, но они не хотят ждать автобуса.

Количество машин на дорогах Касабланке ужасает, и водитель говорит, что их всегда столько. Тебе жаль, что ты прослушала, когда он представлялся, потому что теперь уже слишком поздно снова спрашивать, как его зовут, а ты вообще этого не помнишь. На светофоре в бок микроавтобуса врезается человек на мотоцикле с прикрепленным сзади багажником камуфляжной расцветки. Он пытался обогнать вас в потоке машин. Несмотря на то, что вы находитесь на проезжей части, водитель глушит мотор, выходит наружу, и они принимаются скандалить посреди дороги. Оба орут, водитель возбужденно жестикулирует, потом залезает обратно в микроавтобус, и вы едете дальше, то и дело резко притормаживая.

Теперь улицы кажутся тебе дикими – слишком много грузовиков, выхлопных газов и возможностей для столкновения микроавтобусов с мотоциклами. Здания вокруг уродливы. Когда-то они были побелены, но теперь припудрены копотью. За окном нет ничего, кроме потока машин. Тебе не терпится оказаться в своем гостиничном номере.

Вы проезжаете мимо фешенебельного «Ридженси», дорогущего с виду «Софителя»[4], и, когда водитель говорит, что твой отель уже близко, ты радуешься, думая, что он окажется не хуже этих высоких стеклянных зданий. Тебе говорили, что твой отель, «Золотой тюльпан», вполне комфортабелен, и ты предвкушала этот комфорт в самолете и в микроавтобусе, но, подъехав к отелю, ты разочарована. У «Золотого тюльпана» блестящий черный вход с двумя длинными растяжками, на одной из которых реклама ресторана, а на другой – бассейна. Он выглядит как типичный туристический отель, в которых большие группы обычно останавливаются на пару ночей, прежде чем переехать в следующий пункт своего маршрута. Пока водитель паркуется у обочины, ты видишь и слышишь, как из парадной двери выходят американские и британские туристы. Ты расстроена, но чего ты ожидала? Что там будет полно местных? Это же отель.

Водитель открывает боковую дверь микроавтобуса и достает из багажника твой чемодан. Ты даешь ему чаевые в долларах, потому что это все, что у тебя есть. Ты сняла триста долларов в международном аэропорту Майами, потому что в поездках в страны вроде Кубы и Аргентины поняла, как полезно иметь с собой наличные в американской валюте. Ты одариваешь водителя двадцатидолларовой банкнотой. Потом ты будешь гадать, не в этом ли была твоя первая ошибка.

На входе в отель ты проходишь через рамку – такую же, как в аэропорту, – но рюкзак со спины не снимаешь, а чемодан крепко держишь за ручку. Посыльные предлагают взять у тебя багаж, но ты отвечаешь, что справишься сама. Вернее: «Нет, все в порядке. Я в порядке».

Вдоль стены гостиничного холла приставлена длинная черная скамья, но, кроме нее, сесть больше некуда, ни одного удобного кресла или стула. Этот холл – не место для праздношатания. Ты подходишь к регистрационной стойке и встаешь в очередь за парой, которая уже регистрируется. В холле мало народу, и тебе непонятно, почему оба администратора за стойкой – оба в сине-серых костюмах – настолько измучены.

Стоя у стойки, ты замечаешь справа банкомат и решаешь, что потом снимешь в нем марокканские деньги. Когда пара впереди тебя уходит, ты подходишь к стойке. Сообщаешь администраторам, что у тебя бронь. Один из них говорит, что твой номер еще не готов, и ты начинаешь доказывать, что во время бронирования тебе гарантировали ранний заезд. Один из них уходит в кабинет за стойкой – то ли чтобы проверить этот факт, то ли чтобы избежать общения с тобой. Оставшийся администратор смотрит в компьютер.

– В номере сейчас делают уборку. Он будет готов через пять минут.

– Пять настоящих минут? – переспрашиваешь ты. В каждой стране время измеряют по-своему.

– Пять американских минут, – отвечает человек за стойкой. Он подталкивает к тебе листок бумаги. Ты должна написать на нем свои паспортные данные. Администратор исчезает в заднем кабинете. Ты решаешь, что он ушел проверить готовность номера.

Ты разглядываешь бланк паспортных данных. Достаешь из рюкзака паспорт. Твой новый синий чемодан стоит перед тобой, и ты ставишь рюкзак сверху и наклоняешься над чемоданом с рюкзаком, заполняя бланк. Имя, место рождения, номер паспорта, гражданство. Закончив, ты зовешь администратора: «Я все заполнила».

Администратор возвращается к стойке и показывает тебе список имен на распечатке, с вопросом: «Где ваша фамилия?» Твоя фамилия обнаруживается во второй половине списка, который, как ты решаешь, является списком постояльцев на регистрацию, и тогда он вычеркивает ее с такой тщательностью и яростью, что от нее не остается и следа. Тебе вручают ключ от номера, который уже готов, и ты протягиваешь руку к ручке чемодана, по-прежнему стоящего перед тобой.

Но где твой рюкзак?

Ты смотришь на пол. Его там нет.

Ты трогаешь себя за спину. Ты оборачиваешься, трогая спину, словно надеясь увидеть его через плечо. Ты сообщаешь администратору за стойкой, что у тебя пропал рюкзак. Ты смотришь на нижний край стойки, который не достигает пола. Ты думаешь, что он мог случайно проскользнуть внутрь. Администратор проверяет пол со своей стороны стойки. Ничего.

Постепенно тебя охватывает паника: ты в Марокко, и у тебя пропал рюкзак. Ты думаешь о его содержимом: ноутбук, кошелек с кредитками и наличными, снятыми в международном аэропорту Майами. Купленный три месяца назад фотоаппарат. Библиотечная книга. Туалетные принадлежности. Маленькие коралловые сережки. Список утраченного становится все длиннее, и тебе становится трудно дышать.

Ты пытаешься объяснить нерадивому администратору, что происходит. Тот предполагает, что, наверное, один из посыльных унес рюкзак в чужой номер. Он обращается к молодым, аккуратным и чисто выбритым марокканским посыльным. Они предполагают, что ты оставила рюкзак в микроавтобусе, и сообщают, что водитель все еще стоит снаружи. Ты не думаешь, что оставила его в микроавтобусе, потому что ты доставала из него паспорт у стойки регистрации, разве нет? Может быть, ты достала паспорт раньше. Ты настолько устала, так измучена, что больше уже ни в чем не уверена. Чья угодно версия кажется убедительнее твоей.

Вслед за одним из посыльных ты выходишь из отеля. Мимо тебя идут люди – в этом городе многолюдно, – но ты не замечаешь лиц. Вот мелькнуло что-то красное. Вот желтый хиджаб. Когда вы подходите к микроавтобусу, тот заперт, и ты заглядываешь внутрь через окно. На полу ничего нет. Где водитель? Может быть, он взял рюкзак и пошел тебя искать? Может быть, он ищет тебя в отеле?

Ты бегом возвращаешься в отель. Водителя нашли, и он тебя ждет. Он говорит, что рюкзака у него нет. Он выходит с тобой к микроавтобусу и открывает его, и рюкзака там действительно нет. Вы возвращаетесь в отель. Водитель, с виду очень встревоженный, говорит по-арабски с посыльными и охранниками, стоящими у входной двери.

– Они говорят, что рюкзак был на вас, когда вы вошли, – обращается он к тебе по-английски. Зачем ты пыталась говорить с ним по-французски? – Они говорят, что помнят, что он был у вас.

На секунду ты озадачиваешься, почему они обратили на тебя такое пристальное внимание, раз это запомнили, но у тебя нет времени решать задачи, тебе легче уже оттого, что они это помнят. Твое изнеможение – словно занавес, который ты не в силах отдернуть.

Тебя знаком приглашают в комнату для багажа. Кому-то подумалось, что, возможно, твой рюкзак перенесли в багажную комнату, где постояльцы хранят вещи в ожидании номера или когда им приходится выехать задолго до рейса. Два сотрудника отеля стоят у входа в багажную комнату, словно проводники, встречающие пассажиров на борту самолета. Ты входишь и видишь маленькое помещение с полками, забитое десятком черных потрепанных чемоданов. Детское автомобильное кресло. Черного рюкзака нет.

Ты выходишь из комнаты, вызывающей чувство клаустрофобии, и ходишь туда-сюда по блестящему белому полу холла, размышляя, что, черт побери, тебе теперь делать. Мужчина за стойкой тебя успокаивает – это тот самый, кто собирался тебе помочь, или его приятель? Ты не знаешь. Ты больше не в состоянии ничего вспомнить. Он говорит про камеры видеонаблюдения. Указывает на стену над стойкой.

– Вы просмотрите запись, и мы увидим, был ли на вас рюкзак, когда вы вошли. Мы посмотрим и увидим, не отнес ли его посыльный в чужой номер. Вы посмотрите, и мы все увидим.

– Хорошо, – соглашаешься ты, не понимая, почему о камерах вспомнили только сейчас. Тебя заполняет ожившая надежда. – Как мне увидеть запись?

– Ждите здесь.

– Где?

Администратор указывает ровно на то место, где ты стоишь.

В ожидании ты наблюдаешь, как регистрируются другие постояльцы. Тебе хочется их предупредить. Но предупредить о чем? О том, что они могли где-нибудь забыть свой багаж?

В холл выходит молодой сутулый сотрудник отеля, и мужчина за стойкой что-то ему говорит. Потом он обращается к тебе:

– Он вас проводит.

Ты идешь за сутулым парнем мимо банкомата, заходишь в лифт и спускаешься на цокольный этаж. Он заводит тебя в маленькую комнату со стеной из пеноблоков, на которой висит огромный монитор. Монитор разделен на четыре сектора, на которых – в нечетком черно-белом, но по сути сером изображении – демонстрируется то, что происходит в четырех разных зонах отеля: у центральной стойки, на задней скамье в холле, на лестнице и на крыше. В секторе, демонстрирующем изображение центральной стойки, ты видишь пару, которая сейчас регистрируется. Пару, которую ты хотела предупредить.

– Вы сидели на скамье у стены, – произносит парень на ломаном английском. Он указывает на экран с изображением черной скамьи без спинки, стоящей вдоль стены перпендикулярно стойке регистрации.

– Нет, – возражаешь ты. – Я стояла у стойки. – Ты указываешь на экран с центральной стойкой.

– Хорошо, – соглашается он. И пытается кликнуть на сектор, но ничего не происходит.

Парень пробует набрать что-то на клавиатуре, но ничего не происходит.

– Мне нужен пароль.

Сутулый парень снимает трубку, набирает чей-то номер и спрашивает пароль доступа к компьютеру. Набирает пароль на клавиатуре, но ничего не происходит.

Парень просит человека на другом конце провода повторить пароль и пробует еще раз. Ты слышишь, как из трубки доносятся раздраженные вопли.

Пять минут назад, стоя в холле и только узнав о существовании камер видеонаблюдения, ты была совершенно уверена, что они покажут, кто из посыльных или постояльцев по ошибке взял твой рюкзак. Но теперь твоя уверенность пошатнулась.

В комнатку заходят еще двое мужчин. Один из них бородат, и ты догадываешься, что это тот самый человек, который был на телефоне, потому что он снова выкрикивает служащую паролем комбинацию цифр. Он явно разгневан.

Наконец, сутулому парню удается войти в компьютер.

Бородач – хранитель пароля поворачивается к тебе.

– Вы сидели на задней скамье? – спрашивает он, указывая на изображение скамьи вдоль стены холла. На скамье никого нет.

– Нет, – отвечаешь ты и объясняешь, что ты была у центральной стойки. Встаешь и снова указываешь на экран, чтобы избежать недопонимания.

Бородач приказывает сутулому парню отмотать назад изображение с нужной камеры. Сутулый парень сидит перед компьютером, но не знает, как это сделать. Бородач рявкает на него, но это не помогает. Заходят еще трое мужчин. Теперь их в комнате шестеро. Как отмотать назад видео, никто из них не знает.

– Простите, – говоришь ты у них из-за спин. – Возможно, у меня получится… Можно? – Комната крошечная, и мужчины вынуждены расступиться, чтобы дать тебе пройти к соломенному стулу перед компьютером. У тебя нет опыта в видеонаблюдении, но все это кажется не настолько сложным, как они это представляют. С помощью мыши ты наводишь курсор на камеру, смотрящую на центральную стойку. Потом ты нажимаешь кнопку обратной перемотки и протягиваешь изображение назад.

Видеоплеер показывает время – десять утра, – но это еще не то время, которое тебе нужно.

– Который час? – спрашиваешь ты. Каждый отвечает по-разному. Тебе объясняют, что накануне перевели часы. Перевести время на записывающем оборудовании никто пока не позаботился.

Ты не можешь полагаться на время. Ты продолжаешь медленно перематывать изображение назад. Увидев женщину, похожую на тебя, но с волосами темнее твоих, более эффектной наружности и в более белой рубашке, ты останавливаешься. Да, это ты. Черно-белая камера видеонаблюдения придает изображению театральности. Ты кажешься себе представительницей другой эпохи. Дагерротипом, камеей из старого медальона.

Ты медленно прокручиваешь видео назад еще немного, пока не видишь, что тебя нет у стойки, и нажимаешь «воспроизвести». Вы с шестью набившимися в комнату мужчинами молча смотрите запись.

Ты видишь, как проходишь сквозь металлоискатель, неся рюкзак за спиной и таща чемодан по полу, и подходишь к стойке. Бородач указывает на экран и что-то говорит остальным. Ты решаешь, что он говорит им: «Смотрите, когда она вошла в отель, рюкзак был еще при ней». Тебе самой отрадно это видеть – значит, ты не оставила его в микроавтобусе, и его никто не забрал, когда ты проходила через контроль.

Ты видишь, как споришь с нерадивым администратором за стойкой насчет номера, доказывая, что он должен был быть готов к твоему приезду. Видишь, как он толкает тебе через стол бланк для паспортных данных. Видишь, как снимаешь со спины рюкзак, высвобождаясь от обеих лямок, и ставишь его на чемодан, который стоит вертикально на колесиках перед тобой. Вписываешь в бланк свою фамилию, место рождения, номер паспорта и гражданство и возвращаешь паспорт обратно в надежное место – в рюкзак. Заталкиваешь его поглубже, чтобы он точно не выпал или кто-нибудь его не вытащил. Зовешь человека за стойкой, чтобы тот подсказал тебе, что делать дальше. Ты видишь, как двигаются твои губы: «Я все заполнила».

Именно в это время на видео с камеры наблюдения ты замечаешь на черной скамье в холле чью-то фигуру. Это полноватый мужчина в костюме и с аккредитационной картой на шее; когда ты только вошла в отель, его там не было. Он встает и движется по диагонали, уверенно направляясь к тебе. Ты видишь, как он останавливается позади тебя, чуть справа, пока твоя голова повернута влево, чтобы привлечь внимание человека за стойкой. Потом ты видишь, как рука полноватого мужчины тянется к твоему животу. Она проскальзывает в паре сантиметров перед тобой, и он аккуратно и медленно снимает рюкзак с чемодана.

Наблюдая эту картину, мужчины в комнатке с пеноблочными стенами начинают кричать и показывать пальцами, а один из них хватается обеими руками за голову, словно его любимый футболист пропустил решающий гол.

На экране ты видишь, как полноватый мужчина в черном костюме десять секунд стоит рядом с тобой, словно не веря своей удаче. Или, возможно, он делает это намеренно, не желая совершать резких движений. На долю секунды тебе кажется, что он сожалеет о содеянном и собирается вернуть рюкзак на чемодан. Но потом, быстро и уверенно, он накидывает лямку черного рюкзака на плечо и размеренным, но не слишком быстрым шагом направляется к выходу из отеля, высоко подняв голову, проходит мимо охранников и через металлоискатель, поворачивает направо, и вот он уже на улице, в безопасности.

Ты слышишь, как у тебя вырывается звук – странный гортанный вскрик, и встаешь. Охрана отеля дружно тычет в экран и снова просматривает запись с камеры, обмениваясь возгласами на арабском. Теперь, когда ты точно знаешь, что рюкзака больше нет, твои мысли погружаются в хаос. Ты не понимаешь, что теперь делать. Ты хочешь домой. Ты только что прилетела в Марокко, и у тебя уже украли рюкзак вместе с паспортом. О тебе все забыли, все пялятся в монитор. Охранники все больше возбуждаются, тыча в экран и снова и снова просматривая запись преступления – они наконец выяснили, как перематывать изображение. Ты отворачиваешься и упираешься взглядом во втиснутые в крошечную комнатку шкафы с папками – комнатка призвана служить пародией на конторское помещение. Тебе кажется, что ты сейчас заплачешь. «Не плачь, – говоришь ты себе. – Не плачь». И ты знаешь, что не расплачешься. Всплеск адреналина, и тебя внезапно охватывает спокойствие. Ты испытывала похожее, и чувствуешь, как тебя накрывает сине-зеленой океанской волной безмятежности.

Ты поворачиваешься обратно.

– Мне нужно заблокировать кредитные карты, – обращаешься ты к бородачу, хранителю длинного и сложного пароля. Он говорит, что вызывает полицию, и ты киваешь.

– Полиция приедет сюда?

– Да.

– Мне можно позвонить, пока мы ждем?

Сутулому парню поручено отвести тебя в офис на втором этаже. Чтобы попасть туда, вам нужно проехать этаж вверх на одном лифте, а потом перейти через холл к другому. Вы проходите длинную скамью у стены, обитую черным дерматином. Это узкая скамья без спинки, не предназначенная для долгого сидения.

По пути к другому лифту, который должен отвезти вас на второй этаж, ты видишь водителя, который привез тебя из аэропорта в отель. Он в приподнятом настроении и явно счастлив.

– Я же говорил, что в микроавтобусе вашего рюкзака нет, – говорит он. – Я же говорил, что рюкзак был при вас, когда вы вошли в отель. – Ты видишь, какое облегчение он испытывает оттого, что ни в чем не виноват. Как он счастлив, что твой рюкзак украл кто-то другой!

Ты киваешь и продолжаешь следовать за своим сопровождающим в офис на втором этаже. Тебя останавливает толстяк в сером костюме. Он представляется начальником охраны отеля. Где он был раньше? Даже не тогда, когда крали твой рюкзак, а когда шесть человек, не способные разобраться с доступом к записям с камер видеонаблюдения, перекрикивались паролями, и тебе пришлось показывать им, как нажимать на курсор на компьютере. Где он был тогда?

У начальника охраны грудь колесом и густые усы. Он напоминает тебе персонажа из «Монополии»[5]. Банкира. Он явно гордится возложенной на него ответственностью. Более того: он явно гордится тем, что в отеле произошла кража и что ему предстоит разговор с начальником полиции. «Мы вызвали начальника полиции, и он уже едет», – обращается он к тебе. Сообщая это, он улыбается. Что с ним не так? Он сияет от радостного возбуждения, даже не думая извиниться или посочувствовать тебе по поводу потери рюкзака со всем содержимым. Он просто стоит и улыбается, а потом советует тебе расслабиться.

– Идите в номер и расслабьтесь. Мы все сделаем.

– Я не могу расслабиться. Мне нужно заблокировать кредитные карты.

– Просто расслабьтесь, – повторяет он. – Начальник полиции уже едет.

Ты пропускаешь его слова мимо ушей и заходишь в лифт, чтобы подняться к офису на втором этаже.

– Он словно действительно счастлив по поводу того, что случилось, – обращаешься ты к сутулому парню, твоему провожатому, забыв, что тот плохо говорит по-английски.

– Вы счастливы? – переспрашивает сутулый парень, сбитый с толку.

Двери лифта открываются, и ты выходишь, ничего не сказав.

В офисе тебя подводят к письменному столу, на котором стоят компьютер и телефон. Там сидят еще двое мужчин, отвечающих на звонки и, как ты сейчас понимаешь, принимающих заказы на бронь. Вероятно, один из них и есть тот, кто говорил, что ранний заезд возможен. Ты садишься в пустое кресло на колесиках, и, пока сутулый парень поворачивается и выходит из офиса, начинаешь искать в интернете номера телефонов своих банков. Звонишь в отдел по работе с кредитными картами, и Кристи из Денвера спрашивает, чем может тебе помочь. Ты не знаешь номер своей кредитки наизусть, поэтому Кристи из Денвера вынуждена запросить доступ по твоей фамилии и задает тебе несколько секретных вопросов. Когда она убеждается в том, что ты – это ты, ты спрашиваешь о последних операциях по карте. Последнее, что видит Кристи из Денвера, – это обед в аэропорту Майами.

– Прекрасно, – отвечаешь ты и задаешь вопрос: – Значит, вы уверены, что я должна ее заблокировать?

– Вы точно знаете, что карта была украдена, а не потерялась?

– Да. Я видела запись с камеры видеонаблюдения. Она совершенно точно украдена.

– Тогда ее нужно заблокировать.

Что ты и делаешь.

Кладя трубку, ты понимаешь, что тебе придется позвонить в отдел работы с кредитными картами еще раз и спросить, есть ли у них страховка на случай кражи, но пока не время. Ты на мгновение офигеваешь, осознав, какое количество звонков тебе предстоит сделать в ближайшие недели и месяцы. Ты уверена, что в довесок придется заполнить кучу бумаг.

Звонишь заблокировать дебетовую карту. Випул из Индии спрашивает, чем может тебе помочь. Сначала ему нужно, чтобы ты ответила на секретные вопросы, что ты и делаешь. Потом он спрашивает, сколько примерно денег лежит на твоем счете.

Ты смотришь налево, на одного из мужчин, принимающих заказы на бронь, потом направо, на другого. Ни один из них в эту минуту не разговаривает по телефону, и ты понимаешь, что они слушают твой разговор. Ты знаешь, что они хорошо говорят по-английски, потому что слышала, как они принимают заказы.

– Вокруг меня люди.

– Понимаю, – отвечает Випул из Индии, – но мне нужна примерная цифра.

Тебе стыдно произносить эту цифру вслух, потому что она существенно меньше, чем та, которую человек вроде тебя, тридцати трех лет от роду и путешествующий по заграницам, должен иметь у себя на счету.

В конце концов, ты шепчешь цифру, и Випул из Индии блокирует твою карту и говорит, что новая будет выпущена и отправлена тебе по почте на адрес во Флориде, который указан в твоей анкете.

– Она придет через три-пять рабочих дней, – сообщает тебе Випул из Индии.

– Я в Касабланке, – возражаешь ты.

– Она будет во Флориде к вашему возвращению.

С банковскими картами покончено, и только тут до тебя доходит, что у тебя нет возможности получить деньги или за что-нибудь заплатить. «Офигеть», – думаешь ты, представляя, как до самого отъезда из Марокко сидишь в этом дрянном отеле. Забиваешься поглубже в кресло. Стараешься не крутить колесики.

В офис заходит молодой сутулый парень, не умеющий пользоваться компьютером.

– У меня хорошие новости.

Ты часто моргаешь, гадая, в чем дело.

– Начальник охраны только что посмотрел видеозапись. Он знает человека, который взял рюкзак. Он разговаривает с ним сегодня утром на завтраке. Он живет в этом отеле. Это доктор с конференции, которая у нас проходит.

«И он до сих пор не выехал? Он хочет, чтобы его поймали?» Твое воображение рисует клептомана, который хочет, чтобы его вывели на чистую воду и поставили диагноз. А может, он психотерапевт, и кража – часть психологического эксперимента.

У тебя гора падает с плеч. Твой рюкзак вернется. Начальник охраны, который раздражал тебя своим приподнятым настроением и советами расслабиться, теперь – твой лучший друг. Герой.

Ты жалеешь, что заблокировала банковские карты. Интересно, если до встречи с начальником охраны снова позвонить Кристи в Денвер и Випулу в Индию? Они должны суметь реактивировать карты, если с момента блокировки прошло всего пять минут. Тебе кажется, что на этот случай должен быть какой-то особый закон или правило. Ты на это надеешься.

– Он ждет вас внизу, – говорит сутулый молодой человек.

– Хорошо, – отвечаешь ты и позволяешь ему отвести тебя в холл.

Начальник охраны в восторге. Оба края его усов, справа и слева, улыбаются отдельной улыбкой.

– Вы видели запись? Вы знаете этого человека? – спрашиваешь ты. Ты слышишь в своем голосе радостное возбуждение, и тебе кажется, что этот голос принадлежит кому-то другому, а не той жалкой личности, которая несколько минут назад говорила по телефону.

– Да, – отвечает он. – Если бы я его увидел, то я бы его узнал. Я видел его так же близко, как сейчас вижу вас.

– Где он сейчас?

– Где он находится прямо сейчас, я не знаю. Сегодня утром он подходил ко мне, чтобы спросить, где подают завтрак. Он спросил по-английски, значит, он не из Марокко, потому что тогда зачем бы ему спрашивать по-английски?

– Значит, вы не знаете, кто он такой? – говоришь ты, разочарованная больше, чем была до того, как у тебя возникла надежда.

– На шее у него висела аккредитационная карта. Это значит, что он – участник врачебной конференции, которая сейчас проходит в отеле.

– Вы проверили?

– Гм, нет, потому что они сейчас заседают на втором этаже, и я не могу вот так просто войти в зал и начать обвинять врачей. Мне нужно подождать, пока не закончится заседание.

– Но что, если он – не участник конференции? Что, если он просто притворялся?

– Я видел аккредитационную карту. Он – участник конференции, – отвечает начальник охраны, на этот раз уже не так уверенно. Вы смотрите друг на друга в упор. Ты понимаешь, что до него только сейчас доходит, что аккредитационная карта могла быть фальшивой. – Вам нужно расслабиться и отдохнуть, а мы его найдем.

– Пожалуйста, хватит посылать меня расслабиться и отдохнуть, – говоришь ты. Это вырывается у тебя громче, чем ты рассчитывала. Судя по звуку твоего голоса, тебе точно стоит расслабиться.

– Начальник полиции скоро приедет. Мы отнесем ваши сумки в номер.

– Теперь у меня один чемодан. – Тебе не хочется нигде его оставлять, поэтому ты везде таскаешь его за собой.

– О! – произносит начальник охраны, заметив что-то или кого-то за твоим плечом.

– Что? – Ты оборачиваешься вслед за его встревоженным взглядом. – Это он? Это вор?

– Нет, это начальник полиции.

Ты поворачиваешься. У начальника полиции темные усы и серьезный взгляд.

– Я очень сожалею о вашей потере, – говорит он, пожимая тебе руку.

Начальник полиции тут же завоевывает твое расположение, потому что извиняется и не ведет себя так, словно кража твоего рюкзака – повод к ликованию.

Начальник полиции уверяет, что к тому времени, как ты приедешь к нему в участок, все нужные бланки будут готовы. Тебе непонятно, зачем ехать в участок, если он сейчас находится здесь, но уверена, что тому есть веская причина, и он тут же ее называет: «Когда вы приедете, все займет не больше пятнадцати минут. Все бланки будут готовы».

Тебе любопытно, откуда он знает, что ты терпеть не можешь заполнять бланки, но отдаешь должное его интуиции.

– Мы уже отправили полицейских искать вора в городе и на рынках.

Разумеется, они проверяют рынки. Это первое место, куда вор мог направиться. На рынок – чтобы сбыть компьютер, телефон и фотоаппарат.

– Сколько полицейских? – спрашиваешь ты.

– Семнадцать.

Семнадцать полицейских. Ты стараешься не подать виду, что впечатлена. Семнадцать полицейских, блин! Начальник полиции – серьезный парень. Но почему не восемнадцать? Где восемнадцатый полицейский?

– Конечно же, они ищут и вещи, которые у вас украли.

– Спасибо, – отвечаешь ты, гадая, откуда семнадцать полицейских знают, какие вещи искать, потому что никто не спрашивал тебя о том, что было в рюкзаке. Из записи видеонаблюдения они могли узнать только то, что твой рюкзак – черный и плотно набит.

– Мне действительно важно вернуть рюкзак. В нем мой паспорт и компьютер.

Начальник полиции кивает. У тебя такое ощущение, что он уже слышал подобные жалобы. Вряд ли в Касабланке низкий уровень преступности. Ты веришь в начальника полиции, но тебе плохо верится, что твой рюкзак отыщется в трехмиллионном городе.

Тебя охватывает отчаяние: наверное, еще сотня туристов прямо сейчас заявляет в полицию Касабланки о краже личных вещей. Ты просто одна из них. Ничем не лучше. Ты даже не постоялец одного из тех роскошных отелей, где жертвам краж наверняка уделяют больше внимания.

Не успев подумать мысль, ты слышишь, как у тебя с языка слетает ложь:

– Я работаю в «Нью-Йорк таймс». Пишу статью о путешествии в Касабланку. Мне очень не хочется включать в нее это происшествие.

Ты в упор смотришь на начальника полиции. Он в упор смотрит на тебя.

– Где-где? – переспрашивает он.

– В «Нью-Йорк таймс».

Начальник полиции достает маленький блокнот, вроде тех, которыми пользуются киношные детективы, и начинает что-то записывать.

– Где, еще раз? Как это пишется? – он вручает тебе ручку.

Ты записываешь в маленький блокнот слова «Нью-Йорк таймс».

– Это такая компания? Чем она занимается?

– Это газета.

Начальник полиции благодарит тебя и закрывает блокнот.

– Насколько вероятно, что вы поймаете этого человека и найдете мои вещи?

– Я уверен на сто процентов.

– Ого, – выдаешь ты. Ты не говоришь ему, что, по твоим прикидкам, вероятность этого – процентов пять. – На сто процентов.

– Да, на сто процентов.

Тебя впечатляет, что он не сказал «девяносто девять». Он мог бы оставить себе немного пространства для маневра.

Ты с воодушевлением жмешь ему руку на прощание. Только после его ухода ты соображаешь, что он не спросил, как тебя зовут.

Ты снова стоишь в холле с синим чемоданом и начальником охраны. Он спрашивает, не хочешь ли ты пойти в ресторан и перекусить.

– Нет. Я хочу поехать в участок.

– Хорошо. Через несколько минут кто-нибудь из персонала отвезет вас туда. Но начальник полиции хочет убедиться, что документы готовы.

– Хорошо. – Тебе больше не хочется находиться рядом с этим человеком. Тебя раздражает его улыбка. Тебя раздражают его усы.

– Почему бы вам не оставить чемодан в номере, а когда вы спуститесь, кто-нибудь вас отвезет.

– Хорошо, – соглашаешься ты.

Кажется, что с тех пор, как тебе вручили карту от номера, прошло несколько дней. Ты почти удивляешься тому, что она все еще у тебя. Тебе приходится уточнить номер комнаты, написанный на маленьком чехле карты, чтобы узнать, на каком этаже тебя поселили.

Ты входишь в темную комнату и кладешь чемодан на подставку. Ремни подставки изношены весом багажа предыдущих путешественников. Окно выходит на задний фасад другого отеля.

Прежде чем выйти из номера, ты задвигаешь чемодан под кровать, подальше от посторонних глаз. Это единственное место, куда тебе приходит в голову его спрятать.

По пути к лифту ты проходишь мимо тележки обслуживания номеров, которая ждет, пока ее отвезут обратно на кухню. Сверху стоит корзинка с булочками всех форм и размеров, с посыпкой и без, белых и черных. Ты решаешь запихнуть несколько себе в сумку, но тут же вспоминаешь, что у тебя нет ни сумки, ни рюкзака. У тебя в руках ничего нет. Все, что у тебя есть, – это карта от номера в кармане юбки. Хватаешь булочку с кунжутом. К тому моменту, когда лифт опускается на первый этаж, ты ее уже съела.

Отель нанял молодого парня в клетчатой рубашке и белых кедах отвезти тебя в полицейский участок. Ты понятия не имеешь, какова его связь с отелем, – униформы на нем нет, – но у него добрые глаза, зеленые, как кожаный переплет старинного атласа, и ты веришь, что он отвезет тебя, куда нужно.

Парень открывает тебе заднюю дверцу, и ты садишься в машину. На полу перед соседним сиденьем стоит пара мужских кожаных туфель, и тебе любопытно, что они там делают.

Судя по часам на приборной доске, уже третий час дня. Когда успело пройти столько времени? Это правильное время или вчерашнее? Ты знаешь про перевод часов. Тебе кажется странным, что здесь переводят часы посреди недели, а не в два часа ночи по воскресеньям, как дома. Ты пытаешься вспомнить, какой день недели считается здесь выходным, и решаешь спросить у водителя. Но вместо этого ты смотришь в окно на окружающий тебя поток транспорта, а устав от всех этих машин, лиц и серого газа, клубящегося из выхлопных труб, поднимаешь стекло и смотришь на туфли.

– Вы знать Пол Боулз? – спрашивает водитель ни с того ни с сего. Ты как раз сидишь, уставившись на кожаные туфли, и поэтому у тебя мелькает мысль, что он сейчас скажет, то они принадлежали Полу Боулзу.

– Да. – Тебе известно, кто такой Пол Боулз. В университете ты посвятила ему параграф или даже целую страницу в эссе про богему после Второй мировой войны. Сам предмет ничуть тебя не интересовал ни до, ни после, – ты записалась на этот факультатив только потому, что была заинтригована преподавательницей. Она сильно пострадала при пожаре – две трети ее тела были покрыты шрамами от ожогов, но это лишь усиливало ее привлекательность. Ты не единственная так думала: в аудиторию битком набивались будущие театральные критики и начинающие поэты мужского пола. Ты была единственной спортсменкой в группе. Когда ты пришла к ней в кабинет обсудить свое посредственное эссе, она исступленно втирала себе в блестящие красные запястья и локти сиреневого оттенка сильно пахнущий крем с витамином Е. Большой флакон этого крема стоял у нее на углу письменного стола, там, где кто-нибудь другой поставил бы разноцветное пресс-папье. Каждый раз, когда она шумно выдавливала себе в ладонь струйку крема, ты молча восхищалась фотографиями в рамочках, изображавшими ее детей в купальных костюмах и с безупречно гладкой кожей.

– Все знать Марокко из-за Пол Боулз, – говорит водитель. – Мой отец читать для мистер Боулз.

– Читал ему? – Ты уверена, что Пол Боулз умел читать.

– В конце жизни мистер Боулз не видеть хорошо. Мой отец жить в том же доме, и иногда мистер Боулз просить соседей почитать ему, и поэтому иногда он просить отца.

– Круто, – отвечаешь ты, потому что не можешь придумать ничего получше.

– Да.

Вы оба снова замолкаете, наблюдая за вставшим потоком машин.

– Тут всегда такие пробки?

– В Касабланке самые большие пробки во всем Марокко.

Тебе даже не видно дороги, потому что впереди стоят шесть больших грузовиков.

– Так много грузовиков, – бессмысленно выдаешь ты.

– Да, грузовиков очень много, – отвечает водитель.

Голова тяжелеет, и ты понимаешь, что задремала. Часы на приборной доске показывают шесть минут четвертого.

– Простите. Я уснула. Мы почти приехали?

– Да, пять минут.

Через двадцать пять минут водитель тормозит у обочины. Здесь узкие тротуары и много магазинчиков. На улице толпятся десятки человек, они болтают с друзьями, паркуют машины. Водитель внимательно читает указания на паркометре, чтобы положить в него правильную сумму.

– Простите. У меня нет денег, – говоришь ты.

Водитель хмуро улыбается, словно ты бросила его на произвол судьбы перед невыполнимой задачей.

Вы вдвоем идете по запруженному людьми тротуару. Светит солнце, и тебе тепло, но для марокканцев еще явно слишком холодно: на многих мужчинах кожаные куртки, и на всех поголовно – длинные брюки. Ты не видишь ни одной женщины своего возраста, только девочек и старух. Твое поколение женского пола на улицах отсутствует.

– Мне сказали, что участок рядом с большим продуктовым магазином, – говорит водитель. Вы проходите мимо большого продуктового магазина, перед которым, рядом с выставленными наружу ящиками маленьких плодов стоят несколько курильщиков.

– Вот он.

Ты смотришь на ветхое здание, на крыше которого развевается марокканский флаг.

Вы входите в здание и поднимаетесь на два лестничных пролета. Мимо мужчина с женщиной несут детскую коляску без младенца. Стараешься не задаваться лишними вопросами и не пялиться. Вы с парнем в клетчатой рубашке заглядываете в один из кабинетов, и ты видишь полки со старыми обувными коробками, одна из которых обозначена буквами «А – Б», а следующая «Б – В». И так весь алфавит. Детская версия каталога.

Водитель обменивается несколькими фразами с полицейским, сидящим за столом в кабинете с обувными коробками. Водитель явно расстроен.

– В чем дело? – спрашиваешь ты.

– Это не тот участок.

– Что? Как это?

– В отеле мне сказали, что полицейский участок рядом с большим супермаркетом.

– Но мы видели большой супермаркет.

– Да, но есть еще один участок рядом с большим супермаркетом. Это там вас ждет начальник полиции.

Вы возвращаетесь в машину. Единственное, что тебя во всем этом радует, это то, что, возможно, другой участок оснащен получше. Может, там не хранят дела в обувных коробках.

Вы ныряете в полупарализованный поток машин. Ты снова дремлешь. Когда вы подъезжаете к другому полицейскому участку рядом с большим супермаркетом, тебе говорят, что уже шестой час и что начальник полиции ушел домой.

Ты спрашиваешь, можно ли подать заявление о краже кому-нибудь другому. Ты не хочешь ждать целую ночь.

Тебе отвечают, что это невозможно, – твое дело ведет лично начальник полиции.

Водитель возвращает тебя в «Золотой тюльпан». Зайдя в номер, ты с долей удивления обнаруживаешь, что чемодан по-прежнему лежит под кроватью. Переодеваешься в пижаму и заказываешь еду в номер. Когда официант из обслуживания номеров стучит в дверь, ты не открываешь. Вместо этого ты говоришь ему поставить поднос на пол под дверью.

Цыпленок зажарен весь целиком. Ты съедаешь несколько кусков, убираешь поднос с глаз долой и залезаешь под покрывало в цветочек. Это напоминает тебе о временах, когда ты ночевала у бабушки, – ты гостила у нее одна, без сестры, раз в неделю по пятницам, в комнате для гостей с кроватью, застланной тяжелым покрывалом. Заправлять постель по утрам в субботу было мучением. Ты откидывала покрывало, клала подушку на край сгиба, натягивала покрывало поверх подушки и заправляла край за изголовье. Бабушки твоих подруг не работали никогда, а твоя бабушка работала кассиром в универмаге. Ты заходила к ней в этот дорогой универмаг и наблюдала, как она расторопно считает доллары и умело складывает монеты в маленькие бумажные трубочки, которые из плоских становились круглыми. Когда она укладывала тебя спать, ее пальцы пахли грязным металлом. По ее маленькому дому были нарочно расставлены дорогие предметы, которые оказались у нее только потому, что каждое Рождество универмаг вместо бонуса выдавал ей кредит. Она обычно выбирала чаши из оранжевого стекла или фарфоровых уток, что тебя расстраивало. В магазине, где она работала, продавалось так много всего, что сверкало ярче и сияло позолотой.

В номере «Золотого тюльпана» ты смотришь телевизор – старые американские сериалы, которых ты никогда не видела – и пытаешься уснуть. Ты выключаешь свет и пялишься в темноту.

Ты просыпаешься. Тебе приснилась камера видеонаблюдения. Тебе обычно снятся цветные сны – или ты думаешь, что цветные, – но этот сон был определенно черно-белый. В нем запись видеонаблюдения перемотана назад до восьми утра – до твоего приезда, – и персонал отеля разговаривает с человеком с аккредитационной картой, который тебя ограбил. Вместо того, чтобы проснуться в холодном поту, ты просыпаешься в полном присутствии духа и с ясной головой: персонал «Золотого тюльпана» причастен к краже.

Все было подстроено заранее. Как ты раньше этого не поняла? Разумеется, они заметили, что ты отвалила на чай целых двадцать долларов. Разумеется, твой номер в «Золотом тюльпане» не был готов. Разумеется, тебя не торопились зарегистрировать. Разумеется, администраторы постоянно отвлекались или были заняты чем-то другим. Разумеется, никто не знал, как управлять камерами видеонаблюдения. Разумеется, начальник охраны пребывал в радостном возбуждении – как это ни странно.

Но начальника охраны ты не винишь. Чрезвычайная странность его поведения доказывает, что он ни в чем не замешан. Он просто обрадовался, что ему наконец-то привалило настоящее преступление. Скорее всего, ему постоянно грозит сокращение, но теперь, когда в отеле случилась кража, он в восторге: у его работы появился смысл. Поиски твоего рюкзака волнуют его меньше всего на свете.

Администраторы отеля пекутся только о том, чтобы их не обвинили в преступлении, в котором, как ты теперь уверена, они были соучастниками. Ты не знаешь, что делать с этой информацией. Сообщить полиции? А если полиция тоже в деле? Почему тебя отвезли не в тот полицейский участок? Ты еще не уверена, скажешь ли начальнику полиции о своих подозрениях. Ты в чужой стране, и здесь нужно быть осторожной. Что, если здесь в преступном сговоре все до самого верха? В твоем воображении мелькает кадр, в котором начальник полиции смакует обладание твоим фотоаппаратом и компьютером. Ты представляешь, как он делает селфи в плавках с пойманной голыми руками рыбиной.

Ты совершенно уверена только в одном: из этого отеля нужно убраться подальше. Здесь ты – мишень. Кража сошла им с рук, и теперь они готовы на все. Тебе страшно подумать, что может случиться дальше. Ты встаешь с постели, чтобы удостовериться, что дверь номера заперта на замок и задвижку. Включаешь свет в ванной. Подходишь к окну, чтобы убедиться, что в него никто не сможет забраться. Тебе любопытно, что ты станешь делать, если кто-то действительно проникнет внутрь номера; на стойку администрации звонить бесполезно. Как звонить в полицейский участок? В ящике стола лежит телефонный справочник Касабланки. Он на арабском и для тебя бесполезен.

Ты думаешь о сверкающих, роскошного вида отелях, которые проезжала на пути в «Золотой тюльпан». «Софитель». «Ридженси».

Ты ждешь, когда наступит утро. Спать ты не можешь. Ты слушаешь тишину.

В шесть тридцать утра ты звонишь в «Софитель» и спрашиваешь, есть ли у них свободный номер на ближайшие сутки. Тебе отвечают, что свободных номеров нет – из-за «Джазабланки». Ты благодаришь за ответ, словно знаешь, что такое «Джазабланка».

Звонишь в «Ридженси» и спрашиваешь, если у них свободный номер на ближайшие сутки. Тебе отвечают, что есть.

– А номер на неделю?

– Сколько человек будет проживать?

– Только я. Одна.

Номер есть.

Женщина в телефонной трубке записывает твое имя и говорит, что для бронирования ей нужна твоя кредитка.

– Я перезвоню чуть позже и скажу вам номер, – отвечаешь ты.

Женщина сообщает еще несколько подробностей про отель и говорит, что при заезде тебе нужно будет предъявить паспорт и кредитную карту.

– Конечно, – отвечаешь ты и вешаешь трубку.

Ты знаешь, что бронь отменят. У тебя нет ни кредитки, ни паспорта.

Ты перебираешь в уме, кому бы позвонить в Америке, но там сейчас глухая ночь. Отцу ты не звонишь, потому что он занят, – у него новая жена и трое маленьких сыновей, и матери, которая теперь живет в Аризоне, тоже не звонишь, потому что решила не сообщать ей о краже. Твоей матери недавно установили кардиостимулятор, и она пять месяцев не решалась тебе об этом сказать. Когда она, наконец, сказала, ты не подала виду, но потом рыдала всю ночь. Ты не рассказывала родителям о том, что случилось накануне твоего отъезда, почему вы с мужем разводитесь.

В девять утра в холле тебя встречает тот же водитель. Вчера на нем была клетчатая рубашка и белые кеды, а сегодня кеды клетчатые, а рубашка белая.

Туфель Пола Боулза в машине больше нет. На заднем сиденье стало одиноко, но на дорогах сегодня свободнее. Вы проезжаете мимо «Ридженси», и ты с тоской смотришь в окно. Если бы только ты могла остановиться там хотя бы на одну ночь, почувствовать себя в безопасности и выспаться, ты точно смогла бы здраво подумать о том, что делать. Придумала бы план. У тебя в мозгу есть зона, к которой нет доступа, пока ты по-настоящему не отдохнешь.

Не проходит и полчаса после выезда из отеля, как вы подъезжаете к полицейскому участку. Водитель снова платит за стоянку в автомате, возвращается в машину и кладет квитанцию на приборную панель. Ты снова извиняешься за то, что у тебя нет денег.

В коридоре ты проходишь мимо указателя на трех языках: арабском, французском и английском. Указатель гласит: «Полицейский участок, следующий этаж». Он заламинирован, это хороший признак. Но, поднявшись на верхний этаж, ты приходишь в смятение: это очередной подвох? Коридор заставлен разнокалиберными стульями, развернутыми в разные стороны. Такое впечатление, что полицейский участок только что сюда переехал или готовится к переезду.

Парень в клетчатых кедах, чей отец когда-то читал Полу Боулзу, разговаривает с усатым мужчиной, и ты затаиваешь дыхание. Усики у мужчины редкие, и, похоже, для того, чтобы волоски дружно смотрели вниз, требуется постоянная помощь маленькой расчески. Ты убеждена, что тебя снова отведут вниз и повезут через весь город в другой полицейский участок.

Однако усатый мужчина кивает, словно тебя здесь ждут. Водитель вздыхает с облегчением. Он говорит, что выйдет на улицу покурить. По запаху в помещении очевидно, что остальные курят прямо там, поэтому ты понимаешь, что он просто нашел предлог, чтобы ретироваться. Может быть, ему хочется проверить паркометр. Усатый мужчина ведет тебя в кабинет с четырьмя письменными столами, на одном из которых стоит компьютер. В кабинет заходят еще двое мужчин, тоже усатых.

Тебя усаживают на стул за стол с компьютером. На столе стоит коробка с канцелярскими скрепками, стирательными резинками и канцелярскими кнопками. Сбоку на коробке календарь – трехлетней давности. В кабинете высокий потолок, краска на стенах облупилась, как яичная скорлупа. На стене висит фотография мужчины, и ты решаешь, что это – король Марокко. На бежевом шкафу для папок стоит букет искусственных цветов. Ты воображаешь, что цветы принесла секретарша или жена одного из детективов, которая хотела добавить в пустую комнату цветное пятно и немного ее оживить. В какой-то момент кто-то решил, что цветы тут не к месту, – слишком розовые, слишком легкомысленные, – и вазу переставили на шкаф, где ей суждено стоять до скончания века.

Один из детективов садится перед компьютером, а двое других – за пустые столы. Они сидят именно так, как положено детективам.

– Мы собрались, чтобы выслушать подробности преступления, – обращается к тебе один из них. – Мы просмотрели видеозапись. Мы знаем, как выглядит преступник. Мы не думаем, что это участник конференции. Мы считаем, что его аккредитационная карта…

Он ищет нужное слово.

– Фальшивая, – подсказываешь ты. По комнате разносится эхо.

– Да. Это вас не удивляет?

– Нет. – Тебя это не удивляет.

– На видео мы заметили еще двоих, его подручных. У них обоих тоже были аккредитационные карты. Один стоял у входа в отель снаружи, а другой – в холле.

– Их было трое?

– Да.

Тебе становится легче. Ты стала жертвой преступной организации. Вряд ли твое поведение могло что-либо изменить. Они подделали аккредитационные карты и собирались кого-нибудь ограбить, и этой жертвой оказалась ты.

– Они делают то же самое в других отелях? Подделывают аккредитационные карты и грабят постояльцев?

– Нет, мы о них раньше не слышали, – отвечает другой детектив. – Это впервые.

– Гм. – Тебе с трудом в это верится.

– Сейчас мы начнем вносить информацию, – говорит детектив за компьютером.

– Хорошо.

– Как звали вашего деда?

– Моего деда?

– Да, здесь так положено. Мы должны заполнить формуляры.

– Энтони. – Ты не вспоминала про деда уже много лет. Он умер, когда тебе было пять, и нельзя сказать, чтобы он был таким уж хорошим человеком. В последний раз вы с сестрой видели его, стоя перед его креслом-качалкой в одинаковых синих свитерках с изображением Тряпичной Энни[6] и держа родителей за руки. Только несколько лет спустя ты поняла, что тогда вы все приходили к нему попрощаться.

И вот ты называешь имя деда марокканскому детективу. Тому требуется пять минут, чтобы его напечатать. У него проблемы с компьютером или с клавиатурой – или обоими сразу.

– Как зовут вашего отца?

– Джан-Карло.

Детектив печатает это пять минут. У него вызывают затруднение сначала «Джан», потом дефис, а потом «Карло».

– Послушайте, – не выдерживаешь ты, – может быть, мы можем перейти к тому, чтобы я рассказала вам, что у меня украли? Я боюсь, что мой компьютер никогда не найдут… Я уже целый день потеряла.

– Потеряли день? – удивляется один из детективов. – Как это?

– Это такое выражение. Не обращайте внимания.

– У вас был «Делл»? – спрашивает другой детектив.

– Нет, «день».

– Я про компьютер. Это был не «Делл»?

– Нет, это был «Эппл».

Трое мужчин смотрят на тебя в недоумении.

– «Эппл-Макинтош»? – медленно произносишь ты, но без толку.

Звонит телефон, и детектив за столом испуганно смотрит на него. Он говорит в трубку несколько слов, бросает взгляд на тебя и секунд через двадцать заканчивает разговор.

– Это начальник полиции, – говорит детектив. – Он хочет, чтобы вы зашли к нему в кабинет. У него есть новые сведения по вашему делу.

Тебе указывают на открытую дверь по другую сторону коридора.

Начальник полиции приглашает тебя войти и просит закрыть за собой дверь. На контрасте с тремя худыми и нервными детективами он кажется еще толще, чем вчера, а его кабинет самым разительным образом отличается от пустой бежевой комнаты, откуда ты только что вышла. Весь пол устлан толстым бордовым ковром, а одну из стен полностью занимает крупномасштабная карта Касабланки. Шторы тоже бордовые и ниспадают на пол крупными складками. Фотография короля Марокко такая же, но здесь она вставлена в вычурную золотую рамку.

В углу на вешалке в полиэтиленовых пакетах висят два костюма из химчистки и как минимум три рубашки. И еще галстук, уже завязанный в узел.

– Мы нашли черный рюкзак, – говорит начальник полиции.

– Это просто чудо, – отвечаешь ты. Ты зря не поверила ему, когда он сказал, что на сто процентов уверен, что рюкзак найдется. Этот человек излучает профессионализм.

– Не все содержимое уцелело, но паспорт и кредитные карты на месте. Здешние воры никогда не берут кредитные карты.

Тебе жаль, что ты не знала этого, когда блокировала свои собственные.

Начальник полиции достает из-за письменного стола черный рюкзак. Это не твой рюкзак. Ты понимаешь это, но не успеваешь ничего сказать, потому что он уже открывает молнию и вытаскивает из него синий американский паспорт. Хрустнув запястьем, он кладет паспорт перед тобой на стол, словно крупье, сдающий последнюю карту.

– Думаю, с этим все станет намного проще.

Ты открываешь первую страницу паспорта и видишь, что, хоть женщина на фото и похожа на тебя – у нее тоже прямые темно-каштановые волосы и светлые, широко расставленные глаза, это не твой паспорт. Он принадлежит некой Сабине Алис.

Начальник полиции кладет перед тобой красный бумажник.

– Воры забрали наличные, но оставили кредитные карты.

Тебе любопытно, заблокированы ли эти карты так же, как твои собственные. Ты представляешь, как с их помощью снимаешь номер в «Ридженси» и заказываешь все меню подряд, а потом спишь, пока полностью не выспишься.

Ты внезапно замечаешь, что начальник полиции так и не спросил, как тебя зовут, и описывает рюкзак, бумажник и паспорт с большой осторожностью. «Вот рюкзак, вот бумажник, вот паспорт». Он ни разу не назвал ни один из этих предметов твоим.

Ты упираешься взглядом в вешалку на стене с уже завязанным в узел дорогим с виду галстуком. Он похож на удавку. Выбор у тебя небольшой. Ты это понимаешь. Начальник полиции предлагает тебе забрать то, что тебе не принадлежит. И ты не знаешь, что будет, начни ты протестовать. Ты разглядываешь карту Касабланки. Город подавляет размерами и количеством прямоугольных пирсов, торчащих из него, словно огромные зубы.

Ты уже знаешь, что возьмешь рюкзак с паспортом и бумажником и поселишься в «Ридженси». В «Ридженси» ты будешь в безопасности. Тебе нужно почувствовать себя в безопасности, чтобы поспать. Как только выспишься, ты отправишься в американское посольство и скажешь, что произошла ошибка, что полиция вернула тебе чужой рюкзак. Вот и весь план.

Для начала тебе нужно выбраться из полицейского участка. Вернуться в «Золотой тюльпан». Ни в полиции, ни в «Золотом тюльпане» ты не скажешь, куда направляешься.

Ты бросаешь взгляд под стол и видишь, что туфли начальника полиции стоят справа от ног владельца. Разговаривая с тобой, он разулся. Он расслабился, ты – напряглась.

– Итак, дело закрыто.

Ты подумываешь сказать, что не хватает компьютера и еще кучи вещей. Но фраза «Итак, дело закрыто», – была утверждением, а не вопросом.

– Да.

– Хорошо. Значит, так и напишите в своей статье. Какая хорошая в Касабланке полиция.

– Да. – Ты уже почти забыла про свою выдумку с «Нью-Йорк таймс».

– Мне только нужно, чтобы вы подписали документ, в котором сказано, что вам вернули рюкзак с бумажником и паспортом.

– Хорошо.

Начальник полиции подталкивает тебе через стол бумажный бланк и подает ручку. Ты подписываешься на бланке именем из паспорта.

«Сабина Алис».

Начальник полиции не заглядывает в паспорт, чтобы сравнить подписи.

– Мне осталось сделать еще одну вещь.

Тебя охватывает паника. Сейчас он арестует тебя за то, что ты притворилась другим человеком и присвоила чужую собственность.

– Мне нужно поставить на это печать.

Прежде чем встать, начальник полиции неловко ерзает на стуле. Заталкивает ноги обратно в туфли. Потом он встает и выходит из кабинета.

Ты смотришь на закрытый паспорт. Не открываешь его. Снова окидываешь взглядом комнату и пристально смотришь в глаза королю Марокко. Начальник полиции не торопится. Что он там делает? Ты говоришь себе, что, когда он вернется, ты скажешь ему, что произошло недоразумение. Ты не знаешь, зачем соврала, будто чей-то чужой рюкзак, паспорт и бумажник принадлежат тебе. Ты объяснишь это тем, что не спала уже несколько дней.

Дверь открывается, и входит начальник полиции, держа в руке бумагу, которую ты подписала именем Сабины. Теперь на ней стоит большая красная, как кровь, печать. Круг с надписью по-арабски в центре.

– Вот ваш документ. Ваше доказательство.

Наконец тебе хоть что-то принадлежит. Ты кладешь документ в черный рюкзак и застегиваешь молнию. Начальник полиции протягивает руку, и ты ее пожимаешь. Его ответное пожатие крепко и исполнено смысла: он сообщает тебе, что сделка свершилась, и ты отвечаешь за свою часть содеянного. На большом пальце у него бородавка, которая вжимается в твой большой палец. Когда начальник полиции наконец отпускает твою руку, тебе кажется, что прошла целая минута. Ты нервным шагом спускаешься по лестнице полицейского участка, громко стуча туфлями по каменным ступеням.

На улице водитель проверяет приборный щиток машины, чтобы убедиться, что ему не влепили штраф. Ты бросаешься к нему, как к вновь обретенному другу.

– Поехали.

– У вас рюкзак! – Водитель удивлен. – Значит, едем обратно в отель?

– Да, – отвечаешь ты, и твое настроение падает.

Ты кладешь рюкзак рядом с собой на заднем сиденье и осторожно открываешь молнию, словно боишься потревожить его содержимое.

Ты открываешь американский паспорт, чтобы повнимательнее рассмотреть Сабину Алис. Для большего сходства тебе лучше подстричься. Ты обращаешь внимание, какая гладкая у нее кожа. В подростковом возрасте тебя мучала угревая сыпь, оставив на щеках и подбородке щербатые следы.

Ты листаешь паспорт, считая страны, в которых побывала Сабина: Швейцария, Германия, Норвегия, Япония и теперь вот – Марокко. До недавнего времени она путешествовала только по тем странам, в которых все функционирует с тщательностью дорогих электронных приборов.

Ты заглядываешь в бумажник: пластиковые карты страховых компаний «Синий крест» и «ААА» предполагают наличие соответственно работы и автомобиля, а кредитная карта магазина «Джей-Кру» дает представление о том, как она одевается[7]. Аккуратненько и со вкусом. Ничего слишком вычурного или мрачного.

Потом ты вытаскиваешь записную книжку, красный «молескин». На первой странице есть графа, в которой владельца просят написать свое имя, и еще одна, для описания вознаграждения за возврат записной книжки, если та вдруг потеряется. В этой второй графе Сабина написала слово «счастье».

Ты листаешь страницы, останавливаясь на записи, сделанной месяц назад. Тебе в глаза бросается фраза: «Я пыталась их убедить, что в этом нет ничего опасного».

Ты закрываешь дневник. Ты уже достаточно навредила этой девушке, присвоив ее вещи. Читать ее дневник – значит только усугубить свою вину.

– Все в порядке? Вам все вернули? – спрашивает водитель. При звуке его голоса ты вздрагиваешь. Ты почти забыла о его присутствии, о том, что едешь в его машине.

– Не все.

Это его успокаивает.

– Мне нужно будет остановиться у магазина, – говоришь ты. Прежде чем селиться в «Ридженси», тебе нужно удостовериться, что карты Сабины Алис работают, нужно выяснить, не заблокированы ли они.

– У какого магазина? – спрашивает водитель.

Вы останавливаетесь перед знаком «Стоп», и в окно ты видишь маленький магазинчик с пирамидой из флаконов с кремом для тела в витрине.

– Вот этот подойдет.

Водитель притормаживает на углу квартала.

– Если вы не против, я ждать в машине, чтобы нам не дать штраф.

Когда ты входишь в магазинчик, продавец, пожилой джентльмен маленького роста, не обращает на тебя внимания. Он продолжает беседовать со своими приятелями, тоже пожилыми и тоже маленького роста. У тебя до сих пор нет туалетных принадлежностей. Ты выбираешь зубную щетку, пасту, щетку для волос и ножницы. Ты действительно решила подстричься под Сабину Алис?

Ты несешь все к стеклянному прилавку. Под стеклом разложена косметика. Помада для губ и румяна лежат на темно-синем бархате, словно рубины с изумрудами в ювелирном магазине.

Приятели продавца уходят, и он наконец обращает на тебя внимание. И внезапно улыбается тебе доброй улыбкой, словно старый знакомый.

– Добро пожаловать! Моя косметика – самая лучшая, – он смотрит тебе прямо в глаза.

С подросткового возраста и первых прыщей консультанты косметического отдела в «Нордстроме»[8] и визажисты в «МАКе»[9] заваливали тебя советами. «Подчеркивайте глаза, чтобы отвлечь внимание от кожи», – наставляли они, рисуя тебе на веках радугу. «Делайте акцент на губы яркой помадой», – говорили они, размазывая по твоим губам красный оттенка «вамп».

«Отвлекайте, отвлекайте, отвлекайте», – твердили все хором.

Но этот продавец в зеленом вязаном жилете говорит, что у него есть именно тот тональный крем, который тебе нужен, и ты ему веришь, потому что в его взгляде на твою кожу нет ни тревоги, ни порицания, ни оценки.

– Сейчас я вам покажу. Можно?

Ты киваешь.

Продавец наносит тонкий слой тонального крема.

– Только тонкий слой. Никакой пудры.

– Вы правы, – соглашаешься ты. – Все всегда хотят меня запудрить, и от этого только хуже.

– Слишком быстро, – говорит продавец. – Я не понимаю. Можете повторить помедленнее?

– Все хорошо. Вы правы.

Продавец кисточкой наносит тебе на лицо тональный крем, и ты закрываешь глаза.

– Посмотрите, – произносит он, и ты открываешь глаза. Он подносит к твоему лицу зеркало, и у тебя нет возможности отказаться. Следы от угрей все еще видны, но впервые за пятнадцать лет твоя кожа кажется почти гладкой.

– Можно, я посмотрю у окна? – Ты уносишь зеркало к естественному освещению.

Много лет ты ходила на бесполезные консультации к дерматологам, и только дородный торговец из Касабланки, который смотрит тебе в глаза, вместо того чтобы коситься на твою кожу, открыл тебе секрет. Ты говоришь ему, что берешь флакон тонального крема, и тут же поправляешься на четыре. И две кисти. Тебе хочется, чтобы волшебство не кончалось. И надеешься, что кредитки сработают.

Продавец от руки записывает стоимость твоих покупок на листке разлинованной бумаги и дает тебе скидку на каждую из них. Ты протягиваешь ему одну из кредиток Сабины Алис и ждешь. Тебя вдруг наполняет уверенность, что платеж не пройдет. Транзакция занимает целую вечность. Но вот продавец косметического магазина отрывает чек и дает тебе ручку.

– Подпишите, пожалуйста.

Ты улыбаешься до боли в щеках. Продавец замечает твое удовольствие и вручает тебе визитку с просьбой посоветовать его магазин подругам. Да, конечно, как только ты вернешься в Штаты, ты дашь всем подругам адрес неприметного косметического магазинчика в Касабланке, где тебе сделали скидку и приняли платеж с чужой кредитки.

Ты возвращаешься в машину, и, возможно, тебе это только кажется, но, выехав на дорогу, водитель начинает украдкой посматривать на тебя в зеркало заднего вида. Он замечает, что в тебе что-то изменилось.

Водитель привозит тебя обратно в «Золотой тюльпан», и ты благодаришь его за услуги. Говоришь, что тебе хотелось бы дать ему на чай, и невозможность этого его явно расстраивает. Быстро выбегаешь из машины, спасаясь от его разочарования. Идешь к себе в номер, который до сих пор не убран, – покрывало так и лежит тяжелым комом в ногах кровати, – и собираешь вещи.

Ты достаешь ножницы, купленные в косметическом магазине, и подстригаешь свои длинные каштановые волосы по плечи, как у Сабины. Все состриженное кладешь на длинную полосу туалетной бумаги, разложенную вдоль раковины. Когда дело сделано, скатываешь бумагу с волосами и смываешь в унитаз. Смываешь еще раз.

Карту от номера ты оставляешь на телевизоре. Проходишь через холл, не сообщая никому о том, что выезжаешь, избегая смотреть в направлении регистрационной стойки. С чемоданом и черным рюкзаком на плече выходишь через центральную дверь и поворачиваешь направо.

Что-то во всем этом кажется тебе знакомым. Ты вспоминаешь, что именно так из «Золотого тюльпана» вышел вор. Закинул рюкзак за плечо, вышел через центральный вход и повернул направо.

Ты идешь по бульвару под названием «Площадь Объединенных Наций», таща за собой чемодан, и тут же понимаешь свою ошибку. Здесь одинокие женщины европейской наружности не расхаживают по улицам. Ты быстро пробираешься сквозь толпу, не сводя глаз с маячащего вдалеке «Ридженси». В небе пылает солнце, поджаривая тебе кожу, прохожие поголовно оборачиваются. Ты почти готова увидеть на ком-нибудь из них свой рюкзак.

На входе в «Ридженси» швейцар в костюме открывает тебе дверь, говорит «добрый день» и тщетно высматривает, на чем ты приехала – на лимузине или в микроавтобусе? С ручкой чемодана в руке и рюкзаком Сабины за плечами ты понимаешь, что, вероятно, еще никто, кроме тебя, не прибывал в этот отель пешком. Проходишь через рамку металлоискателя и входишь в огромный холл. Он уставлен глубокими, мягкими диванами с кофейной обивкой. На такие диваны легко сесть и расслабиться, а вот встать с них затруднительно. Там и сям расставлены затейливые букеты белых орхидей, в динамиках мягко пульсирует нео-соул Лорин Хилл. Все присутствующие одеты так, словно собрались на деловую встречу в лондонском Сити или на ленч в фешенебельном ресторане Нью-Йорка. Ни на ком нет одежды, подобающей для Марокко, – длинных юбок, шарфов и сандалий, – одежды, которую ты сама собиралась здесь носить.

Стойка регистрации слева от тебя. Перед ней – большое пустое пространство, где негде присесть. Совершить кражу здесь было бы невозможно, потому что вору негде остановиться для наблюдения. За стойкой две женщины-администратора, готовые незамедлительно зарегистрировать новых постояльцев. В «Золотом тюльпане» женщин за стойкой не было.

Ты подходишь к той из женщин, которая кажется тебе добрее с виду, и говоришь, что у тебя нет брони, но утром ты звонила, и тебе сказали, что свободный номер есть. Она сверяется с компьютером и подтверждает это. Ты протягиваешь ей паспорт Сабины Алис вместе с кредиткой.

– Возможно, я потом расплачусь другой картой. Чтобы набрать побольше миль… – ты поздравляешь себя с правдоподобным объяснением. – Я ведь смогу поменять кредитную карту при выезде?

Администратор заверяет, что это возможно. Едва заглянув в паспорт, она подталкивает тебе через стол бланк для заполнения. Ты открываешь паспорт Сабины Алис и вписываешь в графы нужную информацию.

Тебя спрашивают, нужно ли тебе помочь с багажом, и ты вежливо отказываешься.

Пока лифт спускается с десятого этажа, ты смотришь на мигающие на табло цифры – три, два, один – и тебе кажется, что они решают твою судьбу. Двери лифта распахиваются плавно, словно театральный занавес, и выходит молодая женщина. Ты с удивлением задерживаешь на ней взгляд, потому что в ней есть что-то знакомое. Она тоже смотрит на тебя. Это Сабина? Она поэтому на тебя так уставилась? Что тебе делать – дать деру или подойти и сказать, что ты искала ее, чтобы вернуть то, что она потеряла? Но это не Сабина.

Ты заходишь в лифт и внимательно смотришь на профиль женщины, пока та идет через холл. У вас обеих смуглая кожа (но, разумеется, у нее цвет лица лучше, чем у тебя, у всех цвет лица лучше, чем у тебя) и темно-каштановые волосы. Ее волосы длиннее, такой же длины, какой были твои собственные еще час назад, пока ты их не обрезала. Вы обе примерно одного роста и телосложения, хотя она моложе, и живот у нее более плоский. Наверное, в Америке ты бы не заметила сходства, но тут оно бросается в глаза.

Твой номер оформлен в белых тонах, и взбитые подушки, легкое пуховое одеяло, белые банные халаты и полотенца – все к твоим услугам. Ты садишься на постель, пересаживаешься на стул у письменного стола и кружишься на нем. Окно выходит на главную площадь. По площади снуют люди, посреди стоит сцена-ракушка. Сейчас на ней никого нет, и ты не знаешь, был ли уже концерт, или к нему только готовятся.

У тебя в номере две ванные комнаты – первая, далеко от спальни, только с унитазом, а вторая с ванной, душем и раковиной. Должно быть, освещение во второй ванной тебе льстит, потому что по твоему отражению в зеркале ни за что не скажешь, что ты не спала несколько ночей подряд, лишилась почти всего, имевшего для тебя ценность, и провела утро в полицейском участке Касабланки.

Лицо у тебя худее, чем было во Флориде, словно со времени перелета ты скинула пару фунтов. Стоит тебе это заметить, как на тебя нападает зверский голод. Он охватывает тебя внезапно и целиком, словно страх. Ты пробегаешь глазами меню и выбираешь омлет. Звонишь в обслуживание номеров, и тебя приветствуют: «Добрый день, мисс Алис». Ты подумываешь сделать заказ по-французски, но потом решаешь, что на сегодня напряга уже достаточно. Заказываешь. Ждешь. Ложишься на кровать. Ты так устала, но так проголодалась, и не сможешь уснуть, пока не поешь.

Ты просыпаешься от стука в дверь. Смотришь на подушку. Она мокрая от слюны. Смотришь на часы. Ты провела в отключке ровно шесть минут.

Открыв дверь, ты с умилением замечаешь на подносе цветок. Тебе известно, что в этом отеле на поднос с едой в номер всегда ставят белую розу, но тебе все равно хочется верить, что кто-то прислал ее специально для тебя. Подписывая счет и включая указанную в нем сумму в стоимость номера, ты добавляешь к ней огромные чаевые для джентльмена, принесшего тебе еду и цветок.

Стоит двери закрыться, как твоя вилка вонзается в тарелку. Омлет восхитителен. В нем сыр с грибами – ты заказала только то, что можно хорошо прожарить, и от чего, по твоему мнению, тебе не станет плохо. Перед поездкой в Марокко ты сходила в клинику для путешественников сделать прививки от гепатита и тифа, и там же купила лоперамид[10] на случай проблем с желудком. Но таблетки остались в черном рюкзаке, поэтому рисковать не стоит. Ни к одной поездке ты не готовилась так тщательно, как к этой – ты купила даже жевательную резинку, дорожный набор из зубной щетки и пасты, маленький флакон жидкого крема для рук, влажные салфетки и оранжевую бирку для нового синего чемодана. Ты аккуратно написала на ней свое имя и адрес черным несмываемым маркером и прикрепила ее к чемоданной ручке. На выходе из самолета после всеобщих аплодисментов – неужели это было только вчера утром? – новая оранжевая бирка оторвалась. Идущий позади тебя мужчина подал ее тебе, и ты с благодарностью сунула ее в кармашек нового черного рюкзака. Теперь у тебя нет ничего, на чем было бы написано твое имя.

Когда ты начинаешь отрывать куски от багета, поданного к уже съеденному омлету, тебе приходится заставлять себя жевать помедленнее.

И вот ты наелась, и тебе хорошо, – ты ложишься в постель. Но, стоит тебе это сделать, как ты вся, до кончиков пальцев ног, напрягаешься от тревоги. Ты говоришь себе, что очень устала и тебе нужно поспать. И обещаешь, что если через десять минут не уснешь, то встанешь.

Когда ты просыпаешься, на часах три часа четырнадцать минут пополудни. Ты проспала два часа. Отдохнувший мозг постепенно осознает реальность: ты взяла чужую кредитку и паспорт. Ты обменялась крепким рукопожатием с начальником полиции, соглашаясь с предложенной тебе незаконной сделкой.

Что ты наделала? Это серьезное преступление. Такими занимаются в Госдепартаменте. Что они с тобой сделают?

Тебе нужно попасть в посольство. Ты все объяснишь. Объяснишь, что ты побоялась не взять того, что предложили тебе в полиции, что тебе было крайне важно выбраться из «Золотого тюльпана», что, возможно, отель и полиция состояли в преступном сговоре. Что твоей жизни угрожала опасность.

В посольстве тебя простят. Ты уверена, что там все тебя простят.

Ты принимаешь душ, поливая себя содержимым флакончиков с шампунем, кондиционером и гелем для душа, предоставленных отелем. У них сильный травянистый запах, подходящий и для женщин, и для мужчин. Вытираясь полотенцем, ты замечаешь, что пахнешь, как незнакомка, и это не так уж неприятно. Замечаешь два белых банных халата, висящих по обе стороны ванны. Пояс каждого завязан на талии свободным узлом, словно внутри уже есть кто-то очень худой. Несешь один из халатов к шкафу и прячешь его там с глаз долой.

Ты выбираешь из чемодана свой самый респектабельный наряд: плиссированную юбку с шелковой блузкой и легким шарфом. Ты никогда раньше не носила вещи в таком сочетании. Юбку ты купила, потому что тебе хотелось взять с собой что-то сдержанное, в чем можно было бы заходить в мечети.

Выданный начальником полиции документ лежит на столе. Тебе нужно будет показать его в посольстве. Тебе нужно доказать, что паспорт и кредитку Сабины Алис тебе дали в полиции, что ты их не украла. Этот документ – твое все. Тебе нельзя его потерять. Более того, с него нужно снять несколько копий. Ты пойдешь в бизнес-центр отеля и сделаешь копии.

Спустившись в холл, ты спрашиваешь у длинноволосой женщины, которая тебя регистрировала, как пройти в бизнес-центр, и та указывает на коридор слева от себя. Ты проходишь мимо киоска обмена валюты, за стеклом которого работает еще одна женщина. Существование киоска обмена валюты напоминает тебе, что у тебя нет наличных и никакой возможности их достать. Только кредитка без пароля.

Ты заходишь в бизнес-центр и находишь копировальный аппарат. Для него требуется предоплаченная карта доступа, и ты возвращаешься к длинноволосой женщине за стойкой.

Ты сообщаешь, что хотела бы воспользоваться копировальным аппаратом, и администратор уточняет, сколько копий тебе нужно сделать, и ты отвечаешь, что две. Она протягивает тебе карту доступа к ксероксу.

– Вы не против, если я включу печать в стоимость номера? – спрашивает она.

– Конечно, нет, – беззаботно бросаешь ты с видом человека, у которого есть выбор.

Ты идешь обратно в бизнес-центр, снова проходя мимо киоска обмена валюты, где женщина за стеклом слюнявит пальцы, считая деньги, словно в насмешку над тобой. Час назад самым желанным для тебя была еда, ты была одержима стремлением утолить голод, теперь же ты одержима деньгами. Ты отводишь взгляд в сторону.

В бизнес-центре ты кладешь документ, данный тебе начальником полиции, в ксерокс и делаешь одну копию для проверки. Из аппарата выползает чистый лист бумаги, – ты не положила оригинал, как нужно, лицевой стороной вниз. Ты берешь чистый лист, выползший из ксерокса (прямо как деньги из банкомата – ты не можешь удержаться от такого сравнения), сворачиваешь его и кладешь в карман плиссированной юбки. Тебе хочется спрятать свою ошибку от… от кого? Начинаешь все заново. Кладешь документ из полиции лицевой стороной вниз в аппарат, издающий странный запах, как кухонная плита.

Дверь бизнес-центра распахивается, ты вздрагиваешь. Заходит какой-то бизнесмен, лет тридцати с небольшим. Возможно, француз.

– Excusez-moi[11], – говорит он.

– Ничего страшного, – отвечаешь ты. Он садится за компьютер и кладет рядом мобильный телефон. Это новейшая реинкарнация айфона, который практически сразу же начинает звонить. Мужчина смотрит, кто звонит. На экране появляется лицо женщины. У нее на руках ребенок. Это все, что тебе видно со своего места. В роли звонка выступает техно-бит, который ты всегда пропускаешь, ловя подходящую радиоволну, когда едешь в машине, такой обычно запускают на дискотеках в три утра. Но вместо того, чтобы ответить на телефон или выключить его, мужчина оставляет его трезвонить, пока звонок не переводится на автоответчик.

Секунду спустя звонок возобновляется, и на айфоне включается та же фотография женщины с ребенком. И француз снова бросает взгляд на телефон, игнорирует звонок и, не выключая звук, переводит внимание на компьютер.

Звук звонка сводит тебя с ума. Бизнес-центр едва может тягаться размером с маленькой ванной комнатой, а телефон, судя по всему, настроен на максимальную громкость. Ты борешься с искушением схватить его, ответить на звонок и сказать женщине на экране, которая, скорее всего, жена этого француза и мать его ребенка, что ее муж спокойно игнорирует ее настойчивые звонки.

Ты выходишь из бизнес-центра вся на нервах и с приступом клаустрофобии и возвращаешься в холл. Сквозь стеклянные двери парадного входа ты видишь толпу людей в черном, залитую ярким светом и окруженную сложными на вид механизмами. Будь ты где-нибудь в другом месте, а не в отеле в Касабланке, ты бы подумала, что там снимают кино. Ты подходишь поближе. Видишь камеры и осветительные тележки. Там снимают кино. Ты останавливаешься и смотришь на все это, и, пока ты стоишь, щурясь на солнце, к тебе подходит человек в дорогом костюме и представляется управляющим отеля. Он говорит, что рад видеть тебя в числе гостей, и спрашивает, как тебя зовут.

– Сабина Алис. – Ты гордишься тем, что ни секунды не колебалась. За последние сутки-двое ты спала всего ничего – ты слишком устала, чтобы точно подсчитать, сколько, и уверена, что от попыток это сделать устанешь еще больше. Но свое новое фальшивое имя ты помнишь.

– Мне очень жаль за доставленные вам неудобства, – говорит управляющий. Тебя на мгновение охватывает оторопь – он что, извиняется за то, что случилось в другом отеле, в «Золотом тюльпане»?

– Перед отелем снимают фильм. Это марокканская киностудия, очень известная, но мы не ожидали, что…

Управляющий подыскивает слова. Ты понятия не имеешь, что он собирается сказать. Ты смотришь ему в рот.

– Мы не знали, что съемочная группа будет одета так негоже.

– Негоже?

– Да, в полуспущенных штанах и с нечесаными волосами…

– Действительно, негоже, – соглашаешься ты.

Ты просто повторяешь его слова, но он принимает это за чистую монету: ты тоже думаешь, что съемочная группа – стыд и срам.

Ты не припоминаешь, чтобы когда-нибудь раньше надевала плиссированную юбку со строгой блузкой с длинным рукавом и шарфом, но теперь решаешь, что так стоит одеваться почаще. Обычно ты одеваешься не многим лучше этой съемочной группы, но теперь до тебя доходит, что если ты по-другому одеваешься и замазываешь рубцы на лице тональным кремом, то окружающий мир – в лице управляющего отелем «Ридженси» в Касабланке – воспринимает тебя и относится к тебе по-другому. Перед тобой начинают извиняться за то, что не заслуживает извинений.

– Мы пытаемся уговорить их одеться сообразнее статусу нашего отеля, – продолжает управляющий. – А пока я прошу прощения за неудобства. Если я смогу вам чем-нибудь помочь, я всегда к вашим услугам.

Ты смотришь на управляющего в упор, запоминая его черты: глаза цвета карамели, прямой нос. Ты знаешь, что он может тебе понадобиться.

– Да, большое спасибо. – Пока ты жмешь администратору руку, благодаря за предложение, к нему подходит один из членов съемочной группы, действительно одетый неряшливо.

Киношник говорит с администратором по-французски, сообщая, что возникла проблема. Ты не понимаешь ничего, кроме слова «drapeau»[12]. Мозг неожиданно подсказывает тебе перевод: «флаг».

Судя по всему, что-то не так с флагом, висящим у входа в «Ридженси». Заметив, что тянешь время, ты отходишь в сторону и подходишь к стойке консьержа, за которой пожилой господин в костюме с иголочки взирает на холл, словно капитан на мостике, обозревающий окружающее пространство, в котором нет ничего примечательного.

Ты спрашиваешь консьержа, как найти посольство, и тот разворачивает маленькую карту. Он обводит кружком отель, потом посольство и вручает карту тебе. Ты рада, что идти вроде недалеко, потому что наличных на такси у тебя нет. Придется пешком.

Ты выходишь из отеля. Прямо сейчас ничего не снимают. Негоже одетые мужчины и женщины двигают камеры и поправляют кабели, попутно смоля крепкие сигареты.

Ты направляешься к посольству. Территория вокруг «Ридженси» так себе – это сеть широких улиц, где торгуют товаром, по большей части напоминающим краденое. Ты рассеянно ищешь следы своего компьютера и фотоаппарата, по-прежнему в его «родной» коробке. Но на этой улице продают краденое, которое никому не нужно. На перевернутом ящике сидит пожилая беззубая женщина и демонстрирует побывавший в употреблении треснутый ингалятор от астмы. Молодой человек продает аудиокассеты с надписанными от руки этикетками, некоторые даже с сердечками.

Ты подходишь к огромной площади и видишь, что на ней собрались сотни людей. Ты спрашиваешь у одного из многочисленных охранников, что происходит. «Qu’est-ce qui se passe?»[13] Но он не понимает твоего вопроса. Ты сомневаешься в своем французском. Да нет же, ты сказала все правильно. И спрашиваешь еще раз. Но он смотрит на тебя так, словно ты сама должна это знать.

Повсюду красные марокканские флаги – они развеваются на каждом флагштоке на площади, торчат на зданиях, свисают с балконов. Ты стоишь позади столпившихся рядами мужчин в черных кожаных куртках – здесь почти сплошь одни мужчины – и нескольких детей, который ждут, держа в руках фотографии размером восемь на десять дюймов[14]. Ты мельком видишь лицо на одной из них – оно похоже на лицо короля, только моложе. Ну, конечно же. Le prince. Принц.

Все люди вокруг ждут принца во плоти.

Теперь ты видишь выстроившихся в шеренгу официальных лиц и понимаешь, что они тоже ждут принца. Решаешь на минуту задержаться и проверить, удастся ли тебе хоть мельком его увидеть, а уже потом идти дальше.

Среди ожидающих появления принца ты – единственная представительница западного мира, и на тебя начинают коситься. И единственная женщина. Куда делись женщины? Ты снимаешь с шеи темно-оранжевый шарф, который положила в чемодан, потому что он показался тебе марокканским или, по крайней мере, цвета марокканских специй. Берешь его и наматываешь на голову, закрывая почти все лицо. Ты одета для посольства, для «Ридженси», но не для улицы.

Шарф на голове отсекает часть взглядов, но ты все еще женщина. Ты жалеешь, что у тебя нет с собой зонта, – кажется, дождь собирается, и, кроме того, под зонтом можно было бы спрятаться. Ты решаешь идти дальше. Уже почти четыре часа дня, а посольство, скорее всего, работает до пяти. Тебе некогда ждать принца. Ты сверяешься с картой: самым быстрым было бы пройти через площадь, но сейчас она закрыта по случаю приезда принца, поэтому ты делаешь крюк вокруг большого квартала.

Вид вокруг самый плачевный: скамейки либо стоят без сидений, либо валяются на земле перевернутыми, тротуары в колдобинах. Травы нет почти, цветов – совсем. По улицам, где ты идешь, шатаются либо бездомные, либо алкаши. Они явно не в курсе, что поблизости сотни людей собрались поглазеть на принца, или им просто плевать.

Когда ты уже почти обошла квартал, начинается дождь – сначала заморосило, а потом полило как из ведра. Ты ныряешь под навес магазина. Двое мужчин в кожаных куртках улепетывают от дождя под тот же навес. Они закуривают сигареты. Принц еще не приехал. Людей становится все больше, и охранники начинают запрещать пешеходам переходить улицу.

Вдоль улиц, по которым проедет кортеж принца, установлены заграждения. Люди сгрудились у светло-серых металлических решеток. Когда дождь прекращается, так же внезапно, как и начался, ты пытаешься продолжить свой путь в посольство, но все улицы перекрыты.

Ты переходишь одну из улиц и поворачиваешь направо, тут же натыкаясь на ограждение, вынуждающее тебя отступить и пойти другим путем. К тебе липнут людские взгляды, отмечающие инаковость твоей кожи и тела. Даже пожилая бабуля за руку с маленьким мальчиком пристально смотрит на тебя, словно говоря: «Тебе здесь не место».

Ты протискиваешься между двумя решетками, и полицейский свистит в свисток. Поднимаешь руку в знак извинения и идешь дальше. Тебе нельзя останавливаться.

Наконец ты у посольства. На часах без двадцати пять. Ты еще вся мокрая после дождя. Нужно было взять зонт. Твоя подруга-психотерапевт однажды сказала, что неспособность одеваться по погоде является верным признаком психической неуравновешенности. Ты решаешь подождать пару минут снаружи под козырьком, чтобы хоть немного обсохнуть.

Ты входишь в посольство, и ты еще никогда так не радовалась виду американского флага. Проходишь через металлоискатель и получаешь номерок. Садишься на складной стул и ждешь в окружении семей с детьми и парочек. Ты – единственный человек, который сидит здесь сам по себе. Комната маленькая, но представительная, украшенная флагами и портретами. Ты упираешься взглядом в висящий на стене портрет Обамы. Он смотрит на тебя с заботой. Или с легким разочарованием?

Называют твой номер, и ты подходишь к окну номер три. Тебя приветствует американка за сорок с седой прядью а-ля Зонтаг в темных волосах.

– Чем могу помочь?

Из-за своей пряди а-ля Зонтаг, пряди Сьюзен Зонтаг, женщина за стеклом кажется тебе очень важной и, возможно, умнее, чем она есть на самом деле.

– Я – гражданка Соединенных Штатов. Живу во Флориде. В основном. Когда я регистрировалась в отеле, какой-то тип с аккредитационной картой на шее украл мой паспорт, компьютер и все остальное. В «Золотом тюльпане».

– У него была аккредитационная карта?

– Да, но это было просто для отвода глаз.

– Вы были в полиции?

– Да. Там мне дали другой рюкзак вместо моего. То есть они думали, что возвращают мне мой рюкзак. Или не думали. Все равно, мне вернули другой черный рюкзак. И теперь у меня чужой рюкзак и паспорт.

– Зачем полиции было давать вам чужой рюкзак?

– Не знаю. Может быть, они были в сговоре.

– В сговоре с кем?

– С отелем.

– Вы говорите, что полиция Касабланки и «Золотой тюльпан» вступили в сговор, чтобы украсть ваш рюкзак?

В ее устах это звучит бредом сумасшедшего.

– Да, – внезапно ты уже вообще ни в чем не уверена.

– Можно мне ваше удостоверение личности?

– В этом все и дело: у меня нет никакого удостоверения личности. У меня есть только чужой рюкзак с паспортом, который я оставила в сейфе отеля.

– Но откуда у вас чужой рюкзак с паспортом?

– Потому что мне их дали в полиции.

– Покажите мне полицейский отчет. Там должна быть указана ваша фамилия.

– У меня нет полицейского отчета.

– У вас нет полицейского отчета? – она не верит своим ушам.

– Мне дали документ. С красной печатью начальника полиции.

– Он при вас?

Ты лезешь в карман юбки, достаешь лист бумаги и разворачиваешь его.

На листе ничего нет.

Ты переворачиваешь его.

На другой стороне тоже ничего нет.

Ты чувствуешь, как уши у тебя напрягаются, увеличиваясь в размере, словно слух поможет тебе обнаружить документ.

– Кажется, я его оставила. Я оставила документ в отеле, – медленно, чтобы успокоиться, произносишь ты.

– И на нем была ваша фамилия?

– Да, – лжешь ты, потому что не можешь поверить, что оказалась в ситуации, когда у тебя нет ничего, на чем была бы указана твоя фамилия.

– Вы можете взять этот документ и принести сюда? – Женщина говорит с тобой, как с ребенком. «Сьюзен Зонтаг» говорит с тобой, как с ребенком.

– Да. Я возьму документ, который мне дали в полиции, и принесу сюда.

– Приносите завтра. А пока вы не против сообщить мне, чей паспорт и рюкзак вам дали? Полагаю, их владелец – американец?

– Да, американка.

– И ее зовут?..

Ты в панике. Если ты назовешь ей имя Сабины Алис, то останешься ни с чем.

У тебя нет выбора, кроме как солгать:

– Я не помню. Мне нужно вернуться в отель и уточнить.

Женщина смотрит на тебя с недоверием, в первый раз с начала разговора внимательно изучая твое лицо. Ты представляешь, как она описывает тебя кому-нибудь, может быть, полицейским, послу, государственному секретарю, президенту. Тот будет так тобою разочарован.

– Вы говорите, что остановились в «Золотом тюльпане»?

– Да, – лжешь ты. – В «Золотом тюльпане». Пока все не решится, я буду там.

Женщина что-то записывает на лежащем перед ней листе бумаги, которого ты не видишь. Ты представляешь, что это – список подозрительных лиц, разочаровавших ее лично и президента.

– Когда вы вернетесь? В какое время завтра вас ждать?

– Как можно раньше. – Ты знаешь, что тебе надо быть сговорчивой. Она в чем-то тебя подозревает, и тебе надо быть сговорчивой.

– В девять утра.

– Отлично.

– Я запишу ваше имя, чтобы точно назначить вас на это время. Как, вы говорите, вас зовут?

Женщина говорит это настолько небрежно, что ты точно понимаешь, что она тебя подозревает и пытается загнать в ловушку. Ты называешь имя продавщицы, которая помогала тебе в магазине багажа во Флориде. Ты заметила ее имя на чеке.

– Меган Уиллис. – Это единственное имя, которое приходит тебе на ум. Это Меган Уиллис посоветовала тебе купить простой черный рюкзак, и это – по размышлении – было первой настоящей ошибкой. С Меган Уиллис все и началось.

Ты, как ни в чем не бывало, выходишь за дверь посольства, но, выйдя, тут же ускоряешь шаг. Черт. Когда ты вернешься, тебе придется объяснять еще и эту новую ложь. У тебя нет денег ни на такси, ни на автобус, и ты вынуждена снова идти пешком. Ты петляешь по улочкам и проходишь через маленькую площадь, где несколько полицейских в черных жилетах окружили две группы людей. В центре одной группы – женщина, в центре другой – мужчина. Женщина плачет и указывает на мужчину, и, хотя ты не понимаешь ни слова, тебе ясно, что тот совершил что-то противоправное. Она размахивает руками, показывая полицейским, как он лапал ее за задницу. Двое полицейских слушают женщину, а еще один держит мужчину за руку. Ты смотришь на все это, и, словно осознав, что ты – тоже женщина, идешь дальше.

Продолжая свой путь к отелю, ты размышляешь о том, как тебе повезло, что Сабина Алис не заблокировала свои кредитки. А потом ты спрашиваешь себя, почему женщина, которая носит в бумажнике страховку «ААА», шопится в «Джей-Кру» и производит впечатление довольно организованного человека, не заблокировала кредитки, обнаружив пропажу рюкзака с бумажником и паспортом. Ты получила рюкзак утром, значит, у нее его нет как минимум с утра. Свои кредитки ты заблокировала в течение часа. Ты прикидываешь, что могло бы помешать ей позвонить Вирпулу с Кристи, как это сделала ты. Может быть, Сабина находится там, откуда нельзя позвонить. Ее похитили. Ты представляешь ее с завязанными глазами. Может быть, она мертва. А что, если в посольстве знают, что она мертва? Что, если посольство найдет тебя вместе с ее рюкзаком? Подумают ли там, что это сделала ты? Разве они не подумают, что ты как минимум украла ее вещи?

Нет. Нет. Это все бред. Она не умерла. А у тебя есть документ, который доказывает, что ее вещи тебе дали в полиции. Этот документ – твое все. И он – в отеле.

На подходе к «Ридженси» ты видишь людей, выстроившихся в шеренгу, как протестующие, но они ничего не кричат, а просто смотрят. Ты решаешь, что дело в принце. Наверное, он в «Ридженси».

Но, подойдя поближе и протиснувшись сквозь шеренгу, ты видишь, что у входа в отель идет съемка. Ты объясняешь охраннику, что живешь в «Ридженси», и тот сообщает, что тебе придется подождать несколько минут, прежде чем ты сможешь войти. Он извиняется.

Ты подходишь поближе ко входу в отель и присоединяешься к другим постояльцам, наблюдающим за съемкой. Ты вся дрожишь от возбуждения, почти приплясываешь на месте. Тебе нужно найти лист бумаги с красной печатью. Но вместо этого тебя заставляют смотреть, как снимают кино.

В снимаемой сцене женщина на старомодном велосипеде подъезжает к центральному входу в отель и спешивается. Потом она делает это во второй раз. И в третий. Поправляют свет. Камеры на тележках то приближаются, то отъезжают назад.

Ты обнаруживаешь, что тебе это нравится. Повторения успокаивают. И теперь ты уверена, что документ лежит на столе у тебя в номере, где ты его оставила. Он в «Ридженси», а в «Ридженси» все в безопасности. Режиссер говорит: «Снято!»

Спешившись в четвертый раз, женщина снимает с головы то, что, как ты видишь, оказывается длинным иссиня-черным париком с челкой. Волосы под париком – каштановые, как у тебя, и стянуты назад в тугой пучок. Ты узнаешь ее. Это та самая молодая женщина, которую ты видела выходящей из лифта сразу после своей регистрации. Ты даже не подозревала, что она окажется кинозвездой. Она не похожа на кинозвезду. Она похожа на тебя: такой же рост, такое же невыразительное лицо. Она исчезает в дверях отеля, а велосипед увозят с глаз долой, туда, откуда она на нем приехала. Через несколько секунд на него садится другая молодая женщина.

Камеры снова приходят в движение, но на этот раз к отелю на велосипеде подъезжает другая женщина с черными волосами. Она спешивается. Эта женщина напоминает знаменитую американскую актрису. И тут до тебя доходит: она и есть знаменитая американская актриса. Ее лицо столько раз мелькало на обложках журналов, однако даже с расстояния ты можешь сказать, что в жизни она еще красивее, еще нежнее, отличается еще бóльшим своеобразным совершенством.

Актриса отходит обратно, и кто-то из съемочной группы увозит велосипед. Минуту спустя она снова подъезжает к дверям. Теперь, когда на велосипеде едет знаменитая американская актриса, на площадке все стали сосредоточеннее и увлеченнее.

Актриса делает три дубля, а на четвертом ее нога соскальзывает с педали, та крутится, и она смеется. К ней бросается гримерша в коротком фартуке, полном кистей, и трет ей ногу влажной салфеткой, тщательно стирая следы велосипедной смазки. Сбоку подходит еще одна женщина в таком затейливом наряде, что ты решаешь, что она точно имеет отношение к костюмерной, и поправляет нижний манжет на правой штанине бриджей кинозвезды. Член съемочной группы подвозит велосипед к отправной точке. Затем кинозвезда снова подъезжает ко входу в отель, и на этот раз с педалью все в порядке. Когда сцена окончена, она поднимает руки с пальцами буквой «V» в знак победы: она может проехать на велосипеде, не испортив сцену! Съемочная группа аплодирует, и актриса преувеличенно театрально раскланивается.

Ты читала про эту известную американскую актрису в журналах и теперь считаешь, что к ней были недостаточно справедливы. Да, в жизни она красивее, но и намного проще, прямо юморная. Умеет посмеяться над собой, над своими ошибками на съемочной площадке, и группа находит это достойным аплодисментов. Ты никогда раньше не бывала на съемках, но вполне уверена, что все присутствующие на площадке восхищаются известной американской актрисой и испытывают к ней большую симпатию, чем ожидали. В том, как они окружают ее после дублей, чувствуется искренность. Подходит режиссер и отечески обнимает ее за плечи.

Судя по всему, съемки закончены, по крайней мере в этом месте. Знаменитую американскую актрису провожают в «Ридженси», но превращение уже произошло: она больше не девушка на велосипеде, подъезжающая ко входу в отель, она снова американская кинозвезда, и теперь ее окружают двое мужчин, которые, если ты не ошибаешься, наверняка ее телохранители. Они быстро проводят ее мимо зевак в холле и заводят в лифт, который дожидается их, как по волшебству. Может быть, внутри стоит третий охранник, который подгадал время, чтобы двери лифта открылись точно к появлению актрисы? Быстрота, с которой она проходит холл и возносится наверх в свой без сомнений лучший в отеле номер, настолько хорошо организована, что на этом фоне все, происходившее на съемочной площадке, кажется усилиями любителей – негоже одетых любителей.

Ты вызываешь другой лифт и поднимаешься к себе в номер. Ты представляешь, как документ лежит на столе. Ты сделала с него копии и принесла их обратно в номер, так ведь? Тебе не удается вспомнить последовательность декораций к событиям этого дня: посольство, бизнес-центр, полицейский участок, «Золотой тюльпан», «Ридженси». Все мелькает, как в рассыпанной по столу колоде карт.

На твоем письменном столе стоит ведерко с бутылкой шампанского. Карточка адресована Сабине. «Желаю вам приятного отдыха. С благодарностью, ваш управляющий».

Ты ищешь на столе документ. На столе его нет. Ни рядом со столом, ни под столом. Сдираешь с кровати покрывало. Открываешь и закрываешь шторы. Заглядываешь за телевизор, в шкафы, в чемодан. Документа в комнате нет.

Поверженная, ты опускаешься на стул за письменным столом. Смотришь на шампанское. Хочешь налить себе бокал, чтобы успокоить нервы. Борешься с пробкой. С ней что-то не так. Ты разворачиваешь бутылку пробкой к себе и рассматриваешь ее. Тянешь за пробку, и та ударяет тебя в грудь, а за ней следует шампанское, заливая тебе блузку и юбку.

– Боже! – громко вскрикиваешь ты. Прижимаешь руки к груди. Чувство такое, словно тебя подстрелили. Руки липкие, одежда мокрая. Шарф пахнет шампанским – сухими розами, и ты выпутываешься из него, снимая с шеи. Снимаешь липнущую к телу блузку, потом расстегиваешь молнию на юбке, и юбка падает на пол. Роешься в чемодане в поисках чего-нибудь, что можно сразу натянуть на себя. Вытаскиваешь унылую мятую футболку и черные спортивные легинсы.

Ты пытаешься собраться с мыслями. В соседнем номере звонит телефон. Ты вспоминаешь мужчину с назойливым телефоном в бизнес-центре. Вот где ты оставила оригинал документа. Он должен быть еще там. Ты впихиваешь ноги в кеды и берешь карту от номера.

Спуск на лифте длится вечность. Тот останавливается чуть ли не на каждом этаже, подбирая очередного постояльца. Постояльцы неизменно хорошо одеты, с чемоданами или сумками из тонкой кожи. Сумки эти лимонно-желтые или ярко-красные, на застежках молний болтаются золотые брелоки с логотипами «Шанель» или «Эрмес».

Тебе ни в коем случае не следовало покупать простой черный рюкзак. Тебе нужно было выбрать флуоресцентную подделку «Эрмес» с кучей молний, и чтобы на каждой болтался металлический брелок. Тогда вор никогда не смог бы так же запросто выйти с ней из отеля, как вышел с черным рюкзаком на плече.

Ты выходишь из лифта и направляешься прямиком в бизнес-центр. Поднимаешь крышку копировального аппарата. Внутри нет никаких бумаг. Проверяешь щель выдачи распечаток, на случай, если сделанная копия застряла там.

Ничего. Ты так и не сделала ни одной копии. Или сделала? Ты сделала одну, но лист оказался пустым. Ты перевернула полицейский отчет лицевой стороной вниз. Тебя отвлек мужчина с телефоном. И ты ушла. А полицейский отчет исчез.

Ты вылетаешь из бизнес-центра; дверь хлопает у тебя за спиной.

Ты подходишь к стойке регистрации, и стоящая за ней длинноволосая женщина спрашивает:

– Вы ищете фитнес-центр?

– Нет, – в недоумении отвечаешь ты, пока до тебя не доходит, что единственным объяснением твоего прикида может быть желание позаниматься в спортзале.

– Вообще-то, – произносишь ты, потому что это слово тебя успокаивает, делает тебя менее истеричной в глазах окружающих, – ты на это надеешься, – чем кажется тебе самой. – Сегодня я по ошибке оставила в копировальном аппарате очень важный документ, но теперь его там нет.

– Вы уверены, что оставили его в аппарате?

– Да, уверена. Вам кто-нибудь что-нибудь приносил?

– Не думаю, – длинноволосая женщина роется под письменным столом. – Здесь ничего нет.

Администратор окликает коротковолосую женщину, работающую через компьютер от нее. Коротковолосая женщина оглядывает свой стол и пожимает плечами.

– Нет, – говорит длинноволосая женщина. – Ничего не приносили.

– А у вас есть стол находок?

– Что-что?

– Место, куда приносят потерянные вещи? Чтобы другие постояльцы могли их найти?

– Это место здесь.

– Может быть, горничные знают? Они убирают в бизнес-центре?

– Да, но им нельзя ничего брать. – Не успеваешь ты попросить, как администратор звонит в обслуживание номеров. Ты чувствуешь, что она на твоей стороне.

Администратор говорит по-арабски и ждет. Отодвинув трубку ото рта, она обращается к тебе:

– Они проверяют.

Проверка длится две минуты.

Женщина снова говорит по телефону и вешает трубку.

– Ничего нет.

Ты возвращаешься в бизнес-центр и заглядываешь под каждый компьютер. Осматриваешь каждый сантиметр под крышкой копировального аппарата: пусто.

Ты проходишь мимо женщины, работающей в киоске обмена валюты. У тебя появляется идея.

Ты подходишь к окну.

– Вы не видели, чтобы сегодня после обеда из бизнес-центра выходил кто-нибудь с документами в руках?

– Pardonnez-moi?[15] – переспрашивает она, наклоняясь ближе к стеклу.

Ты повторяешь то же самое громче.

– Вы спрашиваете, не выходил ли из бизнес-центра кто-нибудь с документами?

– Да.

– Все выходят из бизнес-центра с документами. Туда ходят их распечатывать.

Женщина в киоске обмена валюты и раньше тебе не нравилась, но теперь ты люто ее ненавидишь.

Ты решаешь найти управляющего. Он тебя вспомнит и войдет в твое положение.

Ты направляешься к центральному входу, где управляющий снова беседует с неряшливо одетым киношником. Вид у него недовольный. Киношник выглядит еще расхристаннее, чем раньше.

Ты останавливаешься рядом с ними и переминаешься с ноги на ногу. Наверное, управляющий чувствует твое присутствие, потому что поднимает взгляд на тебя.

– Фитнес-центр в ту сторону, – машет он рукой.

– Спасибо, – отвечаешь ты. – Вообще-то, мне нужна помощь по другому поводу.

– Секундочку, – говорит он и продолжает жаркую дискуссию с киношником.

– Вам нельзя снимать в холле в понедельник. В понедельник у нас заезд участников очень важной конференции, и нельзя, чтобы их знакомство с «Ридженси» началось с вида вашей съемочной группы.

Киношник протестует.

– Снимайте во вторник, но про понедельник забудьте. Тогда мы успеем объяснить гостям, что здесь происходит и почему у вас такой небрежный дресс-код.

Разговор окончен, и теперь твоя очередь.

– Спасибо за шампанское, – произносишь ты.

Управляющий смотрит на тебя в упор, очевидно, не узнавая тебя в спортивных штанах.

– Вы прислали мне в номер шампанское.

– Ах да, – судя по выражению его лица, он спрашивает себя, зачем он так заморочился.

– У меня небольшая проблема. Вчера в «Золотом тюльпане» у меня украли вещи. Изначально я должна была остановиться там.

– Вы собирались остановиться там, а не здесь? – Управляющий явно сомневается в твоей способности делать правильный выбор, в твоем вкусе и твоем бюджете. Твой мятый и выцветший спортивный прикид усугубляет дело.

– Да, и у меня украли рюкзак, и я ходила в полицейский участок, где мне дали отчет с красной печатью. Очень важной красной печатью. Я пошла в бизнес-центр снять с него копию и, вероятно, забыла его там, потому что теперь у меня его нет. Я так устала. Я только вчера прилетела, и уже столько всего случилось…

– Вы ищете листок бумаги?

– Да.

– Как, вы говорите, вас зовут?

Ты называешь имя Сабины.

– Если мы найдем лист бумаги с вашим именем, мы сразу же вам позвоним.

Вернувшись в номер, ты берешь бутылку из-под шампанского, чтобы проверить, осталось ли там что-нибудь. Четверть бутылки. Ты наполняешь бокал и быстро его выпиваешь.

Твои мысли замедляются, обретают стройность. Ты солгала женщине в посольстве. Ты сказала ей, что тебя зовут Меган Уиллис. Ты сказала, что у тебя есть документ из полиции, но теперь его у тебя нет. Вряд ли возможно вернуться в посольство без собственного удостоверения личности, только с вещами Сабины Алис. И назвав «Сьюзен Зонтаг» вымышленное имя. Но что тебе делать без посольства? Ты не можешь вернуться в полицейский участок: когда начальник полиции прижал бородавчатый большой палец своей руки к твоему пальцу, ты поняла, что он предупреждал тебя больше никогда не попадаться к нему на глаза. Ты сомневаешься, что, если ты вернешься в участок, он примет твою сторону. Тебе придется и дальше жить под личиной Сабины Алис, здесь, в «Ридженси». Тебе придется питаться здесь, записывая расходы в счет оплаты номера. Но сколько так может продолжаться? Сколько времени пройдет, прежде чем расходы по кредиткам Сабины Алис свяжут с тобой?

Ты стоишь перед окном, глядя на расстилающуюся внизу Касабланку. Сквозь город змейкой ползет современный трамвай. Выливаешь в бокал остатки шампанского и вглядываешься в часы на одном из зданий: десять вечера. Ты перестаешь замечать детали. Просто фокусируешь взгляд на фигурах, которые создают прохожие, снующие по площади. В отличие от сестры, у которой не мозг, а пчелиный улей, и выдающаяся способность просчитывать каждый свой шаг, у тебя всегда лучше всего получалось подолгу глазеть в окна. Ты пытаешься не подсчитывать, сколько своей жизни потратила впустую, занимаясь именно тем, что делаешь сейчас.

Утром ты принимаешь душ и моешь голову с содержимым маленьких рекламных флакончиков. Вчера их запах был для тебя чужим, а сегодня они пахнут тобой. Дома ты душишься чем-нибудь цветочным. Твой новый аромат благоухает мандаринами и медом. Халат снова висит на вешалке, его пояс снова завязан на талии. Когда ты его развязываешь, тебе кажется, что ты раздеваешь человека.

Ты слишком проголодалась, чтобы ждать еду в номер. В холле ты подходишь к официанту и спрашиваешь, где нужно сесть, чтобы тебе принесли еду. Официант отвечает, что где угодно. Он сообщает, что одна половина холла – для некурящих, а другая – для курильщиков. Между ними нет никакой стены.

Ты заказываешь кофе с омлетом и оглядываешься по сторонам, ловя обрывки разговоров. Вот бизнесмены пьют капучино и болтают по-французски, по-португальски и по-арабски. За другим столиком расположились пять женщин в туфлях на высоких каблуках и с голыми икрами. Будь ты наивнее, ты решила бы, что они приехали в Касабланку, чтобы отпраздновать чей-нибудь сороковой день рожденья. Но ты не такая наивная. Никто не приезжает в Касабланку, чтобы что-то отпраздновать. Твой путеводитель по Марокко (который тоже остался в рюкзаке) был прав: первое, что следует сделать по приезде в Касабланку, это уехать из Касабланки.

Именно это ты и пытаешься сделать. Но ты не совсем понимаешь, куда тебе ехать. Раньше ты хотела поехать в Фес, в Марракеш, в пустыню, но эти места потеряли свою привлекательность. Ты пытаешься вспомнить, когда они эту привлекательность имели. Пытаешься вспомнить человека, которым ты была, когда планировала эту поездку.

Через холл, в некурящей зоне, сидит та самая женщина, чем-то похожая на тебя. Дублерша знаменитой американской актрисы. Сейчас она без парика. С ней сидят еще двое, которых ты раньше не видела. Одна из тех двоих – женщина средних лет, бледнолицая, интеллигентная, аккуратная. На ней практичные, но дорогие туфли на низком квадратном каблуке, а волосы коротко подстрижены, как предпочитают женщины, не любящие ломать комедию и не желающие выглядеть чересчур женственно. На вид ей лет пятьдесят. Сидящий рядом с ней мужчина представляет собой полную ее противоположность: на нем черные джинсы с белой футболкой и тату-рукава на обеих руках. Дублерша, похоже, плачет.

Тебе кажется, что татуированный парень с бледнолицей практичной дамой возмущены дублершей. Они в чем-то ее упрекают, и ты решаешь, что в этом и есть причина ее слез. В чем она провинилась? Кто эти люди, из-за которых она льет слезы? И все же, когда она закрывает лицо руками, становится ясно, почему она дублерша, а не актриса: жесты у нее чересчур пафосные и банальные.

Сидя в двух столиках от этой компании, ты жалеешь, что не можешь пересесть поближе. Тебе любопытно, что у них происходит. Отрадно наблюдать за чужими неприятностями.

Официант приносит омлет и кофе. Рассматривая корзинку с хлебом, ты сдвигаешься на край стула. Официант на секунду отступает в сторону и возвращается с огромной замшевой подушкой с одного из стоящих рядом диванов и кладет ее тебе за спину, чтобы тебе было удобнее доставать до стола и не приходилось моститься на краешке сиденья.

– Merci[16], – благодаришь ты.

С первым глотком кофе твой мозг начинает перебирать варианты. Итак, в посольство идти нельзя? Нельзя, ведь у тебя нет документа из полиции. Стоит тебе шагнуть через порог, как тебя запишут в подозреваемые. «Сьюзен Зонтаг» взяла тебя на заметку. Она могла получить твою фотографию с камер видеонаблюдения.

К этому часу кредитки Сабины Алис, скорее всего, либо уже заблокированы, либо – если ее судьба действительно сложилась так ужасно, как ты опасаешься, – ее будут разыскивать, ты в этом уверена. Тебе не следует оставаться в отеле под ее именем. Тебе больше нельзя ночевать в этом отеле.

Когда ты допиваешь кофе, подходит официант и снова наполняет твою чашку. Тебе начинает казаться, что сидеть в этом холле – чистое сумасшествие. Каждая минута твоего в нем пребывания увеличивает вероятность быть обнаруженной кем-нибудь, ищущим ответ на вопрос о судьбе Сабины Алис и ее рюкзака. В самом лучшем случае тебя обвинят в краже ее вещей. В худшем – в пособничестве тому, что с ней случилось.

Парень с татуировками то и дело на тебя поглядывает. Чего он пялится? С виду он похож на охранника. Дублерша встает и уходит. Татуированный парень с надрывом говорит что-то бледнолицей практичной даме, и та тоже смотрит на тебя. Она похожа на агента ЦРУ. Ни у кого в холле больше нет таких туфель и такой стрижки.

Тут что-то не так. Они что-то знают о тебе и Сабине Алис.

Ты говоришь себе, что чересчур мнительна на их счет. Что тебе нужно десять секунд смотреть только в свою тарелку. Что если через десять секунд они все еще будут на тебя пялиться, значит, у них есть подозрения на твой счет. Если же отвернутся, можешь расслабиться.

Ты утыкаешься взглядом в тарелку. Считаешь секунды. Когда ты поднимаешь глаза, парень с дамой рассматривают тебя еще пристальнее, чем раньше, попутно что-то очень серьезно обсуждая.

Тебе нужно уйти из ресторана. Придется уйти, не заплатив. Тебе больше нельзя подписываться именем Сабины. Тебе нужно вернуться в номер, собрать вещи и убраться из этого отеля.

Пересекая холл по направлению к лифту, ты еле сдерживаешься, чтобы не побежать. Ты кладешь рюкзак – улику – в чемодан и накидываешь сверху вещи и туалетные принадлежности. Застегиваешь чемодан на молнию и направляешься к лифту.

Но тебе нельзя ехать вниз. Там же бледнолицая интеллигентная дама с татуированным парнем. И управляющий. Возможно, они все уже поняли, кто ты такая, – или не поняли.

В лифте ты видишь кнопку бассейна на крыше. Ты поедешь туда и подождешь пару часов, пока люди, которых ты так заинтересовала, не уйдут из холла.

Лифт открывается прямо в бассейн. Ты выходишь вместе с чемоданом. Бассейн представляет собой голубой квадрат без мостика для ныряния. Ты садишься на шезлонг. Для загорающих солнце еще недостаточно жаркое, и в бассейне только один пловец – женщина. Она останавливается и смотрит на тебя. Ты видишь, что ей любопытно, что ты здесь делаешь, полностью одетая и с чемоданом.

Быстро соображая, ты находишь дверь в женскую раздевалку. Сидишь там. Потом до тебя доходит, насколько это странно выглядит. Пловчиха из бассейна может заявить, что какая-то женщина зашла в раздевалку, но не вышла.

Единственная возможность выглядеть настолько нормально, насколько это возможно, – это плавать. Кроме того, плавание всегда тебя успокаивало. Ты достаешь из чемодана темно-синий цельный купальник. Тебе даже в голову не пришло взять бикини из страха, что он будет выглядеть насмешкой над твоим телом в его нынешнем состоянии. Натягиваешь синий купальник, расправляя эластичный верх на груди, а низ – на заднице. Засовываешь чемодан под стоящий в раздевалке массажный стол. Наверное, в хорошую погоду его выносят наружу, чтобы делать массаж прямо у бассейна.

Ты ныряешь в воду с того края бассейна, где написано «НЕ НЫРЯТЬ», и переплываешь под водой на другую сторону, ни разу не всплыв глотнуть воздуха. Температура воды отличная, не слишком холодная, не слишком теплая. Плавание для тебя не просто развлечение. С восьми лет ты плавала в команде и окончила университет благодаря стипендии за прыжки в воду. Раз за разом ты быстро пересекаешь бассейн и тут понимаешь, что плывешь прямо за другой женщиной и почти касаешься ее ног. Замедляешь темп, чтобы той не показалось, будто ты ее преследуешь.

Женщина вылезает из бассейна. Она идет в раздевалку и спустя минуту уезжает на лифте.

Ты переплываешь бассейн еще двадцать раз без остановки. На поворотах ты испытываешь особенное наслаждение, отталкиваясь от края и скользя по поверхности. Ты всегда набирала скорость на поворотах, это долго было твоим секретным приемом. Ты чувствуешь, как проясняются мысли. Вода всегда на тебя так действует.

Ты тщательно вытираешь ноги и руки – так, как обычно растиралась маленьким полотенцем из искусственной замши перед каждым прыжком на соревнованиях. Подняв глаза, ты видишь, как из лифта выходят еще двое постояльцев. Они полностью одеты, в брюках и рубашках, и с их приближением у тебя замирает сердце. Это та самая парочка из холла, бледнолицая практичная дама с татуированным парнем.

Ты оглядываешься вокруг, чтобы убедиться, что у них может быть другая цель, кроме беседы с тобой. Вокруг ничего и никого нет.

– Привет! – восклицает практичная дама. Ее лицо изображает улыбку. Ты понимаешь, что это она для тебя так старается.

– Привет! – кричит татуированный парень.

Ты приветственно машешь в ответ. Двигаешь рукой туда-сюда, словно вытираешь ветровое стекло у машины.

Ты натягиваешь на грудь полотенце, затыкая один край за другой, чтобы скрыть туловище. Направляющиеся к тебе полностью одеты, и быть на их фоне в купальнике кажется странным. А зачем они к тебе идут? Ты подумываешь сбежать в раздевалку. Там есть второй выход? Ты не помнишь.

Необычная парочка усаживается на соседний шезлонг.

– Простите, что прервали ваш заплыв, – говорит бледнолицая практичная дама, без тени извинения в голосе.

– Да, примите наши извинения, – говорит татуированный парень, и правда слегонца извиняясь. Его татуировки представляют собой слова на арабском и одно – СУДЬБА – на английском. У него легкий британский акцент. Ты решаешь, что он учился в Лондоне по обмену. Теперь все понятно. Они из Интерпола. Ты косишься на дверь лифта, прикидывая, получится ли у тебя сбежать, если возьмешь с места в карьер. Но парень с татуировками явно спортсмен. У тебя нет шансов.

– Мы видели вас внизу, – произносит бледнолицая практичная дама. – А вы нас видели?

Как ответить правильно? Бледнолицая практичная дама – американка. Может быть, сотрудница посольства. Подручная «Сьюзен Зонтаг».

– Нет, – лжешь ты. – Хотя, может быть.

Татуированный парень говорит:

– Мы были в холле. Сидели по другую сторону от вас. Вы живете в отеле?

Это ловушка. Тебе нужен адвокат. Тебе нельзя отвечать на эти вопросы.

– Да, – отвечаешь ты. С этим разговором пора завязывать. – Простите, я еще не закончила плавать… Я собиралась обратно в воду.

– Простите, – произносит бледнолицая практичная дама. – Мы совсем вас заинтриговали.

– Мы снимаем кино, – говорит татуированный парень. – Вы, наверное, видели нашу группу?

Это что, правда? Эти двое на самом деле члены съемочной группы, а не сотрудники разведки? Тебя отпускает.

– Кажется, да.

– Это среднебюджетный фильм с крупной американской звездой, – говорит бледнолицая практичная дама. – Как вас зовут? – продолжает она.

Как тебя зовут? Сабина Алис? Меган Уиллис?

– Ривз Конуэй, – отвечаешь ты. Это имя дочери твоей сестры. Ей два месяца от роду. У тебя нет никого на свете ближе нее.

– Ривз, приятно познакомиться, – говорит татуированный парень, сам при этом не представляясь. – Что привело вас в Марокко?

– Отпуск.

– Как мило, – замечает бледнолицая практичная дама. Ты сразу понимаешь, что она не фанатка отпусков, вероятно, считая их бесполезной тратой времени. – Вы здесь одна?

– Да.

– И вы из Штатов? Или из Канады?

Ты все еще не понимаешь, что им от тебя нужно.

– Из Флориды. – Это правда.

– И сколько рассчитываете здесь пробыть?

– Не знаю. – Ты рассчитывала вернуться через десять дней, но теперь тебе совершенно непонятно, как это устроить.

Татуированный парень с бледной практичной дамой переглядываются, и дама кивает. Судя по всему, решение принято.

– У нас к вам предложение, – говорит татуированный парень.

– Предложение? – В твоем повторе это слово звучит так, словно значит что-то незаконное.

– Мы предлагаем вам работу, – подхватывает бледнолицая практичная дама. – Пожалуйста, выслушайте нас.

– Хорошо, – осторожно соглашаешься ты. У тебя нет ни денег, ни возможности их достать. Ты и не помышляла о работе, но теперь это кажется логичным и даже необходимым.

Дама прокашливается, словно собираясь изречь нечто крайне важное.

– Я – личный секретарь актрисы, играющей в фильме главную роль.

Она ждет, пока ты как-нибудь выразишь, насколько впечатлена этим фактом.

– Хорошо, – говоришь ты.

Дама смотрит на тебя изучающе, и твой спокойный ответ ей явно нравится.

Татуированный парень перехватывает эстафету:

– Я не знаю, известно ли вам, как устроены съемки фильма, но у больших звезд есть дублеры. Дублеры помогают подготовить кадр, чтобы мы были уверены, что освещение и углы съемки точно настроены, прежде чем на площадке появится сама звезда. Это дает несколько преимуществ. Во-первых, мы уверены, что она или он не переутомится… в данном случае речь идет о «ней». Во-вторых, мы ограничиваем количество зевак, у которых есть время распустить слух о ее появлении. Если звезда выйдет на площадку с самого начала, то каждый прохожий получит возможность раструбить об этом в твиттере, и мы и оглянуться не успеем, – тут он резко повышает голос, – как соберется целая толпа.

Бледнолицая практичная дама смотрит на парня неодобрительно и нетерпеливо. Наверное, это ее обычное выражение. Когда он поднимает на нее взгляд, она улыбается.

Тебе любопытно, какое отношение все это имеет к тебе.

– Наверное, вам любопытно, какое отношение все это имеет к вам, – произносит бледнолицая практичная дама.

Ты пожимаешь плечами, словно тебе интересно их слушать, но совершенно все равно, зачем они тебе все это рассказывают.

– Айви, молодой женщине, которая выполняла роль дублерши, пришлось срочно улететь домой, – говорит татуированный парень.

– Она вряд ли сможет вернуться, – добавляет бледнолицая практичная дама.

– Мы все – из Марокко, и у нас нет никого похожего на звезду фильма ни цветом кожи, ни ростом, ни объемами, но вы могли бы нам подойти, – говорит татуированный парень.

– Нам продолжать? – спрашивает бледнолицая практичная дама.

– Да.

Они оба вздыхают с облегчением.

– Прекрасно, – говорит татуированный парень. – Представляю, как странно вам все это слушать. Мы были в полном отчаянии, но тут увидели вас, и…

Бледнолицая практичная дама обрывает его на полуслове. Ей некогда слушать про отчаяние, особенно теперь, когда выход почти найден.

– Я могу спросить, какой у вас рост? – спрашивает она.

– Пять футов семь дюймов[17].

Татуированный парень бросает взгляд на практичную даму. Она сообщает, что рост актрисы – пять футов и шесть с половиной дюймов[18].

– Это будет… – с помощью большого и указательного пальцев марокканец прикидывает расстояние в полдюйма.

– Еще меньше, – отвечает деятельная дама.

Парень, явно привыкший к метрической системе, смыкает большой и указательный пальцы.

– Подойдет, – говорит он практичной даме.

– Да, думаю, подойдет, – отвечает она.

Дама поворачивается к тебе. Внезапно ты снова становишься собеседницей в разговоре.

– На площадке вам придется носить обувь на плоской подошве.

– И парик, – добавляет татуированный парень, обращаясь к бледной практичной секретарше. Потом он обращается к тебе: – Волосы у вас немного коротковаты и недостаточно темные. К тому же, действие происходит в шестидесятые. Это исторический фильм. Парик будет кстати.

– Да, – соглашается бледнолицая практичная секретарша. – Пусть берет парик Айви. Я сообщу костюмерам. – Она берет айфон и набивает заметку. – Может быть, у вас есть вопросы о работе?

У тебя нет вопросов. Эта работа тебе нужна.

– Да. Парочка.

Они оба с выжиданием смотрят на тебя.

– Когда мне приступать?

– Скорее всего, вы встретитесь с ней сегодня во второй половине дня. Просто чтобы познакомиться, – говорит бледнолицая практичная секретарша. – К сожалению, я не знаю, сможете ли вы сегодня познакомиться с режиссером. Он улаживает личные дела.

Татуированный парень бросает на нее взгляд и улыбается. Ответной улыбки не происходит. Тебе любопытно, какого рода личные дела улаживает режиссер.

– Вы встретитесь с телохранителями, – продолжает секретарша. – Они должны о вас узнать.

– Возможно, вы видели, как они сопровождают ее по отелю, – замечает татуированный парень.

Ты киваешь. Тебе хочется спросить про зарплату – когда и сколько, и уже почти открываешь рот, как деятельная секретарша тебя опережает:

– Вам будут платить наличными. Это долгая история.

У тебя отвисает челюсть. Ты закрываешь рот.

– Пятьсот долларов в день, в конце каждой недели, – продолжает деятельная дама. – За эту неделю выйдет меньше, потому что она наполовину уже прошла.

Вероятно, она приняла выражение твоего лица за тревогу или озабоченность, поскольку тут же добавляет:

– И, разумеется, мы покроем затраты на проживание. – И тут она хмурится. – К сожалению, наш бюджет не позволяет оплатить вам проживание в «Ридженси».

– И куда я перееду? – Обратно в «Золотой тюльпан» тебе дороги нет.

– Рядом есть отель, называется «Гранд», – говорит татуированный парень. – Он не особо грандиозен, но съемочная группа живет там. Нам выделили пол-этажа.

Ты мыслишь на удивление четко – спасибо заплыву, надо думать, – и просчитываешь все на два хода вперед. Ты знаешь, что не сможешь въехать в этот новый отель под именем Сабины. И под именем Ривз тоже не сможешь. Ты не можешь въехать туда ни под каким именем – ведь у тебя нет паспорта. Тебе нельзя даже разговаривать с персоналом за регистрационной стойкой. Но у прежней дублерши наверняка был номер, и она наверняка его освободила.

– Это все слишком сложно, – говоришь ты. – Мне нужно собрать все вещи, выехать из своего отеля и снова возиться с регистрацией в другом? – Ты делаешь большие глаза, словно это явно за гранью твоих возможностей, тебе нужно заставить их поверить, что ты привыкла к праздности, и все эти перемещения в пространстве и работа станут для тебя непривычными испытаниями.

Практичная секретарша глотает наживку.

– Мы пришлем кого-нибудь забрать ваш багаж. И его просто отнесут в старый номер Айви. Разумеется, там сделают уборку. Никакой регистрации. В отеле к нам очень хорошо относятся. Мы предоставлены самим себе.

Значит, никакой регистрации. Невероятное облегчение.

– Наверное, вам интересно, сколько дней мы будем нуждаться ваших услугах, прежде чем вы сможете вернуться домой или отправиться в следующий пункт своего назначения? – интересуется практичная дама.

Этот вопрос тебе в голову не приходил.

– Да, конечно.

– Съемки продлятся еще три недели, – говорит татуированный парень.

– Иногда придется задерживаться допоздна, но каждую неделю у вас будет два выходных, – добавляет деятельная дама.

– Три недели, – рассеянно повторяешь ты.

Они оба пристально смотрят на тебя. Ты – их последняя надежда. Ты понимаешь, что нужно повысить ставки, но у тебя ничего нет, ты не в том положении, чтобы торговаться.

– Это укладывается в мой график, – отвечаешь ты, словно у тебя есть график.

– Прекрасно, – восклицает татуированный парень. Он воспрянул духом.

– Теперь осталось вас познакомить, и чтобы она решила, что вы с ней сработаетесь, – говорит бледнолицая практичная секретарша. Она бросает взгляд на телефон и прокручивает сообщения. – О, ничего себе. Что-то поменялось. Она может встретиться с вами через двадцать минут в холле десятого этажа.

– В холле десятого этажа?

– Он на десятом этаже. Туда нет доступа посторонним, – добавляет она и встает. Практичные каблуки не прибавляют ей роста.

Ты встаешь, по-прежнему завернутая в полотенце. Прежде, чем обменяться рукопожатием с каждым из них, ты вытираешь об него мокрую ладонь.

Ты возвращаешься в раздевалку и ложишься на массажный стол лицом к потолку. Ты настолько счастлива, что можешь думать.

Тебе нужно было перестать использовать имя Сабины Алис и ее кредитку. Эта работа позволит тебе это сделать.

Тебе нужно было убраться из этого отеля, где стало сложно находиться без удостоверения личности. Эта работа позволит тебе это сделать.

И тебе заплатят.

Ты скатываешься с массажного стола. Чтобы гарантированно получить работу, тебе нужно постараться как можно больше походить на эту знаменитую актрису. Ты заметила, что предыдущая дублерша, та, которую тебе предстояло заменить, которую ты видела в слезах – почему же она плакала? – ходила в джинсах с рубашкой и туфлях на каблуках. Вероятно, ростом она была ниже знаменитой актрисы, и каблуки это компенсировали; тебе же нужна обувь на плоском ходу.

Ты достаешь из чемодана сандалии с ремешками металлического цвета (ты положила их туда на случай, если окажешься в пустыне или на пляже), джинсы, которые в Марокко ты носить не собиралась, и черную хлопчатобумажную рубашку. Ты заметила, что знаменитая актриса часто носит черное. В начале кинокарьеры она снималась в авангардных независимых фильмах и, наверное, хочет, чтобы публика об этом не забывала.

Ты одеваешься и встаешь перед зеркалом, чтобы нанести тональный крем, который купила в косметическом магазинчике в Касабланке. Твоя кожа. Если бы только эти отметины-ямки были расположены таким образом, чтобы образовать звезду. Это было бы даже интересно. Это бы тебя устроило. Но вместо этого… Вот причина, по которой большую часть своей жизни ты бегала или плавала. Вот причина, почему ты в конце концов стала всерьез заниматься прыжками в воду. Ныряние позволяло тебе сделать лицо практически невидимым. Все, что имело значение, это фигуры, которые выделывало твое тело в промежутке между прыжком с вышки и погружением в глубину. К тому времени, как ты выныривала за глотком воздуха, судьи уже определялись с баллами. Твое лицо не имело никакого значения.

Закончив одеваться, ты смотришься в зеркало. Один раз, чтобы убедиться, что одежда в порядке, и еще один – чтобы убедиться, что ты выглядишь психически нормальной. И в третий раз – чтобы проверить, насколько ты на нее похожа. Стягиваешь волосы назад в конский хвост, чтобы они не лезли в глаза, и потому что видела такую прическу на Айви. Она собирала волосы в хвост, чтобы было легче надевать и снимать парик.

Перед зеркалом ты дважды тренируешься произносить имя племянницы.

– Ривз Конуэй. Ривз Конуэй. – И потом предложением: – Привет, меня зовут Ривз Конуэй.

Это имя тебе подходит. Больше, чем твое собственное.

Ты засовываешь чемодан под массажный стол, потому что не знаешь, куда еще его положить. Берешь из стопки полотенце и накрываешь им чемодан.

Ты выходишь из раздевалки и ждешь лифт. Когда лифт приезжает, заходишь внутрь и нажимаешь кнопку десятого этажа.

Двери лифта открываются, и ты оказываешься прямо в холле. Низкие диваны, огромный телевизор и международные газеты на столиках делают из него миниатюрную копию холла на первом этаже. Но единственный человек в этом холле – бармен. Он стоит за барной стойкой, уставленной большими, подсвеченными сзади бутылками и вазами с апельсинами.

Бармен приветствует тебя по-английски и по-французски. Ты просишь стакан газированной воды, садишься на один из мягких диванов и ждешь. Тебя беспокоит, что, сидя лицом к лифту, ты выглядишь слишком озабоченной, словно готовишься броситься навстречу знаменитой актрисе, едва тот откроется и она выйдет в холл. Пересаживаешься на другой диван.

Бармен приносит тебе высокий узкий стакан с газированной водой, и вкус у нее такой освежающий, что ты уже знаешь, что попросишь еще один. Так в этих странах все и устроено: стаканы слишком маленькие, и тебе всегда хочется пить. В доме, который ты делила со своим мужем, чашки были размером с суповую миску, но твоя жажда и там была неутолима.

Двери лифта так и не открылись, но знаменитая американская актриса уже в холле. До тебя доходит, что она просто живет на этом же этаже. Внезапно она оказывается прямо перед тобой. Она вся сияет, словно проглотила лампочку или целое солнце, и оно светится изнутри. Она хрупкого телосложения, прямо куколка. Глаза у нее цвета влажного мха, а волосы темнее, чем в других фильмах. Челки у нее раньше не было, и ты предполагаешь, что ее отстригли специально для этих съемок. Скулы у актрисы широкие, а нос узкий. Тебе приходится прилагать усилия, чтобы не пялиться на нее в упор.

– Привет, – говорит актриса.

Вот так, запросто. Привет.

Вставая, ты ударяешься коленом о стеклянный кофейный столик. Но не подаешь виду.

Ты жмешь актрисе руку и говоришь, что тебя зовут Ривз, и она говорит, как зовут ее, что на мгновение кажется тебе смешным. Вряд ли кто-нибудь в мире не знает, как ее зовут.

Телохранители поблизости: один уже встал рядом с барменом, второй – у лифта. Они настолько бесшумны, что появились внезапно, словно фокусники. Один – латинос, а второй – бледнолицый с рыжими волосами. Вместо того, чтобы смотреть на тебя в открытую, они наблюдают за тобой краем глаза. Знаменитая американская актриса никак не выдает, что заметила их присутствие. Ты предполагаешь, что они работают на нее уже не один год.

Актриса элегантно плюхается на диван. Ты видела ее изображение миллионы раз, но оно все равно для тебя в новинку. Ты тут же понимаешь, что значит харизма. Ты не можешь отвести взгляд от черт ее лица – они намного мельче, чем ты ожидала, – и от ее кожи – такой гладкой кожи ты никогда не видела. На ее лице нет ни малейшего изъяна, кроме ямочки на левой щеке, когда она улыбается своей очаровательно кривоватой улыбкой. Эта ямочка знаменита. Тебе любопытно, застрахована ли она.

– Откуда ты? – спрашивает она.

– Родилась во Флориде, потом переехала в Нью-Йорк, а сейчас снова живу во Флориде.

– Обожаю Нью-Йорк.

– А ты? – Задавая встречный вопрос, ты уже знаешь, что она живет в Лос-Анджелесе.

– Я из Лос-Анджелеса.

Ты киваешь, словно получив новую информацию.

– Я тут задолбалась по самое не могу.

– Работала допоздна? – Вот вы и разговорились. Вы с ней уже разговариваете.

– Да, снимали до часу ночи. А потом я вернулась домой, и моему долбаному ревнивцу парню вздумалось устроить разборку.

Ты, конечно же, знаешь, кто ее парень. И размышляешь, стоит ли ей тебе это рассказывать.

– Сочувствую. Хуже не бывает.

– Ведь правда же? У тебя кто-нибудь есть?

– Гм, нет, – тебя застали врасплох. – У меня все наоборот.

– Расстались врагами? – Она забирается на диван с ногами и наклоняется в твою сторону. Она похожа на актрису в фильме, которая разыгрывает интерес. Ты не можешь понять, сколько в ее интересе искренности, а сколько игры. Тебе приходит в голову, что, возможно, она и сама не смогла бы точно сказать. Может быть, для нее граница между жизнью и игрой очень тонка.

– Мы с мужем разводимся. Я решила от него уйти.

– И давно?

– Пару месяцев назад… или около того. Не помню точно. – Прошло ровно девять недель.

– И вы точно разводитесь?

– Да. Я подала заявление. Мы ни за что на свете не… – ты подыскиваешь слово повежливее, – не помиримся.

– Ого. Круто, что это ты от него уходишь.

– Я никогда так об этом не думала. Тут больше подходит слово «мучительно». – И даже это слово и близко не передает силу боли, которую ты испытываешь.

Актриса скрещивает ноги в другую сторону. Задавая очередной вопрос, она снова наклоняется к тебе:

– У вас есть общие дети?

«Общие» – это слово тебя преследует. У вас было так мало общего.

– Нет, – отвечаешь ты, зная, что она скажет, что тебе повезло.

– Ну, тебе повезло.

Ты киваешь, на мгновение вспоминая малышку сестры. Ривз.

– Ты разводишься, но ты на плаву. Теперь это для тебя в прошлом.

– Думаю, да. – Ты не торопишься сказать, что практически каждый день тебе кажется, что ты уходишь под воду. – Мне бы хотелось не испытывать к нему такой адской злости. От того, что он сделал, у меня такое чувство, будто я провалила какой-то грандиозный экзамен. По мнению тех, кто нас знает, – и даже тех, кто не знает, – это мое фиаско. Это так ужасно и так унизительно.

– Унизительно? Ничего подобного. Если бы это был мой развод, я бы ходила и приговаривала: «Эй, знаете, что? Мне еще тридцатник не стукнул, а я уже развожусь! И моя жизнь продолжается. Съели, ублюдки?»

Ты вспоминаешь, что читала про ее любовь к сквернословию.

– Съели, ублюдки? – бормочешь ты себе под нос.

Актриса смеется. Это смех от души. И такой жуткий. Настоящий гогот. Ты вряд ли слышала его в ее фильмах. Ты бы заметила.

– Думай об этом так, Ривз. Все боятся развода, но ты решилась. Ты перешагнула через это и теперь можешь жить дальше.

– Я могу жить дальше, – повторяешь ты.

– Я бы вышла замуж только для того, чтобы развестись и покончить с этим.

Ты не можешь удержаться от смеха и хохочешь от души. Знаменитая американская актриса намного интереснее, чем ты ее себе представляла.

– Ты права.

– Если бы я была на твоем месте, я бы как можно скорее снова вышла замуж, чтобы можно было развестись во второй раз.

Актриса смотрит тебе через плечо, задерживая взгляд. Ты оборачиваешься. Она смотрит на бармена, местного парня лет двадцати пяти. Тот натирает стакан, который и без того блестит, и ставит его обратно на полку.

– Он симпатичный, – говорит она.

– Не урод, – соглашаешься ты. – Думаешь, он бы на мне женился?

– Непременно. Ты разрешишь мне устроить для тебя девичник в кружевном нижнем белье? Обожаю кружевное нижнее белье. Но бабушкины хлопчатобумажные трусы тоже ношу. По настроению.

В комнату входит бледнолицая практичная секретарша и видит, как ты смеешься, а знаменитая американская актриса гогочет. Тебе любопытно, привыкла ли секретарша к этому ужасному смеху. Тебе любопытно, можно ли вообще к нему привыкнуть.

– Я опоздала? – спрашивает секретарша, бросая взгляд на часы. И сама отвечает на свой вопрос: – Это вы обе пришли рано. – Вид у нее встревоженный.

Секретарша садится на стул между двумя диванами, на которых сидите вы со знаменитой американской актрисой.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает она актрису.

– Маленький кофе, – отвечает та, и практичная секретарша машет рукой, подзывая бармена, и заказывает два кофе.

– Тебе уже лучше, чем было утром? – спрашивает практичная секретарша. Она как минимум лет на двадцать старше знаменитой американской актрисы, и смотреть, как она заботится о ком-то настолько моложе себя, немного неловко.

– Еще не отошла. – Актриса смотрит на тебя и приводит обоснование: – Мой долбаный парень постарался.

Практичная секретарша бросает на актрису укоряющий взгляд.

– Что? – недоумевает та. – Я ей уже все рассказала.

Лицо практичной секретарши напрягается.

– Я ей доверяю, – заявляет знаменитая американская актриса.

– Спасибо, – вставляешь ты, потому что это звучит как комплимент.

– На здоровье, – отвечает актриса и смеется своим странным смехом.

Ты улыбаешься из боязни, что, если этого не сделать, на твоем лице отразится беспокойство, которое у тебя вызывает этот ужасный смех. В ответ она улыбается своей широкой, известной всему миру улыбкой, и у тебя возникает чувство, что ты попала в один из ее фильмов. Всякий раз, когда она так улыбается на экране, человек, которому улыбка адресована, тут же попадает под ее чары.

Бледнолицая практичная секретарша прокашливается.

– Кто-нибудь из вас хочет с ней поговорить? – спрашивает она, обращаясь к охранникам.

Ты почти забыла про охранников. Теперь тебе понятно, как знаменитая американская актриса может вести себя так, словно их не существует.

Охранники неуверенно переглядываются, но потом тот, что с рыжими волосами, отвечает: «Да».

Бледнолицая практичная секретарша вместе со знаменитой актрисой пересаживаются на другой конец дивана, и секретарша достает расписание, чтобы его обсудить.

На мгновение ты оказываешься в одиночестве. Но тут подходит рыжеволосый телохранитель и усаживается напротив тебя. Его не назвать крупным мужчиной; на нем мешковатая коричневая кожаная куртка, и ты уверена, что он носит ее, чтобы казаться массивнее. Второй охранник продолжает наблюдать за дверьми лифта, барменом и тобой.

Рыжеволосый охранник пристально смотрит на твою голую левую руку и спрашивает, замужем ли ты.

Ты отвечаешь, что разводишься.

Охранник спрашивает про мужчину, с которым ты разводишься, и ты отвечаешь, что тот остался во Флориде и что это ты от него ушла.

– Домашние животные? – уточняет он, выдавая, что слышал разговор про детей, – иначе зачем ему сразу перескакивать на домашних животных?

– Когда-то у меня была черепаха. Но мне приходилось каждый день кормить ее на обед салатом. Слишком много мороки.

Охранник кивает.

– Я как раз изучаю черепах. Слоновых галапагосских, Дарвина и эволюцию.

– Да вы поклонник Дарвина.

– Ну, так далеко я бы заходить не стал, – возражает он, словно ты действительно затронула больную тему. – Все согласны, что Дарвин был прав, считая эволюцию постепенной, но меня больше увлекает «взрывное» видообразование. – Он смотрит в сторону, но продолжает следить за тобой краем глаза.

– А что это такое? – спрашиваешь ты, не потому, что тебе действительно интересно, а потому, что хочешь успешно пройти собеседование и считаешь, что для этого стоит поддержать разговор, позволяющий этому парню чувствовать себя загадочным.

– Еще этот процесс называют «прерывистым равновесием». Знакомо?

Не знакомо.

– Вроде. Напомните?

Охранник выпрямляется на диване, словно дает интервью для документального фильма.

– В ходе эволюции есть периоды, когда виды находятся в состоянии покоя, потому что им незачем меняться. Но потом, обычно из-за изменений в окружающей среде, им приходится быстро приспосабливаться. Вот так и получаются новые виды.

– Каких изменений в окружающей среде? – Будучи двойняшкой, ты всегда интересовалась взаимодействием природы и воспитания. К тому же, поддерживая разговор на эту тему, ты избегаешь личных вопросов.

– Здорово, что вы спросили. Приведу пример, – он делает паузу, словно выбирая, какой пример привести. – Возьмем какой-нибудь вид птиц, например, тех красавцев, которыми я сейчас интересуюсь. Они тропической расцветки, с оранжево-бело-синими крыльями. В общем, они существуют уже тысячи лет и гнездятся на определенных деревьях. Забыл, как эти деревья называются, – добавляет он, и его рука сжимается в кулак.

– Ничего страшного. Продолжайте.

– Итак, дерево, на котором они устраивают гнезда и откладывают яйца, внезапно оказывается поражено бактериями. И начинает гибнуть. Что тогда делать птицам?

До тебя доходит, что это вопрос.

– Найти другое дерево?

Он тычет в тебя пальцем, словно читает лекцию перед классом, и ты – студент, давший верный ответ.

– Но что, если эти новые деревья выше, и птицам нужно уметь выше летать, чтобы отложить яйца? Что произойдет?

Ты уже открываешь рот, но тут понимаешь, что на этот раз ответа не требуется.

– Им приходится приспосабливаться. Их крыльям нужно больше силы. Особи со слабыми крыльями вымирают, а остальные приспосабливаются, и вид выбирает крылья с большим размахом, чтобы долетать до дерева, откладывать яйца и выводить птенцов. – Охранник бросает взгляд в окно холла десятого этажа «Ридженси», словно надеясь увидеть пролетающих мимо оранжево-синих птиц.

Ты следуешь за его взглядом и смотришь на отравленное смогом небо, где нет ни одной птицы.

– Экстремальные условия требуют радикальных изменений. По крайней мере, если хочешь выжить.

– Потрясающе.

Охранник встает.

– Я провалила собеседование?

– Вовсе нет. Я разбираюсь в людях. Вы, Ривз, – честный человек.

Ты не знаешь, смеяться тебе или плакать от такого заявления, но, поскольку собеседование явно подошло к концу, ты просто киваешь.

– Что ж, – изрекает практичная секретарша, не любительница хранить молчание. – Ключ от номера у меня.

– О, отлично, – отвечаешь ты как можно небрежнее.

– Она переселяется в номер Айви, – поясняет секретарша актрисе. Она вручает тебе карту и называет номер комнаты в «Гранде». Ты засовываешь карту в передний карман джинсов и заталкиваешь поглубже. Ты хочешь быть уверена, что она ни в коем случае не выпадет. – Кто-нибудь из вас может ее проводить? – обращается бледнолицая практичная секретарша к охранникам. И потом к тебе: – Может быть, вам нужно полчаса, чтобы собрать вещи?

Твой чемодан уже собран и спрятан под массажным столом в раздевалке бассейна.

– Этого должно хватить.

Ты поднимаешься на лифте обратно к бассейну и достаешь чемодан из-под массажного стола. Какое облегчение, что он все еще там. Все двадцать пять минут просиживаешь у бассейна в одежде, а потом встречаешься в холле десятого этажа с рыжеволосым охранником. Тот берет чемодан за ручку; у чемодана есть колесики, но охранник предпочитает его нести. Ты не выезжаешь из «Ридженси». Ты просто уходишь. Если отель когда-нибудь получит запрос по поводу списания с карты Сабины Алис, тебя вспомнят как женщину, которая выразила неудовольствие по поводу внешнего вида съемочной группы и в номер которой прислали шампанское.

Вы переходите улицу и заходите в холл «Гранда», и охранник всю дорогу несет чемодан в руке. Он доводит тебя до твоего номера и открывает тебе дверь.

– Спасибо, – благодаришь ты. Тебе хочется убедиться, что он ушел. Ты больше не хочешь обсуждать эволюцию.

Номер стандартный, без роскошеств, как в «Ридженси». Из окна лучше видно сцену-ракушку, которую ты видела из предыдущего номера. И тут до тебя доходит, что сцена-ракушка – это часть фестиваля «Джазабланка». Джазовое трио играет что-то экспериментальное, и сцена окружена маленькой толпой мужчин в кожаных куртках с повисшими у них на локтях подружками. Они все явно не уверены, нужно ли им танцевать, поэтому слегка покачиваются из стороны в сторону. Твое внимание возвращается в комнату. Горничная здесь уже побывала, поэтому от Айви не осталось никаких следов. Тебе хотелось бы узнать о ней что-нибудь. Мусор, конечно, уже выбросили.

На письменном столе тебя ждет большой конверт с именем «Ривз Конуэй».

Ты вытряхиваешь из конверта содержимое и обнаруживаешь маленькую пачку бумаги. Вроде бы это сценарий, но распечатанный в миниатюре. Он размером в одну четвертую обычного листа бумаги, словно для фильма, который снимают мини-люди в мини-мире.

На верхней странице написано: «Другая дверь», – до сих пор ты не знала, что это название фильма. Дальше указано время выхода каждого актера и участника съемочной группы на съемочную площадку. Ты ищешь свое имя. Его нет. Ищешь заново. Потом натыкаешься на имя ребенка своей сестры. Как странно. Тебе уже нужно узнавать это имя как свое собственное.

В семь утра перед «Грандом» тебя будет ждать «транспорт», который отвезет тебя в «Калифорнию, в Касабланке». Знаменитая американская актриса не появится до двух часов пополудни, и то только на грим.

Пока ты листаешь страницы, звонит телефон.

Это секретарша знаменитой американской актрисы.

– Вы получили шпаргалку?

Ты понятия не имеешь, о чем она говорит, но тут твой взгляд падает на скрепленные степлером странички, которые ты держишь в левой руке.

– Да, – отвечаешь ты.

– Хорошо. Значит, вы в курсе, что завтра за вами заедут в семь утра.

– Да, и я еду… в Калифорнию?

– Ну, не смешно ли? – отвечает секретарша очень серьезным голосом. – В Касабланке есть богатый район под названием Калифорния, там такие же большие дома, как на Беверли-хиллз, пальмы и все такое. – По ее тону ты понимаешь, что эта информация для нее смертельно скучна. – Его нашли только на прошлой неделе, но для «Другой двери» лучшего дома не найти.

Секретарша вешает трубку, и ты листаешь странички, которые, как ты теперь знаешь, называются «шпаргалкой». Тебе приходит в голову, что ты понятия не имеешь, о чем этот фильм, кроме того, что видела до сих пор: молодая американка входит в отель. Шпаргалка не особенно помогает. В ней написано, что в первой сцене, которая снимается на следующий день, главное действующее лицо, Мария, приезжает в дом семьи Карима в Касабланке.

Ты понятия не имеешь, кто такой Карим.

В этой сцене Марию приветствует мать Карима, и встреча получается немного слезливая. Нельзя сказать наверняка, но ты догадываешься, что в Америке Мария с Каримом были парой, но сейчас – по причинам, о которых в мини-выдержке из сценария не говорится, – Карим мертв. Потом на обед приходит лучший друг Карима, и между ним с Марией возникает симпатия, которую им приходится скрывать от Каримовой матери.

Ты перечитываешь шпаргалку дважды. И понимаешь, почему знаменитая американская актриса согласилась на эту роль. Она ей подходит и к тому же удивит зрителей, потому что с ней актриса возвращается к тому, с чего начинала, к независимому кино. Однажды ты прочитала утверждение одного кинокритика, что фильм никогда не может быть лучше сценария, но ты никогда не могла с ним полностью согласиться. Именно поэтому ты его и запомнила. В данном случае тебе кажется, что фильм может выйти лучше сценария. Она – хорошая актриса.

Ты смотришь из окна номера на площадь внизу. Вечернее выступление заканчивается. Люди расходятся от центральной сцены во всех направлениях. Для тебя, наблюдающей сверху, они образуют распускающийся цветок. Или взрывающийся фейерверк.

Завтра ты поедешь в Калифорнию.

Семи еще нет, но ты уже стоишь у входа в «Гранд». В твоем расписании написано: «Семь утра – транспорт на площадку», но что такое «транспорт» – такси, автобус, самолет? Ты видишь большой белый автобус с арабской вязью на боку. У передней двери стоит мужчина с серебристой папкой-планшетом, и ты подходишь к нему.

– Вам в Мекнес[19]? – спрашивает он.

– Нет, мне в Калифорнию.

Он пристально смотрит на тебя.

– Это экскурсионный автобус, который ходит в Мекнес дважды в неделю.

– О, мне нужно в Калифорнию. И только сегодня.

– Мы не едем в Калифорнию.

Ты киваешь, словно и так это знала, и возвращаешься на скамью перед отелем.

Подъезжает микроавтобус, и к тебе подходит мужчина с волосатыми руками и гладким лицом и представляется водителем, который отвезет тебя на площадку.

Водитель открывает боковую дверь микроавтобуса, и ты проскальзываешь на сиденье в первом ряду. Он возвращается на водительское сиденье, оставив дверь открытой. Целых пять минут вы сидите молча.

– Мы ждем кого-то еще? – в конце концов спрашиваешь ты.

– Да, двух человек.

– О, – изрекаешь ты. Ты сидишь в припаркованном микроавтобусе и не знаешь, чем тебе заняться.

Ты снова перечитываешь шпаргалку. Обращаешь особое внимание на мизансцены. Ты уже выучила свои реплики наизусть, хотя и знаешь, что, скорее всего, от тебя этого не требуется. По сути, это не твои реплики. Тебе приходится себе об этом напоминать. За вечер ты начала думать о персонаже Марии как о гибриде себя самой и знаменитой американской актрисы. В твоем представлении она – некто третий, ваше общее творение.

– Наверное, вы – новая дублерша! – громыхает чей-то голос. Ты оборачиваешься и видишь, что в микроавтобус садится индус лет за сорок.

Он представляется продюсером фильма, а ты представляешься своей племянницей.

В микроавтобус садится еще один мужчина, продюсер-американец с избыточным весом, козлиной бородкой и в дорогих на вид очках. На вид ему лет двадцать пять. Минуту послушав его речь, ты решаешь, что столько ему и есть. Наверное, он недавно получил доступ к своему трастовому фонду и теперь пытается пробиться в кинобизнес.

Водитель, чьего имени ты не поняла, закрывает дверь микроавтобуса.

– Вперед, в Калифорнию!

– Не все фильмы снимаются в Калифорнии, – бормочет себе под нос бенефициар трастового фонда.

Ты подумываешь сказать ему, что это название района Касабланки, напоминающего Калифорнию, но удерживаешься, потому что не хочешь оскорбить его и, вероятно, сразу нажить себе врага.

– Калифорния – это название района в Касабланке, – говорит продюсер-индус.

Молодой продюсер-американец молчит, а значит – он этого не знал. Как он мог этого не знать? Возможно, его используют ради денег, а все решения принимаются без его участия.

Тебе точно не удалось полностью скрыть, что замечание продюсера-индуса тебя позабавило. Молодой продюсер-американец с вызовом смотрит на тебя своими двадцатипятилетними глазами.

– Что случилось с другой дублершей? – спрашивает он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Почему никто не сказал мне, что у нас новая дублерша?

– Вы не слышали про скандал? – спрашивает индус. Он явно наслаждается словом «скандал». – Она в кого-то втюрилась.

– На площадке? – уточняет продюсер-американец. Он раздосадован, что про любовную интрижку ему тоже не рассказали. Этому молодому человеку никто ничего не рассказывает.

– Я слышал, что она флиртовала с сотрудником отеля в Марракеше, – говорит тощий продюсер-индус. – Тому вздумалось, что это любовь, и он поехал за ней в Касабланку. Ее пришлось отправить домой, потому что она не могла сосредоточиться на работе и потому что ее муж собрался подавать на развод.

– Если муж, который остался дома, собирается с ней развестись, она могла бы остаться здесь, верно? – замечает молодой продюсер-американец.

Ответа американец не ждет, вместо этого наклоняясь вперед и строго вопрошая водителя:

– Мы опаздываем?

– В Касабланке на дорогах всегда пробки, – признает водитель.

– Но вы же знаете, куда ехать, да?

– Да, я знаю этот район. В Калифорнии на улицах не везде есть указатели.

– Офигеть.

Согласно твоему расписанию, поездка от отеля до Калифорнии должна занять пятнадцать минут. Прошло уже двадцать, а вы проехали десять кварталов, от силы двенадцать.

– Почему никто не заложил время на местные пробки? – спрашивает молодой продюсер-американец, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Я вырос в Лос-Анджелесе. Там все всегда закладывают время на пробки.

Остаток поездки продюсер-американец проводит на телефоне, выясняя, как сильно опаздывает каждый участник съемочной группы и насколько съемки отстали от графика.

– Мне важно это знать, – неустанно повторяет он в телефон.

Продюсер-индус молча набивает сообщения. Ты предполагаешь, что его переписка посвящена сплетням про предыдущую дублершу.

Водитель микроавтобуса заблудился. Через каждый квартал он останавливается, чтобы узнать у местных, как ему доехать до пункта своего назначения. Глядя в окно, ты видишь, что он прав, ни на одной улице нет табличек с названиями.

Наконец водитель находит нужную улицу. Ты понимаешь, что вы приехали куда надо, по огромным фурам для реквизита и выездного ресторанного обслуживания, небольшим фургонам и множеству микроавтобусов, подобных тому, в котором сидишь ты сама. Все дома в этом районе огромны, у некоторых есть охрана. Должно быть, сейчас время для мусульманской молитвы, потому что все охранники замерли в поклонах, сидя на земле. Тебе любопытно, используют ли воры хоть изредка то преимущество, которое получают на время молитвы охранников.

Дом, где проходят съемки, с великолепной изогнутой лестницей у входа и огромными вазонами, полными ярких цветов, действительно напоминает особняки в Беверли-хиллз. Это первые цветы в Касабланке, попавшие тебе на глаза. Ты входишь в дом, практически не замеченная никем из съемочной группы, потому что тебя никто не знает, при этом тебе никто не препятствует. Все считают, что у любого входящего есть на это право.

Ковры уже скручены в тугие рулоны и свалены у стены, камера с операторской тележкой установлены, монитор тоже. Ты считываешь правильные термины для этого оборудования с наклеенных на него этикеток с названиями на арабском и на английском.

Стройная женщина в черном комбинезоне и с волосами, собранными сбоку в конский хвост, деловито убирает все фотографии со стен в гостиной и меняет их на обрамленные фото актеров, живущих в доме по сюжету. Через большое окно виден задний двор: выложенный плиткой бассейн, сейчас спущенный, с ровной ярко-зеленой лужайкой.

Хозяйку дома видно сразу. Ей слегка за пятьдесят, и она одета в черные кожаные брюки, сапоги на высоких каблуках и свитер со стразами. Она расхаживает по съемочной площадке, снимая на телефон, но ни к кому не подходит слишком близко и не фотографирует в упор режиссера с актерами. Вместо этого она фотографирует мебель, которую могла бы снимать когда угодно: диван, обеденный стол в гостиной. Она явно нервничает. Наверное, поначалу то, что ее дом выбрали для фильма, ей льстило, но теперь она кажется хозяйкой вечеринки, на которую привалило на сто человек больше, чем ожидалось. Она отступает на кухню, оставив дверь открытой, чтобы и дальше видеть, что происходит. Берет телефон, нажимает заведенный в память номер и начинает с кем-то кокетливо болтать. Ты слышишь, как она произносит имя известной американской актрисы. Судя по всему, это ее успокаивает.

Ты ищешь хоть одно знакомое лицо, кого-нибудь, кто бы сказал тебе, куда идти. Татуированный парень замечает тебя и приветственно вздергивает подбородок. Он подходит и, не сказав ни слова, увлекает тебя к парадной двери.

– Вам нужно в фургон-костюмерную.

Ты снова выходишь на улицу и проходишь мимо молодого продюсера-американца, который все еще висит на телефоне. Он до сих пор не зашел в дом, несмотря на то что всю поездку дергался, что еще не там.

Татуированный парень стучит в дверь фургона, и ему открывает женщина-марокканка в черной майке и юбке, как от бального платья. В левой руке у нее сигарета. Ты уже видела ее на вечерних съемках у отеля.

– Это – новая Айви.

– Привет, новая Айви, – говорит женщина и выдыхает дым в верх дверного проема. – Пойдемте.

Ты поднимаешься внутрь, и она закрывает дверь.

В фургоне так пахнет дымом, что у тебя тут же начинает кружиться голова.

Костюмерша молода, лет двадцати пяти, с короткими кудрявыми волосами и множеством сережек в ушах. Она внимательно оглядывает твою фигуру и бросает взгляд на свою шпаргалку. Потом поворачивается к одной из трех стоек с вешалками с одеждой и перетряхивает их, пока не находит то, что ищет, – темно-синее платье. Оно длиной ниже колена, с лифом по фигуре, но не слишком обуженным.

– На Марии сегодня будет такое же, – говорит она. – Примерите?

– Конечно. Где мне переодеться?

– Да прямо здесь, – она указывает на пространство между вами. – Я отвернусь, – добавляет она и отворачивается. Но она все равно слишком близко и все еще курит.

Переодевшись, ты аккуратно складываешь свои вещи и кладешь их на стул. Почувствовав, что ты готова, костюмерша поворачивается обратно.

– Подошло. – Костюмерша удивлена и даже довольна. Она окидывает тебя взглядом. Пока она шарит глазами по твоему телу, ты не знаешь, куда смотреть. Она вытаскивает изо рта сигарету и берет с туалетного столика подушечку для булавок в форме помидора. Зажав две булавки в губах, она продолжает говорить:

– Это чтобы спереди не распахивалось, – и скалывает платье булавками, чтобы не было видно ложбинку между грудей. Момент достаточно интимный, но она не выглядит ни смущенной, ни виноватой. – Вот.

Костюмерша смотрит на тебя в упор.

– Хотите затяжку?

– Простите?

– Затяжку. Для живота.

– А, утяжку. – Ты никогда не носила утягивающего белья. Ты смотришь на свой профиль в зеркале. Костюмерша дает тебе утягивающие трусы, и ты неуклюже натягиваешь их на себя, потому что натянуть что-нибудь на твои бедра с животом довольно непросто.

Костюмерша вручает тебе пару лодочек на плоской подошве. Они оказываются впору, хотя она и не спрашивала твоего размера.

Дверь открывается, и в прокуренный фургон заходит девушка-марокканка с длинными черными волосами, в коротком фартуке с торчащими из карманов кисточками. Гримерша.

Курильщица перекидывается с гримершей парой слов на арабском. И переводит:

– Она хотела бы вас загримировать.

– Хорошо. Я сделаю все, что от меня требуется.

– Для дублерши грим не обязателен, но для нее это… сложный случай.

– Сложный случай? – повторяешь ты, намекая на неточность перевода. Но с переводом все в порядке. Костюмерша использует совершенно правильные слова. Утром ты нанесла свой новый тональный крем таким тонким слоем, что тот уже стерся. Гримерша смотрит на твою кожу, словно альпинист на гору, которую она может покорить, если ей улыбнется удача.

Тебя усаживают перед зеркалом и тут же от него отворачивают. Волосы зачесывают назад и скрепляют на затылке резинкой. Минут двадцать гримерша занимается только твоими веками. Она тщательно орудует кисточкой. Ты уже поняла, что она, как и ее предшественницы, выбрала подход, смыслом которого было «отвлекать, отвлекать, отвлекать».

Когда с веками покончено, ты поднимаешь их и видишь, как гримерша озадаченно смотрит на твою кожу. Она трясет флакон с тональным средством и выдавливает себе на тыльную сторону левой кисти каплю размером с монету в двадцать пять центов. Потом быстрыми, неряшливыми мазками наносит грим тебе на подбородок, щеки, нос и лоб. Ничего похожего на мелкие, точные мазки, которые касались твоих век.

Закончив, гримерша поворачивает тебя к зеркалу. Ты стараешься не выдать себя. Кожа выглядит корявой, как кора дерева, грим подчеркивает каждый рубец, бугорок и вмятинку. Ты рассыпаешься в благодарностях, зная, что смоешь все это в первом же туалете.

Пока тебе наносили грим, костюмерша причесывала парик. Это тот парик, который ты будешь носить, чтобы стать похожей на знаменитую американскую актрису. Костюмерша поправляет резинку у тебя на затылке и заколками-невидимками убирает от лица выбившиеся волоски. Надевает парик тебе на голову.

Парик на несколько тонов темнее твоих собственных волос – такого цвета они были на записи с камер видеонаблюдения в «Золотом тюльпане». А его длина соответствует длине волос актрисы. Такой же длины были твои собственные волосы, пока ты не подстриглась, чтобы стать похожей на фото в паспорте Сабины Алис. Ты надеваешь парик, чтобы лучше походить на ту, какой ты была до того, как стала собой.

От парика чешется голова, и ты поднимаешь руку, чтобы ее почесать, но обе женщины одновременно вскрикивают. Словно ты схватилась за нож.

– Не трогайте, – говорит костюмерша.

– Хорошо.

Костюмерша поправляет челку парика. Актриса в этом фильме носит челку, поэтому, разумеется, у парика она тоже есть.

Стук в дверь. Это татуированный парень. Он обменивается парой слов с женщинами и смотрит на тебя. Кивает, явно довольный твоим преображением, твоим париком.

Ты благодаришь женщин, выходишь из фургона, и татуированный парень ведет тебя в дом.

– Здесь есть туалет?

Парень подводит тебя к фургону с туалетом. Ты заходишь в маленькую кабинку и немедленно умываешься. Без только что нанесенного грима ты выглядишь намного лучше. Полотенца нет, и ты вытираешь лицо туалетной бумагой. Клочки бумаги прилипают к подбородку и правой щеке. Ты снимаешь их, бросаешь в мусорное ведро и возвращаешься к татуированному парню, который ждет тебя снаружи.

Парень заводит тебя в дом и представляет режиссеру. Режиссер – марокканец в тонком коричневом шарфе, столько раз обмотанном вокруг шеи, что та напоминает основание пчелиного улья. Он сидит в настоящем режиссерском кресле, на котором написано его имя. Это мужчина коренастого сложения с властными манерами, и ты понимаешь, почему некоторые женщины могут счесть его привлекательным, но ты к ним не относишься.

Судя по всему, режиссер и сам это понял, – что ты, в отличие от большинства представительниц женского пола, в него не втюришься, – поэтому, крепко и со значением пожав тебе руку и извинившись за то, что не провел с тобой собеседования, которое обычно проводит перед съемками, он выпускает твои пальцы и постепенно теряет к тебе интерес.

В качестве запоздалого жеста режиссер представляет тебя двум девочкам-марокканкам, сестрам, которые будут сниматься с тобой в одной сцене. Одной из них десять лет, второй – двенадцать, у обеих круглые глаза и длинные темные кудрявые волосы. Директор поворачивается к тебе спиной, что равнозначно уходу за выпивкой на вечеринке. Он от тебя избавился.

Сестры сразу же завоевывают твою симпатию. Они рассказывают, что пропускают школу, но им не хотелось хвастаться учителям про съемки, поэтому они сказались больными.

– Ваши родители, наверное, очень волнуются. Они здесь?

Девочки переглядываются, и на секунду ты завидуешь их счастливому единению, отраде иметь того, кто всегда рядом и знает, о чем ты думаешь. Когда ты была маленькой, ты ожидала этого от ваших отношений с сестрой; повзрослев, ты ожидала этого от своего брака. Ты дважды ошиблась.

– Они не верят, что мы действительно снимаемся в фильме, – отвечает младшая сестра.

– Как это?

– Однажды мы соврали, – говорит старшая, не такая широкоскулая.

Сестры ждут, пока ты спросишь, что это была за ложь. Если ты спросишь, они тебе точно не скажут. Ты молчишь.

– Мы сказали, что снимались в фильме с Джорджем Клуни, но это была неправда, – говорит одна из девочек.

– Но вас же родители сюда привезли?

Сестры качают головами, говоря «нет», но делают это по-разному. Та, что меньше ростом, нарочито экспрессивнее в жестах.

Ты говоришь девочкам, что они «крутышки». Понятия не имеешь, зачем и почему у тебя это вырвалось. Может быть, от общения с американской актрисой? Ты не уверена, что когда-нибудь раньше употребляла слово «крутышка». Сестры улыбаются. Они понятия не имеют, что оно означает.

Девочки спрашивают, можно ли с тобой сфотографироваться.

– Конечно, – отвечаешь ты, и вы втроем позируете для селфи с тобой посередине. Ты предлагаешь сфотографировать их со знаменитой американской актрисой, когда та приедет на площадку, и глаза у них загораются от восторга.

Режиссер свистит. Он действительно свистит, и все замолкают. Он объясняет, что будет происходить в следующей сцене и где каждому следует находиться.

Режиссер пять минут говорит по-арабски, а потом за тридцать секунд переводит сказанное на английский. Хорошо, что ты так тщательно изучила шпаргалку. Режиссер показывает каждому участнику его расположение во время сцены. Зная, что ты не понимаешь, он кладет руки тебе на предплечья и передвигает тебя, словно физиотерапевт, меняя твое положение в пространстве. Ты быстро понимаешь, что твоя основная работа – помогать в постановке кадра.

Сцена заключается в следующем: Мария входит в комнату и знакомится с племянницами Карима, прелестными сестрами. Хотя она никогда их раньше не видела, их появление и воспоминания о Кариме настолько переполняют ее чувства, что она опускается на колени и обнимает их. Она с трудом сдерживает слезы. Потом Мария переходит в столовую. Она пытается обнять мать Карима, но та держится холодно и отстраненно и вместо этого пожимает ей руку. Мария огорошена ее поведением. Потом мать Карима представляет Марию его лучшему другу. Ты, Мария, должна пожать ему руку. Но между Марией и другом Карима вспыхивает симпатия. Эта симпатия не ускользает от матери Карима, которая весь обед держится резко и грубо.

Камеры приходят в движение, двигаясь взад-вперед по рельсам. Режиссер с непроницаемым выражением смотрит в монитор.

Ты проходишь роль, без запинки подавая реплики. Маленькие сестры нежно тебя обнимают. Мать Карима с ног до головы одета в черное, она охвачена скорбью и ведет себя грубо. На секунду забыв, что это игра, ты принимаешь ее холодность на свой счет. Потом она представляет тебя лучшему другу Карима, и он кажется тебе привлекательным, хотя двумя минутами раньше, во время предварительного прогона с выключенными камерами, ты не нашла в нем ничего особенного. Сначала тебе кажется, что дело в освещении. Но потом ты решаешь, что все изменила команда «Мотор!».

Ты отвлекаешься и забываешь нужную реплику с мизансценой. Ты должна была уже сидеть за обеденным столом. Режиссер выкрикивает слово, которое просто обязано означать «Стоп!».

– У вас есть вопросы, или нам попробовать еще раз?

– Давайте попробуем еще раз.

Во второй раз все получается. Ты с легкостью движешься с места на место. Чувствуя, как тебя захватывает внешний ритм, ты вспоминаешь ныряние. Тебе нравилось нырять, потому что для этого не требовалось думать, твое тело само знало, что делать.

Вы проходите сцену в третий раз, и ты чувствуешь, как волшебство рассеивается – отчасти потому, что оператор экспериментирует с наездом камеры, и для актеров его маневр оказывается слишком внезапным, слишком близким, слишком насильственным. Должно быть, режиссер тоже это почувствовал. Он просит всех вернуться к способу, которым снимался второй дубль. Тебе это известно, потому что прямо перед тем, как скомандовать «Мотор!», он обращается к тебе: «Для тех из вас, кто не говорит по-арабски, мы возвращаемся к тому, что было раньше».

«Возвращаемся к тому, что было раньше», – думаешь ты про себя. Ты уверена, что в своей собственной жизни никогда не выберешь такой путь.

После четвертого дубля со сценой покончено. До появления на площадке знаменитой американской актрисы еще несколько часов. Ты ждешь. Смотришь, как другие передвигают оборудование, едят и делают вид, что заняты делом. Впервые в жизни ты жалеешь, что не куришь, и заранее готова принять сигарету, если тебе ее предложат. Но никто не предлагает.

Бар с закусками возбуждает аппетит. Он состоит из больших банок с разноцветными конфетами и подноса с нарезанными кружками апельсинами. Ты кладешь на маленькую тарелку несколько кружков апельсина и горку лакричных палочек, становишься в угол и съедаешь больше, чем требуется. Тебе не с кем поговорить и некуда деться.

Наконец появляется знаменитая американская актриса. Она здоровается с тобой мельком, словно вы едва знакомы. На мгновение тебе становится грустно, но потом ты напоминаешь себе, что она пришла работать, что для нее это очень серьезно. Она не может заботиться о чувствах всех и каждого, особенно о твоих. Ее представляют сестрам, которые, пожимая ей руку, расцветают улыбками, а потом – актеру, играющему друга Карима, который изо всех сил старается не подать виду, под каким он впечатлением, но его сопротивление доказывает, что он уже ослеплен.

Ты наблюдаешь, как знаменитая американская актриса проходит сцену, которую ты сама только что репетировала, и видишь все свои ошибки и промахи. Ты притворялась Марией, она же вживается в нее. Ты смотришь, как режиссер снимает три дубля и говорит ей: «Отлично!»

Ты счастлива за знаменитую американскую актрису, счастлива за сам фильм. У тебя нет права на подобное собственническое отношение, ведь ты отработала всего ничего, но ты чувствуешь, что уже сыграла важную роль.

Татуированный парень что-то орет по-арабски. Потом переводит. «Весь персонал может идти обедать в палатку», – обращается он к тебе.

Съемочную группу и актеров просят быть потише. Вам напоминают, что это жилой район. В темноте вы все, медленно и неуклюже, как коровы, двигаетесь вниз по улице к палатке, установленной у подножия маленького холма.

На ужин рис, салат и тушеные овощи. Шведский стол. Ты усаживаешься рядом с женщиной, ответственной за реквизит, и еще одной, помощником режиссера по сценарию. Обе молоды, обе – выпускницы киношколы в Марокко. Вы втроем десять минут беседуете по-английски, а потом они переходят на арабский. Ты переключаешь внимание на еду. Ты не знала, что на съемочных площадках приходится столько сидеть без дела и ждать.

В следующей сцене Мария сидит в постели, читая книгу. Ты возвращается в фургон-костюмерную, к сигаретному дыму. Тебе уже подобрали длинную, целомудренную ночную рубашку. Пока ты переодеваешься, курящая девушка, отвечающая за костюмы, мягко укоряет тебя за то, что ты не сняла синее платье перед ужином. «В следующий раз сначала снимите», – говорит она.

В ночной рубашке тебя отводят в комнату на втором этаже дома. Это красивая спальня с кроватью под балдахином. Владелица дома, дама в свитере со стразами, тебя фотографирует. Она улыбается, и ты понимаешь, что она уже почти свыклась со съемками. Она пригласила двух подруг: на одной из них леопардовая рубашка, а на второй – тоже свитер со стразами. Ты стараешься о ней не думать. Подруги дамы в свитере со стразами тоже фотографируют. Тебе хочется им сказать, что ты – никто, но нет удобной возможности.

Ты уже долго сидишь на кровати, пока режиссер с оператором обсуждают, как снимать сцену. Режиссер несколько раз подходит поправить твою позу. «Простите, – говорит он, – вы сидите немного неловко, и это смотрится неестественно». Режиссер с оператором переговариваются, тычут пальцами и настраивают камеры, а женщина, ответственная за реквизит, велит тебе взять с полки книгу – любую на выбор. Ты выбираешь книгу стихов Руми в английском переводе. Листаешь страницы, пока не натыкаешься на привлекательный заголовок, и перечитываешь найденное стихотворение четыре раза подряд:

Одежда ныряльщика лежит пуста

Ты сидишь рядом с нами, но ты гуляешь

В полях на рассвете. Ты –

То животное, которое мы гоним, когда ты выходишь с нами на охоту.

В теле своем ты подобен ростку, укорененному в почве,

Но ты – ветер. Ты – одежда ныряльщика,

Лежащая пустой на берегу. Ты – рыба.

В океане много светлых течений

И много темных, подобно венам, что видны

Под поднятым крылом.

Твое тайное «я» – это кровь тех, чьи вены

Подобны струнам лютни, поющим музыку океана,

Не грустную песнь прибоя, а звуки безбрежья.

Стихотворение воскрешает воспоминание. В то лето тебе было пятнадцать, и ты проходила подготовку на младшего спасателя. Однажды вечером парень постарше, чьих родителей не было дома, позвал в гости пятерых друзей, и твоя сестра перебрала с маргаритами, разделась и прыгнула в бассейн-полумесяц. Она была слишком пьяна, чтобы плыть, и ты ее спасла. Сделала ей искусственное дыхание. Было так странно прижиматься своими губами к ее губам. Они были солеными от маргариты и холодными от бассейна. Она заставила тебя пообещать, что ты никогда не расскажешь об этом родителям.

Режиссер с оператором достигли согласия.

– Вы свободны, – сообщает тебе режиссер.

– Это все?

– Да.

Кинозвезду ведут в спальню, а тебя – из спальни.

Женщина, ответственная за реквизит, идет за тобой по пятам.

– Мне нужна книга, – говорит она и забирает ее у тебя из рук. Ей невдомек, что ты загнула уголок страницы с найденным стихотворением.

Девять вечера. На улице стоит человек с тремя мобильными телефонами. Это главный по транспорту. Он говорит, что посадит тебя в микроавтобус, который едет обратно в отель. Десять минут спустя ты с уставшими девочками, молодым продюсером-американцем, продюсером-индусом и двумя марокканцами из съемочной группы направляешься к микроавтобусу.

Водитель проезжает несколько кварталов до границы богатого района под названием Калифорния, и тот внезапно заканчивается. Вокруг огромные участки голой земли, отведенные под будущую застройку, но сейчас пустые и жуткие. Водитель поворачивает направо. Потом еще раз направо и еще раз направо. Скоро вы уже объехали квартал по периметру и снова оказались перед пустыми участками земли.

– Вы знаете, куда ехать? – интересуется молодой продюсер-американец.

– Да, – лжет водитель.

Решено сначала отвезти девочек, потому что их дом по пути к отелю. Они знают, как называется их улица, но не могут указать водителю направление.

– Это рядом с большой мечетью, – говорят они, но это мало помогает.

Пятьдесят минут спустя, в темноте, вы подъезжаете к их дому. Обеспокоенные родители стоят снаружи и подозрительно оглядывают водителя и весь микроавтобус. Девочки не прощаются ни с тобой, ни с твоими спутниками и не благодарят водителя за то, что он их подвез.

Только когда за девочками закрывается дверь, ты понимаешь, что сидишь в парике. Ты снимаешь его и кладешь на колени, как кошку.

Дорога до отеля занимает еще сорок пять минут. Когда двери микроавтобуса открываются и вы все вываливаете наружу на яркий свет у входа, ты видишь, что после поездки твои спутники выглядят так же помято, как чувствуешь себя ты сама.

Не глядя друг на друга, вы обмениваетесь пожеланиями доброй ночи и потом понимаете, что вам предстоит совместный подъем на лифте. И вот вы неловко мнетесь перед лифтами в ожидании, когда один из них спустится в холл. Звенит звонок, двери открываются, и вы скопом бросаетесь внутрь, словно вам не терпится снова оказаться в тесном замкнутом пространстве в компании друг друга. Когда лифт останавливается на очередном этаже, выходящему с преувеличенной вежливостью желают доброй ночи, словно компенсируя скомканные пожелания, которыми вы обменялись, выйдя из микроавтобуса.

Ты вставляешь карту в замок и едва успеваешь открыть дверь, как слышишь звонок по внутреннему телефону. Ты бросаешься к аппарату, предоставив двери самой захлопнуться у тебя за спиной.

– Наконец-то! – произносит чей-то голос. Ты узнаёшь голос знаменитой американской актрисы. Ты знала ее голос еще до того, как познакомилась с ней лично. Однажды вы с сестрой говорили о том, что у современных актрис не такие узнаваемые голоса, какие были у актрис классического Голливуда. Голос Кэтрин Хепберн остался в прошлом. Но ты привела в пример голос этой знаменитой американской актрисы в качестве исключения. У нее хороший голос, выразительный, с хрипотцой.

– Да, наконец-то, – говоришь ты, задыхаясь от броска через комнату. – Мы ехали целую вечность.

– Правда? Тебе нужно было ехать со мной. Я уже час как вернулась. Или больше. Я тебе уже раз пятый звоню.

Ты спрашиваешь, что случилось.

– Случилось? Разумеется, ничего. А, поняла. Зачем тогда я столько звонила. Нет, мне просто очень хотелось выпить, и ты – единственная компания, которая пришла мне в голову.

– Спасибо. – Ты бросаешь это походя, словно не всерьез. Словно болтаешь со старой подругой.

– Я не то имела в виду. Я просто подумала, что тебе тоже захочется выпить, и мы могли бы поболтать.

Ты бросаешь взгляд на часы – одиннадцать часов тринадцать минут.

– Конечно. Куда ты хочешь пойти?

– Пойти? Я никуда не могу пойти. Я уже пожелала ребятам спокойной ночи.

Ты соображаешь, что речь идет о телохранителях.

– А, понятно. – Тебе еще столько нужно усвоить.

– Но что, если ты придешь ко мне на десятый этаж?

В «Ридженси». Тебе не следует больше там появляться. Возможно, кредитки Сабины Алис уже отследили, возможно, управляющий тебя узнает.

Ты вспоминаешь, что у тебя есть парик.

– Хорошо.

– Чудесно. Давай, Ривз, жду через пять минут, – говорит она и прежде, чем ты успеваешь ответить, вешает трубку.

Ты идешь в ванную и перед зеркалом надеваешь парик. Выглядишь очень уставшей. Ты очень устала. На письменном столе лежит шпаргалка на следующий съемочный день. Отправление в семь утра. Тебе сказали, что завтра сложный день – съемки будут на улице, в пробке. Ты клянешься себе лечь спать до полуночи. Знаменитая американская актриса должна понять, ей же тоже завтра работать.

Ты выходишь из отеля и переходишь узкую улицу к «Ридженси». Перед входом поправляешь парик и делаешь глубокий вдох. В лобби нет никого, кого бы узнала ты и кто узнал бы тебя. Поднимаешься на лифте на десятый этаж. Прежде чем откроются двери, снимаешь парик и потом прячешь его за горшок с длиннолистым деревцем у самого входа в холл.

Знаменитая американская актриса сидит в холле во фланелевой пижаме с рисунком из пастельных бегемотиков. Розовых, сиреневых и нежно-голубых.

– Не смейся, – приказывает она вместо приветствия. – Я в курсе, что пижама смешная, но она такая удобная. Дома мой парень не позволяет мне ее носить, поэтому у меня нет выбора, кроме как надеть ее здесь.

Тебе хочется сказать: «У тебя есть выбор вообще не надевать пижаму на людях, поскольку так обычно не делают, а бармен-марокканец может тебя сфотографировать, и через тридцать секунд ты будешь по всему интернету», – но ты удерживаешься от соблазна. Тебя внезапно охватывает сочувствие к бледнолицей практичной секретарше – за этой актрисой нужен глаз да глаз.

Подходит бармен. Тот же, что и вчера. Ты почти ожидаешь, что он вытащит телефон, сделает снимок и побежит прочь из отеля, в ночь и во всемирную паутину.

– Что будешь пить? Мне – джин с тоником.

– Хороший выбор. Мне то же самое. La même.

– Почему вы так долго ехали с площадки?

Ты объясняешь, что нужно было отвезти домой девочек, а те не могли объяснить дорогу.

– Они были там без родителей?

– Судя по всему, без.

– Ого. Чудеса. Когда я была маленькой, мой папа присутствовал на съемках каждого фильма.

– Девочки сказали, что родители не поверили, что они на самом деле снимаются с тобой в кино.

– Я с ними сфотографировалась, так что теперь у них будет доказательство. Милые девочки. Интересно, получится ли у них стать актрисами?

Напитки приносят так быстро, словно они были сделаны до того, как вы их заказали. Это кажется тебе вполне возможным.

Ты отвечаешь знаменитой американской актрисе, что в Марокко у них вряд ли получится стать актрисами.

– Я тоже так думала, пока не попала сюда, – отвечает она, потягивая напиток через маленькую черную соломинку, – но знаешь, что я выяснила?

– Нет.

– В Марокко огромная киношкола! И угадай, кто ее спонсирует?

Ты говоришь, что слышала про киношколу, но кто ее содержит, тебе неизвестно.

– Так ты не знаешь?

Ты качаешь головой.

– Все наши знаменитости. Мартин Скорсезе и остальные – они помогли ее основать, или спонсируют ее, или что-то в этом роде.

Ты говоришь: «Ого».

– «Ого» – это слабо сказано. Вот почему «Другую дверь» снимают здесь. Марокканская съемочная группа просто отличная. Полпричины того, что картину снимают здесь, – это то, что практически никого не потребовалось тащить из Штатов. Только меня с секретаршей, охранниками и Айви, моей дублершей, которая меня бросила.

– Я слышала, что она влюбилась в какого-то парня, который работал в отеле в Марракеше. – Джин с тоником ударяет тебе в голову.

– В Марракеше? Ты считаешь, она влюбилась в кого-то в Марракеше? – гогочет актриса.

Снова этот странный смех.

Снова вопрос, на который ты не знаешь, что отвечать.

– Так говорили продюсеры в микроавтобусе.

– Она влюбилась в хренова режиссера! Который, на хрен, женат! И она сама, на хрен, замужем!

– Вот дерьмо, – говоришь ты, и она находит это забавным.

– Хреново дерьмо, так вернее. – Актриса подзывает бармена и заказывает еще два джина с тоником. Ты подумываешь остановить ее, напомнить про то, что тебе скоро пора спать и ей, вероятно, тоже. Но правда в том, что тебе все это нравится: холл на десятом этаже, выпивка, беседа. В компании с актрисой жизнь, которую ты оставила дома, кажется нереальной, словно случившееся за последние месяцы не случалось вовсе.

– В общем, – произносит актриса, когда бармен уходит, – хвала Господу, здесь оказалась ты. Потому что Айви, которая, надо признать, иногда все слишком драматизировала… ну, ей нужно было уехать. Уверена, что, если она придет в себя, мы еще поработаем вместе. Она была моей дублершей уже в девяти или десяти фильмах. Она пытается играть, ей доставались небольшие роли. Милая девочка, симпатяшка. В общем, расскажи мне о себе, – знаменитая американская актриса словно устала говорить про Айви. – Что ты за птица?

Ты нервно хихикаешь. Ты не узнаешь свой смех.

– Как ты здесь оказалась? Зачем, на хрен, ты приперлась в Марокко? – Внезапно актриса кажется очень пьяной.

– Я ушла от мужа, и мне захотелось куда-нибудь выбраться.

– День в спа-салоне был не вариант? – Она хохочет над собственной шуткой.

– Я вряд ли когда-нибудь проводила целый день в спа-салоне, но нет, после того, что он сделал, – не вариант.

– Видела бы ты сейчас себя в зеркале. Тебе словно яду вкололи.

– Именно так я себя и чувствую, когда думаю о своем браке.

– Значит, из всего возможного ты выбрала именно Касабланку?

Ты киваешь.

– Даже здесь не слишком далеко. – Алкоголь делает тебя честнее, чем тебе бы хотелось быть в ее присутствии.

– И ты собиралась просто сидеть в Касабланке, пока… пока тебе не предложили роль дублерши в кино?

Ты рассказываешь, как у тебя украли рюкзак в «Золотом тюльпане».

– Расскажи мне все целиком, – говорит она и, кажется, действительно хочет это услышать.

Ты рассказываешь все про «Золотой тюльпан», рюкзак, посольство и Сабину Алис, как в полиции у тебя спросили имя деда. Ты не разговаривала столько за всю неделю. Когда ты заканчиваешь отчет о событиях последних дней, актриса качает головой. Такая реакция тебя устраивает. Гогот тебя пугает.

– Чертово дерьмо. Теперь понятно, почему ты так одета.

Ты смотришь на свою одежду.

– Нет, чемодан не крали. Это мои прежние вещи.

Актриса потягивает коктейль. С виду кажется, что она раздумывает, стоит ей извиниться или нет.

– Так Ривз Конуэй – твое настоящее имя?

Ты отвечаешь, что это имя ребенка твоей сестры.

– Ривз Конуэй – твоя племянница?

– Да, дочь моей сестры-двойняшки.

– Вот дерьмо. Что же у меня за телохранители? – Актриса смотрит в потолок. – Они даже не проверили, та ли ты, за кого себя выдаешь.

Ты говоришь, что телохранитель, который тебя собеседовал, поверил тебе, потому что вы подружились на почве черепах и птиц.

– И это значит, что тебе можно доверять? Черт, мне следовало бы уволить тебя на хрен прямо сейчас. Ты – мошенница.

Ты в ужасе. Ты слишком далеко зашла. Теперь тебя уволят, а у тебя за душой ни гроша. Нельзя было обольщаться ее приглашением выпить. Особенно когда она сама сказала тебе, что ты – единственный собутыльник, кто пришел ей на ум.

У тебя по спине стекает холодный пот, собираясь в слабой резинке трусов.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже, – отвечает актриса, и ее лицо меняет выражение. – Я просто стебалась над тобой!

– Охренеть. – Обычно ты не используешь такие слова, но это заразно и приносит облегчение.

Актриса смеется своим странным гогочущим смехом, который, если по сюжету фильма ей приходится смеяться, явно подлежит обязательной переозвучке.

– Ты же знаешь, что я училась на театральную актрису? Я действительно владею неплохими актерскими приемами. Ты мне веришь?

– Я только что видела их в действии. – Интересно, как постановщики выкручивались, когда она играла на сцене и ее смех нельзя было переозвучить? Может быть, ей давали только серьезные роли. Теперь тебе понятно, почему она больше не играет в театре. Интересно, она сама это понимает? Наверняка ей говорили про ее гогот. Но если так, то почему она продолжает так смеяться?

– Так как же тебя зовут? Стой! – Актриса вытягивает руку, словно собираясь тебя остановить. – Я попытаюсь угадать.

– Хорошо.

– Ребекка?

– Нет.

– Сибил?

– Нет.

– Хорошо. Дай мне время. Хотя бы неделю. Я угадаю. Ты останешься до конца съемок?

– Вероятно.

– Тебе некуда возвращаться? Дома вообще никто не ждет?

Ты отвечаешь, что никто не ждет тебя раньше чем через неделю.

– А твоя сестра не против, что ты пользуешься именем ее дочери?

Ты отвечаешь, что твоя сестра не в курсе.

Ты смотришь на часы. Первый час ночи. Тебе пора спать. Может быть, виноват джин с тоником и это паранойя, но у тебя странное ощущение, что знаменитой американской актрисе что-то от тебя нужно, что ее внезапная дружба основана на расчете. Когда твоей сестре было что-то от тебя нужно, она просто топила тебя в своей доброте.

– В расписании сказано, что за нами приедут в семь утра.

– Это за тобой приедут в семь утра. Мне же не нужно ничего делать до девяти. Выпьем еще.

Актриса делает паузу и поднимает взгляд.

– Garçon, – машет она бармену. – Как-то раз я играла девушку во французском кафе, – поясняет она. – «Garçon» – это единственное слово, которое мне пришлось сказать во всем том хреновом фильме.

В семь утра тебя с обоими продюсерами везут на съемочную площадку сквозь обычный для Касабланки утренний коллапс на дорогах. Сегодняшняя сцена снимается в дорожной пробке. С высоты своего опыта поездок по городу в час пик или в любое другое время ты считаешь, что эту сцену можно было бы снять на любой улице. Зачем создавать под это площадку? Но продюсеры сообщают, что сегодняшние съемки чрезвычайно сложны, поэтому ради них пришлось перегородить две улицы и создать свою собственную дорожную пробку. На это потребовалось получить разрешение городских властей и найти пятьдесят три машины из шестидесятых годов двадцатого века. Также потребовалось обеспечить всем пятидесяти двум статистам, нанятым в качестве водителей ретромобилей, страховку и пробить их по полицейской базе данных и снять отпечатки пальцев на случай, если им вздумается рвануть прочь.

За рулем пятьдесят третьей машины, в которой предстоит сидеть Марии, которую играет знаменитая американская актриса, – сам актер. Пока вы с продюсерами сидите в микроавтобусе, застряв в настоящей пробке по пути к искусственной, возникает «ситуация». За свою мимолетную карьеру дублерши ты уже поняла, что это означает «проблему». «У нас тут ситуация». Ты представляешь, что, когда обнаружилось, что твоя предшественница, Айви, завела интрижку с режиссером и была вынуждена уехать домой, чтобы предстать перед мужем, практичную секретаршу готовили к предстоящей катастрофе такой же фразой: «У нас тут ситуация».

Одновременно получив сообщения о ситуации, продюсеры впадают в панику. Они оба хватаются за телефоны. К тому времени, как они заканчивают свои звонки, микроавтобус продвигается вперед на полквартала.

– Офигеть, – заявляет молодой продюсер-американец.

– Что случилось? – спрашиваешь ты.

– У шофера Марии – того парня, который сегодня должен играть ее шофера, нет водительских прав.

Тебе хочется предложить, чтобы роль шофера сыграл кто-нибудь другой, но ты уверена, что об этом уже подумали.

– А это правда такая проблема, раз он все время будет стоять в пробке? Я хочу сказать, что так написано в шпаргалке. Что они просто стоят в пробке, но не двигаются, верно? – Ты достаешь шпаргалку и вслух читаешь описание сцены: «Мария сидит на заднем сиденье такси. Она сидит там, пока не устает от бездействия, открывает заднюю дверь и шагает на улицу. Машины гудят ей вслед». – Ты отрываешь взгляд от текста: – Ему не нужны права. Он не будет трогаться с места.

Продюсеры переглядываются, кивают и отправляют сообщения.

Ты входишь в гримировальный фургон. Сегодня костюмерша непонятно зачем облачилась в наряд эпохи Елизаветы I. Ты никак это не комментируешь и не задаешь вопросов. В конце концов, она занимается костюмами. За всю карьеру у нее наверняка скопилось их штук несколько, вот она постоянно их и меняет.

– Вам снова стяжку, да?

Ты уже поняла, что некоторые вопросы, хоть и звучат вопросительно, вопросами не являются. Отвечаешь, что да, тебе снова стяжку.

В дверь фургона стучат, и ты заканчиваешь напяливать утягивающие трусы, что все-таки требует каких-то усилий. Когда ты полностью одета, костюмерша отпирает дверь. Эта маленькая любезность тебя трогает – пока ты переодеваешься, она запирает дверь на ключ.

В фургон заходит татуированный парень.

– Вы как? – спрашивает он, не дожидаясь ответа. Он сообщает тебе, что сегодня кое-что будет по-другому – тебе предстоит участвовать в настоящих съемках.

– Что? – Открывшаяся перспектива тебя ничуть не воодушевляет. Ты думаешь про сестру. Окажись она на твоем месте и услышь эту новость, она была бы на седьмом небе. Она бы уже строчила сообщения друзьям, звонила матери. Она обожает бахвалиться перед матерью, и, может быть, именно из-за этой ее склонности тебе всегда казалось, что мать любит тебя больше нее. Но это не точно. Недавно тебе хотелось поделиться с матерью подробностями вашего с сестрой разрыва, но ты удержалась. Ты даже подумывала вместо Марокко полететь в Аризону, навестить мать с ее новым мужем в их большом одноэтажном белом доме на плоском холме, но решила этого не делать: тебя беспокоило, что, если ты все ей расскажешь, а она продолжит общаться с твоей сестрой, твое сердце разобьется по новой.

Татуированный парень пропустил твое «Что?» мимо ушей, и говорит по-арабски с костюмершей и гримершей. Сегодня у гримерши вокруг правого глаза тенями нарисован треугольник, как у Дэвида Боуи.

Закончив разговор с «Елизаветой I» и «Дэвидом Боуи», татуированный парень возвращается к тебе и твоему вопросу. Он объясняет, что в кадрах, которые предполагается снимать с очень большого расстояния, – это сцена, в которой Мария сидит в пробке, – в машине будешь сидеть ты. На тебе будут парик и шарф, скрывающий лицо, поэтому снять твой силуэт в машине будет несложным делом.

Ты делаешь паузу и соглашаешься – у тебя все равно нет выбора, – но спрашиваешь, почему не позвать для этих кадров знаменитую американскую актрису.

– Очень важно, чтобы она не переутомилась, а по нашим сведениям, она уже переутомляется.

– Разумеется. – Ты не пытаешься сказать, что одним из способов помочь ей сохранить силы может стать отказ от распития джина с тоником до часу ночи. И сказать, что сама переутомилась из-за нее, тоже не пытаешься.

Татуированный парень с гримершей обсуждают грим. Разглядывают твою кожу. Костюмерша берет шарф и обматывает его тебе вокруг лица. Показывает, насколько оно будет скрыто.

Татуированный парень хочет удостовериться, что даже при съемке с большого расстояния твои шрамы от угрей не будут видны. Ты представляешь, что он говорит «Елизавете I» с «Дэвидом Боуи», какой будет кошмар, если зрители подумают, будто у знаменитой американской актрисы твоя кожа. Они втроем в упор смотрят на тебя. В растерянности ты выдавливаешь улыбку. Тебе явно не удается правильно нанести тональный крем, купленный в косметическом магазине в Касабланке.

Гримерша достает фартук со всеми кисточками, но вместо того, чтобы повязать его себе на талию, кладет его тебе на колени, словно перекладывая на тебя свою ношу. Минут двадцать пять она слоями наносит тебе на лицо грим. Ты повернута спиной к зеркалу, и тебя это радует. Ты боишься, что в результате твоя кожа снова будет изрыта кратерами. На мгновение тебе хочется вызвать продавца из того магазинчика. Жаль, что у тебя не осталось его визитки. Он бы помог этой женщине справиться со своей задачей.

Когда твое лицо покрыто толстым слоем грима и пудры, костюмерша берет шарф и наматывает тебе на голову. Недовольная результатом, снимает его и наматывает снова. Все трое – «Елизавета I», «Дэвид Боуи» и татуированный парень – обсуждают твой вид, лишь изредка посматривая на тебя. Потом достают телефоны и фотографируют.

– Это чтобы мы могли так же задрапировать шарф на ней.

Тебе не нужно спрашивать, что значит «на ней». Ты знаешь, что татуированный парень имеет в виду знаменитую американскую актрису.

Татуированный парень ведет тебя через настоящую пробку, пока вы не поворачиваете за угол, туда, где она воссоздана для фильма. Конечно, на этой улице фургонам не место, они бы слишком лезли в кадр. Съемки еще не начались, поэтому тротуары открыты для прохожих. Пешеходы возмущенно кричат на стоящие машины, особенно на ту, статист в которой – видимо, входя в образ, – постоянно жмет на клаксон.

Еще утро, но ты уже чувствуешь, как сквозь бетон просачивается дневной зной. Этот день жарче предыдущих. Старинные машины работают на дизеле, и от выхлопов стоит настоящая вонь.

Татуированный парень подводит тебя к белой машине в середине пробки. Ты проскальзываешь внутрь на заднее сиденье и здороваешься с водителем, который, как тебе известно из «ситуации», возникшей у продюсеров, не умеет водить. Татуированный парень закрывает дверцу. Ты замечаешь, что в старинной машине есть пепельницы и нет ремней безопасности. Заднее сиденье обито потрескавшейся кожей. Ты проводишь пальцами по лезущей из трещин охряной набивке.

В машине установлен динамик, из которого раздается голос режиссера. Режиссер пять минут говорит по-арабски, а потом переводит тебе одним предложением: «Съемка через две минуты».

Через двадцать минут из динамика приходит сообщение, что съемка начинается. Ты выпрямляешь спину и напряженно смотришь вперед. Предполагается, что Мария постепенно испытывает все большую досаду от стояния в пробке. Твой водитель получил указание жать на клаксон, присоединяясь к какофонии, создаваемой остальными машинами. Рожки ретромобилей звучат мультяшно, словно в парке аттракционов.

Несмотря на бесперебойный гул клаксонов, сидя на заднем сиденье ретромобиля в инсценированной дорожной пробке в сердце Касабланки, ты начинаешь чувствовать что-то, похожее на радость. Когда фильм выйдет, даже если никто не будет знать, что на заднем сиденье машины была ты, что это твой обмотанный шарфом профиль виднеется вдалеке, ты сама-то будешь это знать. Твое существование станет фактом. У тебя будет доказательство того, что ты здесь побывала.

Ты представляешь, как в семьдесят лет будешь вспоминать прошлое. Вспоминать, как когда-то была молода, как когда-то тебе было тридцать три. Как ты снималась в кино в Касабланке. Сейчас, когда ты почти достигла полноценной зрелости, как ты ее понимаешь, твоя молодость зафиксирована в кадре. Твоя молодость не сведется к событиям последних нескольких месяцев.

Из динамика раздается объявление, и гул клаксонов прекращается. Через двадцать минут съемка возобновляется. Машины гудят, ты выпрямляешься и напряженно смотришь вперед.

Проходит два часа, за которые снимают еще пять дублей. К машине подходит костюмерша и поправляет на тебе шарф. Она сверяется с фотографией в телефоне.

Ты сидишь еще час, два, три. Стараешься вообще ни о чем не думать.

Потом, почти внезапно, к машине под огромным серебристым зонтом – солнце уже палит вовсю – подводят знаменитую американскую актрису. Дверца открывается, и ты говоришь ей «Привет». Меняешься с ней местами. Она проскальзывает на красную кожу заднего сиденья.

– Ай. Сиденье потрескалось.

Ты направляешься к фургону с едой (сегодня закуски на улице не подают – из-за машин и падких на халяву прохожих). Ешь лакрицу, оливки, сыр, крекеры и ломтики салями. Местная салями толще, но нарезана тоньше, как ветчина. Сидишь в ожидании, что снова можешь понадобиться.

Ты требуешься на площадке еще один раз, когда актрисе нужно обновить грим. В течение дня температура в машине ползет вверх, и тушь у нее слипается комочками, помада растекается, а губы трескаются. Ты возвращаешься к машине.

– Привет, – говоришь ты водителю.

Тот ворчит в ответ.

Подходит режиссер.

Режиссер просит помочь ему поставить кадры, в которых Мария выходит из автомобиля («автомобиль» – его слово) в приступе ярости, чтобы настроить камеры. Тебе нужно открыть дверцу, резко ее захлопнуть и пройти между машинами.

Ты делаешь это трижды.

Потом возвращается знаменитая американская актриса – с припудренным лбом и свежей помадой на губах, обведенных красным контуром.

Теперь ее очередь.

Сквозь инсценированный поток машин ты возвращаешься к фургону с едой. Тебе доподлинно известно, что пробка на дороге не настоящая, но ты все время об этом забываешь. И машешь каждому водителю, чтобы тот ненароком не нажал на газ, руками и взглядом умоляя не сбивать тебя.

Остаток дня ты проводишь в ожидании. Снова ешь оливки, потом лакрицу. Жуешь мятные пастилки, чтобы освежить дыхание (дать им растаять во рту у тебя не хватает терпения). Говоришь себе, что твои услуги могут понадобиться с минуты на минуту. Но они остаются невостребованными до конца дня.

Тебя начинает охватывать особая печаль, печаль ненужности. К семи вечера ты начинаешь задаваться вопросом, можно ли тебе уже снять парик и почесать голову. Получив указание не есть за ужином никаких блюд с соусом, чтобы не капнуть ненароком на платье или шарф, ты уже перебрала с булочками.

Проходит еще два часа. В фургон с едой заходит знаменитая американская актриса.

– Привет! – говоришь ты, удивляясь, что съемки, которые шли так медленно, так внезапно закончились.

– Привет! – отвечает она. – Умираю с голоду. – Актриса выбирает сэндвич размером с подводную лодку, откусывает от него, и ей на шарф выскальзывает ломтик помидора. Она не обращает на это внимания. – На вкус дерьмо, – заявляет она и возвращает сэндвич обратно на поднос.

– Ты сейчас обратно в отель? – спрашиваешь ты.

– Нет. Здесь сейчас музыкальный фестиваль, «Джазабланка». Слышала? Там будет выступать моя подруга Патти Смит.

Тебе хочется воскликнуть: «Ты дружишь с Патти Смит?» Вместо этого ты выдаешь:

– Она стала петь джаз?

– Это просто название фестиваля. Так ты хочешь поехать на концерт?

Ты пожимаешь плечами только потому, что от восторга потеряла дар речи.

Знаменитая американская актриса открывает банку с драже «Эм-энд-Эмс». Вместо того, чтобы воспользоваться серебряной сервировочной ложкой, она зачерпывает пригоршню рукой и сыплет себе в рот.

Ты едешь на концерт в микроавтобусе знаменитой американской актрисы. Ей выделен личный микроавтобус с водителем. Ты сидишь рядом с ней на сиденье в первом ряду. Один из телохранителей сидит на пассажирском месте рядом с водителем, второй – в ряду позади вас.

По дороге к месту концерта водитель плутает. Это не обычный концертный павильон, а трибуна ипподрома, накрытая гигантской палаткой. До сих пор это твое главное впечатление от Касабланки: никто не может найти нужный адрес. Большинство зданий, если они не отели, идентифицируются только по ориентирам. Ориентир ипподрома, данный водителю, содержал одно слово – «ипподром». Учитывая, что водитель сопровождает съемочную группу и сам из Феса, это мало ему помогает. Он в Касабланке меньше недели.

Наконец вы приезжаете на ипподром. Один из телохранителей выходит из машины, знаменитая американская актриса следует за ним, и второй телохранитель выходит вслед за ней. Ты выходишь последней и толкаешь тяжелую дверь микроавтобуса, закрывая ее за собой. Палатка взрывается приветственными возгласами – начинается концерт. У опустевшего входа для зрителей с заранее купленными билетами знаменитую американскую актрису ждут два сотрудника фестиваля. Она подходит к ним, и они проводят ее, тебя и двух телохранителей в импровизированный концертный зал.

Задние места заполнены публикой, а перед сценой рядами поставлены стулья, на манер университетской аудитории.

Актрису, телохранителей и тебя усаживают на забронированные места в шестом ряду. Тебе всегда было интересно, кто те сволочи, которые опаздывают на концерт, а потом занимают целый ряд перед сценой, – теперь ты знаешь.

Вы занимаете места, не привлекая особого внимания. Все смотрят на Патти Смит.

Патти стоит на сцене с неоновой надписью «ДЖАЗАБЛАНКА» на заднике. Она говорит с аудиторией о том, как ей всегда хотелось приехать в Марокко, потому что она обожает пустыню и марокканский мятный чай. Она поднимает стаканчик, по видимости наполненный марокканским мятным чаем, и аудитория разражается громкими аплодисментами. Очень громкими. Ее здесь обожают.

Актриса шепчет тебе:

– Если мне придется уйти пораньше, ты не могла бы после концерта подняться за кулисы и поздороваться за меня с Патти? Сказать ей, что я приходила?

– Хорошо, – обещаешь ты, не понимая, зачем ей уходить пораньше.

Ты чувствуешь запах дорогих духов, а потом замечаешь меха. Все женщины в передних рядах одеты в меха. Для рок-концерта они чересчур вырядились. Некоторые дамы пришли со спутниками, которые все, как один, в галстуках, но большинство сидит с подругами, разбившись на группы. У них праздничные укладки, тщательный макияж и либо хорошие гены, либо средства, чтобы их улучшить. Ни на одной женщине нет хиджаба. Это сливки общества Касабланки. Ты отмечаешь, что ваша группа – чуть ли не единственные среди публики представители Запада.

Стоящая на сцене Патти Смит одета в вылинявшие мешковатые джинсы, белую рубашку и мужской пиджак. Ее длинные седые волосы разделены на прямой пробор. Никакого грима. Она представляет гитариста с басистом, и зрители вежливо хлопают.

Патти поет «Прекрасный день» Лу Рида, и аудитория сходит с ума. Особенно женщины. Марокканки обожают Патти Смит.

Когда она поет «Потому что настала ночь», все вокруг подпевают:

Иди же ко мне и попробуй понять,

Что я чувствую в твоих объятьях.

Возьми руку мою, втайне от всех,

Тебе не причинят вреда,

Не причинят вреда, не причинят вреда,

Потому что ночь – время возлюбленных,

Потому что ночь – вожделения время,

Потому что ночь – время возлюбленных.

Ты не можешь сосредоточиться на выступлении, потому что сидящие вокруг женщины тебя отвлекают. Они знают каждое слово и подпевают, присоединяясь к Патти в заявлении, что ночь принадлежит им, возлюбленным, женщинам, испытывающим вожделение.

Все встали со стульев, кроме одной дамы, сидящей прямо перед тобой. Та не хочет вставать. Каждые тридцать секунд ее меховые подруги пытаются заставить ее к ним присоединиться, но она отказывается. Ты замечаешь, что телохранители поглядывают на нее, женщину, которая отказывается встать на концерте Патти Смит. Ее отказ оторвать зад от стула кажется им подозрительным.

Когда Патти Смит поет «Народ есть власть», толпа ревет до хрипоты. Даже ленивая зрительница перед тобой, наконец, встает, и ты чувствуешь, как телохранителей отпускает.

Но тут ты вздрагиваешь от странного звука – это топот, словно бежит табун лошадей. Оборачиваешься посмотреть, не танцуют ли на задних рядах с таким жаром, что обрушились стойки навеса. Зрители перед сценой тоже начинают оборачиваться. А потом все дружно смотрят вверх. Ты следишь за взглядами зрителей и видишь то же, что и они – это дождь. Ливень. Струи дождя лавиной обрушиваются на палатку, и кажется, что им вполне под силу свалить ее на головы собравшихся внутри.

Ты поворачиваешься обратно к сцене и видишь, что Патти Смит с Ленни Кеем[20] и Тони Шэнеганом[21] сбиты с толку – они совершенно не понимают, почему оборачиваются зрители в передних рядах. Они продолжают играть, но у тебя появляется ощущение, будто с них спали привычные концертные маски. Они выглядят растерянными и озабоченными. Именно тогда одна из меховых дам, стоящая на два ряда впереди, оборачивается посмотреть, что происходит в центре зала, и задевает взглядом знаменитую американскую актрису. Меховая дама смотрит на нее еще раз, для верности, и сообщает о своем открытии стоящей рядом подруге. Та оборачивается, смотрит и что-то говорит стоящей рядом подруге. За считаные секунды имя знаменитой американской актрисы разносится по рядам. Сначала его произносят шепотом, но потом шепот превращается в зов. Зрители зовут ее по имени, словно подругу, с которой давно не виделись. Им хочется проверить, повернется ли она посмотреть на них. Если она откликнется на свое имя, значит, это она и есть.

Внезапно публика позади тебя дружно ахает. Ты оборачиваешься посмотреть, что случилось. Дождь прорвался в палатку. Электричество вырубает. Но Патти Смит с гитаристом и басистом не останавливаются. Они продолжают петь без музыкального сопровождения:

Я верю, что все, о чем мы мечтаем,

Может осуществиться в нашем союзе,

Мы можем развернуть мир вспять,

Мы можем устроить всемирную революцию.

Власть – это мы,

Власть – это народ…

Неистовство публики нарастает. Дождь тарабанит по полу, и ты чувствуешь, как тот вибрирует под топотом публики. Энергия толпы собралась в огромный сгусток и потекла на сцену. Ты уверена, что выступающие тоже ощутили этот луч энергии, потому что запели громче и уже ничуть не выглядят растерянными, наоборот, их пение обрело смысл. Теперь все поют о «власти мечтать, править, вырвать землю из рук дураков». За этим многие и приходят на концерты или вообще куда угодно, где можно присутствовать «живьем». Только там можно испытать неожиданность, отключение электричества, единение и братание, получить возможность спеть хором с людьми, которых ты никогда раньше не видел, о том, что вместе вам подвластно изменить мир.

Ты оглядываешься направо, чтобы убедиться, что знаменитая американская актриса наслаждается концертом в той же мере, что и ты. Но ее там нет. Оглядываешься налево. Ее там нет. Воспользовавшись хаосом, знаменитая американская актриса исчезла вместе с телохранителями.

Остаток концерта ты проводишь в одиночестве. Сидящие перед тобой дамы, узнавшие знаменитую американскую актрису, оборачиваются на тебя с неодобрительными, осуждающими взглядами, словно это ты виновата в том, что та ушла.

Когда выступление заканчивается, ты дожидаешься, пока толпа разойдется, и направляешься к сцене. Перед лестницей за кулисы стоит охранник. Ты объясняешь ему, что тебе нужно. Показываешь, где сидела. Говоришь, что пришла вместе с актрисой.

Охранник трижды говорит по рации. Потом ощупывает тебя и пропускает за кулисы. Тебе выдают серебристую наклейку, похожую на жетон шерифа, и велят приклеить ее на рубашку. Охранник провожает тебя в гримерную, к которой нужно подняться по лестнице. Поднимаясь, ты слышишь смех. Только приблизившись к источнику смеха, ты понимаешь, что «гримерную» устроили в раздевалке для жокеев.

Вокруг Патти Смит с ее группой собралось человек пятнадцать. Ты не думала, что за кулисами будет так мало народу. Стол уставлен тарелками с овощами, хумусом и пирожными. Еды человек на шестьдесят.

– Привет! – восклицает издалека один из собравшихся, но, подойдя, хмурится: – Простите, я вас кое с кем спутал. – И надевает очки, словно объясняя свою ошибку.

– Ничего страшного. Я пришла с ней. То есть я была с ней, но ей пришлось уйти.

– Отлично. – Мужчина снимает очки. Без них ему явно комфортнее. – Вы знакомы с Патти?

Мужчина, позабывший тебе представиться, представляет тебя Патти Смит. Ты пожимаешь ей руку. Смотришь, как Патти Смит пожимает твою. Ты уже привыкла к изысканному маникюру актрисы; руки же Патти Смит, с коротко подстриженными ногтями без лака, выдают в своей обладательнице серьезного музыканта.

Ты сообщаешь Патти Смит, что актрисе пришлось уйти, и та едва заметно кивает и говорит, что понимает, в толпе всякое может случиться.

Тебя знакомят с другими людьми – музыкантами, работавшими с Патти Смит на прежних концертах, и их подружками, которые выше их ростом и щеголяют глубокими декольте. На одной из них бюстье, поверх которого накинут мужской пиджак. Ее грудь так и рвется наружу, и ты отводишь взгляд в сторону. Все отводят взгляды в сторону.

Ты первая зачерпываешь хумус и единственная, кто съедает кусок низкого глазированного торта, украшенного апельсинами. Почувствовав, что пора уходить, ты направляешься к выходу и оборачиваешься помахать на прощанье. Все собравшиеся воодушевленно машут в ответ. Ты убеждаешь себя, что это хороший знак, – им было приятно с тобой познакомиться, – а не свидетельство всеобщего облегчения от твоего ухода.

На следующий день съемки начинаются в девять утра. Еще не придя в себя от предыдущего вечера, ты просыпаешься в половине восьмого, раньше, чем рассчитывала. Решаешь пойти поплавать. Бассейн в «Гранде» меньше, чем в «Ридженси», и более привычной формы. Ты ныряешь в воду.

Проплыв двадцать дорожек, ты замечаешь у бассейна знаменитую американскую актрису с телохранителями по бокам. Восемь утра. Ты под водой переплываешь на другую сторону бассейна. Выныриваешь, и они втроем оказываются прямо перед тобой.

– Можно тебя на минутку? – спрашивает знаменитая американская актриса.

Непонятно почему у тебя возникает ощущение, что тебя ждут неприятности.

– Наедине, – обращается она к телохранителям. – Мы будем вон там, – она указывает на два шезлонга из сорока, выстроившихся в ряд перед бассейном. Ни на одном никого нет.

Опершись на бортик бассейна, ты вылезаешь из воды. Двое мужчин смотрят на тебя на секунду дольше приличного. Хватаешь полотенце и обматываешь вокруг талии.

Знаменитая американская актриса садится на край одного из шезлонгов, а ты садишься на край соседнего.

– Только взгляни на них, – говорит она, глядя на телохранителей. Один устраивается через три шезлонга слева от вас, а второй – через четыре шезлонга справа. Оба напряженно и с ожиданием смотрят в противоположных направлениях. Больше у бассейна никого нет.

– Наверное, вчера вечером они перепугались, – отвечаешь ты. И добавляешь: – Было с чего.

– По-твоему, вчера было страшно? Ты даже не представляешь, как это обычно бывает в Лос-Анджелесе, или Лондоне, или еще где. Вчера было по-тихому. Думаю, мальчики возбудились просто потому, что до приезда сюда мы месяц провели в пустыне. Вокруг нас вообще никого не было, и им было нечего делать.

– Странно, как быстро все случилось, – произносишь ты, беря с шезлонга, на котором сидишь, еще одно полотенце и кладя его себе на колени, как одеяло. Словно пожилая дама, которая мерзнет в гостиной.

– А так всегда. Тебя замечает кто-то один, и вдруг ты видишь, как на тебя оборачиваются сотнями, и – бам! – пора валить. Как все прошло за кулисами? Ты поздоровалась за меня с Патти? Сказала, что я приходила?

– Да. Мне самой не верится, что я с ней разговаривала. Она сказала, что все понимает и рада, что ты пришла.

– Отлично. Спасибо. Мне не хотелось, чтобы она подумала, что я пропустила ее концерт.

Ты говоришь, что для тебя было честью познакомиться с Патти Смит.

Знаменитая американская актриса задерживает на тебе взгляд, а потом улыбается своей знаменитой кривоватой улыбкой.

– Я с тебя просто угораю. Ты используешь такие слова, как «честь» и все такое.

– Это действительно была честь.

– Ну, ты даешь.

Ты смотришь на актрису и видишь, что ее мысли уже далеко-далеко и думают что-то свое. Ты поняла про нее кое-что, что она старается скрыть: ее мозг никогда не спит.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спрашивает она.

– Я работаю где-то до семи. Значит, ты будешь работать дольше…

– Да, я сегодня допоздна.

Актриса смотрит на гладь бассейна, словно подумывая в него нырнуть.

– Я хотела попросить тебя об одолжении.

Ты пожимаешь плечами, но она не смотрит на тебя, вперившись взглядом в бассейн, и ты отвечаешь:

– Конечно.

– Ты могла бы сегодня сходить кое с кем на свидание? Он пригласил меня на ужин в восемь, но мне нужно работать, и все так сложно…

– Кто он такой?

– Долго рассказывать, – отвечает она со вздохом. – Я с ним как бы встречалась… Он немного старше, русский, любит все изысканное, если не брать в расчет пару баров в Москве, куда он меня водил. Кстати, это было круто. Бары в Москве просто потрясающие. Все пляшут на стойках голышом. В общем, в начале все было как бы в шутку, но потом он серьезно на меня запал и… – она не заканчивает предложения.

– То есть, ты хочешь, чтобы я пошла с ним на ужин и порвала с ним от твоего имени? – У тебя вырывается смешок.

– Нет, нет, нет… Дело в том, что в действительности он запал не на меня саму. Он запал на «фантазию» обо мне.

– Он запал на фантазию о том, чтобы встречаться с актрисой?

– Даже не так, – актриса изучает свой педикюр. – Он запал на фантазию о молодости. О молодой женщине, которая ловит каждое его слово.

– И как долго вы…?

– Не так уж и долго. Мы встречались в разных городах. Ужинали, все такое.

– Звучит серьезно. Наверное, это было не так просто устроить.

– Ничего такого серьезного, – отвечает актриса, но тебе кажется, что она лжет.

– Он – актер?

– Боже упаси. Он – русский бизнесмен. Очень успешный, если что. Очень успешный.

– Значит, он в Касабланке по делам?

– Вовсе нет. Он приехал со мной поужинать.

– И ты собираешься его кинуть?

Актриса вздыхает, словно в создавшемся положении виновата ты.

– Мне не хочется идти. Я знаю, что он недавно видел меня на фото с другими людьми и что он будет недоволен, и мне не хочется с этим разбираться. Думаю, он с таким же удовольствием поужинает с тобой.

Ты отвечаешь, что он вряд ли испытает удовольствие, увидев тебя, если ожидает встречи с ней.

– Ну, расстроится минут на пять. Самое большее. Потом он будет счастлив поболтать с молодой женщиной.

Ты смотришь на небо. Потом на бассейн.

– Я не уверена, что могу это сделать.

– А я уверена, что можешь.

– А я – нет.

– Уверена, что можешь, Ривз, или как там тебя зовут.

Ты смотришь на актрису, но та уже лежит в шезлонге, уставившись на отель, словно его очертания ей крайне интересны. Ты уверена, что она тебе угрожает, но она не выглядит угрожающе. Она великолепна. Ты в растерянности. Тебя прошибает пот.

– Хорошо. Я это сделаю.

– Правда? – Актриса садится прямо. Она ведет себя так, словно ты делаешь ей одолжение. Словно она бы ни за что на свете даже не подумала намекнуть, что сдаст тебя, если ты откажешься. И она так убедительна, что на мгновение тебе кажется, что ее намерение тебя шантажировать – плод твоего воображения.

– Обещаешь постараться, чтобы он хорошо провел время?

Интересно, что бы это могло значить?

– Раздеваться я не собираюсь.

– Разумеется, нет, – в ее голосе звучит легкий укор. – Машина будет ждать здесь в половине восьмого. Просто передай ему привет и скажи, что мне жаль, что я работаю допоздна.

Актриса встает, собираясь уходить.

– Как его зовут? – кричишь ты ей в след.

– Леопольди.

Ты смотришь, как она с телохранителями входит в здание. У тебя над головой марокканское небо, бледно-голубое и безоблачное, словно в детском музыкальном фильме.

Вернувшись к себе в номер, ты обнаруживаешь на кровати зеленое шелковое платье. Оно аккуратно расправлено, один рукав опущен вниз, а второй поднят вверх, словно держит бокал для тоста. Тебе не следует удивляться тому, что актриса уже позаботилась выбрать платье и отправить его тебе в номер. Скорее всего, когда она подходила к бассейну, оно уже лежало у тебя на кровати. Половина девятого. Тебе пора в микроавтобус.

Ты принимаешь душ и одеваешься на съемочную площадку. По сравнению со вчерашней сценой в пробке сегодня не будет ничего сложного. В сегодняшней сцене Мария заходит в мечеть, чтобы помолиться за Карима, но не уверена в том, как себя держать. Сначала она опускается на колени, сложив ладони вместе, подобно тому, как вставала на молитву в своем католическом детстве. Устроившись, она украдкой оглядывается и видит, что марокканские женщины тоже на коленях, но при этом сидят на пятках. Их глаза закрыты, а ладони раскрыты, словно держат открытую книгу. Мария наконец усаживается так же, как женщины вокруг, и молится так же, как они. Она молится и начинает рыдать.

В сегодняшней сцене нет реплик. Ответственный за сценарий предупредил тебя, что у режиссера нет готового решения насчет сегодняшней съемки, в основном придется импровизировать на месте. Значит, в основном все будет зависеть от того, насколько хорошо знаменитая американская актриса справится с этой сценой. Слезы – рискованная задача. За последний фильм, в котором ей пришлось плакать, знаменитая американская актриса получила немало критики. Это была опрометчивая романтическая комедия, действие которой происходит в Риме. Подбородок актрисы нарочито дрожал. Ты смутно припоминаешь, что в «Эфире субботнего вечера» как-то была пародия на сцену со слезами из того фильма. Но потом твоя память проясняется, и ты вспоминаешь, что ту пародию разыгрывала она сама, она приняла участие в «Эфире субботнего вечера», чтобы подшутить над собой. И это сыграло в ее пользу, зрители простили ее, им понравилось, что она посмеялась над собственной актерской игрой. У нее хорошие консультанты по связям с общественностью, у этой американской актрисы.

На мгновение тебе становится любопытно, не консультанты ли по связам с общественностью посоветовали ей не ходить на сегодняшнее свидание. Возможно, ее нежелание встречаться с влюбленным бизнесменом зависело не столько от градуса их отношений, сколько от того, как эта встреча будет воспринята теми, кто увидит их вдвоем и зафиксирует это на цифру. В последнее время в еженедельниках было полно фотографий актрисы с ее новым парнем на яхте под названием «О-ля-ля». Один из заголовков гласил: «Йо-хо-хо на «О-ля-ля»!»

Ты спускаешься в холл, выходишь из отеля и садишься в микроавтобус, где тебя уже дожидаются продюсер-индус с двадцатипятилетним юношей. Ты не можешь понять, как так получилось, что ты опоздала. И обвиняешь актрису, заявив, что ей понадобилось поговорить с тобой о чем-то важном.

– Она переживает по поводу сегодняшней сцены? – спрашивает продюсер-индус.

– Нет, – односложно отвечаешь ты, но, поскольку тебе уже известно, что он любит скандалы и сплетни, повторяешь: – Она вовсе не переживает.

– А я вот переживаю по поводу сцены со слезами, – заявляет молодой продюсер-американец. – Если бы решение было за мной, она бы никогда не плакала в кадре. Только не после того, что случилось в том идиотском провальном итальянском ромкоме.

Ты думаешь, что продюсер в чем-то прав, но не можешь ничего сказать. Ты не можешь предать актрису. Между актером и дублером всегда есть это неписаное соглашение. По крайней мере, в твоем случае.

Вы подъезжаете к мечети, и тебе кажется, что ты слышишь свой собственный резкий вздох. Или, может быть, это вы все втроем – продюсер-индус, двадцатипятилетний юноша и ты – одновременно захвачены врасплох. Мечеть огромна и расположена у воды – поначалу тебе кажется, что она стоит на отдельном острове. Она бело-бирюзовая, с затейливо выложенным изразцами минаретом с золотой макушкой, стойкой и острой, как стрелка компаса. У входа в мечеть стоит короткая очередь из туристов. Тебе говорили, что это одна из немногих марокканских мечетей, куда разрешен вход не-мусульманам.

Микроавтобус подъезжает к одному из фургонов, стоящих перед мечетью, и костюмерный отдел облачает тебя в длинную юбку, блузку с длинным рукавом и парик. Тебе выдают шарф, чтобы прикрыть волосы. Сегодня никаких кадров с тобой вдалеке не запланировано, поэтому тебе разрешается повязать шарф самостоятельно.

Сбоку мечети ты видишь ряд двустворчатых дверей в форме заостренных арок, обрамленных колоннами. Некоторые двери окованы бронзой. Съемочная группа заходит в одну из окованных бронзой дверей, и ее отводят в помещение на втором этаже.

Даже лестничный пролет украшен множеством арок и деревянной резьбой. Тебе говорят, что он ведет в женскую галерею, которой не видно из огромного молитвенного зала на первом этаже. Когда ты входишь в женскую галерею, тебя поражает ее размер – там легко могут поместиться пять тысяч женщин. По всему центру комнаты между высоких, украшенных фестонами арок в ряд висят люстры. Полы выложены плиткой и сохраняют прохладу.

Съемочной группе требуется полчаса на то, чтобы установить оборудование. Режиссер шагает туда-сюда, явно озабоченный предстоящей сценой. Он держится руками за голову, словно зажав мозг в тисках.

В массовку набрали марокканок разного возраста, одетых соответственно случаю. Ты наблюдаешь, как они суют туфли в маленькие отделения для обуви в молитвенных ковриках и опускаются на колени лицом к Мекке. Тебе любопытно, молятся ли они сейчас по-настоящему.

Режиссер подзывает тебя и дает указание войти в это помещение мечети, словно пребывая в благоговейном страхе. Это несложно. Ты входишь в комнату и восхищаешься архитектурой. Идешь туда, где молятся женщины. Снимаешь туфли и засовываешь их в кармашки молитвенного ковра. Поправляешь шарф на голове, чтобы убедиться, что надежно в него закутана, и усаживаешься на пятки. Принимаешь ту же позу, что и женщины вокруг.

У одной из статисток ребенок в слинге. Ты не видишь его лица, но все равно не можешь оторвать от него глаз.

Расслабившись на пятках в мечети, ты думаешь о двухмесячном ребенке своей сестры. О своей племяннице.

Ты думаешь о сестре, о том, как однажды утром ранней весной, больше года назад, когда у нее в саду цвели цветы пасхальных оттенков, она позвала тебя в гости. Вы сидели у нее на террасе в одинаковых шезлонгах с подушками в тонкую красную полоску. Твоя сестра работала оформителем интерьеров и покупала вещи для дома с огромной тщательностью. Она повернулась к тебе и сквозь слезы сообщила, что после пяти выкидышей диагноз окончателен: они с ее мужем, Дрю, смирились с тем, что никогда не станут родителями. Она сказала, что ребенок – это все, чего она желает. «Я знаю, что это все из-за того топорного аборта на последнем курсе». Конечно, ты все помнила: ты сказала, что не сможешь отвезти ее в клинику, потому что у тебя встреча с консультантом по устройству на работу, но это была ложь. Ты устала постоянно вытаскивать ее из неприятностей. Сестра поехала сама, и ты всегда себя за это корила.

Сестра подвинулась к твоему шезлонгу и устроилась так, чтобы в буквальном смысле рыдать у тебя на плече, – что, как ты сейчас понимаешь, было частью ее мелодраматического замысла. Но тогда ты приняла все за чистую монету и предложила любую помощь.

Сестра подняла голову с твоего плеча и спросила:

– Правда?

Потом ты раздумывала о том, как быстро она это сказала. Потом живость ее реакции заставила тебя заподозрить, что ее рыдания были наигранными, что она с самого начала использовала тебя в своих целях. Ее отношения с окружающими подвергались такой же тщательной режиссуре, как и ее дом – ни одна ваза на столе не оказывалась там случайно, ни одна диванная подушка не выбивалась цветом из задуманной гаммы, ни один ковер не был хотя бы на квадратный дюйм больше или меньше нужного размера. Она все продумывала и выбирала в соответствии с собственными ожиданиями. В то воскресное утро, взывая к твоей жалости, она хотела, чтобы ты пожертвовала для нее своим телом. Она воспользовалась тем, что ты всегда хотела быть ближе к ней, чем она – к тебе.

На следующий день вы с ней отправились к репродуктологу, но вместо того, чтобы осматривать ее, врач взял анализы у тебя. Было установлено, что ты можешь стать суррогатной матерью для ее ребенка. «Гестационным носителем», как выразился врач. Будь вы однояйцовыми близнецами, он мог бы использовать одну из твоих яйцеклеток, но, так как вы были разнояйцовыми, сестра захотела использовать свою. Ты знала, что ее выбор был продиктован тем, что она считала свои гены лучше твоих, но постаралась не оскорбиться. Она всегда превосходила тебя красотой, это факт. Яйцеклетку твоей сестры должны были оплодотворить в лаборатории с помощью процедуры ЭКО. Врач сказал, что, если оплодотворение пройдет успешно, он пересадит тебе в матку два или три полученных эмбриона. Сказав это, он снял смотровые перчатки, скатал их в шарик и швырнул в мусорное ведро.

Услышав о твоем решении выносить ребенка сестры, твой муж сделал большие глаза. Это должно было стать для тебя знáком. Большие глаза редко уместны в качестве ответа на сообщение исключительной важности и уж точно не на сообщение о подвиге беспримерной сестринской любви, на который ты решила отправиться. Он обвинил тебя в бездумном потакании сестре, и ты задумалась, не хотел ли он этим сказать, что ты мало потакала ему. Вы с мужем уже не один раз обсуждали, хотите ли завести детей, и оба колебались с решением, клянясь друг другу, что ваша нерешительность не имела никакого отношения к вашим взаимным чувствам. Хотя, конечно же, имела.

После второй попытки вживления эмбрионов твоей сестры и ее мужа ты забеременела. Они оба сопровождали тебя на осмотры, сначала раз в месяц, потом – раз в неделю. Ты читала книги про беременность, стараясь пропускать главы, посвященные материнству. Вычитав в газете, что для зародыша полезны сладкие перцы, ты ела их, не переставая. Красные, желтые, оранжевые. Каждую неделю покупала по дюжине. Ты читала вслух стихи. Пела песенки, которые мать пела вам с сестрой. Ты чувствовала себя живее, чем в двадцать лет, когда еще не занялась карьерой. Карьеры ты так и не сделала, но теперь у тебя была цель.

«Разве ты не можешь увлечься чем-нибудь другим?» – постоянно спрашивал тебя муж во время беременности. Ты объясняла, что после того, как ты перестала нырять, помощь сестре стала первым делом, которому ты была готова отдать себя без остатка. На прыжках в воду карьеры не сделаешь. «На вынашивании ребенка сестры ты ее тоже не сделаешь», – отвечал он.

Муж сестры был к тебе добрее, чем твой собственный. Со второго триместра твой муж совсем перестал пытаться спать с тобой в одной постели, и по ночам ты обнимала огромную подушку для беременных, посоветованную акушеркой. Вы с сестрой никак не могли договориться, какое притяжательное местоимение использовать, говоря про акушерку. Сестра говорила «моя акушерка», ты – «наша акушерка» или называла ее по имени. Ты надеялась, что сестра станет делать так же, но напрасно.

Когда ты заподозрила, что начались роды, то позвонила сестре, та приехала, и, когда подошло время, они с мужем отвезли тебя в больницу. Твоего мужа не было дома, он уехал в командировку в Индиану и не мог вернуться вовремя. Ты подсчитала даты, чтобы проверить, не лгал ли он, но не смогла прийти к однозначному выводу. Муж сестры ждал у родовой палаты, а сестра стояла рядом с тобой на коленях вместе с акушеркой и доулой[22]. Мочила махровые салфетки в холодной воде и клала их тебе на лоб. Шептала тебе ободряющие слова. «Ты справишься. Ты справишься».

Это была не столько боль, сколько самое сильное чувство, которое ты когда-либо испытывала. Сначала ощущение того, как ребенок пытается ползти вниз и выбраться на свет. Почему тебе казалось, что он выползает у тебя из спины? «Он пытается вылезти сквозь спину», – сказала ты акушерке.

Акушерка с доулой решили отправить тебя в душ, чтобы облегчить боль от схваток. Они выключили в ванной свет. Пока ты стояла под душем, доула массировала тебе спину. Потом она позвала твою сестру продолжить массаж, ей хотелось, чтобы та принимала участие в родах. Руки твоей сестры были не так эффективны.

Ты почувствовала, как из тебя что-то выскальзывает, и вскрикнула. Ребенок! Ты попыталась поймать его руками – схватить нечто бесформенное никак не получалось, и оно упало на пол, и ты почувствовала под ногами всплеск жидкости. Ты вскрикнула. Твоя сестра вскрикнула. Акушерка бегом бросилась в душ. «Ребенок только что выпал на пол!» – визжала ты. Включили свет. Тебе объяснили, что у тебя отошли воды.

Акушерка сказала, что ты скоро родишь. Тебя вытерли насухо и препроводили из душа на матрас, стянутый с кровати на пол. Сестра держала твои руки в своих, пока ты переживала то, к чему тебя никто не готовил, – острое чувство жжения.

Ты попыталась представить себе малышку. Спросила себя, полюбишь ли ее, несмотря на причиненные тебе страдания, но тут же стерла эту мысль. Ты знала, что будешь ее любить.

Из твоего горла вырвался вскрик, какого ты раньше и представить себе не могла. Акушерка влажной тряпкой обтирала тебе лицо, чтобы охладить и смыть пот и слезы или смесь того и другого. Ты снова принялась тужиться. Снова началось жжение – тебя словно сунули нижней половиной тела в огонь, – а потом ты почувствовала самое странное ощущение в жизни: из твоего тела на свет появился новый человек.

Акушерка взяла младенца и сосчитала пальчики – по десять на ручках и на ножках. «Прекрасная девочка», – сказала она. Тебе перерезали пуповину – ножницы держала сестра, – и это оказалось больнее, чем ты ожидала. Ты думала, что пуповина не может ничего чувствовать, но, когда сестра сомкнула ножницы, ты почувствовала, что тебя словно проткнули ножом. А потом тебе сказали, что нужно подождать, пока выйдет плацента.

Ты считала, что в этом не будет ничего сложного, как с месячными, – что-то выскользнет наружу, и ты свободна. Но это оказалось похоже на рождение еще одного ребенка! А может, это и был еще один ребенок? Ты спросила об этом акушерку. Ведь при искусственном оплодотворении многоплодные беременности – обычное дело. Кроме того, тебе вживили яйцеклетку сестры, а вы с ней были двойняшками. У тебя в мозгу мелькнула мысль, которая к тебе раньше не приходила: если бы младенцев было двое, может быть, ты смогла бы оставить одного себе? Ты благоразумно воздержалась от того, чтобы сказать это вслух.

Нет, это был не второй ребенок. Это была плацента. «Послед», как назвала ее акушерка. И ты снова вовсю тужилась, выталкивая из себя этот ужасный послед. «Вот и все», – сказала акушерка.

Все закончилось. Дело было сделано. Ты слышала только плач. Ее плач. Такой тихий. Ты посмотрела на акушерку с доулой, женщин, которые видели тебя в самое обнаженное и страшное мгновение твоей жизни. Задержала взгляд на сестре, не веря в то, что вы все разделили такую близость. Ты чувствовала, как у тебя по щекам текли слезы, и знала, что это слезы усталости и разочарования, – тебе хотелось бы, чтобы ты никогда не думала о возможности родить близнецов.

«Это самый большой подарок, который ты когда-нибудь могла кому-нибудь сделать», – сказал тебе муж сестры, держа на руках крошечную девочку. Свою дочь. Не твою. Свою.

Ты поблагодарила его за его благодарность, и он засмеялся и сказал, что благодарить нужно только тебя.

Поскольку роды проходили в больнице, в дополнение к акушерке и доуле на них должна была присутствовать медсестра. На ней был синий медицинский костюм и белые кроссовки «Рибок» на массивной подошве. Она отнесла новорожденную на весы и записала ее вес, а потом, растянув от пяточек до макушки гибкую рулетку, объявила ее рост. Медсестра в рибоках принесла младенца обратно к кровати, на которой ты приходила в себя. Подняв ее повыше на вытянутых руках, она показала ее тебе с сестрой. «Она просто изумительна. Похожа на Клеопатру».

Медсестра собиралась вручить ребенка тебе, но твоя сестра ей помешала. «Думаю, будет лучше, если ты не станешь брать ее на руки», – заявила она.

Съемочная группа настраивает освещение, а ты думаешь обо всем об этом – о пастельных цветах, о плече, намокшем от слез сестры, о подушке для беременных, о чувстве жжения. Ты сидишь на полу мечети, покачиваясь на пятках, положив ладони на локти скрещенных рук. Ты слышишь всхлипывание и только через минуту понимаешь, что оно принадлежит тебе. И открываешь глаза.

Ты замечаешь, что на площадке вокруг тебя что-то происходит. Или, правильнее сказать, ты замечаешь, что вокруг не происходит ничего, и твои уши улавливают непривычную тишину. Смотришь направо и видишь, что режиссер ослабил тиски на голове и пристально смотрит на тебя. Впервые после того, как вас познакомили, он смотрит на тебя, как на живого человека, а не как на дублершу.

– Простите, – мямлишь ты. Ты знаешь, что отвлеклась, знаешь, что сделала что-то не то. На площадке еще никогда не было такой тишины. Вытираешь лицо. Перекладываешь ладони на колени.

Теперь режиссер с серьезным видом беседует со знаменитой американской актрисой. Они оба пристально смотрят на тебя. Ты уверена, что тебя уволят.

Ты не знаешь, какую работу тебе искать, как ты доберешься домой. Ты понимаешь, что тебе нравится эта работа. Ты отворачиваешься в сторону. Слезы из глаз не текут, но они на подходе. Ты старательно молишься – «пожалуйста, пусть я не потеряю эту работу» – и вокруг снова наступает тишина.

Режиссер пристально смотрит на тебя.

Он подходит к тебе.

– Можно вас на пару слов?

Ты начинаешь вставать. Тебя колотит от дрожи. Мечеть затаила дыхание, трепеща перед наказанием, которое режиссер вот-вот на тебя обрушит.

– Нет, пожалуйста, не вставайте. – Ты садишься на молитвенный коврик, и он опускается рядом с тобой.

– Это было невероятно. Потрясающе.

Ты бормочешь «спасибо», боясь, что он шутит.

Режиссер говорит, что сказал знаменитой американской актрисе, что та может взять у тебя несколько уроков того, как надо плакать. Ты спрашиваешь, действительно ли он ей это сказал.

– Конечно.

«О, нет», – думаешь ты.

Режиссер просит тебя повторить сцену, сохранив мизансцену согласно инструкции, но выражая эмоции так, как ты только что это делала.

Ты повторяешь сцену еще семь раз, пока настраивают свет и камеры. С каждым дублем ты вспоминаешь новые детали. Жалобу сестры, ее замечание про «топорный аборт», скатанные в шарик смотровые перчатки врача, оплодотворение под ярким светом хирургических ламп, чересчур громкую классическую музыку, игравшую в машине мужа твоей сестры, когда они с ней везли тебя в больницу, слепящие фары встречных машин, матрас на полу, ощущение, что ребенок выползает сквозь твой позвоночник, белую ночную рубашку, которую ты выбрала надеть на роды и которая оказалась в раковине ванной комнаты, когда тебя отвели под душ, неловкий массаж сестры, отошедшие воды, жжение, жжение, жжение, внезапное дикое желание родить близнецов, перерезание пуповины, лимонад, который доула принесла тебе после родов.

Когда с настройкой освещения – в мечети это особенно сложно – и камер покончено, наступает черед знаменитой американской актрисы перевоплощаться в Марию. Уходя с площадки, ты вытираешь глаза, и костюмерша тебя обнимает. Ты обнимаешь ее в ответ. Вдыхаешь запах ее волос – аромат спелых груш с сигаретным дымом.

Знаменитая американская актриса проходит на площадку мимо тебя. До конца дня вы не разговариваете. Ты пытаешься не смотреть, как режиссер все больше теряет терпение от того, как она играет сцену. Тебе приходит в голову, что до сих пор все, что актриса делала после тебя, она делала лучше. Но теперь режиссер просит ее подражать тебе. На это так больно смотреть, что ты отводишь взгляд и не отрываешь его от собственных коленей на протяжении последующих дублей, наблюдать за которыми для всех вокруг становится все более тягостным.

Наконец, в шесть вечера к тебе подходит практичная секретарша.

– Думаю, вам пора вернуться в отель и привести себя в порядок. Конечно, если вы собираетесь быть вовремя, на что я рассчитываю. – Ты совсем забыла про свидание.

Секретарша сует тебе конверт.

– Здесь аванс за эту неделю. Мы хотим быть уверены, что у вас будут деньги на случай, если они вам сегодня зачем-нибудь понадобятся. Леопольди – джентльмен, но нам не нужна… ситуация.

Ты не спрашиваешь, какую ситуацию она имеет в виду. Тебе не хочется этого знать. Ты осторожно берешь конверт в руки. Он тяжелее, чем ты ожидала, и ты стараешься, чтобы твое лицо не выдало удивления или даже удовольствия по этому поводу.

Водитель отвозит тебя обратно в отель. Тебе хочется открыть конверт прямо в микроавтобусе, но ты знаешь, что он может увидеть тебя в зеркало заднего вида. Тебе нужно быть осторожной, сохранять хладнокровие. Ты проводишь рукой по волосам – парик все еще на тебе. Нужно не забыть послезавтра принести его обратно на съемки. Водитель высаживает тебя и сообщает, что в половине восьмого за тобой заедет другая машина.

Ты даже не подозревала, что на сегодняшний ужин потрачено столько административных усилий: практичная секретарша приказывает тебе ехать домой переодеваться, а водитель микроавтобуса следит, чтобы ты не выбилась из графика.

Ты поднимаешься наверх и тут же разрываешь конверт. Внутри лежат перетянутые резинками пачки марокканских дирхамов. Ты ложишься на кровать и раскладываешь банкноты по стопкам, чтобы было легче сосчитать общую сумму. Одна стопка для синеватых банкнот по двести дирхамов с грузовым кораблем и маяком, вторая – для коричневатых по сотне с тремя всадниками на верблюдах в пустыне, третья – для зеленых по пятьдесят с фруктом и птицей, и последняя – для двадцаток с поездом и изображением мечети короля Хасана, в которой ты сегодня была. На всех банкнотах напечатан профиль гладко выбритого мужчины, который однозначно когда-то был королем. Ты насчитываешь восемнадцать тысяч семьсот дирхамов. Тебе неизвестно, сколько это в долларах, но цифра опьяняет и сама по себе. Ты нюхаешь банкноты – они пахнут пустынным зноем. Запихиваешь несколько штук себе в лифчик, по нескольку в каждую чашку, а остальное складываешь в сейф в номере. В качестве шифра к сейфу вводишь день рожденья своей племянницы.

Ты умываешься и снова наносишь тональный крем, купленный у толстяка-марокканца в маленьком косметическом магазинчике. Проскальзываешь в зеленое шелковое платье. Имя модельера тебе не знакомо, но оно точно дорогое. Мятый шелк, пояс сбоку.

Ты надеваешь сандалии на плоской подошве. Сумочки у тебя нет, поэтому ты засовываешь карточку от номера за переднюю застежку лифчика. Смотришь в зеркало и боишься, что кавалер будет разочарован. Надеваешь парик.

Консьерж в холле, не выходя из-за стойки, указывает тебе на нового водителя. Водитель приветственно кивает, не пожимая тебе руки, и выводит тебя наружу. В «Ридженси» машины представительского класса – дело обычное, но «Гранд» – другое дело, и ты замечаешь, как несколько постояльцев с интересом наблюдают, как водитель открывает тебе заднюю дверцу.

Всю короткую поездку водитель молчит. Ресторан находится на одном из пирсов, виденных тобой на карте города у начальника полиции. Ночью он выглядит как большинство пирсов – от него исходит странная смесь мощи и угрозы, словно кого-то бросают в океан, но сначала аккуратно заворачивают в белые простыни.

Водитель открывает тебе дверцу, и ты выходишь на вечерний воздух, пахнущий солью и – необъяснимо – розами. Касабланка на пороге лета, тебе смутно вспоминается стихотворение Эмили Дикинсон, прочитанное в школе, о быстротечности весны, но ты тут же понимаешь, что не помнишь ни строчки. Только то, что в нем говорилось о быстротечности весны. Водитель говорит, что, если он правильно понял, ему не нужно тебя ждать, потому что домой тебя отвезет «мсье».

Водитель ждет чаевых. Ты незаметно достаешь из чашки лифчика пару купюр. Ты понятия не имеешь, сколько это по курсу. Даешь ему десять дирхамов, и по его реакции понимаешь, что этого недостаточно, поэтому добавляешь еще десять.

Выйдя из машины, ты сразу же теряешь часть своего оптимизма, несмотря на весенний воздух. Как только водитель уедет, ты останешься один на один с русским бизнесменом, у которого было несколько свиданий со знаменитой американской актрисой. Он тебе не обрадуется. А домой тебе ехать не на чем.

Ты поправляешь платье, чтобы оно село так, как полагается, – вот почему ты не покупаешь дизайнерские наряды, помимо того, что у тебя нет на них денег, – они редко оправдывают ожидания.

Ты поднимаешься по лестнице в ресторан – стены украшены рыбацкими сетями и корабельными штурвалами. Наверху, рядом с гологрудой русалкой, когда-то украшавшей нос наверняка затонувшего корабля, стоит метрдотель, и ты сообщаешь ему, что тебя ждут.

Твой кавалер стоит в углу зала. У него один из лучших столиков с видом. Ему под пятьдесят, он в костюме и галстуке. Высокий, довольно грузный и вовсе не такой непривлекательный, как ты ожидала, раз знаменитая американская актриса сбагрила его тебе. Ты понимаешь, что это именно он, потому что он стоит, протянув руки вперед, с таким выражением лица, словно вот-вот воскликнет по-русски: «Дорогая!» – однако этого не происходит. Он опускает руки обратно и вопросительно смотрит на тебя.

Ты подходишь и здороваешься. Пожимая ему руку, говоришь, что тебя зовут Ривз.

– Значит, она не придет? – Его акцент не такой, как ты ожидала, больше международный, чем русский.

Ты говоришь, что актриса до позднего вечера будет занята на съемках.

– Отлично. И я должен вам верить?

Ты не знаешь, что на это ответить, не ожидав, что он окажется таким недоверчивым. Его лицо выдает глубокое разочарование – даже гнев, и ты уверяешь, что, скорее всего, актриса заедет попозже. Она не говорила тебе ничего подобного.

Бизнесмен указывает тебе на стул. Тот развернут к окну, и это первый знак того, что знаменитая американская актриса ему не безразлична. Если бы он просто хотел ею похвастаться, он бы усадил ее лицом к залу. Но ей – а теперь и тебе – предназначено место лицом к окну, из которого видно быстро чернеющее небо и чуть-чуть океан, и совершенно не видно пирса, на котором стоит ресторан.

Ты осторожно улыбаешься. Нос бизнесмена выглядит сломанным, на правой щеке шрам. Волосы с проседью, но еще густые. В ответ он не улыбается, а только внимательно на тебя смотрит, словно ты – вещь в магазине и он раздумывает, стоит ее покупать или нет.

Подходит официант. Это пожилой марокканец с усталым взглядом, словно он проработал в этом ресторане слишком много лет и повидал слишком много туристов, слишком много неудачных пар. Он спрашивает, что вы будете пить. Ты ожидаешь, что бизнесмен скажет официанту, что ты уходишь, что произошла ошибка.

– Джин с тоником? – спрашивает он у тебя.

Ты киваешь. Это напиток знаменитой американской актрисы. Тебе любопытно, она ли приохотилась к нему в компании бизнесмена, или тот заказывает его, зная, что это ее любимый напиток, и думая о ней.

– Ну, и кто вы такая? Вы на нее работаете?

Ты отвечаешь, что ты – осветительная дублерша актрисы. Только на один фильм.

– Теперь вы ее и на свиданиях дублируете, – как бы между прочим бросает он.

Ты снова объясняешь, что актриса задерживается на съемках. Это звучит все менее убедительно. Ты чешешь голову и чувствуешь под рукой парик. Ты почти забыла про него. Тебе жаль, что ты его надела. Ты выдыхаешь, сдувая с глаз челку.

– Как вас зовут?

На мгновение ты теряешься, вспоминая, каким именем представилась, парик сбил тебя с мысли. Повторяешь, что тебя зовут Ривз.

– А меня – Леопольди. Но вы, наверное, и так знаете.

Он отпивает джина с тоником и влажными губами произносит:

– Давайте без притворства. Мы оба знаем, что она не придет. Она считает, что я расстроюсь, потому что недавно мелькала в желтой прессе с тем юнцом, который, я уверен, гомик. Считаете, я ревную?

Ты принимаешь вопрос за риторический, но нет. Бизнесмен ждет ответа.

Говоришь, что нет. Ты не считаешь, что он ревнует.

– Ривз! Вы с луны свалились? Разумеется, я ревную. Но я не собирался ей об этом кричать. Очень скоро она сама поймет, что он гомик, и вернется ко мне. Согласны, что он гомик?

Ты понимаешь, что сейчас не время высказывать мнение, что парень актрисы не гомик.

– Что ж, Ривз, давайте поужинаем. Согласны?

Вы чокаетесь.

– За ужин, – говорит бизнесмен.

Джин с тоником производит на Леопольди немедленный эффект. Он расслабляется и распускает галстук. Его галстук смотрится дорого и, как все дорогие галстуки, отличается глупым рисунком – в данном случае, маленькими лягушками. Ты бы предпочла, чтобы он его снял.

Бизнесмен видит, как ты изучаешь галстук.

– Это ли не самая уродливая вещь, которую вы видели в жизни?

Ты не можешь удержаться от смеха.

– Вы же это подумали, верно? Вы спрашивали себя, почему такой красивый мужчина, как я, надел подобный галстук. Такой только идиот наденет.

Ты не думала, что он – красивый, но не считаешь нужным его поправлять.

– Да. Именно об этом я и думала.

– Она прислала его мне из Японии. Когда там снималась. В том фильме, где ей приходится съесть пятьдесят чашек риса подряд.

Ты знаешь, какой фильм он имеет в виду. Ты предпочла его не смотреть.

– Думаю, что галстук выбрала не она, а ее секретарша, – отваживаешься заметить ты. – У нее есть очень практичная секретарша, которая заправляет всей ее жизнью. Она лет на двадцать старше и не умеет улыбаться.

– Пытаетесь подсластить пилюлю? – спрашивает Леопольди. – Мне должно стать от этого легче? От того, что она отправила секретаршу выбрать мне романтический подарок? – Он кажется разгневанным, и его лицо розовеет, словно галстук его придушил.

Ты извиняешься. Подумываешь уйти прежде, чем вы допьете аперитив, – ты совершила роковую ошибку.

– Ривз! Да я просто дурачусь. Конечно же, мне легче. Я считал, что у нее совсем нет вкуса, раз она выбрала галстук с этими жабами. Ну, в самом деле, кто бы выбрал такой галстук?

Смех Леопольди напоминает раскаты грома. Он смеется, словно великан. Может быть, дело в деньгах. Может быть, когда у тебя на счету будет столько же денег, ты тоже сможешь громогласно смеяться великаньим смехом над несмешными вещами.

Вскоре вы оба выпиваете по два джина с тоником. Тебе нужна еда, чтобы впитать в себя выпитое. Ты слегка поворачиваешься, ища взглядом официанта. Ресторан начинает наполняться обеспеченными марокканцами и туристами. Люди сидят за столиками странными комбинациями по четверо, семеро или трое, словно звезды в безымянных созвездиях. Мужчина с белой кожей и волосами, которые когда-то были рыжевато-белокурыми, а теперь поблекли до странного серо-желтого цвета, как отравленный смогом закат, сидит в одиночестве, пьет пиво и ест гребешки. Ему лет за сорок. Его столик стоит напротив вашего, и это тебя немного смущает. Ты стараешься не смотреть в его направлении. Джин с тоником бросается тебе в голову. Тебе нужно, чтобы принесли еду.

Когда еду приносят, ты набрасываешься на черного окуня. Салат из потекших помидоров и белесых салатных листьев выглядит грустно. Но окунь свежий.

– Люблю женщин с хорошим аппетитом, – говорит Леопольди.

Ты улыбаешься ему с набитым ртом.

Ты осознаешь, что разговор неизбежно станет более личным. Тебе не хочется, чтобы Леопольди расспрашивал о тебе. Нужно расспросить его о нем самом, о его работе и действовать сообразно его ответам.

– Чем вы занимаетесь? Наверное, чем-то жутко интересным.

– Какое занятие вы имеете в виду? – Он снова смеется, явно забавляясь вопросом. – У меня много компаний.

Ты спрашиваешь, какая из них любимая.

– Моя любимая компания… Это все равно что спросить человека, которого из детей он любит больше всех.

Ты спрашиваешь, есть ли у него дети.

– Сейчас это не самая удачная тема. Я как раз делаю тест на отцовство.

Кажется, ты расстроила Леопольди. Он переключает внимание на еду. Тебе хочется напомнить ему, что он сам завел речь про детей.

Но тут прибывает бутылка вина, и настроение Леопольди улучшается. Официант наливает каждому из вас по бокалу шардоне.

– Вы спросили про мое любимое дело. Это косметический лазер. Лучше, чем тот, которым пользуются сейчас. Против шрамов, акне. – Он смотрит на твое лицо. Наклоняется через стол и осторожно берет тебя своей огромной рукой за подбородок, наклоняя голову набок. Пальцами левой руки отводит челку парика с твоего лица, чтобы лучше тебя видеть.

Интимный жест Леопольди застает тебя врасплох. Он изучает твое лицо так внимательно, что на мгновение тебе кажется, что ты сейчас расплачешься. Вряд ли твой муж когда-нибудь изучал твои черты с таким же вниманием или хотя бы откидывал волосы с твоего лица. В основном поэтому ты и вышла за него замуж. Тебе нравилось, что он никогда не смотрит на тебя украдкой, что выключал свет прежде, чем тебя поцеловать. Ты думала, что с ним сможешь стать невидимкой, пока не поняла, что это было совсем не то, чего ты хотела.

– Я могу спросить, что у вас с кожей? – произносит Леопольди. В уголках твоих глаз набухают слезинки, но о них он тебя не спрашивает, не желая смущать. Вместо этого он говорит: – Ваш макияж не совсем скрывает…

– Подростковые прыщи.

Леопольди кивает и мягко отпускает твой подбородок. Ты не ожидала, что он окажется способен на такие осторожные прикосновения.

– А у вас, – его вопрос и ласка придали тебе смелости. – Можно спросить, откуда у вас шрам?

Леопольди кладет вилку с ножом на тарелку. Очевидно, парой слов не расскажешь.

– Я не всегда был так богат. Я вырос в бедной деревне между Москвой и Санкт-Петербургом. На ферме. Однажды я помогал отцу устанавливать забор, новый, из колючей проволоки, чтобы овцы не разбегались. Мой брат сидел за трактором, а я прикручивал к забору проволоку, и она выскочила у меня из рук и полоснула по лицу.

У вас обоих на лицах отметины прошлого, и это вас роднит. Вы оба смотрите в окно, словно желая раствориться в красоте внешнего мира. Но солнце уже село, и вы видите лишь собственные отражения.

– У меня есть план! – восклицает Леопольди с живостью и бахвальством, поворачиваясь от окна обратно к тебе. – Я забронировал столик в кафе «У Рика»[23], выпить по последней рюмочке. Конечно, тогда я думал, что приедет она, а не вы, но это замечательное место. Вы там бывали?

Ты спрашиваешь, имеет ли он в виду кафе «У Рика» из «Касабланки».

– Не то же самое, в фильме это был павильон, если не ошибаюсь, где-то в Калвер-сити[24].

Ты удивлена, что он слышал про Калвер-сити.

– Однако, – продолжает он, – его владелица – американка, и она обустроила там все так, что кафе выглядит как из фильма. Даже пианист есть.

Звучит заманчиво. Кроме того, у тебя просто нет выбора. Ты обещала знаменитой американской актрисе позаботиться о том, чтобы Леопольди хорошо провел вечер. И он – единственный, кто может отвезти тебя обратно в отель.

На стоянке вас ждет водитель с авто. Он открывает тебе дверцу с одной стороны, потом обходит машину и открывает дверцу для Леопольди с другой. Ты благодаришь Леопольди за ужин, и он явно тронут твоей благодарностью.

Издалека доносится музыка «Джаза-бланки».

– Я позвонил заранее и попросил особый столик, – говорит Леопольди. – Сказал, что нам нужна конфиденциальность из-за статуса моей спутницы.

Конечно, это означает, что, когда вы приезжаете в кафе «У Рика» – неоновая вывеска снаружи точно такая, как ты помнишь по фильму, – никакой конфиденциальности нет и в помине. Чересчур вежливая девушка-администратор медленно ведет вас через обеденный зал, разгороженный арками. Скатерти на столах и подушки на диванах – белые, стены и арки – тоже. Ресторан полон посетителей, говорящих по-английски, по-испански и по-французски, а за роялем и правда сидит пианист, бодро наигрывая «А время течет»[25]. Несколько туристов у барной стойки курят сигары, и по тому, как они их держат, явно заметно, что они вряд ли курят сигары в обычной жизни, но сейчас им хочется вести себя соответственно другой эпохе. Когда вы проходите мимо, некоторые оборачиваются. В парике твоя прическа выглядит как прическа актрисы, на тебе ее платье. Ты знаешь, что они думают: «В жизни она вовсе не так красива».

Вас с Леопольди усаживают на втором этаже в уединенном месте, огороженном большими пальмами в кадках. Ты оказываешься спиной к остальным посетителям, как за столиками, так и у барной стойки. Леопольди заказывает тебе коктейль под названием «Ингрид», а себе – водку.

– До этого я пил джин с тоником только потому, что он нравится ей, – говорит Леопольди. Твой мозг затуманен алкоголем, и тебе требуется минута, чтобы вспомнить, что «ей» относится к знаменитой американской актрисе, а не к твоей сестре. – Настоящие русские пьют водку. Это наша вода. – Чем больше он пьет, тем больше его речь выдает в нем русского деревенского мальчишку, которым он когда-то был.

Ты тянешь «Ингрид» через соломинку. Тебе не хочется, чтобы он задавал тебе личные вопросы. Хорошему лжецу нужно помнить свою ложь, а ты находишься в состоянии опьянения, в котором почти вообще ничего не помнишь.

Покончив с коктейлем, ты чувствуешь, что немного съехала со стула, словно вот-вот упадешь, и пытаешься выпрямиться, и тут… бум. Ты на полу. Леопольди протискивается вокруг стола, чтобы тебе помочь, а тем временем в уголке глаза у тебя что-то вспыхивает. Белая фотовспышка. Какой-то турист тебя фотографирует – фотографирует, до какого состояния ты напилась, раз упала на пол. «Прекратите», – выговариваешь ты, поднимая руку в направлении фотоатаки. Но она не прекращается. Турист продолжает тебя снимать.

Леопольди помогает тебе встать и отводит к машине. Ты опускаешь стекло – «видите, я не пьяна, я могу себя контролировать», – и машина разгоняется и тормозит, и снова разгоняется, пока вы с гулом движетесь к «Гранд-отелю». Ты глубоко вдыхаешь грязный ночной воздух. Решаешь, что должна пересмотреть «Касабланку», должна купить сувениры для матери, которая никогда не бывала в Марокко и обожает коллекционировать одежду и обувь из дальних стран, должна поддерживать неразрывную связь со своей племянницей всю ее жизнь.

Леопольди помогает тебе подняться в номер и спрашивает, где твой ключ. Ты отвечаешь, что у тебя его нет. Он предлагает вам вместе спуститься в холл. Говорит, что спустился бы без тебя, но без тебя или твоего удостоверения личности ему не поверят, поэтому вам нужно спуститься вместе и попросить новый ключ от номера. Ты очень плохо соображаешь, но понимаешь, что это будет катастрофа. У тебя нет удостоверения личности, и ты зарегистрирована под именем предыдущей дублерши. Чудом, под действием стресса, ты вспоминаешь, что сунула карту от номера под переднюю застежку лифчика. Вручаешь теплую карту Леопольди, и тот впускает тебя в комнату.

Леопольди стоит на пороге.

– Спасибо за вечер, – говорит он. – Простите, что заставил вас выпить лишнего.

Ты собираешься поблагодарить Леопольди за то, что тот ведет себя как джентльмен, не переступая порога. Шевелишь губами – почему так трудно пошевелить губами? – и дверь за ним громко захлопывается. Тебе кажется, что до кровати несколько миль. Ты падаешь на колени и роняешь тяжелую от усталости голову на матрас в изножье кровати, как на подушку.

Рано утром звонит телефон. Твой мозг словно разбит на семь континентов. Ты снимаешь трубку только потому, что еще не до конца проснулась, проснись ты полностью, ты бы оставила его неприлично громкий визг без внимания.

На проводе практичная секретарша. Не пожелав доброго утра, она приказывает тебе через полчаса явиться в холл на десятом этаже «Ридженси». Ты залезаешь под душ и смываешь с кожи запах алкоголя. Тебе хочется побыстрее оказаться в холле и залить головную боль крепким кофе.

Ты бегом пересекаешь холл «Ридженси», чтобы управляющий тебя не заметил. Оказываешься на десятом этаже раньше назначенного времени, но практичная секретарша со знаменитой американской актрисой уже там и ждут тебя. Официанта нигде не видно. У тебя возникает сильное подозрение, что ему велели уйти, чтобы предстоящая встреча прошла конфиденциально.

– Доброе утро, – говоришь ты, но вместо приветствия у тебя почему-то выходит вопрос.

Знаменитая американская актриса кипит от злости. Она начинает первая.

– Я велела тебе сходить с ним на свидание. Я не говорила, что ты должна заставить его на тебя запасть.

Ты никогда не видела ее в таком состоянии. Кипящая у нее внутри ярость наводит на тебя ужас. Ты понимаешь, как ей удалось сделать карьеру. Она – словно ракета, которую, если выпустить, то уже не остановишь.

– Мне очень жаль. Но это неправда.

Актриса прищуривается.

– Мой радар на психов явно дал сбой. Ты ищешь богатого мужа?

Ты не можешь понять, что происходит. Ты явно чего-то не знаешь.

– Я правда не знаю, о чем ты говоришь. Ты попросила меня пойти. Я пошла. Постаралась быть любезной. Мы хорошо поладили. Он был в галстуке, который ты ему купила. Почти весь вечер мы говорили о тебе.

– Правда? Потому что я получила от него сообщение, в котором он говорит, что рад, что я не пришла. Что в твоей компании ему понравилось больше.

– Послушай. Он мне не интересен. У меня нет его телефонного номера. У него нет моего. Я сделала то, о чем ты меня просила.

Кофе нет. Нет официанта, чтобы его принести.

– Правда? – Под кожей актрисы словно пылает бушующее пламя, которое вот-вот вырвется наружу.

Ты пытаешься поймать взгляд телохранителей, сидящих на другом конце комнаты, – если актриса начнет рукоприкладство, тебе понадобится их помощь. Телохранитель с рыжими волосами, с которым вы обсуждали взрывное видообразование и чем кормить черепах, видит, что ты хочешь поймать его взгляд. И отворачивается в другую сторону.

В разговор вмешивается практичная секретарша.

– Нам нужно обсудить кое-что поважнее. Вы понимаете, что вас фотографировали?

– Ты напилась в хлам! – восклицает знаменитая американская актриса. – И какого хрена ты напялила парик?

– Какой-то турист сделал кучу снимков, как вы пьяная валяетесь на полу, – сообщает практичная секретарша. – Вы были пьяны дальше некуда. Фотографии ужасные.

Ты не знаешь, что сказать.

– Хорошо. Не понимаю, в чем тут проблема. Кому какое дело, что дублерша перебрала с выпивкой?

Знаменитая американская актриса практически вскакивает с кресла.

– Это хренова проблема, потому что они думают, что это я, глупая ты курица! Потому что на тебе был парик! Кто сказал тебе надеть этот хренов парик? Все подумали, что это была я.

– Не может быть. Мы же совсем не…

– Ты была в парике! Ты была в моем платье! Меня раньше в нем фотографировали. Это мой модельер! Ты была с человеком, о котором знают, что я с ним встречалась. Все должно было пройти незаметно. Я предполагала, что ты останешься трезвой. Вместо этого ты надралась, упала со стула и каталась по полу, как свинья. Что с тобой не так, черт тебя дери?

– Пожалуйста, – произносит практичная секретарша, умоляюще глядя на знаменитую американскую актрису. – Нам нужно разобраться с последствиями. У нас есть настоящие, срочные дела. – Практичная секретарша поворачивается к тебе спиной. – Вот что происходит. Тот турист нанял в посредники юриста-стервятника. Он связался с нами, сообщив, что, если мы не заплатим определенную сумму, они продадут фотографии желтой прессе. Мы пытаемся разработать план действий, но я не знаю, есть ли у нас приемлемые варианты.

– Знаешь, во сколько обойдется твоя скромная выходка? – спрашивает знаменитая американская актриса. – Минимум в сто тысяч долларов. И это если они не повысят цену.

В глубине души тебя забавляет, что твоя фотография может стоить таких денег.

– Вы ухмыляетесь? – восклицает практичная секретарша. Должно быть, твое мимолетное веселье отразилось у тебя на лице. – Вы считаете, что это смешно?

В голосе секретарши слышится раздражение. Она тоже на тебя разгневана. Тебе следует привлечь внимание телохранителей, чтобы они защитили тебя от практичной секретарши, а не знаменитой американской актрисы. Ты совершила роковую ошибку и будешь наказана.

– Нет, я вовсе так не думаю, – честно отвечаешь ты секретарше. Ее лицо настолько перекошено, что ты не можешь на нее смотреть. Ты поворачиваешься к знаменитой американской актрисе. – Тебя так сильно волнует всегда выглядеть трезво? – Несколько дней назад она опрокидывала один джин с тоником за другим, сидя в пижаме с пастельными бегемотиками. Тогда ее это не волновало.

– Меня так сильно волнует, чтобы никто не считал, что я изменяю своему парню. Именно поэтому я и отправила тебя к Леопольди! Чтобы никто не мог сказать, что я изменяю своему парню!

– Уверена, что все можно объяснить.

– Почему бы тебе не объяснить, зачем ты пытаешься на хрен разрушить мою жизнь?! – кричит актриса. И сверлит тебя взглядом, словно действительно хочет получить ответ.

– Я сделала только то, о чем ты меня попросила.

– Пошла ты на хрен, Ривз! Или как там тебя. Как тебя зовут? Где твой паспорт? – Она пялится на тебя, обращаясь к практичной секретарше. – Попроси ее показать паспорт.

Актриса опрометью выбегает из холла. Телохранители следуют за ней.

– Я извиняюсь за ее поведение, – говорит практичная секретарша неизвиняющимся тоном.

– Как я понимаю, я уволена.

– Нет. Мы не можем вас уволить. Страховая компания и так беспокоится насчет ее вспыльчивости. С этим уже были проблемы.

– Но вы же видите, как она со мной разговаривает. И мой паспорт…

– Нет, прекратите, – практичная секретарша поднимает руку. – Что бы вы ни собирались сейчас сказать, я этого знать не хочу. – Она зажимает уши ладонями, словно одна из трех обезьян[26]. – Благодаря вам у меня сейчас и так достаточно проблем. Завтра важные съемки. Скорее всего, вы уже обошлись нам в лишнюю сотню тысяч. Если вас там не будет, это обойдется еще дороже.

Ты не знаешь, что сказать.

– В общем, до завтра, – говорит она.

Секретарша встает и уходит.

В холле десятого этажа остаешься только ты.

Входит бармен, подтвердив твое подозрение, что ему велели уйти на время разговора.

– Можно кофе? – спрашиваешь ты.

– Вы проживаете в этом отеле? – спрашивает он. Даже бармен знает, что ты в немилости.

– Забей, – отвечаешь ты и уходишь.

Ты возвращаешься в свой номер в «Гранде» и смотришь в окно. Оркестровая ракушка на площади исчезла – наверное, «Джазабланка» закончилась. Теперь площадь стала унылой, и посерьезневшие прохожие целеустремленно меряют ее длинными шагами.

Сегодня у тебя выходной, и он тянется бесконечно. Слишком много всего может произойти. Фотографию могут продать желтой прессе. Для знаменитой американской актрисы – и тебя самой – это будет ужасно. Но в данный момент тебя больше всего беспокоит то, что знаменитая американская актриса знает, что ты – не Ривз Конуэй. Она знает, что у тебя нет собственных документов, что твой паспорт тебе не принадлежит. Нельзя было рассказывать ей, что твой паспорт украден, что в полиции тебе дали вещи женщины по имени Сабина Алис. Тебе мало верится, что она сохранит эту информацию в тайне. Даже если практичная секретарша зажимает уши, когда знаменитая американская актриса пытается – и будет пытаться дальше – ей об этом сказать, всегда найдется тот, кто с охотой выслушает, как ты живешь под чужим именем и что у тебя на руках чужой паспорт. Ты снова представляешь лицо Сабины Алис. Ты не смотрела на ее фотографию в паспорте с того дня, когда тебе вручили его в полиции; сейчас она представляется тебе бледной и без сознания.

Ты не знаешь, зачем до сих пор хранишь паспорт Сабины Алис, ее кредитки и дневник с рюкзаком. Тебе следовало избавиться от них в тот же день, когда тебе предложили работу дублерши. Ты побывала на съемочной площадке в доме зажиточных марокканцев, в холле десятого этажа «Ридженси», распивая джин с тоником в компании знаменитой американской актрисы, на концерте Патти Смит, в мечети, на ужине с русским бизнесменом, и все это время у тебя хранились вещи молодой женщины, которая, скорее всего, мертва. Тебе приходится напрячь волю, чтобы не думать про ту единственную строчку из ее дневника, которую ты прочитала: «Я пыталась их убедить, что в этом нет ничего опасного».

Внезапно тебя охватывает спешка. Ты знаешь, что тебе нужно избавиться от рюкзака, дневника, бумажника и паспорта. Знаменитой американской актрисе хватит одного звонка в полицию, и твой номер в отеле обыщут, а тебя арестуют за кражу. Или за что-нибудь похуже. Тебя будут допрашивать. Отведут в американское посольство, и «Сьюзен Зонтаг» все поймет. Ты не доверяешь знаменитой американской актрисе, ты никому не доверяешь. Ты знаешь, что полиция ничем не поможет.

Ты могла бы порезать паспорт, кредитки и страницы дневника на кусочки и выбросить все это в мусорное ведро в ванной. Но эти клочки все равно можно будет связать с твоим номером, твоим мусорным ведром, с тобой. И все равно остается вопрос, что делать с рюкзаком и бумажником.

Ты не можешь вернуть вещи в полицию. Это невозможно. Если Сабина жива, она уже заявила о краже. Тебе нужно от них избавиться, избавиться от всего, связанного с Сабиной Алис.

Ты набираешь дату рождения племянницы в качестве шифра к сейфу и достаешь из него паспорт, дневник и бумажник. Вываливаешь из чемодана одежду. Рюкзак Сабины в самом низу. Кладешь дневник в основной карман рюкзака. Паспорт с бумажником – во внешний карман, не застегивая молнию до конца. Темно-синий уголок паспорта виднеется из кармана. Прямо перед ним лежит бумажник. Твой план заключается в том, чтобы отправиться на базар в старом городе, побродить там и дождаться неизбежной кражи.

Ты достаешь из сейфа пятьдесят дирхамов – тебе не хочется иметь с собой слишком большую сумму – и засовываешь себе в лифчик.

Ты доезжаешь до базара на такси. Надеваешь рюкзак на плечо и идешь мимо торговцев, продающих рюкзаки из темно-коричневой кожи. «Рюкзак, рюкзак», – кричат они. Тебе хочется ответить, что у тебя уже есть один, от которого ты хочешь избавиться. Вместо этого ты смотришь прямо перед собой и продолжаешь идти.

На базаре много народу и пахнет кошками, хотя ни одной не видно. Ты проходишь ряд прилавков, на которых в мелких круглых корзинах выставлены золотисто-желтые, красно-оранжевые и маково-красные специи. Прилавки буквально воспроизводят твое представление о том, как в Марокко продают специи, и количество туристов вокруг рождает у тебя подозрение, что торговцы изучали фотографии в путеводителях. Они предлагают туристам именно то Марокко, которое те себе воображают. Ты идешь дальше.

– Pardonnez-moi, – говоришь ты, глубже забираясь в толпу. Ты проходишь мимо молодого человека, торгующего птичьими клетками без птиц. Становишься перед ним, ставишь рюкзак себе под ноги. Ты знаешь, что это неосторожно, и волнуешься, что твоя неосторожность останется незамеченной, и тебе придется проявить еще более нарочитую безответственность. Ты открываешь клетки и закрываешь их, всякий раз проверяя, встала ли дверца на место. Словно это имеет значение.

Наконец твое любопытство удовлетворено. Ты смотришь вниз. Рюкзака нет. Ты оборачиваешься на триста шестьдесят градусов. Вокруг ничего подозрительного. У тебя за спиной только петляющая вереница туристов.

Ты свободна от Сабины Алис. Свободна от любых поворотов в ее судьбе.

Ты поворачиваешь направо и еще раз направо, пока не выходишь с базара. Подзываешь такси и возвращаешься к себе в «Гранд». В номере ни сообщений под дверью, ни мигающей лампочки телефона. Тебе начинает казаться, что практичная секретарша преувеличила важность создавшегося положения. Почему никто не держит тебя в курсе? Ты двадцать минут смотришь на телефон. Снимаешь трубку, чтобы убедиться, что он работает.

В семь вечера тебе под дверь просовывают шпаргалку на следующий день. На конверте небрежная надпись: «Костюмеры сказали, что вы не вернули парик. Пожалуйста, завтра не забудьте его взять». Ты не знаешь, чей это почерк.

Ты открываешь конверт. Отъезд в восемь утра, съемки в американском посольстве. Не может быть! Ты вспоминаешь «Сьюзен Зонтаг». Она там будет? Беспокойство обуревает тебя с новой силой. Ты будешь в парике, и есть вероятность, что она тебя не узнает, но что ты будешь делать, если узнает?

Ты пытаешься посмотреть фильм по телевизору, но обнаруживаешь, что в нем идет речь о женщине, которую арестовывает полиция. Выключаешь телевизор. С огромным трудом засыпаешь, постоянно просыпаешься и встаешь спозаранку.

От практичной секретарши по-прежнему никаких известий. Ты можешь только предполагать, что это хороший знак. Одеваешься и надеваешь парик, чтобы его не забыть. Ты боишься «Сьюзен Зонтаг» и хочешь приехать в посольство хотя бы немного замаскированной. Достаешь из сейфа деньги, делишь их пополам и засовываешь по стопке банкнот в обе чашки лифчика. Осталось полчаса до встречи с продюсерами в микроавтобусе. Ты направляешься в бизнес-центр отеля, чтобы залезть в интернет и убедиться, что фотографию туда не слили.

Ты набираешь на клавиатуре имя знаменитой американской актрисы и ищешь новости. Компьютер сообщает, что твоя фотография из кафе «У Рика» опубликована на сайте британской бульварной газеты две минуты назад. Заголовок гласит: «За тебя, малыш»[27]. Ты приходишь к выводу, что бульварная газета предложила столько, что юрист-стервятник бросил попытки связаться с практичной секретаршей. Ты предполагаешь, что, увидев фото в интернете, она удивится так же, как и все остальные. Что-то пошло не так, и это ужасно.

Ты внимательно смотришь на снимок. Тебя поражает, насколько ты на нем похожа на знаменитую американскую актрису. Твоя рука вытянута вперед в попытке заслониться от фотографа, но это еще больше убеждает зрителя, что перед ним фото актрисы, привыкшей заслоняться от папарацци. Леопольди стоит сзади, пытаясь помочь тебе встать. Это точно он.

Ты перезагружаешь страницу. Количество новостных ссылок удваивается на глазах – теперь фотографию публикуют уже тринадцать сайтов. Когда их количество достигает двадцати одного, ты выключаешь монитор, словно это помешает фотографии распространяться дальше.

Ты сидишь на скамье у входа в отель, дожидаясь микроавтобуса, и у тебя кружится голова и сосет под ложечкой. Ты знаешь, о каком скандале сегодня будут говорить продюсеры, о чем будут говорить вообще все. Тебе любопытно, известно ли продюсерам, что на фото не знаменитая американская актриса.

Если знаменитая американская актриса вчера была готова тебя разорвать, то ты можешь только представить, что она сделает сегодня, когда фотография слита в интернет и собирает комментарии. Ты боишься, что она прилюдно обвинит тебя в том, что ты не та, за кого себя выдаешь. И сделает это на съемочной площадке в американском посольстве. Настолько рисковать разоблачением – чистое безумие. Тебе больше нельзя работать на съемках. Тебе нельзя оставаться там, где знаменитая американская актриса или практичная секретарша смогут тебя найти.

Пока ты сидишь на скамье у отеля, в большой белый автобус садятся туристы. Это тот же самый большой белый автобус, который стоял у отеля в твой первый рабочий день в качестве дублерши, когда ты по ошибке решила, что это и есть транспорт на съемки. Перед входом в автобус стоит тот же самый экскурсовод с серебристой папкой-планшетом. Куда, он говорил, они едут?

Ты встаешь и как можно беззаботнее идешь к автобусу.

– В Мекнес? – спрашивает экскурсовод. Ты киваешь, и он говорит, что плату за проезд будет собирать на борту. Ты садишься в автобус.

На мягких сиденьях уже расположились человек тридцать. Большинство – семейные пары за шестьдесят. Женщины одеты в длинные брюки с босоножками, а их мужья выглядят скукоженными, спрессованными силой тяготения и собственным возрастом. Даже их рубашки-поло кажутся на размер больше, чем нужно.

Ты быстро находишь свободное место в середине салона. Экскурсовод идет по проходу, собирая деньги и отмечая на планшете номера мест. Ты пытаешься рассмотреть, сколько дирхамов ему дают, чтобы достать из лифчика нужную сумму. Когда он доходит до тебя, ты вручаешь ему деньги, по твоим наблюдениям составляющие стоимость проезда, и отворачиваешься посмотреть в окно. Молодой продюсер-американец с продюсером-индусом садятся в микроавтобус. Их взгляды направлены ко входу в отель – скорее всего, они ищут тебя.

Ты инстинктивно снимаешь парик и пересаживаешься на другую сторону автобуса, занимая место у противоположного окна. В автобус заходят две женщины. Одна из них кажется тебе смутно знакомой. Ты бросаешь взгляд на ее обувь, опасаясь увидеть белые рибоки на массивной подошве. Вместо них на ней синие конверсы с молниями на боку. И на ней нет ни очков, ни толстовки с логотипом университета штата Флориды, и большой женской компании, отмечающей встречу выпускников совместной поездкой, с ней тоже нет. Ты велишь себе расслабиться – твоя подозрительность чрезмерна. Какова вероятность встретить ту женщину в этом автобусе? Вы прибыли в Касабланку одним рейсом больше недели назад. А может быть, и нет – ты начинаешь верить, что присутствие медсестры в самолете было плодом твоего воображения. В последнее время ты была не в себе.

Идущий обратно по проходу экскурсовод останавливается у твоего ряда. Очевидно, ты мало ему заплатила, потому что он просит еще. Ты достаешь из чашки лифчика несколько купюр и протягиваешь экскурсоводу. Тот отводит взгляд, словно смущенный увиденным. Ты смотришь прямо перед собой, боясь, что если выглянешь из окна автобуса, то лицом к лицу столкнешься с бледнолицей практичной секретаршей.

Ты намереваешься освободиться и от актрисы, и от практичной секретарши. Ничего важнее просто нет. Все, что тебе нужно, – это добраться до Мекнеса, а там ты придумаешь новый план. Ты перебираешь в уме вещи, оставленные в номере: чемодан, набитый одеждой, которая тебе не нравится. Зубная щетка. Единственное, что тебе жаль оставлять, – это тональный крем, купленный у того продавца в местном косметическом магазинчике. Ты говоришь себе, что заскочишь туда еще раз, когда вернешься в Касабланку, но ты уже знаешь, что никогда сюда не вернешься. Ждешь, когда автобус тронется. Тебе нужно, чтобы он поехал. Пока он стоит на месте, тебя все еще могут найти.

Наконец-то раздается громкий гул двигателя. Автобус медленно выезжает со стоянки «Гранд-отеля». Как только он выбирается на центральную улицу и проезжает автозаправочную станцию «Ливия-ойл», ты прислоняешься головой к стеклу, закрываешь глаза и засыпаешь.

Когда ты просыпаешься, Касабланка уже далеко позади. Вы проезжаете мимо оливковых рощ и маленьких ферм. За автобусом с лаем увязываются несколько поджарых собак, но, стоит ему покинуть их территорию, как они удовлетворенно прекращают погоню. Солнце светит ярче, чем когда-либо с тех пор, как ты прибыла в Марокко. Оно широко раскидывает свои длинные лучи, словно долго просидело в тесном помещении и наконец-то освободилось.

Впервые с приезда в Марокко тебе жаль, что у тебя нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть пейзаж. Тебе хочется запомнить все: яркий солнечный свет, россыпь алых цветов, маленькие дома из темного дерева.

Тебе вспоминается дорогой «Пентакс», купленный под конец беременности, чтобы запечатлеть свой живот и роды. На том фотоаппарате остались твои фотографии вдвоем с ребенком, фотографии, которые ты так и не скопировала на жесткий диск, потому что до поездки у тебя не было времени прочитать инструкцию. Теперь у тебя нет ни одной фотографии вдвоем с малышкой Ривз. Ты заметила, что сестра с мужем ни разу тебя с ней не сфотографировали. Тогда это показалось тебе просто оплошностью с их стороны. Поэтому ты сделала бесчисленное количество селфи с малышкой на руках. Ты держала ее на сгибе одной руки, вытягивала вторую и нажимала на спуск, пока она не начинала плакать от вспышки.

Через час автобус подъезжает к маленькому городу, это Мекнес. Ты видишь длинную охряную стену старого города и зеленый минарет вдалеке. Экскурсовод, плотно сбитый мужчина с короткими черными волосами, выглядит лет на тридцать. Он встает с микрофоном и, сообщив, что у него диплом историка, начинает лекцию по истории Мекнеса: как когда-то тот был столицей Марокко, как султан Мулай Исмаил[28], правивший в семнадцатом веке, назывался марокканским «королем-солнце»[29]. Он развернул масштабное строительство, окружив город стенами и бастионами и защитив монументальными воротами. Ты перестаешь слушать и смотришь в окно. Несмотря на высоту стен, город кажется маленьким и удобным в отличие от необъятного хаоса Касабланки.

Автобус останавливается на большой стоянке рядом с другими экскурсионными автобусами. Все тридцать человек, включая тебя, выходят наружу, образуя в пыли бесформенную фигуру. Полдюжины мужчин в кафтанах – в продольную черную полоску и однотонных, цвета небеленого полотна – и с маленькими складными табуретками в руках предлагают почистить обувь. Экскурсовод рявкает на них, прогоняя прочь. Потом он объявляет, что перед походом на базар вы совершите экскурсию по бывшему дворцу и конюшням марокканского «короля-солнце». Он предупреждает, что местные улицы похожи на лабиринт, из которого сложно выбраться, и подчеркивает необходимость держаться всем вместе. У него будет большой зеленый зонт, на который вы сможете ориентироваться, если потеряетесь. Говоря это, он открывает зонт и поднимает его над головой, чтобы вы увидели, как большой зеленый зонт выглядит.

Пока вы слушаете экскурсовода, когда-то изучавшего историю и явно намеренного разделить с вами все свои познания, подъезжают три микроавтобуса. Из них выходят примерно четырнадцать мужчин и несколько женщин. Многие в жилетах, у некоторых в руках диктофоны и фотоаппараты. Средний возраст группы лет на двадцать младше вашей. Если твоя догадка верна, это журналистский пул – журналисты окружают человека, который, судя по всему, является высоким должностным лицом. Они фотографируют его, записывая за ним то, что он говорит.

К журналистам приближаются чистильщики обуви, которых снова быстро прогоняют.

– Что там происходит? – спрашивает у экскурсовода один из скукожившихся мужей из вашей группы. Экскурсовод бросает взгляд на журналистов.

– По-моему, это посол Нигерии. Я читал в газете, что он приедет в город вместе с сопровождающими. Мы пропустим их вперед. У нас нет выбора. Они всегда везде проходят первыми. Я слышал, что у них даже нет паспортов, потому что они летают на частных самолетах. – Экскурсовод выглядит так, словно сплюнул бы, если бы это не показалось недостойным.

Тебе завидно тому, как быстро движется журналистский пул. Им не нужно стоять перед дворцом, слушая лекцию про необходимость следовать за зонтом. Журналисты перемещаются плотной группой, энергично и бодро. Они быстро заходят во дворец и скрываются из виду.

Тем временем ты все еще стоишь на пыльной стоянке с группой пожилых американцев, слушая лекцию про марокканского «короля-солнце». Экскурсовод рассказывает, что у короля было шестьсот жен со всех концов света. Половина группы разражается возгласами. «Ты губу-то не раскатывай, дорогуша», – говорит одна из женщин своему скукоженному супругу. Все смеются.

– У него также было бесчисленное количество детей, – продолжает экскурсовод. Сколько детей у него могло быть от шестисот жен? Ты подсчитываешь в уме. Вряд ли ты когда-нибудь раньше слышала слово «бесчисленный» в таком уместном смысле. Тебе любопытно, как часто король навещал каждую из жен. Один раз в год? Была ли у него фаворитка? У него должна была быть фаворитка, к которой он все время возвращался. Ты представляешь, какие чувства питали к ней остальные жены.

Ты быстро понимаешь, что у вас – очень дешевая экскурсия. Экскурсовод не заводит вас в дворцовые комнаты, а сразу ведет в конюшни, которые представляют собой ряд тускло-коричневых стен с арками.

– Арабские историки заявляют, что королевские конюшни вмещали до тысячи двухсот лошадей, – сообщает экскурсовод. Стены осыпаются, постройка примитивна и, если не брать в расчет ее размеры, ничем не примечательна. Вся ваша группа делает фотографии, сотни фотографий.

Ты уже устала от группы с ее черепашьей скоростью. Когда вы покидаете конюшни и заходите на базар, все становится еще хуже.

Узкие, извилистые улочки Мекнеса не могут вместить экскурсионную группу такого размера. Ты идешь следом сквозь многочисленные арки. С них, словно ветки омелы, гроздьями свисают туфли. Поднимаешь голову и, боясь получить туфлей в лицо, тут же снова ее опускаешь. Проходишь мимо маленького узкого магазинчика, где торговец, одетый в белое, с невероятной скоростью ткет скатерть цвета слоновой кости. Его руки мелькают так быстро, что ты почти не различаешь пальцев. В нескольких футах от него стоит его малолетний сын, вытянув ручонки, в каждой из которых – огромная катушка нитей для отца.

Группа протискивается свозь узкие улочки, и тебе стыдно, что ты принимаешь участие в этой экскурсии. Тебе стыдно за экскурсовода, несущего над головой раскрытый зонт, несмотря на то что на небе ни облачка, и говорящего слишком громко. Ты пытаешься поймать другие звуки. Вокруг квохчут невидимые куры, а туристы торгуются с владельцами магазинчиков. Ты вдыхаешь запахи еды, готовящейся в квартирах на вторых этажах домов. Пахнет шафраном, чесноком, бараниной. Внезапно тебя одолевает голод. Скоро время обеда.

Несколько человек из вашей группы хотят зайти в обувной магазин.

– Впереди есть один получше, – заявляет экскурсовод. – Мы будем там через несколько минут. – Ты подозреваешь, что он заключил соглашения с некоторыми торговцами и получает комиссию за то, что приведет свою группу к ним, а не к их конкурентам.

Ты проходишь мимо ювелиров, сосредоточенно корпящих над маленькими черными статуэтками газелей. Сталкиваешься нос к носу с головой оленя. Проходишь бесчисленную череду лавок, торгующих коврами, висящими на стенах, как гобелены. Они пахнут кислым зноем, словно одежда, которую только что вынули из сушилки после того, как она долго пролежала сырой. Идешь мимо прилавка с фруктами, на котором выстроены треугольник из апельсинов и холмик из яблок.

По мере того, как ваша группа прокладывает себе путь в узком лабиринте, следуя за нелепым зонтом, все остальные люди вынуждены вжиматься в стены. Да, среди них есть и другие туристы – некоторые из них одеты в кафтаны, – но есть и местные – мужчины, женщины, дети, которые пытаются заниматься привычными делами, пытаются вернуться в свои дома за низкими дверьми, чередой тянущиеся вдоль улиц. Мужчины, несущие ящики и табуретки, и женщины, нагруженные тяжелыми пакетами с продуктами и тряпьем, поворачиваются боком, чтобы протиснуться мимо вашей группы. Их лица выражают досаду и раздражение, и ты их понимаешь. Ты со своей группой для них помеха. Тебе хочется сбежать из стада, но в этом нет смысла: улочки базара настолько тесны и извилисты, что ты боишься в них заблудиться, боишься, что в качестве одинокого туриста привлечешь еще больше внимания. Сейчас-то враждебность местных направлена на всю группу, а не на тебя лично. Пробираясь по мощеным улочкам, ты стараешься не отставать от остальных. Каждые несколько минут кто-нибудь из них спотыкается.

Экскурсовод заводит вас в обувную лавку и тепло здоровается с владельцем, обращаясь к нему по имени, что подтверждает твое подозрение об их взаимной договоренности.

– Эти туфли называются «бабуши», – сообщает экскурсовод. – Их носят и мужчины, и женщины. Мой друг делает очень красивые. – Бабуши похожи на остроносые кожаные тапочки. Есть бирюзовые, цвета лайма и сочных ягодных оттенков. Одна тапочка пяткой засунута в парную, и они сложены во всю высоту стены, образуя узор. На стене нет ни одного непокрытого тапочками участка. В тесной лавке пахнет кожей, а теперь, когда в нее набилась вся ваша группа, запах кожи смешался со зловонием потных тел. Ты покупаешь пару оранжевых тапочек для матери.

Ты выходишь из лавки и ждешь снаружи. Над головой у тебя вывески, гласящие «Заходите сюда». Все хотят привлечь покупателей, но никто не сообщает, чем торгует. Тебе не хочется отрываться от остальных, но они явно выйдут еще не скоро. Ты покупаешь квадратный кусок сладкой желтой плитки с миндалем внутри и съедаешь его, не сходя с места. У торговца в свитере-безрукавке с ромбами поверх белой хлопчатобумажной рубашки-поло выбираешь ярко-синий с белым кафтан для матери. Торговец говорит, что женский кафтан называется «джеллаба», и показывает, что у того, который ты купила, есть синий капюшон. У того же торговца ты покупаешь маленькую корзину, чтобы сложить в нее покупки: тапочки и джеллабу. Он явно испытывает облегчение от того, что ты не собираешься с ним торговаться.

Развешанные вокруг предметы одежды колышутся над головой, как привидения. Мужские брюки, женские джеллабы, футболки для мальчиков с надписью «Месси». Купив свою джеллабу, ты почти сразу же видишь зеленую, которая понравилась бы матери намного больше, и жалеешь, что купила ту, что лежит в корзине.

Прежде чем твоя группа выходит из обувного магазина, проходит минимум двадцать пять минут. Экскурсовод поднимает зонт, сообщая, что сейчас вы все пойдете обедать. И ведет вас обратно к автобусу.

Сначала ты не понимаешь, почему вы не поели на базаре, но как только все усаживаются в автобус, экскурсовод объясняет:

– Через пять минут мы приедем в очень хороший ресторан. Хозяин – мой друг, и он даст нам хорошую скидку.

Конечно, вы поедете в ресторан его друга. Ты уверена, что экскурсовод тоже не останется внакладе.

Экскурсовод считает пассажиров по головам, потом пересчитывает. Потом пересчитывает еще раз. Он идет по проходу, тыча в лицо каждому пассажиру указательным пальцем, считая всех, сидящих по одну сторону автобуса. Потом повторяет эту процедуру с другой стороны, тыча в каждого человека и бормоча про себя цифры. Когда он снова оказывается впереди, ты замечаешь, что его шаг ускорился. Он что-то говорит водителю. Потом берет микрофон и делает объявление:

– Один человек еще не вернулся в автобус, поэтому мы постоим здесь еще несколько минут и подождем, а потом поедем.

Ты садишься и смотришь в окно, ожидая увидеть заплутавшего пассажира. Тебе неизвестно, мужчина это или женщина, поэтому ты просто глазеешь по сторонам. На стоянку заезжает машина с молодой парой, с виду итальянцами. Они занимают место и выходят из машины. И оглядываются в поисках указателей, где было бы написано, что стоянка здесь разрешена.

За молодыми людьми наблюдает марокканец средних лет, одетый в тауб[30]. Он подходит к ним и, как ты подозреваешь, сообщает, что они должны заплатить ему за выбранное место на стоянке. Итальянец шарит в боковом кармане брюк-карго[31] и достает несколько монет. Ты сомневаешься, что человек, взявший с него деньги, имеет какое-нибудь отношение к стоянке.

Экскурсовод снова говорит с водителем. Потом он выходит из автобуса и становится у двери, словно считая заплутавшего пассажира собакой, которая рванет к хозяину, стоит ей его увидеть. Ты почти готова услышать, как он засвистит.

Прошло уже пятнадцать минут. Твои попутчики начинают суетиться, как это обычно бывает в никуда не едущем транспорте. Вы все сидите лицом вперед, но никуда не двигаетесь. Несколько человек встают, чтобы потянуться или достать что-нибудь из пакета или сумки, лежащих на полках над их сиденьями. Некоторые начинают передавать по рядам покупки, сделанные на базаре, как невесты на девичнике, хвастающиеся подарками.

Стоящий снаружи экскурсовод звонит по мобильному телефону. Ты решаешь, что он говорит со своим начальником или с кем-нибудь в управлении экскурсионных автобусов. Когда он снова заходит внутрь, он выглядит так, словно пытается присвоить своему лицу выражение хозяина ситуации. Голова поднята, подбородок напряжен.

Экскурсовод делает объявление. Он собирается разбить пассажиров на группы по два или три человека и просит всех вернуться на базар, чтобы найти потерявшегося туриста и привести его назад. Он подчеркивает, как важно, чтобы вы держались вместе, чтобы еще кого-нибудь не потерять.

По рядам пробегает ропот. Все наэлектризованы важностью поставленной задачи.

Экскурсовод идет по проходу и определяет тебя в группу – ты оказываешься с теми двумя американками за шестьдесят, которые сели в автобус после тебя.

Ты уже собираешься встать, но тут понимаешь, что не знаешь, как выглядит потерявшийся пассажир. И сообщаешь об этом своим партнершам.

– Вы совершенно правы, – отвечает та из женщин, которая сидит ближе к тебе. – Нам не сказали, кого искать. – Она смеется. – Смешно не то, что кто-то заплутал в том лабиринте, а то, что целый автобус отправляется на чьи-то поиски, даже не зная описания этого человека! Простите, – кричит она экскурсоводу. – Кого именно мы ищем? О нем известно что-нибудь кроме того, что он пропал?

Лицо экскурсовода напрягается в минутной панике.

– Как вы думаете, кто из вас пропал? – спрашивает он. – Вы же все видели своих соседей.

Внезапно все понимают: экскурсовод не знает, кого искать. У него нет ни имени, ни описания внешности.

Все начинают говорить хором. Большинство считает, что пропала женщина. Они помнят, что видели какую-то женщину.

– По-моему, она восточного происхождения, – восклицает одна из дам.

– Вы хотите сказать, азиатка? – уточняет американец японского происхождения, сидящий впереди.

– Да, я именно это хочу сказать.

– Если бы в автобусе был еще один азиат, я бы это заметил, – заявляет японец.

– Думаю, ей немного за сорок, – изрекает дородная бабуля. – Ее трудно описать.

– Вы считаете, что такое описание пропавшего пассажира нам подходит? – возмущается один из скукоживающихся мужей. – «Ее трудно описать»? Да поможет нам Бог!

– Я имела в виду, что, по-моему, у нее были волосы средней длины и непримечательного цвета, – явно смутившись, оправдывается дородная бабуля.

– Я почти могу ее описать, – говорит женщина впереди тебя.

– И как она выглядит? – спрашивает мужчина позади.

– Я сказала, что почти могу ее описать, – возражает женщина впереди.

– Ага, – замечает мужчина позади – Когда сможете описать ее подробно, пожалуйста, дайте знать.

Экскурсовод нервничает.

– Давайте начнем искать кого-нибудь, кто покажется заблудившимся, – беспомощно изрекает он. – Думаю, она, скорее всего, сама кого-нибудь из вас узнает. И подойдет за помощью. Я понесу зонт, чтобы она подошла ко мне. Зонт она точно узнает. Те, кто хочет остаться в автобусе, могут остаться. Хасан, наш водитель, будет здесь. Он закроет двери и включит кондиционер. Если потерявшаяся пассажирка вернется, он мне позвонит.

– Но мы как узнаем, что нам пора возвращаться, если вы ее найдете? – спрашивает муж, который выглядит не таким скукоженным, как остальные. – Не знаю, как у вас, а мой сотовый здесь не работает.

Экскурсовод задумывается над этим вопросом.

– Мы все встречаемся в автобусе через полтора часа. Сейчас почти половина второго. Встречаемся здесь в три часа дня. Пожалуйста, держитесь своих партнеров. Замечайте каждый поворот. Нам больше нельзя никого терять.

Следопыты покидают автобус, и экскурсовод объявляет, что для более полного охвата территории все группы должны пойти в разных направлениях. Он открывает зонт.

– Я пойду туда, – заявляет он, указывая налево. С ним отправляется пожилая пара.

Ты следуешь за своими партнершами, Самантой и Хейзел, поворачивая направо. Саманта – высокая и круглая, как бочка, с короткими каштановыми волосами с мелированными прядями. Это ее ты почти что узнала, но на ней конверсы с молниями. Хейзел – маленького роста и субтильная, у нее длинные прямые волосы, а на ногах – сандалии с золотыми ремешками.

– Как вас зовут? – спрашивает Хейзел.

– Джейн.

У Хейзел смешная желтая поясная сумка, которую она носит на животе.

– Это ее брюшко, – дразнит Саманта. Хейзел расстегивает молнию и достает из сумки среднего размера блокнот и тонкую зеленую ручку.

– Буду фиксировать каждый поворот, – поясняет она.

– Хорошая мысль, – соглашается Саманта.

Хейзел озирается вокруг в поисках подходящего ориентира. У вас над головами есть указатель на арабском, и вы дружно соглашаетесь, что он вам не поможет, если только Хейзел не скопирует в точности каждую букву, но даже тогда он может подвести.

– Там вроде парикмахерская, – Саманта указывает на цирюльню.

– Отличный ориентир, – соглашается Хейзел.

Тебе хочется сказать что-нибудь о том, как много здесь парикмахерских и что в качестве ориентира это не подходит. Хейзел начинает делать набросок цирюльни. Тебе любопытно, как далеко вы втроем уйдете, если она будет зарисовывать ориентиры на каждом повороте.

Ты наблюдаешь за быстрыми штрихами ручки. Набросок выходит мастерски. Ручка – сувенирная, на боку у нее написано «Лувр».

– Все, готово, – сообщает Хейзел через несколько минут. Вы проходите еще футов десять[32] и оказываетесь на развилке.

– Направо или налево? – спрашиваешь ты.

– На ваш выбор, – отвечает Саманта.

Ты поворачиваешь направо, и Хейзел останавливается, чтобы зарисовать замысловатую рукоятку на приземистой двери. Рукоятка серебряная, с гравировкой в виде животного.

Спустя минуту вы продолжаете путь. Вы проходите мимо открытого помещения с фонтаном внутри.

– Что это? – спрашивает Саманта, заглядывая внутрь.

– Не знаю, но давайте зайдем ненадолго. Мне жарко. Джейн, вам жарко?

Ты не сразу понимаешь, что Хейзел обращается к тебе. Тебя зовут не Джейн.

– Становится жарковато, да. Кажется, у меня даже уши вспотели.

– Даже уши! – восклицает Саманта, останавливаясь, чтобы потрогать свои собственные. – Забавно.

Вы втроем заходите в помещение с фонтаном. Пол выложен потрескавшимися бирюзовыми и бледно-голубыми плитками. По стенам развешаны на кнопках с десяток надписей – все на арабском. Это молельня? Нет ни вывески, ни символа, означающих, что это место для молитвы. Ты понятия не имеешь, почему эта комната открыта для публики.

Выложенный плитками пол явно недавно мыли, потому что в комнате сильно пахнет хлоркой. Хейзел садится на лавочку и снова делает зарисовку.

– С плитками и фонтаном тут намного прохладнее, – замечает Саманта, протягивая руку, чтобы потрогать воду. – У вас все еще потеют уши, Джейн?

Ты демонстративно ощупываешь себе уши, чтобы проверить.

– Нет, все в порядке.

Ты тоже трогаешь воду. Она теплее, чем ты ожидала. Струйка обвивается вокруг пальцев, вокруг ладони. Ты вытираешь руку о джинсы.

Ты усаживаешься на скамью рядом с Хейзел. Саманта сидит по другую сторону от нее. Поглядывая на тебя, Хейзел принимается за набросок. Ты отводишь взгляд в сторону.

– Смотрите на меня, – говорит Хейзел. – Не стесняйтесь.

Ты поворачиваешься обратно.

– Ничего, что я не похожа на ориентир?

– А вы откуда? – интересуется Хейзел, продолжая рисовать.

– Из Флориды.

– О, Саманта тоже из Флориды.

– Правда? Из Майами?

– Нет, я с севера Мексиканского залива. Это рядом с Сарасотой. Городок называется Деллис-бич.

Ты из Деллис-бич.

– А вы откуда? – спрашивают они тебя, почти хором.

Ты стараешься не сделать заминки. Тебе нужно назвать любое место во Флориде, кроме Деллис-бич.

– Из Майами.

– О, а я как раз собиралась сказать, что где-то уже вас видела, – заявляет Саманта. Она изучающе смотрит на тебя, склонив голову набок.

Чудесным образом твой мозг реагирует молниеносно.

– Думаю, мы с вами летели в Касабланку одним рейсом. Девятнадцатого. Наверное, там вы меня и видели.

– Я летела этим рейсом, – подтверждает Саманта. – Ну, разве не совпадение? Вот откуда мне кажется, что я вас знаю. – Она делает паузу, словно что-то вспоминая. Ты боишься того, что она собирается сказать. – Вы видели женщину, которая все время доставала чемодан с верхней полки?

– Да, – отвечаешь ты и смеешься.

Саманта поворачивается к Хейзел.

– В моем ряду была женщина в платье дикой расцветки, которая постоянно снимала чемодан, открывала, а потом поднимала наверх и снова снимала, открывала, а потом поднимала наверх. Она проделала это раз сто.

– Как минимум, – подтверждаешь ты.

Саманта изучает набросок Хейзел.

– Хейзи, у тебя здорово получилось. – Она задерживает на нем взгляд еще на мгновение и поворачивается к тебе. – Я точно вас где-то видела. Раньше, чем в самолете. Если бы только мой мозг соображал так же быстро, как когда-то в колледже.

– Издержки возраста, – замечает Хейзел. – Но я даже рада, что кое-чего не помню.

– Чего, например? – уточняет Саманта. – Из всех моих знакомых ты меньше всех склонна жалеть о прошлом.

Хейзел словно собирается привести пример того, что она рада была забыть.

– Знаешь что? Мне ничего не приходит в голову.

– Видишь, я же говорила, – торжествует Саманта. Они обе хохочут.

– Вы вместе учились? – спрашиваешь ты.

– Да, в университете штата Флориды, – отвечает Саманта.

– Значит, в самолете вы были с той большой группой женщин? А они куда делись?

– О, мы все вместе ездили в Марракеш, но, когда приехали в Касабланку, остальные дамы захотели на несколько дней там остаться. В нашем путеводителе было сказано, что, приехав в Касабланку, первое, что нужно сделать, – это из нее уехать. Вот мы и уехали.

Саманта внимательно наблюдает за наброском, который Хейзел с тебя рисует. Она достает из наплечного мешка очки, водружает их на нос, и тогда ты точно понимаешь, что это она. Она выглядит точно так же, как в тот самый день.

– Знаете, на кого вы похожи? – спрашивает у тебя Саманта и поворачивается к Хейзел. – На твоем рисунке она похожа на женщину, про которую я тебе рассказывала, ту, из родовой палаты. Помнишь, я рассказывала, как не знала, кому из двойняшек отдать ребенка?

– О, расскажи ей эту историю, – отвечает Хейзел.

Ты знаешь эту историю. Это история про тебя. Ты не готова ее слушать. Ты никогда в жизни не захочешь ее слушать.

– Не знаю, доводилось ли вам слышать что-нибудь про Деллис-бич, но это очень маленький город – около двадцати тысяч – рядом с Сарасотой, – начинает Саманта. – Жители делятся на молодежь и стариков.

Тебе нужно бежать подальше от этих женщин, от этого рассказа.

– А ты, Сэм, к кому относишься? – спрашивает Хейзел.

– Ха! Позволь напомнить, что хотя я и училась на курс старше тебя, но фактически ты младше меня всего на семь месяцев.

– Значит, вы жили в одной комнате? – спрашиваешь ты. Ты надеешься, что этот вопрос сменит тему, подняв волну воспоминаний об их университетских днях.

– Нет, – хором отвечают они.

Ты пытаешься не выказать разочарования. Тебе нужно сменить тему.

– В общем, – продолжает Саманта, – назад к моему рассказу. В городе жили две молодые пары. Девушки были сестрами-двойняшками. Они были очень похожи, но одна красивее другой.

– Это имеет значение? – спрашивает Хейзел. – У тебя иногда прямо пунктик на внешность.

– Пунктик? Не надо меня подозревать в пунктиках. Я просто говорю, как есть.

– Ага, – хмыкает Хейзел и подмигивает тебе.

– Я все вижу, – замечает Саманта. – Хорошо, в нашем городе жили одинаково красивые сестры-двойняшки, – с улыбкой продолжает она.

– А они были однояйцовыми или разнояйцовыми… или как там, дизиготными?

– По-моему, разнояйцовыми.

Ты сдвигаешься на край скамейки, размышляя, получится ли у тебя выскочить за дверь так быстро, чтобы тебя не догнали. Саманта скоро тебя узнает.

– Давай, расскажи ей до конца, – говорит Хейзел. – Кстати, я почти закончила. Простите, что заставила вас ждать, но рисунок уж очень меня захватил.

– Ничего страшного, – отвечает Саманта, снова поворачиваясь к тебе с блеском в глазах. – Дело было месяца два назад. Я – медсестра в больнице, и мне выпало дежурить, когда одна из сестер рожала – роды тяжелые, без обезболивания. Она настояла, чтобы все было естественно, представляете? У нее рождается прелестная девочка с носиком, как у Клеопатры.

Ты вздрагиваешь. Напряженно смотришь на выход из комнаты. Тебе нужно бежать.

– По-моему, я ее вижу, – восклицаешь ты.

– Кого? – спрашивает Хейзел.

– Пропавшую женщину. Я видела, как она прошла мимо. Если вы не против, я ее догоню.

– Идите! Найдите ее! – восклицает Саманта. – Мы вас догоним.

Ты быстро выходишь из комнаты и, скрывшись из виду, переходишь на бег. Ты слышишь собственное дыхание. Завернув за угол, ты налетаешь на прохожих и извиняешься, не останавливаясь. Оборачиваешься посмотреть, нет ли сзади Хейзел с Самантой. Тебе кажется, что ты их видишь. Ты ныряешь под лестницу, чтобы спрятаться. По лестнице кто-то спускается. Ты бежишь дальше. Вспоминаешь сестру. Вспоминаешь малышку. Вспоминаешь, как медсестра, которую, как ты теперь знаешь, зовут Самантой, протянула ее тебе, но вмешалась сестра. Она забрала малышку у Саманты и начала неловко ее укачивать.

Ты натянула на голову простыню, закрыв лицо. И лежала так, пока Саманта осторожно не стянула ее тебе до плеч. «Ох, милая, – сказала она. – Здесь же не морг».

Ты бежишь по узкому проходу с маленькими дверями в стенах. Над тобой болтается выстиранное белье. Ты слышишь плач младенца, и как кто-то играет на арабской лютне. Пахнет мочой.

Рожавшие подруги предупреждали тебя, что на третий день после родов твое тело переполнит гормонами и ты превратишься в плаксивую размазню. Ты надеялась этого избежать. Ты считала, что у тебя будет по-другому, потому что ребенок был не твой собственный. Но все оказалось только хуже.

Ты бежишь все быстрее, прилагая больше усилий.

Через неделю после родов тебя навестила сестра. Она позвонила в дверь. Она никогда раньше не звонила тебе в дверь. Обычно она в нее стучала или открывала ключом. Она знала, где ты прятала ключ: под банкой из-под краски рядом с мусорным баком.

Ты открыла дверь.

– Что, ты без дочки?

– Она с няней.

Ты сказала ей, что будешь рада посидеть с малышкой всегда, когда будешь свободна, и напомнила, что до сих пор виделась с ней меньше, чем рассчитывала.

– Присядем? – спросила сестра, стоя на пороге.

– Конечно, – ответила ты, и она вошла и села за кухонный стол. Ты приготовила чай на вас обеих. Ты боялась, что она скажет тебе, что малышка больна, что она умирает. В появлении сестры на твоем пороге было что-то тревожное.

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, – ответила ты. Твое беспокойство росло. Вы редко говорили друг другу такие вещи. Что с ребенком?

– Я не хочу, чтобы ты приняла то, что я тебе сейчас скажу, близко к сердцу.

– Хорошо, – ответила ты, с трудом сглотнув. Значит, она скажет что-то такое, что ты будешь вынуждена принять близко к сердцу.

– У тебя есть что-то покрепче чая?

– Типа кофе?

– Нет, типа водки.

Ты налила сестре водки с тоником.

– У меня есть свежие лаймы из соседского сада, – сказала ты, чтобы нарушить молчание.

– И так сойдет.

Ты поставила бокал перед сестрой.

– Я изменяю мужу, – сказала она.

– Ничего себе, – произнесла ты, думая: «Слава богу, это не про ребенка». – И как долго?

– Уже пять месяцев.

– Конечно, ваши трудности с зачатием… Уверена, что все усложнилось. Может быть, вам с Дрю стоит сходить к семейному психологу?

– Все действительно усложнилось.

Ты пробегаешь через крошечный двор, где мальчишки играют в футбол. Почти падаешь, споткнувшись о мяч. Продолжаешь бежать, и вслед тебе несется мальчишеский хохот.

Сестра попросила налить еще. Ты налила. На этот раз надев на край бокала ломтик лайма.

– Кто он?

– Об этом я и пришла с тобой поговорить.

Сестра принялась ходить туда-сюда. Вышла на террасу и зашла обратно.

– Я не могу этого сделать.

– Не можешь сделать что?

– Это он, – ответила она. Ты проследила за ее взглядом. Она смотрела на носки твоего мужа. У того была привычка снимать их, когда он читал на диване, и оставлять на полу.

– Кто?

Сестра не ответила.

– Кто? – спросила ты, на этот раз громче.

– Мне так жаль, – ответила она, глядя на носки.

Ты бежишь быстрее. Сердце колотится у тебя в ушах. Сандалии скользят по булыжникам.

Твой муж не вернулся домой ни в тот вечер, ни в следующий. Ты отправила ему на телефон кучу сообщений, говоря, что он может не беспокоиться. Но ты надеялась, что он побеспокоится, надеялась, что ему не все равно. Ты представляла, как он войдет в дверь, отыщет в доме тебя и скажет, что у твоей сестры проблема: она настолько переплела свою жизнь с твоей, что совсем запуталась. Но он так и не позвонил и не вернулся в дом, в котором ты больше не хотела жить.

Ты позвонила родителям мужа. Ты хотела, чтобы они все узнали, но разговор сорвался на обвинения, вранье и крик. Ты позвонила Дрю, мужу сестры, и тот сказал, что она с твоим мужем собираются жить вместе и забирают ребенка. Он сказал, что подает в суд на свою жену и твоего мужа на право опеки. Этот разговор тоже закончился шумно, и ты повесила трубку, швырнула телефон, сломала его. Сломала все, что принадлежало мужу, сказала ему, что ему незачем возвращаться – все сломано, сожжено, продано.

У тебя все еще болели соски. Пришло молоко, но ты же не кормила. Ты позвонила акушерке и сказала, что тебе в грудь словно втыкают булавки. Та посоветовала взять капустные листья, положить в морозилку и попеременно прикладывать к соскам. Ты легла на пол в спальне с холодными капустными листьями на груди.

Ты старалась не смотреть в зеркало. Твое тело до сих пор было раздутым, с болезненно синими венами на груди и ногах. Ты позвонила начальнику и уволилась. Перед родами он отказался дать тебе отпуск. «Ты же не настоящая мать, так с чего вдруг?»

Через неделю после прихода сестры в твою дверь постучала акушерка.

– Вы не отвечали на звонки, – сказала она, когда ты посмотрела в глазок. Ты все ей рассказала. Она крепко обняла тебя, а потом помогла собрать все свои вещи и сдать их на хранение. Ты ночевала у нее, спала на диване под одеялом, которое она связала для ребенка, которого потеряла в последнем триместре беременности. Она рассказала тебе про Марокко, где жила какое-то время после колледжа, когда путешествовала и заводила новых друзей и подруг, одна из которых оказалась акушеркой. Она внушила тебе желание поехать туда, поехать в пустыню, увидеть что-то новое, узнать, каково это – быть женщиной в подобной стране. Она сказала, что это поможет тебе увидеть все в другом свете, и тогда ты понадеялась, что это означало, что все случившееся превратится в мираж.

Ты дышишь горячо и громко. Добегаешь до пустой площади между жилыми домами и отдыхаешь, прислонившись спиной к стене маленького терракотового дома. Дыхание быстро выравнивается, становится почти спокойным. Это внезапное спокойствие всегда тебя удивляло. Ты теряешь голову от страха или от ярости, а потом вдруг тебя накрывает спокойствием, и ты приходишь в себя.

К тебе подходит торговец в очках «Версаче», которые либо подделка, либо ворованные. Ты не знаешь, как он тебя здесь нашел, и хочешь, чтобы он убрался восвояси.

– Привет, леди. Привет, красивая леди.

Торговцу лет двадцать с небольшим.

– У меня есть фотоаппарат, тебе нравится. Хороший аппарат.

– Не надо, спасибо.

– Красивая леди, как ты, должна фотографировать себя. Вот, я тебя фотографировать.

– Нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Торговец смотрит налево, а потом направо и вытаскивает фотоаппарат. Это «Пентакс», почти такой же, как тот, который был у тебя. Но у этого больше объектив, и он выглядит дороже.

Тебе не нужен фотоаппарат, но ты хочешь избавиться от торговца.

– Сколько?

– Для тебя, леди, триста шестьдесят дирхамов.

– Простите? – Если ты правильно подсчитала, это всего сорок долларов.

– Хорошо. Двести шестьдесят дирхамов. – Тридцать долларов.

– Хорошо. – Тебе нужно от него избавиться.

Ты отворачиваешься от торговца и достаешь из лифчика деньги. Вы быстро производите обмен, он удаляется, и ты снова одна на маленькой площади.

Ты взвешиваешь фотоаппарат в руках – это тяжелая, профессиональная камера. Включаешь его. На первых нескольких кадрах женщина с рыжевато-белокурыми волосами. Она в каком-то марокканском городе – в Фесе? Ей под сорок, и, когда она улыбается, вокруг глаз у нее разбегаются мягкие морщинки, а улыбается она часто – естественной, непринужденной улыбкой. В большинстве кадров она одета в свободные брюки и футболку. Ее одежда выглядит не по-американски – может быть, она голландка или датчанка. Ты продолжаешь листать назад. Вот она стоит перед балконом дома Гауди в Барселоне. Руки у нее раскинуты в стороны, словно она говорит: «Посмотрите, где я!»

На многих кадрах женщина позирует вместе с сыном. Он худой и высокий и явно предпочитает изо дня в день ходить в одной и той же футболке. На вид ему лет одиннадцать, под голубыми глазами россыпь веснушек. Ты продолжаешь листать кадры из жизни этой женщины. Ты не находишь ни отца, ни мужа, путешествуют только мать с сыном. На одном снимке они оба едят ярко-зеленое мороженое из вафельных рожков, и женщина смеется и облизывает запястье – мороженое растаяло и капнуло на него. На другом ее сын стоит в музее перед картиной с изображением печального мальчика. Он пытается повторить серьезное выражение лица мальчика с картины, но не может удержаться от улыбки.

Ты пролистываешь сотни снимков, пока не добираешься до самого первого. На первом кадре женщина с сыном перед аэропортом где-то в Европе, рядом на обочине багаж. Мальчик стоит перед матерью, а ее руки как бы между прочим лежат у него на плечах. Ты приближаешь кадр. Жест женщины – защищающий, а не собственнический.

Что-то в этих кадрах, и особенно в самом первом, вызывает в тебе чувство умиротворения. Ты чувствуешь, как тебя накрывает знакомой синей волной спокойствия.

– Неплохой аппарат, – произносит голос у тебя за спиной.

Ты подскакиваешь.

– Простите, – говорит мужчина. Ему слегка за сорок, белокурые волосы тронуты сединой, и ты не можешь понять, что у него за акцент. – Я не хотел вас напугать. Просто решил полюбопытствовать, не фотограф ли вы.

На шее у мужчины висит тяжелый «Никон». Мужчина худой и высокий, волосы длинноваты, но выглядят респектабельно. Ты злишься на него за то, что он подкрался к тебе, что подошел слишком близко. Здесь, в Марокко, так не принято. Ему следовало бы знать.

– Вы – профессионал? – спрашивает он, глядя на твой фотоаппарат.

– Я только что его купила.

– Вам нужен для него шейный ремень. Или прячьте его подальше. Я путешествую с группой журналистов и фотографов, и у одного из них позавчера украли фотоаппарат.

Внезапно в тебе просыпается интерес.

– Вы в журналистском пуле?

– Да, – отвечает он, удивленный, что ты об этом знаешь.

– Я видела ваши микроавтобусы на стоянке. И что вы освещаете?

– Мы ездим по всей Северной Африке с одним нигерийским политиком. Довольно интересно. Большинство из нас – блогеры, все из разных мест, я вот из Цюриха. Есть профессионалы, есть любители… но это не имеет значения. Мы в основном просто описываем, что он говорит и что делает. Показываем его заинтересованность в местных проблемах, доброту к беднякам, все такое. Он оказался очень славным парнем, так что работа не из трудных.

Швейцарец поворачивает голову на автомобильный гудок.

– Мне пора. Меня ждут в микроавтобусе. Приятно было познакомиться.

Однако вы друг другу так и не представились.

Ты стоишь посреди маленькой площади, размышляя, что тебе делать. Из твоей ситуации есть несколько выходов. Возвращаться в автобус тебе нельзя. И тебе нельзя идти в посольство в Касабланке, где работает «Сьюзен Зонтаг», но в Марокко должно быть еще одно. Может быть, в Рабате[33]. Ты продолжаешь идти, и улицы постепенно становятся все оживленнее и многолюднее. Наконец ты замечаешь впереди открытое пространство. И движешься в его направлении, надеясь, что там будет стоянка такси.

Когда ты выходишь на широкую площадь, тебя снова атакует солнце, от которого защищали узкие улочки. Ты на мгновение слепнешь.

– Вот она! – восклицает чей-то голос.

Ты поднимаешь взгляд. И видишь, как к тебе идут Хейзел, Саманта и экскурсовод.

– Это были вы, – заявляет Саманта.

– Что?

– Это с самого начала были вы, – вторит Хейзел.

Ты перебираешь варианты. Можно солгать.

– Это вы – та пропавшая пассажирка, которую мы искали, – говорит экскурсовод. Он зол, но пытается изобразить облегчение.

Пропавшая пассажирка. Так вот за кого они тебя принимают? Значит, они не знают, что ты – та самая женщина из Деллис-бич?

– Я нашел парик, – продолжает экскурсовод. – Наверное, вы пересели на другое место… Наверное, я сосчитал вас дважды, и вы дважды заплатили, по одному разу с каждой стороны автобуса! Я не понял, что вы были одним и тем же человеком.

– Вы – та, кого мы искали! – говорит Саманта. – Ну, не забавно ли?

Ты не отвечаешь. Ты сжимаешь в руках фотоаппарат.

Экскурсовод поворачивается к Саманте.

– Ничего забавного. В автобусе полиция. Экскурсионное бюро вызвало ее час назад, когда там думали, что у нас действительно кто-то пропал.

Экскурсовод осуждающе смотрит на тебя.

– Я понятия не имела, – говоришь ты. – Правда. Мне очень жаль.

– Нам просто придется все это им объяснить и заполнить несколько форм, – говорит экскурсовод. – Потом мы возвращаемся в Касабланку. – Все эти неприятности явно его утомляют. Он кажется раздосадованным оттого, что когда-то изучал историю, а теперь считает головы в автобусах. – Идемте.

– Я только схожу в туалет, – говоришь ты.

Ты заходишь в туалет одного из кафе на площади и запираешь дверь. Берешь бумажное полотенце, суешь под холодную воду и прижимаешь себе ко лбу. Тебе не хочется становиться мишенью для взглядов всех остальных пассажиров автобуса, которые, разумеется, будут злы на тебя за то, что потратили несколько часов экскурсии на твои поиски. И еще хуже – полиция спросит твое имя. Они захотят увидеть твой паспорт. Захотят узнать, кто ты такая.

Ты внимательно смотришь на свою разноцветную корзину и на одежду, купленную утром для матери. Снимаешь белую рубашку с черными джинсами и надеваешь расшитую бусинами сине-белую джеллабу. Снимаешь сандалии и суешь ноги в остроносые оранжевые бабуши.

Именно так ты и представляла себя в Марокко. Не в полицейском участке, не на съемочной площадке, а женщиной в одежде, которая позволит тебе слиться с толпой, пока ты впервые путешествуешь по Северной Африке. Ты натягиваешь на голову капюшон.

Ты кладешь снятую одежду в корзину и выбрасываешь ее из маленького окна в туалете. Ты знаешь, что через пару минут корзину найдут, и нашедший продаст одежду с сандалиями или наденет сам.

Ты выходишь из туалета. Экскурсовод беседует с Хейзел и Самантой. Ты избегаешь их, отходя на такое расстояние, чтобы они тебя не узнали. Твое лицо скрыто, на тебе другая одежда. Ты воображаешь, что издали можешь сойти за марокканку.

Ты подходишь к стоянке и видишь рядом с вашим экскурсионным автобусом полицию. Перед ним три микроавтобуса, те самые, в которых ездит журналистский пул. В средний микроавтобус заходит швейцарец. Держа фотоаппарат перед собой, ты следуешь за ним. Водитель оборачивается на тебя.

– Она из другого микроавтобуса, – говорит швейцарец. – По-моему, она удачно сходила на базар!

Водитель кивает. Швейцарец ненавязчиво тебе улыбается, словно говоря: «Не волнуйтесь, вы мне ничего не должны». И ты ему веришь.

Остальные пассажиры микроавтобуса едва обращают на тебя внимание. Они заняты обсуждением того, что ели на обед. Ты слышишь, как кто-то упоминает о завтрашнем рейсе из Рабата в Каир. Ты тихо сидишь на своем сиденье, слушая, как колотится твое сердце, и ждешь, когда оно замедлит ход, приспособится.

Двери микроавтобуса закрываются, и водитель заводит двигатель. Вы проезжаете мимо туристического автобуса, полицейских, которые стоят у входа и ждут появления пропавшей и найденной женщины. Тебя.

Пока микроавтобус выезжает из Мекнеса, ты замечаешь затейливую арку в форме замочной скважины, ведущую к развалинам того, что когда-то было королевским дворцом. Арку украшает синяя, зеленая и красная глазированная глиняная мозаика в виде звезд и розеток. Одна женщина входит в арку, другая из нее выходит. Ты делаешь снимок, первый из многих, которые ты сделаешь на новый фотоаппарат, чужой фотоаппарат.

Теперь, когда туристический автобус с полицией остались позади, твое сердцебиение приходит в норму. Ты оглядываешь свой наряд – сине-белую джеллабу с оранжевыми тапочками. Ты никогда так ярко не одеваешься. Вспоминаешь рыжеволосого телохранителя и его рассуждения о виде сине-оранжевых птиц и его взрывной эволюции. Он так ее называл? Стягиваешь с головы капюшон синей джеллабы. За окном расстилаются поля подсолнухов, желто-золотые головки которых перископами торчат над океаном зелени.

Испанка на сиденье рядом с водителем, которую, как ты слышала, зовут Палома, ищет хорошую песню по радио. Потом сдается, вставляет компакт-диск, и ты слышишь:

Глядя из окна на утренний дождь,

Я чувствовала себя бескрылой,

И, боже, какой усталой

В преддверье нового дня[34].

Когда начинается припев, она быстро убавляет громкость, и сидящие в микроавтобусе женщины замолкают, чтобы послушать, как мужчины наяривают во все горло: «С тобой я – настоящая женщина». Палома оборачивается и одаривает тебя – самой близко сидящей к ней женщине – широкой улыбкой. Ты смеешься.

Швейцарец тоже смеется, несмотря на то что он подпевал громче всех. Он поворачивается к тебе. Послеполуденное солнце заливает микроавтобус золотистым светом, и он прикрывает глаза ладонью, чтобы тебя видеть.

– Мне кажется, мы не успели по-настоящему познакомиться.

Ты смотришь на него – у него глаза с оттенком лаванды. Теперь остальные пассажиры микроавтобуса тоже ждут, чтобы ты представилась. У тебя мелькает мысль назвать свое настоящее имя, но ты еще не готова. Поэтому ты перебираешь в уме красивые имена – Верити, Майя, Оноре. Нет, не надо. Ты прибережешь их до того дня, когда у тебя родится собственная дочь. А сейчас ты смотришь на солнце и улыбаешься.

– Как смешно получилось с этой песней. Вообще-то, меня зовут Арета[35].

Примечания

1

Кларисе Лиспектор (1920–1977) – одна из крупнейших бразильских писательниц. Лауреат многочисленных литературных премий. (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Юнисом – одно из торговых названий доксиламина, снотворное.

3

Там красиво (фр.).

4

Hyatt Regency – сетевой отель американской корпорации Хаятт, относящийся к премиум-классу, Sofitel – французская сеть отелей класса люкс.

5

Экономическая и стратегическая настольная игра для нескольких игроков.

6

Тряпичная Энни – персонаж серии детских книг, написанных и иллюстрированных американским писателем Джонни Груллом (1880–1938), и одноименная кукла, послужившая основой для книжного персонажа и созданная в 1915 году.

7

J. Crew (англ.) – американская марка женской, мужской и детской одежды и аксессуаров, целевой аудиторией которой являются верхние слои американского среднего класса, бывшая на пике популярности в конце 2000-х – первой половине 2010-х, в том числе благодаря Мишель Обаме.

8

Nordstrom (англ.) – американский сетевой универмаг высокого ценового сегмента.

9

MAC, полное название Make-up Art Cosmetics (англ.) – канадская косметическая марка, отличается плотными текстурами и насыщенными цветами, часто используется визажистами на модельных показах.

10

Лекарственный препарат от диареи.

11

Извините (фр.).

12

Флаг (фр.).

13

Что происходит? (фр.)

14

20×25 см.

15

Простите? (фр.)

16

Спасибо (фр.).

17

1 м 74 см.

18

1 м 72 см.

19

Мекнес – один из четырех имперских городов Марокко (остальные три – Марракеш, Фес и Рабат), памятник Всемирного наследия ЮНЕСКО (учреждение ООН по вопросам науки, образования и культуры).

20

Ленни Кей (род. 1946) – американский гитарист и композитор, участник группы Патти Смит с 1973 г.

21

Тони Шэнеган – американский бас-гитарист, продюсер, певец и композитор, участник группы Патти Смит с 1996 г.

22

Помощница в родах, оказывающая в основном психологическую поддержку. Не использует медицинские методы и не оказывает акушерскую помощь.

23

Кафе, в котором происходит бóльшая часть действия фильма «Касабланка».

24

Калвер-сити – город в черте графства Лос-Анджелес, в котором была расположена штаб-квартира киностудии «Метро-Голдвин-Майер». На самом деле «Касабланка» снималась на студии кинокомпании «Уорнер Бразерз» в г. Бербанк в штате Калифорния.

25

«As time goes by» (англ.) – песня из кинофильма «Касабланка» (1942) и его основная музыкальная тема. Изначально написана в 1931 г. для бродвейского мюзикла. В 2004-м признана Американским институтом киноискусства второй из списка ста лучших песен из американских кинофильмов.

26

Три обезьяны, закрывающие лапами глаза, уши и рот. Символизируют идею недеяния зла и отрешенности от всего неистинного. «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него». Символика стала популярной благодаря композиции из трех обезьяньих фигур на деревянном панно в святилище Тосёгу в г. Никко в Японии (XVII в.).

27

«Here’s looking at you kid» (англ.) – цитата реплики Рика Блейна (Хамфри Богарт) из фильма «Касабланка».

28

Мулай Исмаил ибн Шериф (1646–1727), султан Марокко (1672–1727).

29

Изначально прозвище «король-солнце» принадлежало королю Франции Людовику XIV (1638–1715, годы правления 1643–1715).

30

В арабских странах – традиционная мужская рубаха с длинными рукавами, доходящая до лодыжек, чаще всего белого цвета.

31

Широкие брюки с большими накладными карманами.

32

Один фут равен примерно тридцати сантиметрам.

33

Столица Марокко, там точно есть американское посольство. В остальных случаях имеются в виду консульства.

34

Строки из широко известной песни Ареты Франклин, написанной специально для нее в 1967 г. (см. след. прим.).

35

Арета Франклин (1942–2018) – знаменитая американская певица, работала в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел. Отличалась исключительно сильным и гибким вокалом.

Content

Вендела Вида
Одежда ныряльщика лежит пуста

Примечания