Мария Барыкова

Клаудиа, или Дети Испании

«Величие Испании зиждется на собачьей крови!»

Граф Монтихо[1]

Часть первая. ИГРА В ЖМУРКИ

Пролог. Рождение

— Пресвятая богородица! Полдень! Ясно! Ясно!

Действительно в этот полуденный час небо над Бадалоной было по-летнему ярко-синим, и человек в черной треуголке чиновника, но в простых крестьянских альпаргатах[2], весело посмотрел на эту сверкающую синеву из-под приставленной ко лбу руки. Он бодро шел по дороге, повсюду замечая радостные приметы набирающего силу дня, начинающегося года. Весна вступила в свои права рано и бурно, стебли лоз повсюду уже наливались подземными соками, и можно было ожидать хорошего приплода от овец. А сегодня поутру и вообще произошло небывалое событие — с небес шел целый ливень из селедок. Событие редчайшее и невероятное. Теперь же время подходило к обеду, и при входе в предместье мужчина отчетливо ощутил, как со всех дворов тянет готовящейся под разными соусами и разными приправами рыбы. Человек широко улыбнулся, обнажив прекрасные ровные зубы на смуглом лице, и свернул в переулок Ахо, где едва нос к носу не столкнулся с дородной женщиной в темной фланелевой мантилье. Мелко перебирая ногами, почтенная донья явно куда-то спешила.

— Бо дио[3], донья Гедета!

— Добрый день, добрый день, дон Рамирес! — жизнерадостно ответила пожилая женщина, сверкнув все еще выразительными черными глазами. Выговор ее выдавал явную уроженку Арагона, а тонкий профиль свидетельствовал о былой красоте. — Ах, как милостива ко мне Пресвятая Дева, — продолжала тараторить она, — А я уж думла, что мне придется теперь послать какого-нибудь мальчишку в Мурнету. Не слишком ли вы заработались, почтеннейший дон Рамирес?

— Надо же хорошенько подготовиться к новому сезону, — весело откликнулся дон Рамирес. — А что это за такие спешные новости, донья Гедета? — хотел было пошутить он, но наткнулся на такой полувозмущенный, полуторжественный взгляд, что сразу же осекся.

— И это вы у меня спрашиваете, почтенный дон Рамирес! Пропадаете целыми неделями неизвестно где и не знаете, что творится в вашем собственном доме!

— Что же творится в моем собственном доме, почтенная донья Гедета? — с расстановкой продолжил все же игру он, боясь спугнуть долгожданное событие. — Могу только предположить, что уже вдоволь насолили рыбы и теперь готовят дарованный Богом рыбный суп.

Дон Рамирес и в самом деле не был дома уже более недели. Сначала он отправился в горы присмотреть места летних пастбищ для увеличившейся за счет недавней выгодной сделки отары, а потом заглянул в свое маленькое поместье Мурнету, где на двух фанегах[4] земли был разбит небольшой виноградник. Конечно, Мурнету вряд ли можно было назвать настоящим поместьем, ибо она представляла собой лишь небольшой каменный домик, единственной мебелью которого являлись старый стол да несколько табуретов, а единственным украшением — спрятанная в стенной нише резная фигурка Богоматери.

— Бог с ней с рыбой, хотя случай и в самом деле наичудеснейший. Однако у вас в доме произошло событие куда значительней! Ах, почтеннейший дон Рамирес! Неужели вы до сих пор не догадываетесь?

— Да, ну?! Уже?! Сын?! — все еще не веря себе едва выдохнул он.

— Ну, вот еще, так вам сразу и сын! Дочь. Такая хорошенькая девочка, дон Рамирес, розовая, как новорожденный поросеночек… Вот я и бегу в лавочку к Франсине, чтобы заказать альпухарский окорок. Надо бы, наверное, и крендель…

Но почтенный дон Рамирес уже не слушал, что еще говорила ему возбужденная от радостного события дуэнья. Он со всех ног бросился к молодой жене, горя желанием разделить с ней восторг и счастье их еще столь недолгой семейной жизни.

До дома было уже рукой подать, когда до слуха счастливого отца донесся звон колокольчика, и в следующее мгновение дон Рамирес увидел священника в сопровождении мальчика-служки со святыми дарами, явно торопившихся к умирающему. Неприличествующее моменту досадное чувство на мгновение охватило дона Рамиреса, когтистой лапой сжав сердце. Но выхода не было: он поспешно достал из кармана платок, расстелил его прямо на земле и преклонил колена, как того требовали обычай и инквизиция.

Многие знакомые дона Рамиреса давно уже перестали соблюдать этот обычай. Они оставили его после того как однажды апрельской ночью повсеместно были арестованы, посажены на корабли и высланы в Рим все иезуиты. Дон Рамирес прекрасно помнил те восторженные дни. Он был тогда уже молодым человеком, успевшим и повоевать, и многое повидать на свете. Однако торжество тех дней, когда народ на улицах его родного города устраивал настоящие карнавалы, распевая куплеты о проклятых «слугах Иуды», «черном воронье» и «прислужниках черта», наконец-то изгнанных поганой метлой из их благословенной Испании, оказалось незабываемым.

Тем не менее дон Рамирес был человеком глубоко верующим и, в отличие от многих своих знакомых, считал необходимым выполнение всех привитых ему с детства обычаев. Это было делом его личной совести и не имело ничего общего с изгнанием этой «шайки волков». Поэтому и сейчас он безропотно преклонил колена перед проходившим священником и помолился святой деве дель Пилар.

Но чувство досады все же не покидало его. Повстречать священника со святыми дарами, спешащего к умирающему — плохая примета. Что ждет его дома? Какое будущее уготовано его первенцу?

Дон Рамирес Хуан Хосе Пейраса де Гризальва был крепким среднего роста мужчиной с черными, как смоль, волосами и неожиданно мягким взглядом карих глаз. Он не относился к числу первых двенадцати грандов испанского королевства, таким, как герцоги Альба, Аркос, Бехар и другим, которые были друг с другом на «ты» и которым удалось пронести свое достоинство через все девять веков, протекшие со времен Санчо Великого. Не относился он и к числу ста девятнадцати грандов, числившихся при испанском дворе короля Карлоса Третьего. Его род разорился и потерял свое влияние вскоре после того, как отец ныне здравствующего короля, Филипп Пятый, осадил и захватил Барселону семьдесят лет назад. Тем не менее, дон Рамирес всегда гордился длинной чередой своих предков, происходивших от готских королей и даже находившихся в роду с королевской фамилией Стюартов. Кроме того, он был настоящим мужчиной, человеком, быть может, немногих, но сильных чувств, чуждым сомнений, истинным испанцем, который или любит или убивает, и не знает постепенных переходов от высшего счастья к отчаянному горю. «Но, — мысленно приободрил он сам себя, — все будет в порядке и с девочкой, и с наследником, который, храни нас всех Пресвятая дева, конечно же, последует за малышкой… Ведь все еще впереди…»

Всего лишь год назад, потратив семьдесят дуро[5] и едва окончательно не разорившись, он сыграл скромную, но достойную свадьбу с юной красавицей Марией Сепера-и-Монтойя, чей род также уходил корнями в дом властителей древней Каталонии Беренгуэров, однако последние два столетия бедствовал, пожалуй, еще больше, чем род дона Рамиреса. Однако сам дон Рамирес был невероятно счастлив, ибо брак их был заключен совсем не по расчету, а по глубокому взаимному чувству, вспыхнувшему однажды, словно костер в сухом июльском лесу.

Дону Рамиресу снова невольно вспомнился тот жаркий день, когда во время одной из своих поездок по предместьям он после долгой разлуки вдруг встретил товарища по военной кампании, в которой их самонадеянный молодой король, переоценив силы и свои, и союзников, вынужден был уступить Флориду англичанам. Дон Мариано немедля пригласил его к себе, в скромный дом на окраине Жероны. Под стакан агуардьенте[6] они весело вспоминали боевую юность. Подумать только — в те годы им едва стукнуло по восемнадцать! И вдруг, когда они уже затянули свою любимую балладу:

Войска короля Родриго

Позиций не удержали,

В восьмой решительной битве

Дрогнули и побежали…[7]

— перед взором дона Рамиреса возникло божественное создание.

На каменный пол виноградной беседки ступила хрупкая юная газель с большими темными глазами и каштановыми локонами выбившихся из скромной прически волос. Щеки ее так и горели румянцем от быстрой ходьбы, а их нежная кожа казалась розовыми лепестками, сверкающими под хрустальными капельками росы.

— Что, нравится?! — рассмеялся приятель, глядя на потерявшего дар речи гостя.

— Не томи душу, дон Марьяно, скажи мне ради всего святого, кто это? — едва справившись с охватившим его волнением, произнес, наконец, пораженный дон Рамирес.

— Это моя дочь, дон Рамирес, моя прекрасная донья Мария…

И вот уже год живут они душа в душу, несмотря на то, что дон Рамирес более чем вдвое старше своей юной красавицы-жены. Счастливому отцу совсем недавно исполнилось сорок, в то время как Мария на днях должна была встретить лишь свой восемнадцатый день рождения.

Юная мать, прекрасно знавшая, что дон Рамирес мечтает о сыне, ждала мужа с легкой затаенной тревогой. Сколько раз он говорил ей о том, как будет воспитывать своего мальчика, чтобы сделать его настоящим испанским идальго. И вдруг — дочь. Как он воспримет эту новость? Как сказать ему об этом?

— О, моя дорогая Марита! — с порога выдохнул дон Рамирес и в следующее мгновение упал на колени перед низкой кроватью, на которой лежала бледная от недавно перенесенных страданий молодая женщина.

— Хуан… — начала она, но запнулась, и на ее щеках показались две прозрачных слезинки.

— Милая Марикилья, главное — ты жива и здорова! А от того, что у нас родилась дочь, а не сын, счастье мое ничуть не меньше!

— О, сердце мое… Душа моя… — только и выдохнула она и, уже не скрываясь, залилась радостными и чистыми слезами счастья. Все было ясно и без слов.

Да, дон Рамирес мечтал о сыне, но теперь, целуя руки жены, уже с нежностью думал о дочери. «Девочка! Моя прелестная маленькая дочурка! Пусть она будет столь же прекрасна, как ее мать, и столь же счастлива, как отец!» И, окрыленный, он забыл о том, что еще полчаса назад хотел не дочь, а сына. Более того, теперь, пожалуй, он мог бы поклясться даже перед костром Святой инквизиции в том, что в глубине души всегда и ждал именно рождения дочери.

Просидев у постели с четверть часа, дон Рамирес решил доверить еще слабых после родов юную мать и новорожденную всегда все знавшей донье Гедете. К тому же, приглашенная дуэньей еще несколько дней назад повитуха сообщила, что никаких опасений за жизнь обеих нет. Эта новая радость так утешила дона Рамиреса, что он окончательно забыл то неприятное чувство, которое охватило его, когда дуэнья представила ему как опытную повитуху худую, с черными горящими глазами женщину без возраста. Однако на его недоверчивый взгляд Гедета, бывшая дуэньей еще у его тещи, ответила, что Пресентасионата — лучшая повитуха во всей округе, а уж ей ли, уроженке этих мест, того не знать. Дон Рамирес вздохнул и согласился. И теперь, оставив женщин обсуждать недавние роды и будущее малышки, он со всех ног помчался в церковь Сан Иеронимо де ла Муртра к священнику, с которым ему не терпелось поделиться своей радостью, а заодно и обговорить крещение, ибо выбор имени представлял теперь немалую проблему. Ведь даже если дон Рамирес и ждал в глубине души дочь, то на ее поверхности, то есть в мыслях, вовсе не имел представления о том, как назовет малышку. Сына он собирался назвать Хуан Мануэль Карлос Рамирес. А дочь? Об этом тоже надо было посоветоваться со святым отцом.

В старой церкви служба подходила к концу. Тихий свет лился сквозь разноцветные стекла витражей, за стенами звенели колокола, и им вторили маленькие колокольчики в руках молящихся.

— In nomine patris, et filii, et spiritus sancti. Amen,[8] — торжественно заключил священник и плавно взмахнул рукой, отпуская паству. Кура[9] Челестино был еще совсем не старым, а, скорее, даже молодым человеком и пользовался в Бадалоне большим влиянием. Кроме того, что он был известен как весьма набожный и благочестивый священник, падре прекрасно играл на волынке и сочинял бесконечные поэмы на древнегреческом, которые беспощадно читал всем знакомым. Это хотя и не добавляло к нему почтения, зато позволяло многим смотреть на молодого падре с отеческой снисходительностью, что, в свою очередь, весьма располагало сердца прихожан в его пользу. Ведь простые люди всегда любят тех, кто не выставляет себя более достойными, чем они сами.

— Сейчас посмотрим, — после первых восторженных поздравлений сказал дону Рамиресу кура Челестино. — Что у нас сегодня? Двадцать второе марта, понедельник. Вот если бы родился мальчик, его можно было бы назвать Клавдием, в честь святого Клавдия. Но…

— Клавдий? Но я думал назвать сына иначе. Впрочем, о чем я, ведь Господь послал мне дочь. Клавдий?! А что если…

— Что?

— Что если мы назовем девочку Клаудиа? Возможно ли это, святой отец?

— Мужское имя?

— Но ведь Клаудиа, это уже будет не мужское имя, а женское. И звучит красиво. Клаудиа Рамирес де Гризальва! Как вы думаете, святой отец?

— Я думаю, дон Рамирес, это неплохая идея.

— Неужели, падре Челестино? Вы и в самом деле так думаете?

— В самом деле.

— В таком случае мы так и поступим…

— Погодите, куда же вы, дон Рамирес?! Я как раз хотел прочитать вам последние пять стихов о Гелиадах…

Но новоиспеченный сорокалетний отец, подпрыгивая, словно мальчик, уже мчался домой, сгорая от нетерпения поделиться еще одной новостью с домашними.

— Клаудиа… Клаудиа Хосе Рамирес де Гризальва… Клаудиа, — несколько озадаченно взвешивала на языке непривычное имя донья Гедета, пока счастливые супруги о чем-то радостно шептались. В комнате, несмотря на солнечный день, стоял полумрак, поскольку шторы были опущены, чтобы не беспокоить мать и новорожденную. И в этом сумраке никто не заметил, как повитуха, в чьи обязанности входило лишь приглядывать за родильницей и которые, собственно говоря, уже закончились, подошла вплотную к ребенку.

— Девчонка родилась в день весеннего равноденствия, — вдруг проговорила она, низко склонившись над видавшей виды колыбелью, принявшей многие поколения де Гризальва. — Ей предстоит нелегкая жизнь, но все ее неудачи и страдания будут уравновешиваться удачами и счастьем.

— Так, значит, жизнь нашей Клаудильи будет все-таки… уравновешенной? — с тайной надеждой на хорошее предзнаменование обратилась к ней дуэнья.

— Еще бы! Она многого добьется, ведь она родилась в понедельник. Этот день был отмечен самим Богом, пославшим людям пищу с небес, как день, приносящий множество невероятных событий. А, кроме того, девчонке угораздило явиться на этот свет тогда, когда на небосклоне созвездие Рыб переходит в созвездие Овна, то есть, когда вода переходит в огонь и…

— Замолчи, богохульница, да спасет нас святая дева дель Пилар! — в ужасе прошипела набожная донья Гедета, быстро перекрестившись на статую богоматери, тускло поблескивавшую в нише над изголовьем Марии. Молодая женщина вздрогнула, и даже дон Рамирес тревожно огляделся по сторонам. — Скажи лучше, что ей посчастливилось родиться в один год с инфантом!

На дворе стоял 1784 год.

В этот год в королевской семье у дона Карлоса де Бурбон и доньи Луизы Марии, принцессы Пармской родился наследник Фердинанд, будущий король Испании.

В этот год по исполнении семнадцати лет из Бадахоса прибыл в Мадрид и поступил в королевскую гвардию некий красавец по имени Мануэль Годой. Но о нем в этот год еще никому ничего не было известно.

Глава первая. Вечер у герцогини Осунской

Пуэрта дель Соль, парадную площадь Мадрида, пересекла ничем особо не примечательная карета. День уже клонился к вечеру, и в лучах заходящего солнца ярко сверкали белые колонны ротонды. Ветра не было, улицы в этот час уже опустели, и лишь со стороны королевского дворца доносились музыка, смех и гром фейерверков. Чуть больше месяца назад испанский королевский двор подписал спасительный мирный договор с республиканской Францией, и многочисленные торжества, устроенные по этому поводу, все еще продолжались. Однако в этот вечер в королевском саду гулял далеко не весь двор. Многие видные гранды и дамы испанского королевства собрались у герцогини Осунской. И таинственный экипаж, минуя королевскую резиденцию, тоже устремился по новокастильской дороге в место, называемое Аламедой, где в полутора лигах[10] от Мадрида, находился роскошный загородный дворец герцогини с роскошным парком Каприччио. Именно перед решетчатыми воротами этого великолепного дворца, украшенного личным вензелем герцогов Осуна, и остановился таинственный экипаж.

Лакей, судя по всему, уже давно поджидавший гостя, тут же подскочил к карете, открыл дверцу и откинул выдвижную ступеньку. В следующее мгновение из кареты вышел довольно плотный мужчина среднего роста и неопределенного возраста. Он был в темном дорожном костюме, в то же время напоминавшем вечерний туалет.

— Как прикажете доложить, ваша светлость? — с учтивым поклоном осведомился лакей.

— Граф Херонимо де Милано, — мягким певучим голосом с легкой улыбкой на губах ответил приезжий и степенно направился вслед за лакеем к парадному входу во дворец.

* * *

Герцогиня Осуна считалась одной из самых образованных женщин Испании. В вопросах влияния на жизнь страны она соперничала не только с членами королевского дома, но и с другой, не менее знатной и не менее богатой грандессой — скандально известной герцогиней Альба. То, что происходило в стране после смерти прогрессивно настроенного короля Карлоса Третьего, очень не нравилось герцогине Осуне. Будучи женщиной чрезвычайно умной, она с искренним отвращением смотрела на царствующего ныне Карлоса Четвертого и его супругу, королеву Марию Луизу, пригревшую в своей постели временщика Мануэля Годоя. Испугавшись происходящих в соседней стране событий, приведших к казни родственников испанского королевского дома Бурбонов Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты, они начали проводить политику прямо противоположную той, к которой стремился прежний король Испании.

В результате этого в стране вновь начала поднимать голову Святая инквизиция, усмиренная уже было при предыдущем правлении. Своими жестокостями она снова заставляла стынуть кровь в жилах и публичными зверскими казнями, так называемыми аутодафе, вызывала естественное отвращение у всякого просвещенного человека. В университете было запрещено преподавание всех естественных наук. Вместо них принялись усиленно изучать тауромахию, или искусство корриды. Стали вновь поощряться самые черные наклонности народа — доносительство, кровожадность, необразованность, пристрастие к азартным играм и дракам на навахах. В Мадриде была даже построена вторая фабрика, специализирующаяся на выпуске игральных карт. Таким образом, из четырнадцати существовавших тогда в Испании фабрик две занимались выпуском игральных карт, две производили одежду, и только десять можно было так или иначе отнести к промышленности.

Но герцогине не нравился и тот путь, который избрала революционная Франция. У Испании должна быть своя история. И вульгарная Каэтана Альба, постоянно таскавшая за собой полоумного монаха и маленькую негритянку, раздражала Осуну в первую очередь своей приверженностью к французской вседозволенности и простонародному разгулу. Таким образом, герцогиня Осуна со своими друзьями составляла третью влиятельную партию страны, укрывавшую под своей эгидой наиболее просвещенные силы ее народа. Она во всем равнялась на времена просвещенного абсолютизма во Франции, и ее загородный дворец с парком Каприччио не составлял исключения в этом отношении. Для графа не являлось секретом, что устройство парка было поручено одному из лучших французских мастеров паркового искусства того времени Жану Батисту Муло, прославившемуся своими работами в Малом Трианоне Версаля, и что одним из условий огромного гонорара было выставлено требование, согласно которому Муло отказывался от создания других парков в течение 20 лет! Каприччио можно считать одним из первых «тематических» парков, где было все, что душе угодно…

С одной стороны, он представлял собой несколько провинциальный вариант Версаля, с такими же мраморными балюстрадами, круглыми окнами, высокими колоннами, широкими зеркалами, бюстами Траяна и Каракаллы, нагими статуями, китайскими коврами, золочеными канделябрами, хрустальными люстрами, концертными залами, театрами, зимними садами, фонтанами, аккуратно по линейке разбитыми парками, аллеями, посыпанными шлифованной галькой, самшитовым кустарником, подстриженным в соответствии с критериями, изложенными в «Рассуждении о методе» знаменитого Рене Декарта. С другой — лабиринт уютных тропинок, вьющихся между тополями и акациями, огромные клетки для птиц, пруды, искусственные лужайки, зеленеющие как в Париже, бельведеры, амурчики, подъемные мосты, ловко устроенные каскады, розарии, качели, плакучие ивы, зонтики, фонтанчики, олеандры, александрийские лавры, пони, павлины, бумажные змеи и розовые фламинго.

По желанию герцогини здесь был устроен причал, салон-казино для увеселительных празднеств, модный тогда лабиринт из кустарников, даже был поселен отшельник. Последнему не только выплачивалось жалованье, но и было оплачено отращивание длинной бороды и волос. Другими словами, парк Каприччио был полон сюрпризов и открытий…

* * *

Прошествовав через все это великолепие, только что прибывший граф де Милано приблизился к парадному входу. Охватив дворец быстрым взглядом и прекрасно зная его прообраз, что позволяло ему сразу же представить себе все его внутреннее убранство, граф жестом отпустил лакея. Поднимаясь по величественной парадной лестнице, весьма недвусмысленно напоминающей парадную лестницу Версальского дворца, граф бросил рассеянный взгляд на висевшие вдоль всей верхней галереи портреты предков герцогини.

Герцогиня Осуна происходила из знаменитого рода Борджиа; в ее жилах текла кровь множества знатных семей Испании. Она имела право на два титула принцессы, семь или восемь герцогских и, благодаря ее талантам, достоинству и вкусу, считалась самой интересной женщиной в Мадриде. Внешняя хрупкость ее была обманчивой, очень энергичная и жизнеспособная герцогиня прекрасно ездила верхом и подолгу гуляла одна, не боясь ни усталости, ни проходимцев. Кроме того, граф слышал, что герцогиня была приятна в обращении, богато одарена от природы, блистала умом, красноречием и весельем.

Слуга проводил гостя в залу, где графа ожидало собравшееся по случаю его приезда изысканное общество. Пока хозяйка дома представляла вновь прибывшему гостю собравшихся, граф де Милано снова обратил внимание на украшавшие стены картины. Вся зала была увешана причудливыми большими полотнами, изображавшими шабаши ведьм и проделки дьявола. На одной из них огромный козел вещал сбившимся в кучку женщинам в черных одеяниях вечные истины. Граф уже знал о том, что все эти полотна были написаны по специальному заказу герцогини первым придворным живописцем Франсиско Гойей, и, по мнению герцогини, вероятно, как нельзя более соответствовали предстоящему вечеру.

«Уж не представляет ли она меня чем-то вроде такого же козла?»— невольно подумал граф, учтиво улыбаясь чрезвычайно худой и несколько угловатой герцогине. «Единственное, чего ей действительно не достает, так это красоты», — вспомнились ему слова секретаря, готовившего для него материалы к этому посещению.

— Да, да, герцогиня, я тоже необычайно рад, — почти машинально ответил граф, учтиво кланяясь изысканно одетой Осуне, выражавшей ему свое чрезвычайное приятие.

Затем началась череда представлений. Как графа и предупреждали, в числе гостей оказались не только или, скорее, даже не столько первые гранды королевства, сколько просто замечательные и чем-либо успевшие прославиться личности. Был здесь и знаменитый тореро Пепе Ильо, или попросту Петушок[11]. С тех пор, как на парадной корриде, посвященной вступлению на престол нынешнего короля, другой тореадор, Педро Ромеро, вынес его окровавленного с арены и положил к ногам герцогини Осунской, Пепе постоянно присутствовал на всех званых вечерах этой грандессы, вновь поставившей его на ноги. Рядом с ним сидел его неразлучный друг, знаменитый актер сеньор Маркес. Именно ему, кладя к ногам Осуны лишившегося чувств тореадора, Педро Ромеро сказал тогда: «Здесь вам не театр, сеньор Маркес, здесь умирают по-настоящему».

Присутствовал на вечере и поэт Ириарте, сочинявший для герцогини всевозможные театральные комедии и пьесы. Герцогиня Осуна не только читала в былые годы в университете лекции по экономике, но и любила порой, презирая светские условности, выступить на подмостках в роли простой актрисы. Поэтому Ириарте никогда не оставался без работы; приготовил он изящную поделку и на предстоящую ночь.

Из более же видных людей королевства сегодня присутствовали бывший министр и переводчик Вольтера сеньор Уркихо, замечательный искусствовед и брат первого секретаря премьер-министра сеньор Сеан Бермудес с супругой доньей Лусией, а также виднейший философ и министр юстиции Мельчиор де Ховельянос.

Все дамы щеголяли длинными черными юбками, низко вырезанными лифами и тугими поясами. На плечах большинства красовались болеро — маленькие курточки с кисточками. Мужчины предпочитали белые рубашки, коротенькие курточки, туго обтягивающие ляжки короткие штаны, шелковые чулки и башмаки с огромными пряжками. Волосы они забирали в сетки, как у тореро или ярмарочных цыган. Это были костюмы так называемых мачо и мах или попросту испанского простонародья.

Впрочем, среди светских одежд виднелась здесь и фигура, одетая в традиционную монашескую одежду — дон Антонио Деспиг, архиепископ Сеговии. Считаясь другом семьи и постоянно бывая на всех званых вечерах герцогини, он в то же время был тайным личным осведомителем главного инквизитора Испании Лоренсаны. Именно с его помощью герцогиня надеялась свалить ненавистного ей первого человека в правительстве страны — фаворита королевы — бывшего гвардейца Годоя. В этот вечер бывший гвардеец, получивший необычный титул Князь мира, как раз был на вершине своей славы, и дело представляло собой необычайную трудность. Однако герцогиня успела обсудить с архиепископом темы для трех доносов, которые поступят к главному инквизитору от трех простых монахов, еще до начала этого торжественного обеда. Доносы были необходимы для возбуждения трибуналом Святой инквизиции тайного следствия. Осуна рассчитывала, что после делового разговора Деспиг уйдет, но он, узнав о прибытии откуда-то из Европы таинственного гостя, воспользовался формальным приглашением герцогини и задержался. Архиепископ не сомневался, что на обеде несомненно будет говориться многое из того, что заинтересует Лоренсану и что войдет в тайные досье, заведенные на всех бывающих у герцогини гостей.

— Сегодня здесь собрались только истинные друзья вашей светлости. Такие грандессы, как Мария Тересия герцогиня Альба, в жизни своей не прочитавшая ни одной книги и интересующаяся лишь боем быков да скандальными связями с мужчинами, или Мария Луиза принцесса Пармская, хотя и являющаяся ныне нашей всемилостивейшей королевой, но интересующаяся лишь украшениями и мужскими ласками, сегодня не будут оскорблять ни взора, ни слуха вашей светлости. Точно так же не удостоились чести быть зваными на наш сегодняшний вечер и Их Католическое Величество король Карлос Четвертый, кому важна лишь охота, да своя уникальная коллекция часов. Он непременно попросил бы вас потягаться с ним в леонской борьбе, ибо чрезвычайно гордится своей физической силой, в то время как умом не блещет совсем. Не зван нами также и фактически первый человек государства, наш досточтимый премьер-министр, получивший на днях титул Князя мира за очередную распродажу нашей страны. Этот мужлан, через постель королевы в несколько лет превратившийся из последнего человека страны в первого, с каждым днем все более заплывает жиром и не интересуется ничем, кроме собак и задирания женских юбок, извините, граф, за столь плебейскую откровенность. Но наш премьер, похоже, и в самом деле поставил себе целью исследовать, что скрывается под юбками у всех лиц женского пола вверенного ему королевства…

Так щебетала герцогиня, сопровождая своего таинственного гостя к отведенному для него почетному месту во главе стола. Ее выразительные серые глаза, казавшиеся еще крупнее на сухом лице, так и сверкали.

— В таком случае приходится только удивляться, дорогая герцогиня, как при всем этом они еще умудряются управлять страной, — осторожно заметил де Милано.

— Удивляет, Ваша Светлость, не это, удивляет другое: что кто-то еще всерьез верит в действительность их управления страной, — тут же съязвила герцогиня.

— А вам палец в рот не клади, — прикрылся граф бесцветной фразой.

— Да, Ваша Светлость, это вы верно заметили, — подтвердил усаживавшийся по правую руку от почетного гостя маркиз Пеньяфьель герцог Осунский, двоюродный брат и супруг герцогини, бывший на три года моложе ее. Сама герцогиня села по левую руку от гостя. — Вы слышали анекдот о том, как Сант-Яго, попав к Богу, просил его о милости для нашего народа? — вдруг с усмешкой спросил графа маркиз.

— Нет, Ваше Сиятельство, не доводилось.

— Если изволите, я коротко расскажу вам, пока гости рассаживаются.

— Будьте так любезны, Ваше Сиятельство.

— Покровитель нашей благословенной страны Сант-Яго после смерти предстал перед Богом. Господь, довольный его подвигами, сказал, что исполнит все, о чем бы тот ни просил. Тогда Сант-Яго попросил, чтобы Бог даровал Испании богатство и изобилие. — Быть по сему, — ответил Бог. — Храбрость и мужество народу, — продолжал Сант-Яго, — славу его оружию. Быть по сему, — был ответ. Хорошее и мудрое правительство, — продолжал Сант-Яго. Но это невозможно, — вдруг ответил Господь. — Ведь если в Испании будет еще и хорошее и мудрое правительство, то все ангелы покинут рай и уйдут в Испанию.

Граф де Милано для вежливости посмеялся, но подумал при этом, что девятый герцог Осуна, в отличие от своей блистательной жены, пожалуй, все-таки не очень далек умом. Впрочем, герцогиня на самом деле тоже не знает, насколько близка она к истине в своем последнем замечании… Но этим людям таких вещей знать и не следует.

— У каждой эпохи есть своя золотая пора, — продолжала между тем весьма словоохотливая герцогиня, — У язычников были говорящие животные, которые загадывали загадки. У христиан — евангелическая пора чудес. Средневековье развлекалось колдовством и ведьминскими шабашами, на которых черти в человеческом обличье растлевают девиц. А в наши дни единственной областью поистине необыкновенного является всемогущий разум. В наше время уже не место чудесам.

— А как же свобода, дорогая? — лукаво улыбнулся герцог. — Разве мы не верим в свободу больше, чем во всемогущий разум?

— Посмотрите, что сделали со свободой за Пиренеями, — вздохнула герцогиня. — Испугавшись такой свободы, наши помазанники Божии уже натворили немало чудес. Флорида-Бланка в изгнании, Аранда томится в далекой Памплоне. Нет, господа, что ни говорите, а потомственная монархия все же ведет к вырождению. Мало того, что наш королевский дом каждый год отсылает папе за специальные разрешения этих внутрисемейных династических браков сотни тысяч реалов, в результате еще и рождаются одни уроды. Вы только посмотрите, господа, на нашего короля. — В зале повисло тягостное молчание, но герцогиня, будто бы ничего не замечая, продолжила. — И вы заметите явные признаки вырождения. А что в результате? В результате у нас при дворе совсем не осталось настоящих мужчин, и на первые роли выходят такие мужланы, как Годой. Нет, что ни говорите, но управлять страной должны императоры, люди по-настоящему волевые и сильные.

— Но, Ваше Сиятельство, императоры всегда тираны, — осторожно заметил граф де Милано.

— Почему?

— Потому что они либо силой берут власть, либо силой удерживают ее.

— Возможно, вы правы, граф. Тогда остается американский вариант. Я слышала, там всенародно выбрали некоего Джорджа Вашингтона и назвали его президентом.

— У них нет иного пути, Ваше Сиятельство. Это пока еще страна без традиций, — сказал граф, делая легкий глоток из стоящего перед ним бокала шампанского.

— В таком случае, нам остается лишь сохранить Бурбонов на троне, — грустно сказала герцогиня, при этом почти неуловимым движением посмотрев на сидящего на другом конце длинного стола прямо напротив почетного гостя человека в таких же темных одеждах. Почти в то же самое мгновение граф де Милано спокойно окинул взглядом всех собравшихся и с удовлетворением отметил, что, похоже, никто не уловил этого осторожного движения герцогини. Впрочем, он остался не совсем уверен в святом отце, лицо которого выглядело холодно отстраненным.

Только тут герцогиня вдруг обратила внимание на то, что остальные гости так и продолжают напряженно молчать, слушая, о чем говорят они с графом, и практически не участвуя в разговоре.

— А что думаете вы, сеньоры? Не стесняйтесь. У нас всего лишь простая дружеская беседа. Например, как вы думаете, что если и у нас в Испании устроить всенародные выборы?

— А что мы можем об этом думать, Ваше Сиятельство? — хитро улыбнувшись, ответил за всех актер Маркес. — Я только представлю, что у нас в стране объявят всенародные выборы верховного владыки, так и вижу, как все сразу же побегут и выберут ныне здравствующих короля и королеву.

Гости засмеялись.

— Пожалуй, вы и в самом деле правы, сеньор Маркес, — серьезно заметила герцогиня.

— Я слышал, Ваше Сиятельство, что в молодости вы даже участвовали в военных действиях? — попробовал перевести разговор с серьезных тем на более приятные де Милано.

— О, да, граф, забавы молодости. Не стоит об этом и вспоминать, — отмахнулась герцогиня, засмеявшись.

— Почему же не стоит, дорогая? — Не удержался ее достойный супруг дон Педро Тельес Хирона. — Помнится, это было в самом конце семидесятых. Мы с герцогиней отправились завоевывать Менорку под предводительством французского адмирала герцога Крильона. Мария Хосефа переоделась тогда юнгой…

— Должно быть, вы были прекрасны в этом наряде, Ваше Сиятельство, — не удержался граф.

— Вы мне льстите, Ваша Светлость!

— Так вот, кроме меня никто не знал, что этот бравый юнга, никогда не покидающий переднюю линию огня, на самом деле — женщина…

— Это было, должно быть, восхитительно, — не удержался актер Маркес.

— Должно быть, господа, — поторопилась вмешаться герцогиня. — Но давайте оставим этот разговор обо мне. Право, у нас есть много других интересных тем.

— А вы уверены в том, что чудес вообще не бывает? — как бы следуя просьбе герцогини, вдруг решил оживить разговор поэт Ириарте. — Возможно, мы просто слепы. Такая слепота свойственна всем великим империям, особенно в период агонии. Вспомните, как Цезарь презрел предсказание и отправился в Сенат?

— Ах, славный мой Ириарте, сравнение ваше, к сожалению, никуда не годится. Нашему королю далеко до Цезаря, а Верховной палате Кастилии[12] до Сената, — улыбаясь своей равнодушной улыбкой, с легким вздохом заметил герцог, вновь тем самым возвращая разговор в прежнее русло.

— Воистину, мой дорогой Ириарте, не кощунствуйте, — подхватила герцогиня. — Я не верю в божественное право королей на власть. Это право должно быть только у императоров и, разумеется, у герцогов, а не у таких мужланов, что пытается нами управлять сейчас. Кстати, господа, я недавно перечитывала Хосе Иглесиаса де ла Каса, упокой Господи его душу, и вдруг встретила одну эпиграмму, которая в связи с событиями последних дней прозвучала для меня неожиданно по-новому.

— Что за эпиграмма, Ваше Сиятельство? — сразу же заинтересовался Ириарте.

— Что ж, она сразу же запала мне в память, и для меня теперь совсем несложно прочесть ее наизусть.

— Прочтите, прочтите, Ваше Сиятельство, — раздалось сразу несколько голосов.

Герцогиня, любившая выступать в роли актрисы и считавшая себя не бесталанной, с чувством продекламировала:

Один хирург благочестивый,

От жизни ждавший новых благ,

Определить не мог никак,

Что больше принесет наживы:

Всеобщий мир иль пушек гром.

Но, рассудив, что в равной мере

Обязан Марсу и Венере,

Он успокоился на том.[13]

Действительно, эпиграмма весьма живо нарисовала напыщенный вид ликующего в эти дни ненавистного премьера, и все засмеялись, даже суровый Пепе Ильо.

— В равной мере обязан Марсу и Венере, — со смехом подхватил он ключевую фразу, явно намекающую на вознесшегося через постель королевы гвардейца.

— Дорогая, — шепотом обратился к супруге герцог Осунский, — эта книга пару лет назад была запрещена Святой инквизицией. За одно ее хранение…

— Ну что вы, дорогой, — с веселым смехом ответила герцогиня, заметившая напряженное ухо господина архиепископа, явно понимавшего содержание шепота ее супруга, — здесь у нас собрались только друзья. Не так ли, отец Антонио? — Архиепископ кивнул герцогине с легкой улыбкой признательности.

— Но, господа, я совсем не имел в виду ни Его величество, ни Верховную палату, ни, тем более, этого временщика, — вновь попытался свернуть на свое Ириарте. — Я говорю о серьезных и порядочных людях, вроде нас с вами. Увы, даже мы не замечаем чудес, и они проходят для нас впустую. Ведь все мы не раз слышали и о графе Сен-Жермене, и о графе Калиостро, однако никто из здесь собравшихся не верит в то, что бессмертие возможно. Не так ли, граф?

— Вы совершенно правы, господин поэт, — ответил де Милано. — Кстати, господа, я не хотел говорить вам об этом, однако в связи с последними словами уважаемого господина поэта не могу промолчать и вынужден сообщить вам это прискорбное известие. Три дня назад в Италии скончался граф Калиостро.

— Как?! Вот так новость! Неужели?! Не может быть! — понеслось со всех концов стола.

Граф де Милано словно окатил всех собравшихся ушатом холодной воды. По бросаемым на него то и дело украдкой взглядам и перешептыванию он легко догадался, что на его счет имеются у здешней публики некоторые довольо смелые предположения. Теперь же, столь неожиданно объявив всем эту печальную весть, он окончательно убедился в том, что здесь. Скорее всего, его приняли за Сен-Жермена.

— Вот вам и доказательства, дорогой мой Ириарте, — грустно улыбнулась герцогиня. — О каком же бессмертии можем мы вести речь, если умирают даже те, кто его декларирует?

— И все-таки, уважаемая герцогиня, сердце подсказывает мне, что это известие о смерти графа Калиостро ничего еще не доказывает, — не сдавался Ириарте. — Известно ведь, что люди, постигшие секрет бессмертия, не умирают на самом деле, а только лишь имитируют свою смерть для всего мира, чтобы не привлекать излишнего внимания к своим персонам. А потом появляются где-нибудь в другой стране под другим именем и, как ни в чем не бывало, живут далее.

— А как же люди, которые знали их при так называемой прежней жизни? Они ведь могут опознать их? — спросил герцог.

— Но кто из нас, много раз слышавших о Калиостро, хотя бы раз вживую видел его самого или хотя бы портрет? Я слышал, например, что граф Сен-Жермен никогда нигде не останавливался более чем на одну ночь. Поэтому хорошо знаком он может быть только очень узкому кругу людей. И все они при этом могут быть и без того посвящены в его тайну, — ответил Ириарте. — Кто из вас, встретившись однажды с тем же графом Калиостро, который представился бы другим именем, согласно одним лишь слышанным описаниям с полной уверенностью мог бы утверждать, что это на самом деле и есть таинственный чародей?

— Уж не хотите ли вы сказать, дорогой господин поэт, что я и есть граф Калиостро, представившийся другим именем? — лукаво усмехнулся граф Херонимо де Милано.

— Ну, что вы, граф! Я не берусь взять на себя такую смелость или наглость, если угодно, — ответил Ириарте. — Да я даже и описаний-то Калиостро никогда не слышал. Так что, убейте меня, не представляю, как он выглядел. Все же, как многого мы не знаем даже из того, чего знать не только очень хочется, но и следовало бы!

— А мне вот, например, доводилось читать описание графа Сен-Жермена в записках известного путешественника Казановы.

— Того самого Казановы, что служит сейчас библиотекарем в замке Дукс в Богемии? — оживился Ириарте.

— Да, мой дорогой поэт.

— Но, Ваше Сиятельство, извините за нескромность, — не выдержал поэт, — откуда у вас его записки, которые еще даже не вышли из печати и, насколько я слышал, пока гуляют только в рукописных копиях, а посему мало кому доступны.

— Как, мой дорогой поэт, вы разве еще не знаете, что один хороший французский друг регулярно снабжает меня всем наиболее интересным из того, что появляется в Европе.

— И какова же внешность графа Сен-Жермена, судя по описаниям господина Казановы?

— Представьте себе, господа, но, как это ни странно, ничего кроме слов вроде «приятной наружности» и «с весьма учтивыми манерами» мне там найти не удалось. Все внимание господина Казановы уходит на описание необычайных способностей графа как замечательного собеседника и человека, искушенного во всех видах наук. За столом он обычно почти ничего не ел, прямо, как вы, граф, — улыбнулась герцогиня своему почетному гостю, несколько задетая его невниманием к изысканным блюдам ее кухни.

— Однако, насколько я помню, по всем рассказам очевидцев — и думаю, то же самое должно быть написано и у Казановы, — Сен-Жермен обычно не закрывал рта. Не так ли, Ваше Сиятельство?

— Да, да, именно так и пишет Казанова. Граф Сен-Жермен был очень остроумным и словоохотливым собеседником. В частности в своих записках сеньор Казанова рассказывает о том, что граф Сен-Жермен умел изготовлять драгоценные камни.

— Насколько я слышал, граф Сен-Жермен умел изготовлять не только драгоценные камни, но владел жизненным эликсиром. А это означает, что для него чудо было настоящей реальностью, — все еще не сдавался Ириарте. — Мы же, по сравнению с ним, живем, как слепцы!

— Да, дорогой Ириарте, несмотря на все наши глубочайшие познания, мы еще ужасно невежественны, и никто не знает толком даже того, что творится у нас внутри. Вслепую живем и умираем вслепую, — неожиданно философски вздохнул герцог.

— И даже наш глубокоуважаемый, прославившийся своей ученостью на всю Европу доктор Пераль, пользующий королеву и герцогиню Альбу, далеко не так всемогущ, как представляется, — вставила герцогиня. — Но и с вашей слепой верой в чудеса, дорогой мой Ириарте, мы тоже далеко не уедем. Подумать только, что делает с верой простой народ, если даже уважаемая герцогиня Медина-Коэли лечила своего сына истолченным в порошок пальцем святого Игнасия, давая ему половину в супе и половину в клистире. Извините, господа, за такую вульгарную подробность.

— А я слышал, монашки в монастырях играют священными изображениями, словно куклами, — вдруг со смехом подхватил Пепе Ильо. — Они одевают младенца Иисуса в разные одежды, потом раздевают, купают, укладывают спать… — но тут всегда сидящий с ним рядом актер Маркес незаметно дернул тореро за рукав, и бесстрашный истребитель быков замолчал.

— А, между тем, всякого, кто посмеет усомниться в вере или в силе подобных целительных средств, жестоко и неумолимо преследует инквизиция, — грустно заметил Ириарте, но, вдруг немного повеселев, заявил. — А хотите, я прочитаю вам один медицинский рецепт, составленный моим батюшкой, да упокой Господи его душу.

Герцогиня уже заранее начала смеяться.

— Да-да, расскажите, дорогой Ириарте, господину графу этот рецепт несомненно понравится.

И Ириарте с легкой, змеящейся на губах, улыбкой продекламировал:

Для твоего, голубчик, исцеленья

От хворости, не знаю сам, какой,

Не знаю как, свари себе настой.

Бог весть какие тут нужны коренья,

А может быть полынь иль череда?

Не знаю, доля их нужна какая.

По скольку раз, не знаю, принимая,

Излечишься, не ведаю когда.[14]

— Ну, что скажете, граф? — все еще продолжала смеяться герцогиня. — Не правда ли, весьма метко подмечены возможности наших ученых мужей от медицины?

— Да. Поделка весьма прелестна. Ваш батюшка был достойным человеком, господин поэт.

— Спасибо, граф. Извините, а доктор Пераль и в самом деле известен на всю Европу, как у нас здесь утверждают?

— Да, я действительно слышал о нем. В Европе он считается чистейшей воды вольнодумцем, учеником Ламетри, Гольбаха и Гельвеция. Насколько мне известно, доктор Пераль глубоко убежден в том, что чувства и мысли — такие же продукты тела, как моча и пот. Также, по его мнению, нет никакой разницы между ощущениями быка, покрывающего корову и самого утонченного мужчины, любящего женщину. Его считают гедонистом и называют «свинкой из Эпикурова стада». Благодаря своей большой учености он неплохо практикует. Однако, например, Парацельса он понял вполне превратно, и это сильно ограничивает его возможности.

— Однако у нас в Испании он врач номер один. Сама королева доверяет свое драгоценное здоровье только ему, — заметил бывший министр Уркихо.

— И герцогиня Альба, конечно, не удержалась и не пожалела денег для того, чтобы также пользоваться его услугами. Представляете, любезный граф, наша неугомонная герцогиня пытается перещеголять королеву буквально во всем. Она добилась того, что их пользует один и тот же парикмахер и один и тот же костюмер. Причем платья, доставляемые из Парижа, обычно оказываются у герцогини Альбы на пару дней раньше, чем у Ее Величества. Представляю чувства нашей королевы, когда она получает очередное модное и столь долгожданное платье, и вдруг видит, что точно в таком же уже пару дней щеголяет повсюду ее самая ярая соперница, — герцогиня Осуна даже рассмеялась. — Ах, господин граф, а вы слышали о последней шутке, которую отчудила наша своевольная красавица?

— Нет, Ваше Сиятельство, сделайте одолжение, — с учтивым наклоном головы ответил граф де Милано.

— Она, гуляя по улице одна в своем обычном черном платье, которое так любит, и, встретив какого-то бедного студента, представилась ему простой служанкой и попросила сводить в кафе. Там она назаказывала кучу самых дорогих блюд, навеселилась вдоволь, а когда перед уходом выяснилось, что студенту нечем расплатиться, посоветовала ему оставить в залог трактирщику штаны и убежала.

Эта история была уже хорошо знакома присутствующим, поскольку герцогиня Альба всегде сама охотно рассказывала о своих проделках, поэтому гости молча продолжали есть, и только один граф вынужден был что-то ответить.

— Судя по таким историям, ваша герцогиня Альба совсем еще ребенок, — с легкой улыбкой сказал он.

— Да, граф, и такой же жестокий, как все дети, — подхватила герцогиня.

После этого наступила небольшая пауза. По повисшей над столом тишине граф вдруг почувствовал, что всем хотелось бы все-таки побольше узнать о том, кого они с таким нетерпением ожидали. Ведь, должно быть, им говорили о графе, как о человеке исключительной учености, представляющем надежду не только для возрождения Испании, но и всей Европы. Недаром этот молодой поэт Ириарте даже заподозрил, что он либо Калиостро, либо даже сам Сен-Жермен. И вот обед уже клонится к завершению, а таинственный гость все еще так и не проявил никаких особенных дарований. Однако человек в архиепископских одеяниях отнюдь не располагал к откровенности. Тем не менее, граф решил подхватить одну из нитей затевавшегося за столом разговора и вновь обратился к поэту Ириарте:

— Что же касается вашей веры в бессмертие и чудеса, я хотел бы заметить следующее. Главная беда человеческая заключается даже не в незнании. Заметьте, господа, в Священном Писании истина открыта для всех. Однако, прекрасно зная, как поступать не надо, человек все равно поступает во вред себе. Мы даже не потрудимся особо для того, чтобы прожить свои положенные сто лет, что уж там говорить о бессмертии, требующем гораздо больше целеустремленности, не правда ли, господа?

— Так вы считаете, граф, что никакого особого рецепта бессмертия на самом деле не существует? И все эти рассказы об эликсирах и волшебных порошках — простая выдумка? — едва ли не обиделся Ириарте.

— И да, и нет, — уклончиво ответил граф. — Но вот вам хотя бы один рецепт — почаще мойте руки перед едой — и упасете свой организм от множества недугов.

— Ну, что вы, граф, — вдруг рассмеялась герцогиня. — Я вижу, вы еще очень плохо знаете страну, в которую попали. За слишком частое мытье рук здесь вы быстренько угодите прямо в подвалы Святой инквизиции.

— И уж оттуда-то вы с легким дымком костра непременно вознесетесь прямо в бессмертие уже без особых дополнительных усилий с вашей стороны, — мрачно пошутил герцог.

Граф понял, что, не заметив ничего экстраординарного, все уже разочаровались в нем окончательно. Что же касается учености, то этого большинству присутствующих было не занимать. Однако граф отнюдь не расстроился таким результатом своего первого появления в столице Испании.

Наконец, торжественный обед закончился, и все подняли бокалы за здоровье герцогини Осунской. Однако празднество грозило затянуться до утра. Де Милано, отличавшийся во всем необычайной умеренностью, перед тем как выйти из-за стола, достаточно громко заявил, что очень рад был познакомиться со столь блистательным обществом, однако, просит его извинить, поскольку очень устал после долгой дороги и был бы всем чрезвычайно признателен, если бы его отпустили в приготовленные для него апартаменты.

Гости разочарованно вздохнули, но поскольку всех уже влекло продолжение веселого гулянья с фейерверками, играми и театральными шутками в саду, возразили только для приличия. Больше всего досадовал на столь стремительное исчезновение графа де Милано, почти никак не проявившего себя и за весь обед не сказавшего ни одной неосторожной фразы, архиепископ Антонио Деспиг. Архиепископ тоже немедленно откланялся и отправился домой, даже несмотря на столь поздний час. А потому он не стал свидетелем непродолжительной беседы, которую вели с глазу на глаз и вполголоса герцогиня с графом де Милано по пути в его апартаменты.

— Граф, так мы надеемся на вас, — сказала герцогиня под конец этой таинственной беседы полушепотом.

— Сделаю все, что в моих силах, дорогая герцогиня.

— Спокойной ночи, граф!

— Приятно повеселиться, Ваше Сиятельство.

После этого граф вошел в приготовленные для него покои, а герцогиня Осуна отправилась в сад, где на открытой и освещенной факелами площадке ей предстояло блеснуть в очередном творении Ириарте. Все гости уже ждали ее там. Только архиепископ Деспиг, устроившись поудобней в своей карете, сказал вознице: «Пошел», и задумался о том, как завтра он будет убеждать духовника королевы дома[15] Рафаэля де Мускиса в необходимости начать кампанию против несносного временщика именно сейчас, пока тот пребывает на самой вершине своей славы и, должно быть, утратил обычную бдительность…

Впрочем, присутствовал на этом блистательном вечере и еще один персонаж. Некий таинственный человек в темном сидел во время обеда прямо напротив графа де Милано и тоже практически не принимал участия в разговоре. Он также не принял участия и в ночных увеселениях, а направился никем не замеченным в покои загадочного итальянского гостя. Это был человек средних лет, невысокого роста, сухой и с аккуратной бородкой клинышком. Он намеревался еще до рассвета отбыть вместе с графом де Милано в свой уединенный замок, расположенный на севере Испании, неподалеку от Памплоны, едва ли не у самого подножия Пиренеев.

* * *

Двор герцогини Осунской всю ночь продолжал веселиться, так же как и двор Их Католических Величеств. Когда же все, нагулявшись вдоволь, уснули, никто не заметил, как два экипажа в сопровождении небольшого конного эскорта, состоявшего из людей в черных одеждах, покинули дворец герцогини и неспешно направились по арагонской дороге.

Где-то далеко на востоке еще только едва намечался розовый рассвет, но птицы уже щебетали несметным хором, едва не заглушая стук копыт по разбитой и грязной проселочной дороге.

Глава вторая. Падение дома дона Рамиреса

О, Каталония, страна сурового сердца и дикой ласки! Четыре реки, одна из которых дает название всему полуострову, прорезают твою грудь и несут свои воды в великое море. Твои виноградники в Пенедасе и Ла Риохе поят вином половину Испании, с вершин твоих гор видна Франция, в твоих ущельях до сих пор слышен отзвук Роландова рога. Ты стоишь на границе, как страж, вспоминая великие времена своего могущества, и твое дыхание расширяет грудь твоих дочерей и сынов.

Впрочем, вряд ли именно такими словами думала о том, что ее окружает, маленькая русоволосая девочка, которая часами играла на крутых склонах Мурнеты. Она просто наслаждалась густыми зарослями крушины, ладанника, дрока и боярышника, в которых было так славно прятаться от доброй, но строгой доньи Гедеты. Она радовалась тишине, прерываемой лишь криком совы, треском бесчисленных цикад и какими-то неясными звуками, отголосками тайной жизни леса. Порой по вечерам она пугалась мертвенно-голубого света луны, от которого кроны миндаля высились огромными, переливчатых очертаний башнями, но чаще наслаждалась теплым солнцем, дававшим жизнь всему вокруг.

По утрам она вместе с матерью вставала чуть свет и отправлялась к ранней обедне, ела каждый день одно и то же: яичницу, суп, шоколад, салат и жаркое. Потом отдыхала, гуляла, снова в сумерках шла в церковь, на этот раз уже с дуэньей, и ложилась спать в неприятно холодную постель еще до того, как на улицах раздастся сигнал тушить огни. Но, несмотря на такую занятую и размеренную жизнь, маленькая Клаудита большую часть времени проводила в одиночестве, растя, как полевой цветок. Мать, хрупкая по природе, после ее рожденья, вопреки заверениям повитухи, стала очень болезненной и порой часами не вставала с кровати. Бледная и грустная, лежала она под фигуркой приснодевы, а отец выбивался из сил, стараясь любыми средствами поддержать разваливающееся хозяйство. Однако это не очень ему удавалось, ведь прежде всего он был все-таки солдатом, а не помещиком. И только донья Гедета, казалось, не знала ни усталости, ни болезней, ни сна. Она успевала всюду; работала за кухарку, прачку, швею, умудряясь даже иногда баловать малышку то самодельными оладьями, то пирожным из лавки своей давней подруги Франсины.

Мир улыбался ясноглазой девочке, и ей пока не было никакого дела до того, что где-то там, на западе, в далекой столице подходило к концу правление Карлоса Третьего — короля, о котором немало судачили по всем рынкам и спальням. Вокруг девочки приглушенными голосами поговаривали, будто его религиозная ревностность не мешает монарху предаваться бесстыдному разврату, странным образом сочетаемому с трогательной преданностью скончавшейся четверть века тому назад супруге Марии-Амалии Саксонской. И уж совсем еле слышно передавали друг другу то, что Карлос считает себя милостью Божией абсолютно непогрешимым и потому, хотя и умеет подбирать талантливых министров и окружать себя полезными молодыми людьми, все же скорее тиран, чем просто абсолютный монарх.

И смену престола, которую праздновала вся страна, Клаудита смутно запомнила лишь потому, что в тот день матери особенно нездоровилось, Гедета приготовила превкусные сдобные хлебцы, которые можно было есть засахаренными, а отец надел невиданный ею доселе саржевый камзол цвета горлицы, с вышитыми гладью зелеными веточками, а к нему короткие черные шелковые штаны и замшевые перчатки соломенного цвета.

— Ах, папочка, какой ты красивый! — не выдержала Клаудита и бросилась на шею отцу, от которого непривычно пахло не кошарой и молодым вином, а незнакомыми духами.

Дон Рамирес взял ее на руки и крепко прижал к себе. Чем больше не ладились его дела, чем более угрюмым представлялось будущее, тем отчаяннее наслаждался он дочерью, и тем чаще начинало ему казаться, что все остальное в этом мире не имеет никакого значения, и только эта маленькая девочка заключает в себе весь мир и весь смысл его жизни. Только в ней все его надежды и все чаяния. Его оправдание и его бессмертие. Словом, стареющий дон Рамирес души не чаял в малышке, и девочка, всем своим существом чувствуя эту всепоглощающую любовь, дарила его таким же искренним и радостным ответным чувством. Мать, юная Мария, часто с грустной улыбкой наблюдала, как возятся около ее кровати не знающая устали Клаудита и пришедший далеко после захода солнца муж, и видела, как разглаживаются его морщины, как он весь оттаивает и смягчается, каким неподдельным счастьем светятся обычно печальные во все последние годы глаза.

И как же горько страдал теперь в душе дон Рамирес от того, что в такой праздничный день ему нечем порадовать свою любимицу. Дела в хозяйстве шли все хуже. Годы один за другим стояли неурожайные, а доктора Марикильи требовали все больше дуро. С мечтой о сыне, видимо, приходилось распрощаться.

И потому, когда дочери исполнилось шесть, он решился на дело неслыханное в этом захолустье и для человека такого скромного достатка: он договорился с падре Челестино о том, что тот будет учить девочку грамоте. Причем, не только родной, но и греческой. Гедета попробовала было защитить свою питомицу от подобного надругательства, но дон Рамирес, когда надо, мог быть крутым хозяином. Он метнул в сторону дуэньи взгляд, не обещавший ничего хорошего.

— Не желаете ли вы отдать мне ключи от всех погребов и Мурнеты? — только и сказал он, чего, впрочем, оказалось достаточно.

Мария же, с затаенной грустью понимая, чем продиктовано это решение мужа, только вытерла слезы и отвернулась.

И теперь Клаудита каждый день, кроме воскресенья, после заутрени оставалась в полутемной каморке падре Челестино, которая укромно таилась за левым приделом церкви. Вся каморка была буквально заполонена книгами, в которые девочка погрузилась с каким-то таиснтвенным, необъяснимым ожиданием чуда. Как ни странно, греческий понравился ей больше испанского, и уже через пару лет она бойко читала Гомера. Учение сократило ее одинокие игры в зарослях Мурнеты, но, по удивительной прихоти судьбы, дало больше свободного времени, чем раньше. Отец, ревниво и строго следивший за ее успехами, сам приносил ей книги и приказал Гедете освободить девочку не только от уроков шитья, но и от дневных молитв, занимавших, по испанским традициям, не меньше двух часов в день. И окружающий мир неожиданно открылся восьмилетней девочке не с одной, а сразу со множества сторон. Она читала все подряд: смеялась над баснями Ириарте, плакала с героями Уэрте, а порой, заглядевшись на одинокое облако в утреннем небе, шептала печальные строчки Вальдеса. Вместе с этими книгами в однообразную атмосферу дома врывался мир необузданных страстей, унося ее из четырех стен в бескрайние дали. Она по-иному увидела природу, ежедневно учась находить в ней великие законы жизни, по-иному стала вслушиваться и в разговоры взрослых.

А разговоры день ото дня становились все более тяжкими. Пастухи на пастбище, отец в долгих беседах с кура Челестино, Гедета, каждый раз прибегавшая с рынка возбужденной, и даже мать, почти не выходившая из дома, но иногда принимавшая нескольких местных подруг, все чаще и уже не стесняясь, говорили об их богоданном короле удивительные вещи. По этим разговорам выходило, что Карлос Четвертый не отличается умом и потому гораздо более охотно играет на скрипке и коллекционирует часы, чем управляет государством; и что его супруга итальянка Мария Луиза, эрцгерцогиня Австрийская, герцогиня Бургундская, графиня Габсбургская, Фландрская и Тирольская вполне охотно восполняет недостатки своего царствующего мужа при помощи любвеобильных фаворитов. Упоминался некий дон Мариано-Луис де Уркихо, прослывший либералом, благодаря тому, что долго жил во Франции, где общался с французскими философами. Он переводил на испанский наиболее интересные французские книги. Поговаривали, что этот вельможа даже не боялся цитировать вольнодумца Вольтера, от одного упоминания имени которого испанская святая инквизиция приходила в бешенство. Потом появился дон Хосе-Антонио де Кабальеро, ярый приверженец мрачного средневековья и власти Папы. И, наконец, бравый гвардеец дон Мануэль Годой.

Последнее имя Клаудита слышала уже не впервые. Благодаря ему еще большее влияние на прихожан получил кура Челестино, который в детстве, будучи сыном управляющего Эухенио Годоя, иногда играл с сыном последнего — Мануэлем. Теперь же молодой Годой служил в гвардии, в столице, и о нем начинали доходить до Бадалоны странные, интригующие слухи. Не раз добрейший отец Челестино в награду за отлично сделанный урок, рассказывал девочке о прекрасном золотоволосом мальчике, с которым в детстве вместе пас овец в Эстремадуре, неподалеку от своего родного Бадахоса. В этих рассказах дон Мануэль выглядел настоящим Сидом, рыцарем без страха и упрека, полным всех мыслимых и немыслимых достоинств.

— Ах, милая Клаудита, никогда я не забуду тот день, когда к нашей отаре подкрался волк. Мы с Мануэлито как раз обсуждали, кем лучше всего стать, когда вырастем. И вдруг на краю стада послышался шум, овцы отчаянно заблеяли, как обычно всегда бывало, когда они чуяли какую-то опасность. И тогда, как сейчас помню, Мануэлито молнией вскочил на коня и во весь опор помчался к отаре, даже понятия не имея, что там происходит; отчаянный он был парень! Я кричал вслед, что там, наверняка, волки, что лучше ему не лезть туда, но он, похоже, меня даже не слышал. Уже в следующее мгновение я увидел, как конь его, которого Мануэлито называл «мой Бабьека»[16], заржал и в свечку, а с губ так и летит пена — от ужаса, значит. Я упал на колени и стал молиться Господу, чтобы он защитил Мануэлито. И так я стою на коленях, молюсь, а одним глазом все смотрю и вижу, как отчаянно рвется Бабьека, и как упрямо Мануэлито все подает и подает его вперед на ощерившегося волка, а сам раскатисто стреляет в воздухе кнутом, — тут падре Челестино на мгновение отвлекся от повествования, и лицо его на мгновение озарила устремленная в какую-то бездонную глубину прошлого улыбка. — Это было у нас тогда особым шиком, пускать волну на длинном пастушьем кнуте, из-за чего кончик смыкался с таким звуком, будто кто-то неподалеку стрелял из пистоли. Словом, там разгорелась настоящая битва, и мне было ужасно страшно и за Мануэлито, и за коня. Не знаю, чем бы все это и закончилось, но с другого конца поля со страшным лаем примчались два наших волкодава. Тоже, надо сказать, были собаки! Сущие звери! Волк дал деру, да так, что псам и не догнать. Они скоро вернулись, языки на боку, но целехонькие, без всяких следов битвы. Мануэлито еще даже не успел успокоить своего Бабьеку и все стоял и гладил его, обняв за шею. А я бросился к нашим собачкам и стал обнимать и благодарить их.

И потом я еще долго спрашивал у Мануэлито:

— Неужели тебе совсем не было страшно?

А он мне все время твердил:

— Нет. Я и не думал об этом. Ведь надо было поскорее прогнать наглеца. Только потом, когда я уже стоял, обнимая коня, меня так заколотило, что я успокаивал скорее себя, чем Бабьеку.

А вскоре после этого случая Мануэлито вслед за старшим братом уехал в Мадрид и там поступил в королевскую гвардию, а я отправился учиться к святым отцам в монастырь тринитариев[17]…

Маленькая Клаудита, подперев тонкой ручонкой голову, слушала рассказ святого отца, смотрела, как пляшут пылинки в мутных лучах каморки церкви Иеронима и представляла себе сказочного принца. Она часто мечтала о том, что однажды он каким-нибудь чудом узнает о существовании бедной маленькой девочки и на своем горячем Бабьеке приедет за ней в их нищую Бадалону. Но урок заканчивался, чары рассеивались, и девочка снова возвращалась в размеренную жизнь глухой провинции, где царили тишь да гладь, да божья благодать, а также святая инквизиция и могущественный коррехидор[18].

* * *

В то зимнее утро Клаудита проснулась от холода раньше обычного. Донья Гедета еще спала, выводя носом почти чарующую мелодию. За ставнями синел призрачный рассвет, и девочка подумала, что успеет сама сбегать к Франсине, чтобы дать своей бедной наставнице поспать еще хотя бы лишние полчаса. Бесшумно одевшись, Клаудита выскользнула на улицу, но, к ее удивлению, улицы, несмотря на столь ранний час, оказались полны народа. На каждом углу собирались кучки людей, мелькали пестрые юбки женщин и голые икры мужчин. По воздуху плыл невнятный гул, скоро сменившийся колокольным перезвоном с обеих церквей. Запыхавшаяся девочка вбежала в лавку, набитую покупателями до отказа.

— Вот до чего довела этих французов склонность к болтовне! Мы, испанцы, молчим, зато уж никогда не позволим себе подобного! — громче всех разглагольствовал сапожник Реквехо, потрясая номером «Газеты», которая раз в неделю прибывала в Бадалону из столицы. — Вы только послушайте, до чего дошли эти лягушатники! — С негодованием в голосе обращался к стоящим в очереди людям умевший читать сапожник. — Казнили своего короля!

— Поднять руку на помазанника Божия! Само небо покарает их, — в суеверном страхе крестилась старая донья Марианна, работавшая на монастырской кухне.

— Что там небо, я слышал, наш новый фельдмаршал собирается объявить Франции войну, — вступил в разговор какой-то заезжий ремесленник.

— Да, ну?!

— Провалиться мне на этом месте! Да разве их католические величества потерпят такое надругательство над своими родственниками?! Ведь эти безбожники вот-вот казнят и королеву!

— Неужели они и на королеву поднимут руку? — с еще большим рвением принялась креститься донья Марианна.

— С этих извергов все станется. Они и дофина запросто казнят.

— Да что ты! Он ведь совсем еще мальчик!

— А им то что? С этой своей теткой гильотиной они совсем озверели. Скоро друг другу начнут головы рубить.

— Воистину, воистину Бог покарает их! — молилась донья Марианна.

— Ну, наши им теперь зададут трепку, — довольно загудели молодые парни, которые вошли в лавку, привлеченные возбужденными голосами.

— Куда там, зададут, — презрительно буркнул грамотный сапожник. — Воевать-то у нас уж некому. Все вояки, поди, давно подались в Америку. Ну-ка, несколько миллионов уехало. А из тех, что остались, половина уже сидит сами знаете, где…

— Тише, тише! Или соскучился по зеленому посланцу? Попридержи-ка язык, дон Реквехо!

— Да ладно вам! Недаром пословица-то говорит, «Испания — родина великих мужей, Испания — их могила».

— Вот ужо тебе будет «ладно»!

— А как же королевская гвардия?! — не унимались парни.

— Ха-ха, вспомнили, гвардия, — вновь оживился насупившийся было сапожник. — Да кто этой гвардией командует? Вчерашний лейтенантишка, которого за одну ночь произвели в фельдмаршалы?! Да этот молокосос ни в тактике, ни в стратегии не имеет никакого понятия. Я, дорогие мои, достаточно повоевал в свое время и знаю, — кипятился сапожник, выставляя на всеобщее обозрение свою наполовину деревянную левую ногу, — прекрасно знаю, сколькими талантами должен обладать настоящий полководец. И уж поверьте мне, эти таланты приобретаются отнюдь не в постели, даже если эта постель и…

— Тише, тише! — зашипели все на сапожника.

— А я слышал, — снова вступил в разговор незнакомый ремесленник, — что какой-то монах в Сарагосе предложил всем священникам собраться и пойти на Францию войной.

— Во-во-во! — в восторге завопил сапожник. — Воистину это было бы замечательно. Попов-то у нас раз в десять больше, чем солдат! Да и вся эта черная братия — сущие черти…

— Да тише ты, тише, черт! тьфу, проклятый! Совсем голову потерял, — все крестилась и крестилась старая Марианна.

Только тут Клаудита вдруг заметила, что один из парней смотрит на нее каким-то странным взглядом. Она уже не в первый раз ловила на себе такие непонятные взгляды мужчин, и взгляды эти изрядно ее пугали, даже несмотря на то, что мужчины обычно при этом сладко ей улыбались. Однако от этих улыбок все где-то там глубоко внутри у нее холодело и сжималось, а по спине пробегал легкий озноб. Поэтому, воспользовавшись тем, что все забыли о покупках, девочка быстро протолкалась к прилавку и, купив фунт кофе, помчалась обратно, испуганная не на шутку. Так вот чем кончились все эти ведущиеся уже пару лет глухие разговоры отца и Гедеты о зверствах, происходящих в соседней Франции! Клаудита, слышавшая их краем уха, всячески старалась не думать об этом, но живое воображение то и дело рисовало ей какие-то толпы, волосы в крови и осиротевших детей, бродящих по улицам. А самым ужасным, должно быть в силу своей непонятности и неизбежности, представлялась девочке таинственная тетка Гильотина, казавшаяся толстой страшной старухой с рынка, но с львиной головой на могучих плечах.

Все эти разговоры про лейтенанта, фельдмаршала и постель она совсем не поняла, зато новая весть о таинственной тетке сильно подействовала на ее детское воображение, и так, благодаря книгам, развитое не по годам. Неужели эта страшная старуха съела теперь самого короля Людовика?! Значит, уже никому и нигде нет от нее спасения! И Клаудита неслась к дому так, словно ужасная тетка уже гналась за ней под все нараставший звон колоколов.

В доме, однако, царило спокойствие и даже некое оживление, сразу же почувствованное восприимчивой девочкой.

— Папа, на улицах говорят, что французы…

— Тихо, Клаудита, девочка моя. Бог с ними, с французами, у меня для тебя есть известие гораздо более важное. — Клаудита совсем испугалась, ибо тон отца был непривычно торжествен и громок. Он поставил ее себе между колен и положил тяжелую руку на русую голову. — Небо услышало мои молитвы — скоро у меня будет сын, а у тебя — брат.

— Ах, недаром я три раза возила Марикилью в Солан-де-Кабрас! — вздохнула подоспевшая донья Гедета и прижала к груди закрасневшееся, как у девушки, лицо Марии.

— Но, папа, во-первых, откуда ты знаешь, что это будет мальчик, а во-вторых, как же мы прокормим его, если Гедета только и говорит, что скоро мы все и так положим зубы на полку?

— Замолчи, негодница! — вспыхнула дуэнья. — Вот что делают ваши книги, дон Рамирес! Девчонке и десяти еще нет, а разговаривает с вами, как и я не посмею!

Дон Рамирес закрыл лицо руками.

— К сожалению, Клаудита права, донья Гедета. На небесах не заботятся о том, как примут их дары на земле. Но, черт побери, я сделаю все, что в моих силах! — И крупная слеза выкатилась из-под смуглых пальцев, охвативших высокий лоб.

Ах, как девочке стало жаль этого сильного доброго человека! Она прижалась к нему всем телом, словно стараясь спасти, оградить от всех несчастий и забот, спрятать от этой страшной тетки Гильотины.

— Папа, папочка, милый, не расстраивайся, у нас все будет хорошо, вот родится брат, и я расскажу ему все-все о нашем роде, — пыталась она успокоить отца, невольно поглядывая на висевший над очагом древний герб де Гризальва, являвший собой две скрещенные шпаги в лазоревом поле с двумя золотыми звездами.

— Да, моя малышка, все будет хорошо, у тебя будет прекрасная светлая жизнь, и у твоего брата…

— И у тебя, и у тебя, папочка…

И они, обнявшись, закружились по комнате, а потом бросились целовать и обнимать Марию, которая тоже светилась тихим счастьем, глядя на радость мужа и дочери.

С того дня жизнь маленькой Клаудильи сильно изменилась.

Отец, словно безумный, дневал и ночевал на зимних пастбищах, пытаясь выжать все, что возможно из остатков отары, мать вообще перестала вставать, подолгу молилась и лишь порой, гладя Клаудилью по вьющимся волосам, грустно прижимала ее к вновь расцветшей груди. В результате Гедете пришлось заниматься и виноградником в Мурнете, и продажей сыров, присылаемых хозяином, и изготовлением одеял из овечьей шерсти. А вся работа по дому легла на узкие плечики Клаудильи.

Но все эти подметания полов, стирка, готовка, глаженье, чистка до блеска медной посуды и прочие хозяйственные работы, занимая руки девочки, оставляли широкий простор ее воображению, чувствам и мыслям. С чувствами дело обстояло проще: к матери, болезненной и всеми помыслами сосредоточенной только на супруге и Боге, Клаудиа давно привыкла относиться лишь с уважением и почти материнской заботой. Отца, которого девочка боготворила, последнее время почти не бывало дома, но тем сильнее выплескивались навстречу ему чувства девочки в редкие мгновения их свиданий. И только с одной старой доньей Гедетой были у девочки вполне ровные сердечные отношения, какие бывают в семье между детьми и родителями. Дуэнья ее бабушки и вправду была настоящим кладезем всевозможных знаний и нерастраченных чувств. В юности она не захотела выйти замуж за нелюбимого и состарилась в девичестве, зато голос ее до сих пор сохранил серебристую звонкость, напоминавшую благовест в пасхальную ночь. Она знала, какое и когда дать питье больному, как определить, кого в первый раз принесет овца, какая погода будет на Рождество, если в день Святого Иоанна пойти послушать воду на берегу Риу де Мезы, и многое другое, казавшееся маленькой Клаудите воистину волшебством. И девочка даже хотела стать не красавицей, как мать, а именно такой же строгой, доброй, всезнающей Гедетой. Таковы были чувства Клаудильи, еще ни разу никем не смущенные, если не считать все чаще бросаемых на нее странных взглядов мужчин да таинственной гильотины. И девочка порой окуналась в них, как в тихие нежные воды крошечного прудика в Мурнете, и находила в этом отдохновение и покой.

Гораздо сложнее было с мыслями, роившимися в ее головке со слегка вьющимися русыми волосами., высоко посаженной на смуглую шейку. Вопросы, на которые не находилось ответов ни в книгах, ни в разговорах с отцом, ни даже в проповедях отца Челестино, гудели в ней, словно рой растревоженных пчел, причиняя почти ощутимую боль. Куда исчезает на ночь солнце? Почему альгвасил[19] дон Руис, которого все ненавидят, богат, а ее отец, всеми любимый, беден? Почему родители никогда не пускают ее ночевать с ними? Почему гороховый суп в гостях всегда вкуснее, чем дома, и как виноград превращается в вино? И еще тысячи подобных вопросов мучили девочку, замкнутую в пяти комнатах дома в старом переулке Ахо.

* * *

Зима медленно поворачивала на тепло. Овечья шерсть перестала быть шелковистой и длинной, сваливаясь в неопрятные космы. Лозы стали менее хрупкими, а если прижать ухо к округлившемуся, как каравай, материнскому животу, то теперь можно было услышать какую-то неясную возню, которая смущала и пугала Клаудилью, тем более что лицо Марии по мере того, как рос ее живот, становилось все худее и белее, напоминая застывшую маску. Затем, как всегда, ранней весной, начались сложности с едой и деньгами, но Клаудита пока не замечала, что в этом году вино разбавляется водой в два раза больше обычного, а кофе подается почти совсем несладкий. Но, воспринимая физические трудности с легкостью ребенка, она, однако, слышала глухие намеки отца о том, что эта проклятая революция за горами погубит и их, и видела, как украдкой вытирает черной накидкой слезы никогда неунывающая Гедета. Более того, девочка едва не потеряла дар речи, как-то утром увидев, что мать, одетая в перешитое дуэньей еще девичье платье, тяжелой походкой направилась в церковь святого Иеронима, где не бывала уже много месяцев, и отходила туда всю новену[20], несмотря на то, что обратно Гедета приводила ее почти без чувств. Однако еды в доме не прибавлялось.

Но что было Клаудилье до какой-то еды, когда весна безоглядно вступала в свои права по берегам ручьев и речек, взрываясь в щебете птиц и лиловых корзиночках крокусов! Девочка возвращалась домой с расцарапанными руками, в запачканной юбке, с распустившимися от лазанья по лесу волосами, в который уже раз теряя платок. Впрочем, Гедета, поглощенная все возрастающими заботами, уже не ругала ее, а лишь бросала на питомицу долгий, полный печали взгляд.

Утро того дня сияло так ярко, что скрадывало и убогость обстановки, и скудость завтрака. Отец быстро съел остатки вчерашнего жаркого, однако почему-то не спешил подняться и уйти, как обычно. Клаудиа поставила перед ним вторую чашку уже остывшего пустого кофе и осторожно заглянула в черные прекрасные глаза под насупленными, седеющими бровями.

— Сегодня я никуда не пойду, Клаудита. Хочешь, мы весь этот день проведем втроем, вместе с мамой?

Клаудиа еще с вечера собиралась убежать далеко за Мурнету, где росли вкусные съедобные луковицы саранки, но голос отца был так тих, а его предложение так непривычно, что она только кивнула.

У матери в комнате, как всегда, радостный свет едва пробивался сквозь тяжелые шторы, отчего на всем лежал оттенок старины и грусти. Она, громко дыша, лежала на высоких подушках и тревожно повернула к ним свою уже с утра красиво причесанную голову.

— Ты, Пепе? Что случилось?

— Ничего. Просто я так мало бываю с тобой в последнее время, а тебе сейчас, как никогда, нужна поддержка… — Дон Рамирес опустился в ногах кровати и посадил Клаудиту на колено. — Мы пришли развлечь тебя. Хочешь, поиграем втроем в биску или тутэ[21]?

Но Мария вспыхнула и нервно сжала руку мужа.

— Ты обманываешь меня, Пепе! Что случилось? Ты не продал тех овец?

— Все продано, моя дорогая, и продано вполне удачно. Завтра я закуплю провизии и заплачу за прошлую осень всю десятину. Кстати, наверное, пора подыскивать и повитуху?

— Можно подождать еще месяц, Пепе… — Марикилья слабо улыбнулась, но тут же снова беспокойно вгляделась в лицо Рамиреса. — Нет, прости, но я не верю тебе! Что-то произошло… Ужасное… Погибли все лозы, да? Мы совсем разорены?

Дон Рамирес отвернулся и вместо ответа качнул на колене дочь.

— Спой-ка нам эту замечательную песню, которой научил тебя падре Челестино. Ну, эту, про милую смуглянку…

— Нет, я лучше спою вам ту, что поют в лавочке у Франсины. — И, лукаво склонив голову набок, Клаудиа запела глуховатым, но верным голоском:

Сын единственный у графа,

Сын один во всем роду.

Он отправлен был в ученье

К господину королю.

Он в чести у короля,

Он в чести у королевы…

— Замолчи-ка, малышка, — вдруг остановил ее дон Рамирес и потупился. — Ты замечательно поешь, но маме, наверное, нездоровится и раз она не хочет играть с нами… Знаешь, а что если ты отправишься сегодня в Мурнету и пробудешь там до утра? У Гедеты заболел какой-то родственник в Матаро, я ее отпустил, а у нас как раз овца должна объягниться… Правда, там Перикито, да в этом деле, скорее, нужна женская рука. А ты у нас уже взрослая и отличная хозяйка… и на тебя можно положиться? Я прав, Клаудита? — В голосе Рамиреса звучали гордость и странная тоска.

— О, конечно, папа! — Клаудита была бесконечно счастлива, что ей доверяется такое ответственное дело.

— Тогда поцелуй меня покрепче… Еще крепче. И ступай с Богом… Пока, Клаудита!

Клаудию не пришлось просить дважды, и уже вскоре после этого она шагала по дороге, меся грязь каблучками стоптанных туфель и распевая не дослушанную родителями песенку:

Дал король ему одежду,

Целый город — госпожа…[22]

* * *

Поначалу, сидя в кошаре и ожидая ответственного момента, она мечтая о том, как овца, благодаря ее заботе и помощи, принесет сразу много здоровых ягнят, и как потом она их сама вырастит, и они с папой их продадут, получат за них много денег и как они, наконец, станут богаты и счастливы. Но день тянулся, а овца все не ягнилась. И вскоре девочка уже забыла, зачем пришла сюда, и остаток дня провела в играх, в которых ей не был нужен никто. Сидя на полуразвалившихся ступенях, в заброшенном саду, она чувствовала себя не бедной девочкой в полотняном платьице, а сказочно прекрасной доньей Бланкой, заточенной в башне жестоким королем. Смешивая времена и персонажи, Клаудита то громко декламировала монолог Андромахи, то шептала молитвы, то пела старинные романсеро… И только одного не доставало ей в этой игре — того смелого неведомого рыцаря, который бросил бы королевский дворец и, вспомнив детство, примчался в Мурнету на своем взмыленном, покрытом хлопьями белой пены Бабьеке…

Незаметно спустилась ночь. Подул свежий морской ветер, густая лунная тень от дома легла на пробившуюся недавно траву, и белесоватые полутона деревьев слились вдали в одно неясное пятно. Какое-то странное полугрустное-полумечтательное настроение охватило девочку. Все ее мысли и чувства приобрели особенную мягкость и гармоничность, тоже переходящие в полутона. Ее вновь охватило стремление к чему-то хорошему, в голове забродили мечты о будущем, и беспричинные слезы подступили к глазам. Незаметно для самой себя она даже начала тихонько всхлипывать… Но вдруг сквозь эти легкие, девические слезы она увидела, что на каменных плитах двора, словно из-под земли появились два кролика. Появились и мгновенно исчезли, словно испарились. Потом затрещала и сорвалась с петли дверь старого сарая, и там что-то шевельнулось. Девочке показалось, что она нечаянно стала участницей какого-то волшебного представления, и, поднявшись со ступеней, Клаудита смело направилась к сараю, в котором, как ей показалось, скрылись кролики, никогда раньше здесь ею не замечаемые. Внутри стоял зеленый сумрак от плюща, заполонившего весь сарай. В углу что-то вздохнуло, Клаудиа сделала шаг и … рухнула на колченогую кровать, густо поросшую влажным мхом. Руки ее коснулись чего-то теплого.

— Кто здесь? — прошептала она, не испытывая, впрочем, особого страха, хотя и отпрянула от неожиданности.

— Простите меня, сенья[23]. Это я, Педро. Я…

— Но я не знаю никакого Педро! А впрочем, папа мне что-то говорил. Но что вы здесь делаете?

— Да разве вы не знаете!? Я уже не первый год служу у вашего отца, а с осени дон Рамирес стал платить мне по десять реалов в месяц. Только я скоро ему сказал, что за такую работу можно и одними харчами — с овцами-то не густо … — Ломающийся мальчишеский голос вдруг сбился. — Дон Рамирес, сенья, он такой хороший, ему служить — уже честь…

— Я, представьте себе, и сама хорошо знаю своего отца. Но что вы делаете здесь? И откуда здесь кролики? — задала, наконец, Клаудита наиболее волнующий ее вопрос.

— Кролики? Да я, вот…

— И выйдите, пожалуйста, на свет, а то можно подумать, что я разговариваю с привидением!

Кровать заскрипела и зашаталась, и в проеме, залитом лунным светом, показалась фигура худого, но широкоплечего мальчика лет тринадцати с белым кроликом на руках.

— Педро Сьерпес к вашим услугам, сенья. А это, — указал он на кролика, к которому Клаудиа уже в восторге протягивала руки, — Фатьма. Или нет? — Он бесцеремонно поднял кролика за уши, вглядываясь в серое брюшко. — Нет, это — Редуан[24].

— Дайте мне его! И для чего вы шастаете тут ночью, когда отец приказал вам следить за овцами?

Мальчик ссутулил широкие плечи.

— Вы сидели такая грустная, бормотали невесть что, вот я и подумал: надо бы вас развлечь и выпустил их. Вы такая необыкновенная, сенья…

— Ах, называйте меня лучше просто Клаудита! А вы умеете скакать на лошади?

Но не успел Педро ответить, как из загона послышалось жалобное блеяние.

— Скорее, это она ягнится! — И оба побежали внутрь, перебегая из темной полосы в светлую.

К несчастью, несмотря на все их старания, двойня, принесенная овцой, к рассвету погибла, из хорошеньких шелковых комочков превратившись в осклизлые холодные трупики. Клаудита поначалу была необычайно расстроена. Но проведенная ими вместе ночь — время, убирающее так много наносного и ненужного — и совместные усилия так объединили детей за эти несколько часов, что под утро Педро уже говорил Клаудите «ты» и как самый настоящий гранд сопровождал свою даму, не отнимая руки от сердца, и только изо всех сил стараясь не смотреть на крошечные бугорки грудей, слегка приподнимавшие скромное платье.

— До свидания, дорогая Клаудита, — тихо сказал он, прощаясь у старых городских ворот. — Я никогда не забуду этой ночи. И чтобы я поверил в то, что она действительно была, дай мне что-нибудь на память.

— Ты говоришь прямо как настоящий кабальеро взрослой даме! — рассмеялась девочка. — Что же я тебе дам, у меня ничего нет. Впрочем, вот что, — И Клаудита одним решительным рывком разорвала пополам свою простую желтую косынку. — На, бери, — и весело рассмеялась своей проделке.

Педро благоговейно прижал камку к губам и спрятал за пазуху.

— Я готов быть тебе, кем захочешь. Не хочешь — новьо[25], буду другом, не хочешь другом — значит, братом, если не нужен брат — стану тенью! Если я тебе понадоблюсь, только позови — я сделаю для тебя все на свете!

— Даже станешь королевским гвардейцем?! — бросила ему в лицо Клаудита и, продолжая все так же звонко хохотать, побежала к воротам.

— Меня всегда можно найти у торговца горшками Лукаро, что живет за дорогой в Сабадель! — уже в спину ей успел прокричать мальчик, который даже и не думал никогда становиться каким-то там гвардейцем и постарался не придавать значения этой шутке девочки. Взгляд его неотступно следил за ее удаляющейся такой влекущей фигуркой.

За разговорами и похоронами ягнят, зарытых за сараем с пением неизбежного «De profundis» время пролетело так незаметно, что Клаудита отправилась обратно в город, когда солнце стояло уже высоко над башней церкви святого Иеронима.

Только расставшись с этим странным и забавным мальчишкой и пройдя уже полдороги к дому, маленькая Клаудита вдруг снова вспомнила все, что произошло, и только теперь по-настоящему осознала, что похороны ягнят были совсем не игрушечными. Все с большим и большим ужасом представляла она себе, как сейчас должна будет сказать об этом отцу. Он доверил ей, впервые в жизни доверил такое важное дело, а она не справилась! Бедные маленькие ягнятки! Папа так надеялся, что они вырастут, и у них будет еще целых две овцы, а теперь… Клаудиа еле-еле переставляла ноги, не зная, как войти домой и как взглянуть в глаза своему любимому папе.

К ее удивлению, дома никого не оказалось, а вся кладовая, как и обещал отец, была завалена провизией, свежей дичью, мешками с орехами и бутылями с вином. Не раздумывая долго о том, как и откуда появились эти богатства, девочка набила рот черносливом и выскочила на улицу, подозрительно тихую и пустынную для этого часа. Вдалеке на другом конце городка звенел колокол монастыря Сан-Росарио. Не зная, что и подумать, Клаудиа остановилась на углу, глядя, как редкие прохожие идут по направлению к монастырю. Неожиданно жесткая рука прижала ее голову к пахнущему корицей переднику.

— Ах ты, бедняжка! — вздохнула лавочница. — И куда он на старости-то лет! И на кого он тебя оставил? Гедета уже не молода, а про Марию и говорить нечего!..

— Нас никто не оставлял! — возмутилась, вырвавшись, девочка. — Наоборот, папа купил много еды и…

— А на что купил — знаешь? — ничуть не обиделась лавочница.

— Он продал овец.

— Овец… В армию он записался, к генералу Каро. Нынче мы отправляемся наказать этих французов за их делишки, вот твой отец и решил тряхнуть стариной. А вернее — получить двести песет, что выдают каждому офицеру. Да и то сказать, другого выхода у него не было…

— Но как же мама… Брат?.. И я? Он ведь даже не попрощался… — Клаудиа вдруг осеклась, вспомнив вчерашнее утро в родительской спальне.

— Слышишь колокола? Так беги быстрей, может, еще успеешь его увидеть, пока они не построились и не ушли. — И Франсина легонько подтолкнула девочку в спину.

Но, как ни торопилась Клаудиа, у ворот монастыря она увидела только осевшую пыль и Гедету с несколькими женщинами, хлопотавшими над безжизненно лежавшей прямо на земле матерью. Мария, не успокоенная разговорами мужа, но несколько обманутая его горячими ласками и заснувшая под утро, проснулась от какого-то предчувствия и, не обнаружив Рамиреса рядом, бросилась искать его по дому. Не найдя ни его, ни Гедеты, которой дон Рамирес позволил проводить себя до места назначенного сбора, Мария обезумела, выбежала на улицу, где, увидев спешащих с оружием мужчин, все поняла и, забыв о своем положении и здоровье, отправилась за ними. Она застала мужа уже сидящим на лошади, но, как только пропела труба, нашла в себе силы молча прижаться к стремени и спокойно взмахнуть кружевным платком, когда отряд тронулся рысью. Однако едва только последний всадник скрылся за воротами, несчастная рухнула, потеряв сознание, у нее хлынула горлом кровь, а к вечеру начались схватки.

Вечером, ложась в постель, Клаудиа обнаружила под одеялом куклу, на пышное платье которой скромной булавкой с пурпурным стразом была приколота записка:

«Девочка моя! Дорогая моя! Прости! Долгие проводы — лишние слезы. У меня нет иного выхода. Ты — моя единственная надежда. Позаботься, как можешь, о маме и будущем малыше. Я обязательно вернусь.

Твой отец, который любит тебя больше всего на свете, больше жизни».

Обняв куклу, она долго плакала и заснула далеко заполночь, а через несколько часов ее разбудили страшные крики из спальни. За дверью то и дело слышались торопливые шаги доньи Гедеты и причитания соседок.

— Пресвятая дева, что за беда! Помню, свекровь ее, донья Домингвита, восемь раз рожала и все с улыбками!

— Да у бедной Марикильи и так в чем душа держится! Вспомни, что они в последнее-то время и не ели как следует!

— А ведь какая красавица была!

— Помоги ей, младенец Иисус!

В каморку Клаудии зашла Гедета и, увидев, что девочка не спит, сухо сказала:

— Оденься и встань у материнской двери. Когда позову — войдешь. И чтобы никаких слез.

Но, торопясь, испуганная Клаудита не стала одеваться, а лишь накинула на полотняную рубашку большой платок и встала около дверей в спальню, поджимая время от времени мерзнувшие на каменном полу голые ступни. От захлебывающегося крика матери она совсем перестала что-либо соображать и боялась только не услышать зова Гедеты, от чего с тоской и страхом все отчаянней вслушивалась в происходящее в спальне. Наконец, стоны затихли, и раздались три удара в дверь. Клаудиа переступила порог, не чувствуя ничего, кроме блаженства тепла — комната была жарко натоплена.

— Подойди поближе, — Гедета за плечо подвела девочку к кровати. На Клаудиу смотрели прекрасные, ничего не видевшие безумные глаза на пунцовом, какого никогда не было у матери, лице. — Наклонись.

Девочка послушно наклонилась, поразившись шедшему от постели жару.

— Ты иди… Приведи ее… — послышалось из спекшихся губ матери.

— Она здесь, Мария.

— Ах, не ее — ее! Пусть она найдет… Тогда все было так хорошо… Если ее найдут, я не умру…О, Пепе, достань мне ее!

— Бредит, — отрезала донья Гедета и уже хотела вывести Клаудиу прочь, как мать пылающей рукой схватила девочку за руку. На мгновение взгляд ее стал ясным и осознанным.

— Найди мне ее, Клаудита, спаси меня!

— Кого, мама?

— Ту Пресентасионату из Сарагосы, что приняла тебя, что предсказала тебе несчастья и славу! Умоляю тебя, я должна жить, я должна подарить твоему отцу сына!

— Возьми себя в руки, Мария, и замолчи, — остановила ее дуэнья. — Хватит пугать ребенка, да и силы тебе еще понадобятся. А ты иди к себе и ложись. И забудь обо всем, что здесь увидела и услышала. Это может продолжаться еще долго, — прикрикнула она на Клаудиту и стала нетерпеливо подталкивать ее к выходу.

Едва не споткнувшись о высокий порог, девочка вылетела в темный коридор и сразу же забежала в свою комнатку. Вся дрожа, села она на постели, туго обхватив колени. В голове у нее мутилось от страха и жалости. Ей хотелось теперь только одного — скорее заснуть, и она уже даже залезла под одеяло, однако какое-то смутное чувство все не давало ей сомкнуть глаз. Сарагоса далеко, за горами, за широким Эбро, десятилетней девочке не добраться туда и за много дней. И кого там искать? Где? Глаза Клаудии потихоньку стали слипаться. А если мама умрет, пока меня нет? Но отец так просил позаботиться о них… И хорошо бы вправду иметь брата… Брата? О брате говорила мать и кто-то еще… — уже совсем засыпая думала Клаудита. — Кто-то говорил совсем недавно… Педро! — Это неожиданно возникшее в ее сознании имя вдруг словно подбросило ее. Клаудиа вскочила, снова набросила платок, туго перетянув его на поясе, и выскользнула в темноту. Во всем переулке были освещены только два окна — у них в спальне. Мчась по темным улицам, на которых монахи снова перебили все фонари, поскольку, как известно, ночью свет на улицах нужен только слугам дьявола, в голове у нее вдруг промелькнул странный вопрос: «Но почему Гедета не может сама позвать эту Пресентасионату?» Неожиданная простота вопроса настолько поразила Клаудиу, что она едва не вернулась домой, однако, вспомнив ту мрачную решительность, с которой дуэнья вытолкала ее из комнаты, едва речь зашла о повитухе, побоялась еще больше прогневить дуэнью своей настойчивостью, и побежала еще быстрее.

Дорога на Сабадель считалась самым дурным местом в городе. Ее с давних пор населяли изгои и нищие, ночами там в открытую пошаливали грабители, и если улицы в центре Бадалоны Клаудиа знала хорошо, то на окраинах начиналась для нее неведомая страна. Темные косогоры окружили девочку, и с их верхушек прямо на нее летели огромные птицы, чьи силуэты зловеще вырисовывались на фоне неба, освещенного луной. Клаудиа прикрыла голову руками и бежала вперед, почти не видя дороги. Где-то стучали копыта, ревел осел, в ноги впивались колючки, ветер с моря рвал рубашку, но ничего этого она не замечала, пока не увидела, что все дома закончились, и она стоит у жалкой лачуги на краю поля. Клаудиа, не помня себя, громко стукнула в плетеную из циновки дверь. В ответ послышалось глухое ворчание, похожее на рычание потревоженной собаки, и прямо ей в ноги выкатилось нечто, изрыгающее чудовищные ругательства.

— А, песья голова! Чтоб не видать тебе святого причастия! — Начало было длинную тираду проклятий это чудовище, но при виде платка, из под которого виднелась белая ткань явно ночной рубашки, тут же сменило ее направленность. — Ах, ты, потаскуха! Мало вам парней, так лезете в дом к честному калеке!

Клаудиа, застывшая от ужаса, рассмотрела, наконец, некое подобие человеческого существа, за полным неимением ног возлежавшего на самодельной тележке, бушевавшего, как сам дьявол, и не собиравшегося останавливаться. Но Клаудиа как воспитанная девочка, в ответ на эту ругань машинально присела в реверансе и пролепетала:

— Да хранит вас святая дева дель Пилар! Я — Клаудиа де Гризальва.

Старик даже не сумел закрыть рта, и только все скреб и скреб жилистой рукой по грязным волосам на груди.

— Гризальва! Святой Антоний Падуанский! Сержант Рамирес! Что с ним?

Но сломленная перипетиями последнего дня девочка только судорожно разрыдалась в ответ и упала на сырую ледяную траву.

Она пришла в себя уже в хижине сидящей на какой-то подставке. Под ногами у ней был обернутый в шерсть горячий кирпич, на плечах рваный капа[26], по правую сторону изуродованное шрамами, но вполне дружелюбное лицо старика, а по левую… По левую стоял Педро, взволнованно кусавший нижнюю губу и не сводивший с девочки огромных черных глаз.

Клаудиа покраснела и поспешно постаралась прикрыть свисающими полами плаща старенькую ночную рубашку и голые ноги.

— Ты мне нужен, Педро. — Она низко опустила голову.

— Неужели небо услышало мои молитвы! — с жаром воскликнул мальчик. — Говори, говори, сенья, что нужно сделать?!

— Но этот… старик…

— Говори смело. Лукаро или, как все его здесь зовут, Локвакс[27], верный человек, он воевал вместе с доном Рамиресом. — Педро крепко взял руки Клаудии в свои. — Говори же.

— Я могу сказать очень мало, Педро, очень. Нужно добраться до Сарагосы, найти там женщину по имени Пресентасионата и привести ее сюда.

— Всего-то? — облегченно рассмеялся мальчик. — А я-то думал, надо прямо сейчас поступить в королевскую гвардию!

— Но это надо сделать быстро, очень быстро… Иначе мама умрет.

— Так, значит, прекрасная Марикилья решила подарить дону Рамиресу еще такую же смелую дочку! — присвистнул Локвакс и в восторге, словно кастаньетами, пристукнул деревяшками, которыми отталкивался.

— Так эта Пресентасионата — просто повитуха? — подхватил Педро.

— Да, — сгорая от стыда, прошептала Клаудиа, только теперь осознав, в каком виде бежала по ночному городу, а теперь еще и сидит перед двумя мужчинами — в одной ночной рубашке и с неубранными волосами.

Словно поняв это, старик и мальчик отошли в угол и о чем-то зашептались. Затем Педро натянул высокие кожаные чулки и, поймав связку каких-то железок, брошенных ему Локваксом, беззвучно исчез в ночи.

— А ты спи, спи, сенья, куда ж теперь. Да и днем в этаком наряде тебя не выпустишь, — бормотал старик, озабоченно качая головой и почти силой укладывая девочку на застеленную попоной солому. — Да уж это моя забота.

Клаудиа проснулась только к вечеру. Перед ней стоял кувшин с козьим молоком, и лежали… ее собственное платье и косынка. Рядом неутомимая Фатьма грызла сухую травинку, кося в сторону девочки влажным глазом. Безногий копошился у маленького окна, чиня ее туфли.

— Вот и славно, сенья Клаудита, вот и замечательно, — пробормотал он, увидев, что девочка проснулась. — Вот и хорошо. — Но голос у него был нерадостным.

— Мама! Она… жива?

Старик нахмурился.

— Жива-то жива… Ступай-ка поскорее домой, девочка моя.

— А Педро?

— Перикито знает свое дело. Давай, поднимайся.

И Клаудиа, обнадеженная Локваксом, пустилась в обратный путь. Закатное солнце румянило стекла и шпили, и в холодеющем к ночи воздухе особенно ярко краснела черепица крыш. До поворота в переулок Ахо оставалось уже совсем немного, как девочка вдруг столкнулась с куре Челестино, который, казалось, поджидал ее на маленькой площади у лавки.

— Добрый вечер, малышка, ты-то мне и нужна. Пойдем-ка, поговорим немного, — поспешно сказал он, даже не протянув, как обычно, руки для поцелуя.

— Мама?!

— При чем тут донья Мария? Впрочем… — И падре положил мягкую руку в шелке сутаны на плечо Клаудии.

В знакомой комнате умиротворяюще пахло ладаном и пылью. Падре Челестино усадил девочку на привычное место под томами древних и принес чашку шоколада.

— Подкрепись сначала. — Клаудиа, ничего не евшая со вчерашнего вечера, в один прием проглотила горячий напиток. — А теперь, скажи мне: что ты делала на улице вчера ночью?

— Я? — Клаудиа отвернулась. — Ничего. Маме было плохо, я помогала Гедете.

— Это было бы замечательно, и я, конечно, поверил бы тебе, если б… Если б под утро тебя не видела Марианна, монастырская кухарка. Хуже того: она видела тебя полуголую, в развевающихся одеждах, несущуюся на черных крыльях. А за тобой летели совы…

— Я бежала… Мама просила… — Девочка совсем сбилась. — Мне надо было найти… горшечника Лукаро, — вдруг устало закончила она.

— Час от часу не легче. Зачем он тебе понадобился?

Клаудиа совсем уже было собралась ответить, но внезапно всплывшее в ее сознании гневное лицо доньи Гедеты неожиданно остановило ее. Смутное беспокойство забрезжило в сознании девочки. Она вдруг вспомнила ужасное зрелище последнего аутодафе, каковые инквизиция устраивала повсеместно и ежегодно в качестве назидания. Клаудита тогда все никак не могла понять, зачем эти взрослые люди в черных одеждах мучили такую молоденькую девочку, а затем при всем народе сожгли ее на костре. Все вокруг говорили, что несчастной всего лишь семнадцать лет и что она ведьма. Страшный вопль этой девушки вдруг снова, казалось, со всей силой зазвучал в ушах Клаудильи.

— Нет, нет, ничего. Я не знаю. Ничего не было. Я ничего не скажу, — испуганно затараторила она.

— Ладно, ладно, успокойся, — неожиданно, по-видимому, все поняв, смягчился куре Челестино. — Все это, разумеется, детские бредни, и они меня не интересуют, но, к сожалению, о том, что она тебя видела, старая Марианна сообщит не только мне.

— Кому же это еще может быть интересно? — все еще боясь окончательно признаться себе в том, что правильно понимает куре Челестино, осторожно спросила девочка.

— А ты разве не знаешь, кто у нас бегает под утро по улицам в таком виде? — Клаудиа опустила голову: она слишком хорошо помнила многочисленные рассказы доньи Гедеты о ведьмах и колдунах, которые спешат возвратиться домой до первого удара колокола, чтобы никто не увидел их в дьявольском обличье. — Ну, вот что. Ничего никому не рассказывай. С горшечником я поговорю сам. Больше ты никого не видела?

— Нет, — ясно глядя падре в глаза, ответила Клаудиа. — Никого. Я побегу, мама ждет.

Дома ее встретила все та же настороженная тишина, прерываемая иногда стонами Марии, но уже гораздо более слабыми и редкими. Гедета вышла к девочке с каменным лицом.

— Дом не убран уже вторые сутки. Я тебя не ругаю, Клаудита, ты правильно сделала, что ушла — это не для твоих ушей, но отправиться в лес и заблудиться, чтобы тебя подобрали посторонние — это уже слишком. И лишних песо в благодарность у меня нет. А теперь бери метлу — и за дело.

— А мама? — в третий раз за этот вечер спросила девочка, надеясь получить хоть какой-то вразумительный ответ.

Сухими пальцами дуэнья подняла питомице подбородок.

— Она жива. Но молись, чтобы дожила до утра.

— А брат?

Гедета только отвернулась.

Соседок уже не было, и Клаудиа покорно взялась за уборку, бормоча сквозь слезы молитвы святой деве дель Пилар. Она работала всю ночь, опасаясь заснуть и перестать молиться. На рассвете Гедета приказала ей вскипятить воды, и, едва волоча ноги, девочка вышла во двор наполнить ведра. От бессонной ночи в ушах звенело, и сквозь этот тягучий звон она даже не сразу расслышала гулкие удары копыт по пустым улицам.

— Перикито! — ахнула она и выронила ведра. Ледяная вода обожгла ее ноги, но девочка даже не сдвинулась с места.

В воротах, вся в хлопьях пены, показалась рослая игреневая лошадь, с которой действительно спрыгнул Педро, а за ним не менее ловко — высокая сухая фигура в черном, по глаза закутанная в мантилью. Бросив на девочку обжигающий взгляд черных, почти без белков глаз, женщина направилась к дверям, словно жила здесь век.

Педро вытер со лба смешанный с грязью пот.

— Я успел?

— Не знаю. Как будто бы да. Кажется, мама еще жива. Пойдем в сад, мне страшно.

Они сели на полусгнившую скамью, и Клаудиа прислонилась растрепанной головой к широкому плечу. Из дома не доносилось ни звука. Солнце уже высушило листья маслин, и Клаудиа готова была почти задремать, как многоголосый хор проснувшегося переулка прорезал дикий вопль нечеловеческого страдания. Дети в ужасе переглянулись и бросились в дом.

Клаудиа вбежала в спальню и сквозь золотой свет штор увидела распростертую на полу перед статуей девы Марии дуэнью и на постели в окровавленных тряпках чистое, как мрамор, тело матери. Женщины в черном нигде не было видно.

Педро запоздало закрыл ладонью глаза доньи Марии и силой вывел Клаудилью на кухню.

Через полчаса по дому опять сновали соседки, плыл дым от ладана, шуршали вытаскиваемые из сундуков погребальные ткани. Клаудиа сидела на низкой скамье у очага, где любила сидеть с детства, слушая нескончаемые рассказы Гедеты и новости вернувшегося с пастбищ отца. Педро развел огонь, и она, не мигая, смотрела на прихотливый танец пламени, ничего не чувствуя и ни о чем не думая. Ее позы не изменило даже появление дуэньи, которую качало, словно миндаль на ветру.

— Теперь мы только вдвоем, девочка моя, — пробормотала она и опустилась на табурет. Девочку поразило, что из моложавой пожилой дамы дуэнья вдруг в одночасье превратилась в настоящую старуху.

— Втроем, — твердо прервал ее Педро. — Я не оставлю Клаудилью. Я буду ей как брат.

— Брат? — на мгновение лицо девочки оживилось. — А мой брат? Где мой брат? Что я скажу папе?

— Твой брат убил твою мать. Он оказался слишком крупным и не смог покинуть ее лона. Их похоронят вместе. — На мгновение перед глазами Клаудии встала растерзанная кровать и лежащее поперек нее белое и стройное тело в крови, но она усилием воли отогнала страшное видение. — Я сама сообщу дону Рамиресу.

Пришедший после вечерни падре Челестино о чем-то долго говорил с доньей Гедетой, а потом зашел в кухню, где Клаудиа по-прежнему сидела, глядя в огонь, а Педро стоял за ее спиной, готовый броситься на первого, кто захочет ее хотя бы чем-нибудь обидеть.

Вошел куре Челестино.

— Нам предстоит с тобой серьезный разговор, дочь моя, — печально произнес падре. — И наедине. А тебе, пикаро[28], здесь не место — по тебе и по твоему приятелю давно плачет кнут, если не что-нибудь похуже. Можешь считать это предупреждением.

— Я не оставлю ее, — дерзко заявил Педро и, несмотря на присутствие священника, подбоченился, как и полагается настоящему мачо.

— Так, значит, она оставит тебя, — невозмутимо ответил падре и, мягко обняв Клаудию за плечи, вышел с ней в бывший кабинет дона Рамиреса. Педро дернул плечом и подумал, что придет сюда после обеда.

* * *

Донью Марию Сепера-и-Монтойя Хуан Хосе Пейраса де Гризальва, двадцати шести лет от роду, похоронили на краю кладбища монастыря Сан-Росарио, совсем недалеко от того места, где она в последний раз поцеловала своего мужа, так и не увидевшего больше ни жены, ни долгожданного сына. На похоронах матери не присутствовала даже ее единственная дочь.

Глава третья. Двуликий Янус

Мадридский закат освещал вечернее небо, расплавляя его на горизонте в тусклый пурпур, а над головой черня старым серебром. День терял краски, и эти приглушенные тона были полны покоя. В то же время внизу, под балконом, начиналась оживленная ночная жизнь. Дон Мануэль вздохнул и нехотя вернулся в свой кабинет.

Он лениво окинул взглядом огромный стол, заваленный так и не тронутыми бумагами, сдвинутые в беспорядке кресла и мавританский ковер, еще дымившийся ирисовыми духами и жаром любви… Как жаль, что эта малышка Росарита просила так мало! Мануэль потянулся, словно гончая, втянул остывающий запах недавней страсти, поплотнее запахнулся в шелковый халат и, не торопясь, подошел к зеркалу. На него глянул мускулистый молодой человек с голубыми ласковыми глазами и кожей, бело-розовой, как у девушки. Что и говорить, он был весьма хорош собой! Таких мужчин еще поискать в этом королевстве! Мануэль оскалился в улыбке, и отражение в зеркале показало все тридцать два его жемчужных зуба, которые он не поленился в десятый раз на дню придирчиво осмотреть. Перспектива челюстей из алмазов, недавно заказанных себе королевой, его решительно не устраивала.

При воспоминании о королеве улыбка сбежала с холеного избалованного лица, сменившись выражением докучной обязанности. Черт бы побрал ту глупую шутку, когда несколько лет назад, сопровождая принцев из дворца Ла-Гранха в Сеговию, он ловко сымитировал падение с верного Бабьеки, а потом, как ни в чем не бывало, легко поднялся в седло и догнал эскорт. Это была только мальчишеская шалость, и он никак не мог себе представить, что это безобидное удальство кончится постелью принцессы и будет иметь такое серьезное продолжение. Разумеется, эта связь дала ему все, что только может захотеть смертный, но… Ведь предупреждал же его еще старший брат Луис, тоже не миновавший этой спальни, что Мария Луиза страшна, как смертный грех, вульгарна и… ненасытна.

Словно желая отвлечься от неприятных мыслей, Мануэль взъерошил свои густые золотистые волосы и отправился вниз кормить собак.

Он вовсе не был тем злым, корыстолюбивым и развратным сатиром, каким уже начинала рисовать его всеиспанская молва — скорее, просто безалаберным и жадным до всяких удовольствий малым, в котором королевское баловство и вседозволенность породили упрямство и равнодушие. Поначалу, став фактически первым человеком в королевстве, Мануэль Годой Альварес де Фариа еще пытался проводить некоторые прогрессивные реформы в системе образования и других областях государственной жизни, ибо, как и большинство испанцев, еще с юности устал от тяжелых нелепостей жизни в их благословенной стране. Однако вскоре естественные сложности, возникавшие на этом пути и раздражавшие его все больше и больше, а — главное — равнодушие ко всем его начинаниям королевской четы, очень быстро охладили государственнический пыл молодого человека. И постепенно Годой перестал видеть в людях людей, предпочитая им общество собак, лошадей и детей, в отличие от первых отвечавших ему трогательной взаимностью.

С неприязнью вдруг вспомнил юный премьер-министр недавний разговор с королем, не интересовавшимся фактически ничем, кроме охоты и коллекции часов. Ему было даже наплевать на то, что творится в спальне его жены, куда он сам старался заглядывать как можно реже, дабы Святая инквизиция не обвинила его в сношениях с женщиной не только ради рождения потомства. Что ж, даже такой прекрасный министр, как Флорида-Бланка, слетел со своего поста только за попытку открыть глаза короля на интимную связь молодого гвардейца с королевой. И вот недавно этот дурацкий разговор, из-за которого опять все шишки посыплются не на Их Католических Величеств, а на него, ревностного исполнителя их монаршей воли.

— Мы уже не раз говорили с вами на эту тему, — привычно громким безапелляционным голосом наседал на своего первого министра король, — что всем крестьянам, живущим в окрестностях Мадрида давно следует разъяснить, что хватит им засевать эти бесконечные посевы. Эти чертовы пашни, куда бы я ни направился, постоянно у меня на пути, — уже вовсю кипятился Его Величество Карлос Четвертый. — Мне приходится постоянно объезжать проклятые поля и тратить чертову уйму времени, вместо того, чтобы провести его на охоте.

— Да, да, я понимаю вас, Ваше Величество, — только и оставалось твердить Годою.

— Пусть все эти крестьяне на этот год даже и не думают приступать к работе. Да и в будущем тоже. Да и вообще никогда больше пусть не пашут землю. Скоро они и сами забудут о том, что когда-то делали это, — продолжал развивать блестящие перспетивы Его Католическое Величество, возвышаясь над своим министром едва ли не на целую голову.

— Конечно, крестьянам от этого станет только легче, — вторил ему Годой.

— Вот именно. Знаете, мой дорогой, — уже спокойнее продолжал король, — я и вообще установил, что вся эта постоянная обработка земли железом ужасно вредит размножению зайцев. К тому же, бедные животные лишаются естественных условий существования и становятся чрезмерно трусливыми.

— Да, Ваше Величество, если крестьяне перестанут пахать землю, дичь действительно сильно расплодится.

— Вот именно! Вот именно! Вы представляете, какое у нас начнется изобилие?! Конечно же, я понимаю, что народ думает прокормиться этими жалкими своими посевами. Но что за ерунда! Им нужно просто оплатить убытки из казны — вот и все.

— Да, Ваше Величество, вы совершенно правы, оплатить убытки придется.

— И Бог с ними! И Бог с ними! И хорошо. Вы представляете, что это будет для народа! Разве какой мужик откажется от того, чтобы вместо возни на своем клочке земли, просто положить деньги в карман?

— Да это прямо реформа сельского хозяйства, Ваше Величество.

— Да, если хотите. Земля начнет приносить доход мужикам без всякого труда. А нам-то какие охотничьи угодья, Годой! Какие угодья!

— Но, Ваше Величество, об этом необходимо представить доклад министру финансов.

— Вы полагаете, это нужно?

— Я думаю, необходимо, Ваше Величество.

— В таком случае, подготовьте необходимые бумаги, Годой, — сказал король и довольный собой удалился.

Дон Мануэль вспомнил, как на следующий день этот самодовольный битюг размашисто подписал под указом министру финансов «Мы, король», и брезгливо передернул плечами.

Какие реформы, какая к черту государственная политика! Лучше заниматься собаками. Разве не прелестный разнос он устроил олухам из военной тюрьмы? Идиоты, схватили ни в чем не повинную собачонку, которой какие-то негодяи повесили на шею табличку «Я — собака Годоя. Ничего не боюсь!» Что ж, собакам, пока он жив, действительно опасаться нечего! Один только раз он ничего не смог сделать, когда сын этого урода короля не меньший ублюдок Фердинанд, принц Астурийский, этот недоносок с грудями, как у девицы, в отместку за то, что мать запретила ему поехать на охоту, повесил на лестнице ее полугодовалого пуделенка. Но это Годой запомнил ему навсегда.

Дон Мануэль хлопнул в ладоши, и комната мигом наполнилась его любимцами. Он тщательно выбирал кусочки мяса с блюда, которое держал один из егерей, и с ласковыми шутками скармливал их своре разношерстных псов, среди которых перемешались и кровные с королевских псарен, и бастарды с мадридских улиц. Он не торопился — королева, если что, подождет.

Затем Годой неспешно переоделся и по тайным внутренним лестницам отправился в покои Франсиско де Паулы — младшего инфанта. В том, что это был его сын, ни у кого, даже у иностранных дипломатов, сомнений не возникало, как не возникало их, к несчастью, и у самого Годоя. Выросший в большой семье, Мануэль всегда умел обращаться с любыми детьми, но этот малыш, со «скандальным сходством» на миловидном личике вызывал у него какое-то физически тяжелое чувство. Вероятно, это происходило оттого, что ребенок постоянно напоминал ему жадные, как у торговки рыбой, ласки его матери, ее желтое, крючконосое, с окончательно выпавшими во время беременности зубами, лицо. В результате даже полученные за этого мальчика титулы герцога Алькудиа, гранда высшего ранга и маркиза Альвареса не могли перевесить в нем желание видеться с сыном как можно реже.

Франсиско еще не спал и, сидя в кроватке, методично разбивал тяжелым подсвечником деревянную лошадку. Пищалка, находящаяся внутри игрушки, издавала пронзительные звуки. Камердинер и наставник инфанта граф Айяла стояли рядом и почтительно взирали на это варварство.

— Чего добивается Ваше Высочество? — улыбнулся Годой. — Чтобы животное замолчало? — И он непринужденным движением вырвал сломанную игрушку из рук мальчика.

Ребенок смерил его цепким и сумрачным взглядом, необъяснимо злобным для такого, еще совсем детского лица.

— Ты ответишь за это перед королем.

— Безусловно, — тут же согласился Мануэль и поспешил поцеловать и перекрестить инфанта на ночь, чего требовала и за чем неукоснительно, глазами графа Айяла, следила королева.

Оставалось еще два часа до полуночи, когда Мария Луиза ждала его, будто ей не хватало дневных ласк, на которые было отведено время с двух до четырех по полудни. Годой снова спустился, переоделся в шестой раз за этот день и, закрывшись до бровей капой, выскользнул на кипящие ночной жизнью весенние улицы.

Путь его лежал в простонародный квартал Маравильяс, где мужчины здоровы и крепки, а женщины носят кружевные мантильи. Но на этот раз герцога Алькудиа вели не удовольствия обоих сортов. Под темными коваными балконами — в неприметном доме ростовщика Клабьеро жила его единственная любовь — Хосефа Тудо, дочь давно покойного старого артиллериста. Мануэль познакомился с ней еще во времена своей юности в Кастуэре, перетащил по смерти ее отца за собой в столицу и теперь, несмотря на испанского инфанта и других многочисленных незаконных отпрысков, с горячим нетерпением подлинного чувства ждал от нее ребенка.

Он не хотел перевозить ее во дворец Аранхуэса[29], да Пепа и сама никогда не просила об этом. Сероглазая женщина с лицом, подобным навахе, она была настоящей махой и любила дона Мануэля не за герцогство и сказочные богатства, а за веселый нрав, доброе сердце и неутомимость в постели.

Дверь открыла сестра ростовщика и, угодливо хихикая, проводила несомненно узнанного ею господина премьер-министра в просторную комнату второго этажа.

Хосефа со здоровым румянцем на чуть пополневших щеках бросила на диван вышиванье и стремительно обняла своего возлюбленного, прижимаясь тугим животом.

— Все в порядке? — получая удовольствие от одного вида Пепы, улыбнулся дон Мануэль. — Сколько тебе дать денег?

— Зачем мне твои деньги, хабладор[30], если я не могу отдаться тебе прямо сейчас? — усмехнулась эстремадурка.

— Возьми хотя бы это пока, — все же не выдержал Мануэль и в порыве признательности снял с пальца роскошный перстень с рубином. — Когда…?

Пепа задумчиво посчитала разогнутые смуглые пальцы, мимоходом любуясь своим новым подарком.

— Приходи через две недели. Да не забудь забрать волосы сеткой и надеть штаны покороче.

— Смотри, мне нужен мальчишка, истинный чисперо[31]! А родишь девочку — отправлю тебя обратно в Бадахос! — рассмеялся Мануэль и не удержался, чтобы не стиснуть ее пышную грудь.

Пепа шлепнула его по выхоленной руке и прижалась к ней лицом.

— Ступай, ступай, Мануэль! И принеси мне жемчужной пудры, слышишь?

— Слушаюсь. А ты, как начнется, тотчас меня извести. Я пришлю дворцового акушера.

— Еще чего! — дернула плечом Пепа. — Пусть его услугами пользуются твои дворцовые недотроги. Настоящая женщина и сама всегда справится. — И она надменно вновь склонилась над вышиваньем.

На темной лестнице Годой сунул ее дуэнье увесистый кошелек.

— Чтобы немедленно и где бы я ни был.

И вскоре после этого, срывая свою неудовлетворенность, Мануэль долго насиловал королеву, стараясь увернуться от ее плотно сжатых, присасывающихся, как пиявки, губ, и царапая свое зефирное лицо бриллиантами, не снимаемыми Марией Луизой даже в постели.

Наутро герцог Алькудиа был зол, отказался от помощи короля, как обычно пришедшего помочь ему при одевании, и вместо того, чтобы отправиться гулять по дворцовому парку, заперся у себя в кабинете. Дела в Испании шли плохо.

Можно сказать, дела шли все хуже и хуже. Революция во Франции продолжала бушевать, за казнью короля последовала казнь королевы, а теперь приходилось ожидать и умерщвления наследников. Дон Мануэль был совершенно равнодушен к судьбе неизвестных ему детей, но двор требовал вмешательства и спасения дофина. Порой Годой проклинал свое назначение премьер-министром в такое время. Что стоило королеве оставить этого безобидного старца Аранду — по крайней мере, пока не уляжется вся эта возня?! Герцог рвался к богатству, но отнюдь не к власти, и многочисленные посты: генерала валлонской лейб-гвардии, адмирала Кастилии, личного секретаря королевы, члена Государственного совета, председателя Королевского совета, кавалера ордена Золотого руна и, наконец, премьер-министра, мало интересовали его сами по себе. Он, младший сын разорившихся дворян, получивший вполне приличное образование и до сих пор с благодарностью вспоминавший своих учителей, среди рассеянной жизни двора до сих пор не утратил вкуса к изящной литературе и произведениям искусства. Какую прекрасную галерею начал он собирать из картин мастеров мировой живописи! Чего стоит одна «Венера перед зеркалом» Веласкеса! И вновь, как всегда при воспоминании об этой замечательной картине, Годой мечтательно втянул воздух, словно в воздухе пахло любимым хорошими духами и женским телом.

Однако бывший простой гвардеец был не только утонченным ценителем искусств. Благодаря неусыпной заботе отца он отлично владел и оружием, и гитарой, и собственным бархатным голосом. В общем, Годой был бравым малым и предпочитал роскошь и женщин, а на худой случай — лихую кавалерийскую атаку, которую он с удовольствием возглавил бы лично. Однако выскочить из установившегося распорядка жизни теперь было уже немыслимо, и потому герцог Алькудиа, как и во все предыдущие дни, в час поднялся в апартаменты королевы, где, скрестив красивые ноги и грызя ногти, развалился в кресле у окна.

Мария Луиза даже не повернула головы при его появлении.

— Если я вам не нужен, то у меня есть дела и поинтересней, — процедил сквозь зубы Годой и, не дождавшись ответа, с облегчением поднялся. Пронзительный голос королевы с так и не исчезнувшим итальянским акцентом вонзился ему в спину уже у самых дверей.

— Доколе это будет продолжаться, я вас спрашиваю?!

— Доколе — что? — лениво обернулся он.

— Эти ваши девки, камеристки, актриски, лавочницы, всякое отребье, которым вы не брезгуете даже теперь!

Мануэль невинно улыбнулся, поведя глазами с поволокой.

— Не понимаю вопроса, Ваше Величество. Я и не собирался ничего прекращать. А ваших шпионов можете уволить за плохую работу — в их перечне не хватает еще множества профессий. — Эти сцены повторялись довольно часто, и Мануэль уже давно понял, что они ему ничем не грозят. Больше того, со временем он начал находить в них определенное удовольствие, заключавшееся в том, чтобы наговорить королеве как можно больше дерзостей. Когда же она заходила слишком далеко, то он позволял себе порой даже стукнуть ее, чтобы опомнилась. — Неужели вы думаете, что меня устроит одна-единственная связь с сорокалетней женщиной? Нет, воистину ваше требование нелепо, смешно и, я сказал бы, даже противоестественно.

Мария Луиза взвизгнула.

— Подонок! Я подарила тебе всю страну, а ты бегаешь по Лавапьес[32] и Маравильяс!

Упоминание о Маравильяс насторожило Годоя, и он подлил масла в огонь, чтобы спровоцировать королеву на дальнейшие откровения.

— Что же делать, девчонки в Лавапьес любят открыто, при свете — им стесняться нечего.

Королева покраснела до корней волос: Мануэль бил по самому больному.

— Даже своего нагулянного брюха?! Посмотрим, как она взвоет, когда я прикажу швырнуть ее в Буэн-Сукес[33]!

— Заткни свой гнилой рот! — рявкнул Мануэль и прыжком оказался лицом к лицу с королевой. — И не забывай: я нужен тебе больше, чем ты мне! Думаешь, я сплю с тобой ради твоих прелестей? Ты, должно быть, не знаешь, что мне приходится перед тем, как идти к тебе, ставить с десяток шпанских мух!?

Не помня себя от обиды и ярости, королева топнула ногой.

— Ты низложен! Разжалован! Лишен всего! Вон отсюда!

— Ах, вот как?! — огрызнулся Годой, но быстро взял себя в руки и, придвинувшись едва не вплотную к трясущейся Марии Луизе, расправил плечи и дрогнул туго обтянутой лосинами ногой. — Прекрасно, я уйду и посмотрю, как тебя смогут ублажать все эти жалкие придворные выродки, среди которых нет ни одного настоящего мужчины. Сама живо побежишь в Лавапьес.

И с ухмылкой на капризных губах герцог Алькудиа покинул королеву.

Однако уже в приемной лицо его приняло серьезное выражение. Он быстро распорядился перевести Хосефу Тудо, несмотря ни на какие ее возражения, на другую квартиру. Местом ее пребывания он выбрал незаметный дом на площади Альмиранте вблизи монастыря святого Иосифа, тот самый, где однажды впервые остановился, приехав в столицу, никому еще неизвестный кандидат в королевскую гвардию из Эстремадуры… Отдав это приказание, Мануэль поспешил на другую половину дворца.

Его королевское величество не отрывало глаз от золотых карманных часов, сверяя по ним остальные. Всем было известно, что Карлос Четвертый страшно гордился тем, что ему впервые в истории удалось добиться невероятного: все двадцать пять уникальных часов его коллекции шли с удивительной точностью, всегда показывая одно и то же время.

Годой без предупреждения вошел в кабинет.

— Я пришел к вам по весьма неприятному делу, Ваше Величество. Речь идет о Ее Величестве и… обо мне.

В углах королевских глаз собрались веселые морщинки.

— Неприятное дело, Мануэль? Вы поссорились? — Годой виновато опустил голову. — С королевой или с Марией Луизой?

— Ее Величество сказала мне, что я недостоин занимаемых должностей. Я же вспылил, наговорил дерзостей и, можно сказать, оскорбил испанскую корону. Словом, я достоин ареста. — Карлос понимающе усмехнулся, и его красное лоснящееся лицо на мгновение помолодело. — Во избежание публичного скандала можете арестовать меня тайно, можете отправить в Африку и запретить газетам даже упоминать мое имя, можете…

Карл закашлялся, скрывая душивший его смех.

— Но что вам делать в Африке, друг мой? Мне приятнее видеть вас здесь. Новый премьер потребует столько хлопот и расходов. Мы же с вами отлично понимаем друг друга, не так ли? А с королевой вы скоро помиритесь… — Король посмотрел на часы. — Еще и полдня не пройдет. Впрочем, надо бы и вам сделать шаг навстречу, придумать для ее величества что-нибудь приятное. Кстати, чем закончились разговоры о возмездии этим якобинцам?

— Вы мой единственный друг, ваше величество, — улыбнулся Мануэль. — Итак, именем народа и короля война объявлена?

* * *

Первый месяц объявленной испанским королевским домом военной кампании оказался блестящим. Не вводя в действие основную армию, только силами каталонских полков и добровольцев испанцы перешли Пиренеи, взяли Руссильон и во имя христианского милосердия сожгли его. Затем наступила очередь Перпиньяна, Кольюра и Баньюльса, откуда были изгнаны все, от кого лишь припахивало республиканским душком, и где набожные каталонские солдаты насиловали всех женщин, невзирая на возраст. В Мадрид летели победные реляции, и двор развлекался, как мог. Премьер-министр лично возглавлял все празднества и даже затеял настоящий конный турнир, в котором приняли участие триста отпрысков благородных домов в офицерских мундирах времен Филиппа Второго, специально для этого изготовленных за счет казны. Для них также были выделены триста лучших лошадей из королевских конюшен.

Турнир был в самом разгаре, и наступал уже самый интересный и впечатляющий момент — бурхарт — финальный поединок сторон, когда Браулио, преданный валет Годоя и его товарищ по ночным похождениям, неслышно возник на балконе и коснулся плеча своего господина. Мануэль недовольно сбросил руку, но ко всему привыкший слуга положил руку снова.

— Какого черта, Браулио?

— Пепа рожает, — одними губами ответил валет.

Разумеется, внезапно покинуть турнир на глазах всего двора и столпившегося за решеткой дворца простонародья было невозможно и еще более невозможно было в такой ситуации отделаться от службы наблюдения королевы.

— Беги немедленно, — дон Мануэль вспомнил, сколько раз дворцовый акушер, принимавший самого инфанта, выручал его в самых щекотливых случаях, и добавил, продолжая изображать на лице полную заинтересованность поединком. — Да прихвати с собой этого старикашку Авельяноса.

Браулио исчез столь же неслышно, как и появился. Однако турнир был для Годоя испорчен. Он то и дело представлял себе Хосефу то бьющуюся в крике, то, наоборот, отдающую ему свое здоровое крепкое тело и даже забыл поздравить юного победителя турнира — графа Аланхэ. Последнему, впрочем, это пошло на пользу, поскольку премьер так и не заметил откровенно презрительного взгляда юноши, брошенного им на выскочку-«колбасника».

В новом жилище Пепы Годой оказался лишь далеко заполночь, особенно старательно в этот раз выполнив перед этим свои обязанности в отношении Марии Луизы, дабы она не вздумала оставить его до утра. К его радости, Хосефа, хотя еще и бледная восковой бледностью роженицы, но уже пережившая страдания, полулежала в постели, прикрытая лишь до пояса. В комнате было душно и жарко.

— Можешь отослать своего старикашку, — было ее первыми словами. — Я же говорила тебе, что он не понадобится. Ты принес жемчужной пудры?

— А, черт! — Мануэль шутливо хлопнул себя по лбу. — И костюм не тот, — он обвел рукой свой небесно-голубой камзол, так выгодно оттенявший золото волос. — Ну, что, как? Сын?!

— Я всегда говорила, что ты настоящий хабладорито! В отличие от тебя, я умею держать слово — да, мальчик. — И Пепа повела роскошным плечом в сторону второй кровати, на которой, туго запеленутый, лежал крупный младенец.

Мануэль склонился над свертком — на него бессмысленно смотрели иссиня-черные глаза на бело-розовом, как у отца, личике.

— Какой красавец! — восхищенно выдохнул Мануэль, вспомнив красное, сморщенное лицо инфанта, показанного ему через час после рождения. — Лучшей награды мне от тебя и не надо!

— А мне надо, — серьезно ответила Пепа. — Во-первых, мне надо денег. И много.

Мануэль удивился: Пепа никогда не просила у него денег, довольствуясь многочисленными роскошными подарками, на которые он не скупился. Но, в конце концов, у женщины должны быть прихоти. Тем более, после родов.

— Пять тысяч дуро хватит?

Женщина задумалась, нахмурив белый лоб, а потом беспокойно огляделась.

— Нет, шесть… Да-да, шесть! Подойди ко мне, Мануэлито! — вдруг позвала она тем жарким дурманящим голосом, от которого у Годоя всегда туманило голову. — Я так давно тебя не видела! Отпусти же скорей этих, — она махнула в сторону соседней комнаты, — давай останемся одни.

За стеной вокруг колченогого стола Мануэль обнаружил троих: Браулио, Авельяноса и какую-то женщину в черном, вероятно, хозяйку, присматривавшую за Хосефой последние дни после того, как она покинула дом ростовщика. Троица упоенно играла в тресильо[34] и даже не поднялась при появлении Годоя.

— Бросай карты, ребята! — весело приказал он. — Вы здесь больше не нужны.

В ответ Браулио жестом фокусника очистил стол, акушер принялся суетливо протирать очки, а женщина певучим мелодичным голосом, совершенно не вязавшимся с ее сутулой худой фигурой, и с какой-то странной улыбкой на губах пропела:

— С сыном вас, Ваше Сиятельство!

Он бросил ей несколько монет, но, к его удивлению, соседка или хозяйка дома и не подумала их поймать. Браулио быстро поднял деньги и потащил прочь обоих партнеров.

Хосефа лежала, отвернувшись к стене, и лихорадочными глазами глядела в пустоту.

— Они ушли. Мы вдвоем. Вернее, втроем, — рассмеялся Мануэль и, обняв Пепу, присел на край кровати. Где-то наверху, вероятно, в мансарде, надрывно заплакал ребенок. Пепа сжалась, как от удара. — Ты, что, Пепита? Нашему малышу плакать не с чего, правда?

— Мы назовем его Игнасио, — устало сказала Хосефа и прижала бледное лицо к вышитому шелку камзола.

* * *

Несмотря на радости отцовства, Годой в последующие дни появлялся у Пепы Тудо редко, ибо война с молодой республиканской армией Франции после первых триумфов вдруг обернулась обидными поражениями. Французы неожиданно заняли Ирун, Сан-Себастьян, Бильбао и Виторию. Королева все чаще закатывала ему истерики, требуя каким угодно способом сохранить честь испанской короны, а король смотрел на молодого друга глазами загнанного оленя.

Годой послал на переговоры в Базель своего верного секретаря и помощника, весьма ловкого дипломата дона Мигеля Бермудеса, велев ему намекнуть французской стороне, что Испания не прочь заключить мир с французами, если они отдадут им детей казненного Людовика.

Но Франция наотрез отказывалась выдать сына и дочь покойного короля. Испания же считала их освобождение делом чести, и Бермудес не шел в этом пункте ни на какие уступки. Переговоры надолго зашли в тупик.

Тем временем, секретарь главного инквизитора, жестокого и фанатичного кардинала архиепископа Толедского, аббат дон Диего начал распускать слухи о том, что фаворит настаивает на выдаче королевских детей лишь потому, что носится с тайной мыслью жениться на освобожденной французской принцессе и сделать ее королевой Наварры. Мануэлю донесли об этом немедленно. Он рассмеялся и приказал доставить ему портрет дофины.

На него глянуло унылое не по возрасту лицо, с висячим бурбонским носом, который уже изрядно надоел Годою и у собственного монарха со всеми его родственниками. «Кому она и вообще теперь интересна? — подумал он. — Этой крысе самое место в монастыре». Вздохнув и в который раз подивившись тому, от чего может зависеть человеческая судьба, двадцатипятилетний премьер спрятал портрет подальше и не стал предпринимать никаких мер ни по поводу слухов, ни по поводу зашедших в тупик переговоров. Но Мария Луиза, до которой, конечно же, тоже дошли отголоски этих нелепых слухов, все больше стала склоняться к тому, чтобы отказаться от спасения дофина и его сестры ради скорейшего заключения мира.

Однако Франция по-прежнему категорически отказывалась выдать наследников, а испанская сторона из соображений чести никак не могла найти возможности отказаться от этого требования. Поэтому переговоры о мире так и продолжали стоять на мертвой точке до тех пор, пока всех не поразило неожиданное известие — королевский отрок, так и не став Людовиком Семнадцатым, скончался.

Испанский двор втайне вздохнул с облегчением: спорный вопрос отпадал сам собой, без ущерба для испанской чести.

Однако, против всех ожиданий, переговоры о мире опять не сдвинулись с мертвой точки, ибо теперь гордая своими победами Французская республика потребовала уступки провинции Гипускоа с главным городом Сан-Себастьяном и возмещения военных издержек в размере четырехсот миллионов. Королева и слышать об этом не хотела.

— Мы желаем, чтобы заключение мира позволило нам вести более широкую жизнь, — холодно ответила Мария Луиза принесшему ей это известие Годою. — Я же, кроме того, надеюсь, — более мягко добавила она затем, — что вашими трудами, дон Мануэль, Испания выйдет из войны великой державой.

Выйдя от королевы и проклиная в душе ненасытность своей августейшей любовницы, распространявшуюся даже на вопросы войны и мира, Мануэль тут же вызвал секретаря и, изобразив на лице мрачную гордость, заявил:

— Я испанец! Я не могу уступать Сан-Себастьян и платить французам такую огромную дань.

— В таком случае, позвольте, Ваше Сиятельство, высказать вам некоторые соображения, — против всех ожиданий не растерялся ловкий дипломат. — В результате некоторых личных контактов во время переговоров мне удалось нащупать одну интересную возможность, которая может позволить нам с честью выйти из этого затруднительного положения.

— И что же это за возможность? — сразу же оживился Годой, всегда стремившийся к полюбовному решению любых конфликтов, кроме конфликтов с королевой.

— Мы можем заключить с Францией военный союз!

— Военный союз?! Но весь здравомыслящий мир отвернулся от этих смутьянов!

— Да, Ваше Сиятельство. Но нам достаточно лишь просто пообещать им это, даже не внося в условия договора. На самом деле им самим сейчас очень нужна передышка, а более того, надежда хотя бы на одного потенциального союзника. И если мы даже пока только просто пообещаем Директории в будущем заключить такой союз, она согласится значительно смягчить условия заключения мира.

— А вы уверены, дон Мигель, что Париж удовольствуется одним только обещанием?

— Да, Ваше Сиятельство, — уверенно ответил секретарь. — Если вы, Ваше Сиятельство, направите собственноручно заверенное послание кому-нибудь из видных членов Директории, например… Сиейесу.

— И в этом случае республика перестанет настаивать на двух этих неприятных пунктах?

— Да, Ваше Сиятельство.

Годой, не раздумывая больше, вновь бросился к королеве.

— Что вы имеете нам сообщить, мой дорогой личный секретарь? — искренне удивилась Мария Луиза.

Королева Испании сидела за туалетным столиком, и ей церемонно прислуживали высокородные фрейлины. Движения фрейлин были строго определены этикетом, жесты округлы и плавны, лица-маски набелены и нарумянены. Дамы плавали по апартаментам легко и меланхолично, словно заведенные куклы. Годой смотрел на все это и никак не мог решить — смешон или величествен этот извечный обряд.

— Ваше Величество, я добьюсь от Франции не только вполне приемлемого, но даже почетного мира, если только Ваши Католические Величества дадут мне полномочия вступить в личные неофициальные переговоры с членами Директории.

— А не кажется ли тебе, мой чико, что ты слишком переоцениваешь свои возможности? — язвительно спросила Мария Луиза. Впрочем, язвительность ее была предназначена, скорее, для фрейлин, ибо главные свои возможности чико два часа назад доказал как можно лучше.

— В таком случае сами спасайте свое королевство, — вспылил Годой и вышел, по-простонародному хлопнув дверью. — Проклятая баба! — прошептал он уже в приемной и отправился на псарню проверить, дал ли главный псарь серы заболевшим собакам.

Ни королева, ни фрейлины даже не подали вида, что произошло нечто из ряда вон выходящее, хотя в душе каждой вспыхнул целый костер эмоций. Королеву охватила страшная досада; пожилая обер-гофмейстерина, весь смысл жизни которой заключался в том, чтобы неукоснительно поддерживать дворцовый этикет, негодовала на недостойное поведение невоспитанного мужлана; а самая молоденькая фрейлина, недавно вступившая в эту должность сеньорита Лусия де Бермудес, едва сдерживала рвущийся наружу лукавый смех. Она прекрасно понимала, как переворачивается все внутри у старой обер-гофмейстерины, и по этому поводу ей вспомнился услышанный на днях от подруг анекдот, давно уже гулявший по двору. «Говорят, наша старая обер-гофмейстерина никогда не меняет себе белье. — Почему? — Потому что дворцовый церемониал не дает на этот счет никаких указаний».

Тем не менее, ритуал продолжался все также легко и непринужденно до тех пор, пока не было произведено последнее положенное движение.

Мария Луиза отпустила фрейлин и стала играть с ручной обезьянкой, раздумывая, не позвать ли Годоя и не успокоить ли его. А не то, не приведи Бог, он снова пустится по всем злачным кварталам или, того хуже, уйдет на всю ночь к этой шлюхе Тудо. Однако даже эти предположения не могли унять ее досаду. Мария Луиза в который уже раз взглянула на себя в зеркало и отвернулась. В сорок лет красивыми у королевы остались только руки да осанка. И Мария-Луиза не стала звать своего личного секретаря.

Размолвка неожиданно оказалась долгой. Королева заупрямилась, а Годой, у которого и так голова шла кругом, обрадовался счастливой передышке. Для виду погрузившись едва не в траур из-за размолвки с ее величеством, он отменил вечерние приемы просительниц, прогулки с королем, посещения инфанта и в полном упоении проводил время на охоте и в неостывающих объятиях Пепы. В результате переговоры в Базеле окончательно зашли в тупик. Потерявшая терпение Директория дала приказ генералу Периньону перейти в общее наступление, и стремительным броском французы захватили Фигерас и крепость Сан-Себастьян уже в самой Каталонии. В Мадриде поднялась паника, двор засобирался в Андалусию.

Мария Луиза, приложив к телу святые мощи и отхлестав по щекам двух горничных, вызвала, наконец, своего личного секретаря.

При его появлении, которого пришлось немало подождать, она против обыкновения, не встала ему навстречу, но продолжала столь царственно восседать в своем широком роброне, что ни одно перо в ее прическе не дрогнуло.

— Перестань дуться, чико, — начала она без обиняков, однако, стараясь сохранить в голосе твердость, — сделай же что-нибудь.

— Ах, вот как… — протянул Мануэль, пытаясь сообразить, куда на этот раз дует ветер. — Вы, собственно, о чем, Ваше Величество?

Мария Луиза скривилась от невольного предположения вариантов.

— О спасении родины, дон Мануэль.

— В таком случае не вижу никаких сложностей — я спасу Испанию… и вас! — сразу же оживился он. — Так вы даете мне полномочия?

— Оставь эти ненужные церемонии, все полномочия и так давно в твоих руках.

— Надеюсь, сейчас больше вам от меня ничего не нужно, Ваше Величество? — все же сузил глаза Годой.

Королева вспыхнула и отвернулась, отпустив его жестом.

— Давно бы так! — фыркнул премьер. Грядущий мир сулил ему неслыханные доходы и славу.

* * *

Эммануэлю Жозефу Сиейесу, бывшему аббату, прославившемуся на всю Францию брошюркой «Что есть третье сословие», написанной в форме катехизиса, а теперь серому кардиналу Директории, было уже далеко за сорок. На этот момент он был единственным оставшимся в живых знаменитым деятелем уже бесконечно далекой предреволюционной поры. Из всех, кто вместе с ним начинал пять лет назад политический переворот, не осталось в живых никого. Выжил лишь молчаливый Сиейес, перешедши кипящий поток, даже не замочив ног. Когда впоследствии его спрашивали, что он делал в те годы, когда старые товарищи один за другим отправлялись на гильотину, как всегда немногословный Сиейес ответил просто: «Я оставался жив».

И вот этот Сиейес, самый знаменитый член Директории, получил витиеватое послание испанского фаворита дона Мануэля Годоя, в котором председатель Королевского совета Испании предлагал Франции возможность заключения военного союза. Прочитав это послание, верный себе Сиейес молча передал его главнокомандующему всеми вооруженными силами Франции Баррасу. В торжественном молчании Сиейеса было столько значительности, что Баррас воспринял его жест, как руководство к незамедлительному действию.

При всех неисчислимых пороках и недостатках Барраса ему нельзя было отказать ни в энергии, ни в решительности. Аристократ по рождению, он начинал свой жизненный путь традиционной для дворянина службой в армии. Получив чин лейтенанта, он участвовал в индийской экспедиции. Однако сами военные действия и все, что с ними связано, ему не понравились. Гораздо более привлекали его всевозможные интриги и возможность безоглядного прожигания жизни. Поэтому, бросив службу в армии, он предпочел окунуться в гущу парижских событий, став, в конце концов, одним из наиболее видных вождей революционного движения.

Баррас немедленно вызвал к себе генерала Периньона, как раз ожидавшего аудиенции у военного министра.

— Генерал, что можете вы сообщить мне о доне Мануэле Годое? Что это за птица?

— Ах, гражданин Баррас, Годой, попросту говоря, любовник испанской королевы — и в качестве такового сейчас является едва ли не главным человеком в испанском государстве.

— Небось, красавчик, — хмыкнул Баррас, всегда очень трепетно относившийся к своей внешности и постоянно сравнивавший себя с другими.

— Да, ничего не скажешь, хорош. И совсем еще мальчишка. Всего пару лет назад он был только лейтенантом королевских гвардейцев. Королева очень быстро сделала из него фельдмаршала и своего личного секретаря. А при идиотизме ныне здравствующего испанского короля оказалось недалеко и до председателя Королевского совета.

— Так значит, христианнейший король по сравнению с этим молодчиком ничто не только в постели?

— Вы угадали, гражданин Баррас. Дело зашло даже дальше: говорят, что младший инфант — вылитая копия красавчика-премьера.

— И сколько же лет этому счастливому отцу?

— Двадцать семь.

— Славный возраст.

— Я слышал, он прекрасно играет на гитаре, поет и ловко выделывает двадцать два коленца в каком-то старинном испанском танце.

— Любопытно. А как, генерал, можно ли доверять этому ферту? Не игрушка ли он в чьих-либо умелых руках?

— Нет, гражданин Баррас, этот молодой человек — не игрушка. Я бы даже сказал, что сейчас это единственное лицо в Испании, которое обладает реальной властью. Я уже давно варюсь в этом испанском котле и точно знаю, что все в Мадриде делается только через Годоя. Именно поэтому на этого молодого человека у меня уже готово досье. Желаете ознакомиться, гражданин Баррас? — и генерал протянул Баррасу изящно исписанный лист.

Баррас тут же с жадностью принялся читать.

«Дон Мануэль Годой, герцог Алькудиа, личный секретарь королевы и председатель Королевского совета Испании невысок ростом, строен, красив, волосы светлые вьющиеся, глаза голубые, вспыльчив, любвеобилен.

Граф встает рано и с утра отдает приказания шталмейстерам и слугам на весь день. В восемь часов он отправляется в манеж своего загородного дома; каждое утро в девять часов он принимает там королеву, с которой совершает верховую прогулку. Герцог Алькудиа прекрасный наездник. Если король успевает возвратиться с охоты, он присоединяется к ним. В одиннадцать часов герцога Алькудиа ожидают многочисленные посетители по самым разнообразным вопросам. За четверть часа он успевает отпустить всех, после чего начинается официальный туалет в присутствии десятка благородных дам и лучших музыкантов. В час дня герцог отправляется в королевский дворец, где у него имеется особая квартира со столовой, кабинетом и спальней. Он присутствует на официальном обеде короля в качестве камергера. После обеда удаляется в свои личные апартаменты, расположенные непосредственно под покоями королевы. У себя герцог Алькудиа обедает в присутствии королевы, спускающейся к нему по потайной лестнице. Король тем временем вновь выезжает на охоту.

Около семи часов вечера герцог Алькудиа отправляется с докладом к королю. В восемь часов он уже снова возвращается к себе домой, где его ждут многочисленные просительницы всех званий и состояний. Вечером на аудиенцию к Годою допускают только женщин. За женскую ласку через него можно получить любой пост в Испании. Салоны, передняя и коридоры бывают полны женщинами всех возрастов и сословий, обычно от 200 до 300. Выходят дамы, как правило, с помятыми прическами и другими неаккуратностями в туалете. Дипломатам Годой охотно рассказывает об этих приемах, не утаивая ни имен, ни подробностей. Разбор подобных прошений отнимает у него обычно около двух часов. Своих советников он приглашает к десяти, и только в это время начинается настоящая работа. Все текущие дела он разрешает быстро и без задержки. На письма, не требующие особого разбирательства, отвечает в тот же день. Ум у него быстрый и точный. Долго заниматься делами не любит, но меткость суждений смягчает зло, происходящее из-за недостатка времени, отведенного на работу.

Жалованье Годоя превышает жалованье всех юристов Испании месте взятых, а таковых сегодня в Испании более пятнадцати тысяч».

— Ну что же, этот дон Мануэль Годой, несмотря на молодость, справляется со своими тяжелыми обязанностями весьма неплохо, — улыбнулся Баррас.

— Да, гражданин Баррас. Такому управляющему мог бы позавидовать любой королевский дом в Европе.

— Судя по этому досье, у вас стоящие осведомители в Эскуриале.

— Осведомитель. И стоит он действительно немало. Золотая голова, хотя и сущий ракалья. Он…

— Так о чем вы собирались поговорить со мной, генерал?

— Гражданин Баррас, как вы сами изволили убедиться, этот Годой не такой легкий орешек, как может показаться человеку поверхностному. Боюсь, он так и не отступит в своих условиях, а потому не вижу смысла еще чего-то ждать…

— Уж не намереваетесь ли вы взять Мадрид, генерал?

— А почему бы и нет, черт возьми?!

— Что ж, с нашими войсками это вполне возможно, чему свидетельство Италия и Голландия. На суше у нас противников нет. Однако не слишком ли много наберется у нас врагов, генерал?

— Вы думаете, гражданин Баррас, что если мы возьмем Мадрид, Испания…

— Именно так, дорогой генерал. У нас в боку будет ужасная язва. Поэтому сейчас я предлагаю вам пойти на уступки. Франция нуждается в мире…

* * *

Неделю спустя уже был подписан предварительный мирный договор. Франция возвращала все занятые испанские крепости, довольствуясь уступкой части острова Сан-Доминго из Антильского архипелага, и отказалась от притязаний на провинцию басков. Военные издержки, которые Испания должна была по первоначальному предложению выплатить Франции, решено было распределить на десять лет и, кроме того, выплачивать их натурой — андалузским скотом. Более того, Франция даже согласилась отпустить дочь Людовика Шестнадцатого принцессу Марию-Терезу, правда, не в Испанию, а в Австрию.

Испания ликовала, хотя для всех и оставалось загадкой, каким образом первый министр смог буквально в мгновение ока превратить проигранную войну в едва ли не почетный мир. На председателя Королевского совета посыпались бесконечные почести. Он получил в дар имение под Гранадой, звание генералиссимуса всех испанских войск и почетный титул Князя мира.

Карлос в порыве восторга не знал, чем еще можно ублажить своего юного друга.

Гуляя с ним по аллеям королевского парка, разбитым, словно по линейке и посыпанным шлифованной галькой, король в десятый раз обратился к Мануэлю:

— Чего бы вам хотелось более всего, дон Мануэль?

«Послать к чертям вашу разлюбезную супругу!» — вертелось на языке Годоя, но он лишь лукаво улыбнулся.

— Обладая милостями королевских величеств, чего можно желать более? Впрочем, если бы Вы, Ваше Величество соблаговолили подарить мне щенка от вашей борзой…

— Какие мелочи, дон Мануэль! Я придумал гораздо лучше! Представляете, при вашем появлении герольд всегда будет нести перед вами голову двуликого Януса!

— Вы считаете меня…

— Боже упаси, дон Мануэль, Боже упаси! Это всего лишь знак того, что вам дано верно судить о прошлом и будущем. Двуликий Янус — это символ осторожности и мудрости!

И король действительно распорядился на этот счет. В ближайшие же дни герцог Алькудиа испытал бремя этой новой милости короля — при церемонии открытия Академии наук перед ним торжественно шествовал герольд и нес голову двуликого Януса, на что все собравшиеся взирали в полном недоумении. Злясь в душе на своего монаршего друга, но не имея возможности сразу же отменить эту «почетную привелегию», новоиспеченный Князь мира решил еще одним способом подтвердить эту почесть и впервые за много месяцев в установленный час поднялся в покои королевы.

На следующий вечер двор давал невиданный в последние годы праздник. Над деревьями взлетали ракеты, огненные фонтаны, похожие на огромные водометы, рассыпали звездный дождь. По прудам, выбрасывая светящиеся пули, скользили лодки, и ливень шутих обрушивался на королевский дворец с грохотом взорванных пороховых складов. Потом в воздух полетели бесчисленные ракеты. А когда из дыма и пламени возник гигантский, вычерченный пурпурными линиями и медленно гаснущий вензель королевской четы — К. М. Л. — в несмолкающие рукоплескания вплелось задорное перешептывание толпы, по-своему расшифровывающей этот вензель: «Карл — Мануэль — Луиза».

Глава четвертая. Педро

В то холодное утро, когда Педро вышел из дома дона Рамиреса и оставил Клаудилью наедине с падре, сердце не предвещало ему ничего дурного. Челестино был известен всей Бадалоне как человек добрый и не берущий подношений, да и хозяин всегда говорил о нем как о своем давнем друге. Может быть, Клаудии сейчас действительно нужнее всего божье утешение, а не его неуклюжие ухаживанья. К тому же, Педро отчаянно хотел спать. Две бессонные ночи в седле измотали его изрядно, и он едва доплелся до развалюхи Локвакса. Дон Рамирес давно предлагал мальчику перебраться жить в Мурнету, но Педро хорошо понимал разницу между тем, чтобы работать — и получать за это кров и кусок хлеба или жить где-либо из милости. Домик же в квартале, известном контрабандистами и веселыми девками, устраивал его тем, что здесь он чувствовал себя независимым и взрослым, считая, что мало чем уступает остальным обитателям предместья. Локвакс уважал его за самостоятельность и храбрость и учил многому, что так необходимо в той жизни, которую они вели.

Вот и сейчас старик по обыкновению ни о чем не стал его расспрашивать, щедро налил стакан вина и поставил перед мальчиком миску с ольей. Однако заснуть Педро удалось не сразу, поскольку Лукаро, выпив заодно с ним, пустился в свои извечные рассуждения. На этот раз его возмутило, что французы бросили на Испанию отнюдь не самые лучшие свои силы.

— Что ж, или они думают, что мы какой-нибудь сброд? Да ведь мы умеем гордиться своими лишениями так, как иные и богатством-то не умеют! Мы — прирожденные солдаты, ибо никто, как испанец, не может быть жесток и равнодушен, добр и беспощаден в одно и то же время! Пусть мы ленивы, зато неутомимы, и если уж взялись за что-нибудь, доведем это дело до конца, да хранят нас ангелы Господни! Эй, малыш, да ты совсем спишь! Нет, постой! Ты когда-нибудь слышал об испанце-дезертире, а?..

Но Педро, с трудом заставивший себя поесть, едва удерживая тяжелеющую голову, все же не выдержал, перевернулся на своей соломенной лежанке, из которой тут же с писком выскочили Фатьма и Редуан, и, укрывшись с головой, погрузился в сон.

— На жаркое бы вас, окаянные! — пригрозил старик и, заботливо укутав мальчику ноги, задернул тряпицу на окне.

Горшечник, потерявший в злополучной для Испании Семилетней войне не только обе ноги, но и уважение к власть предержащим, по-своему трогательно любил посланного ему судьбой паренька. Сорок лет назад он сам был таким же никому не нужным созданием, считавшим, однако, что ему безраздельно принадлежит весь мир. Теперь же вся его любовь и забота сконцентрировались на этом мирно сопящем сейчас на соломе подростке, которому слишком рано пришлось осиротеть.

Детство Педро, как детство большинства его сверстников на побережье, начиналось в бухтах и заливах, где, играя и бездельничая, они думали, что вся человеческая жизнь заключается в повседневном кувырканье в нежных морских волнах да ловле крабов, которых потом можно либо продать, либо сварить и вдоволь наесться нежным и вкусным мясом. Целыми днями носился он с полуодетыми сорванцами, развлекаясь в играх и шумных потасовках с соседними бандами таких же мальчишек. Сколько раз приходилось ему обагрять песок и своей, и чужой кровью, то сгорая при этом от досады, то преисполняясь неимоверной гордостью великого героя и победителя. С каким затаенным любопытством бегал он тогда за городские ворота, чтобы из кустов наблюдать, как парни с навахами выходят на отчаянные поединки, как он сгорал при этом от нетерпения поскорее вырасти, чтобы обзавестись собственной навахой и так же гордо и дерзко одергивать своих противников.

Близость Барселоны, крупного торгового порта, придавала детству Педро еще одну краску: романтику морских путешествий. Всевозможные флаги постоянно реяли над пристанями, и Педро навсегда запомнил тот восторг, который вызывали у него заходящие в гавань корабли. С каким упоением потом мастерил он кораблики из коры пиний, с парусами из утащенных у матери тряпок, а потом устраивал в ручьях и больших лужах настоящие морские сражения с другими такими же, как он, сорванцами.

Кораблики Педро всегда получались самыми лучшими, ибо отец его был молодым флотским офицером, не устоявшим перед сумрачной красотой его матери — поденщицы Роситы Серпьес. Он искренне любил ее, как полюбил и родившегося через год жизнерадостного крепкого малыша. Однако дон Алонсо был беден и, наделав много долгов, ушел с военной эскадрой в какую-то далекую экспедицию, где по воле злополучной судьбы погиб, так и не успев ни поправить свои финансовые дела, ни устроить судьбу маленького Перикито. Счастливые годы, выпавшие на долю красавицы-поденщицы и ее сына, когда молодой моряк привозил им блестящие ткани, звонкие бусы и арробы[35] пастилы, прошли мимо сознания Педро. Он помнил отца лишь как зыбкое светящееся марево, похожее на то, которое порой струится перед изображениями пресвятой девы, а мать вспоминалась уже замученной нуждой и несчастьями, хотя все еще необыкновенно красивой женщиной. Росита без памяти любила своего сына и маленькую дочь, родившуюся уже после роковой разлуки с возлюбленным, однако стирка и штопка белья матросам, отнимавшие все время, не давали ей возможности как следует заниматься ни дочкой, ни малышом.

А скоро закончилась и эта, хотя и полная лишений, но все же еще беззаботная жизнь Педро. Сначала умерла сестра, которую унесла ужасная болезнь, взявшаяся непонятно откуда и унесшая тогда немало детских жизней по восточному побережью. Начиналась она с того, что заболевало горло и становилось невозможно глотать, потом слабел пульс, затухало биение сердца, а из носа начинала сочиться зловонная сероватая жидкость. Некоторых детей все же удавалось вылечить, но у Роситы едва хватало денег на пропитание, а настоящий врач стоил десятки реалов. Местный же коновал, согласившийся помочь ей за уборку в его доме, стирку и, возможно, однажды вечером ожидаемый наклон гордой головы, добросовестно ставил клистиры, пускал кровь, давал малышке горячее питье для облегчения горла и устраивал холодные ванны, чтобы сбить жар.

Педро на всю жизнь запомнил ту печаль в глазах малышки и то старание, с каким выполняла его маленькая сестра все эти нелепые предписания неуклюжего доктора. Однако ни труды коновала, ни бесконечные молитвы перед иконкой Божьей матери не привели ни к чему, и малышка, еще почти не умевшая говорить, умерла. С тех пор, пожалуй, не было дня, когда бы перед ним не вставали ее глаза, полные невыразимой тоски и отчаянного желания жить, хотя имя несчастной сестренки Педро забывал уже все чаще.

Вскоре после смерти девочки тяжелая, но не дававшая ни радости, ни средств работа окончательно подорвали и здоровье матери. А, может быть, просто гордая Росита не перенесла разлуки с возлюбленным, после ласк которого все остальные ухажеры казались ей сухой полынью в сравнении с благоуханной розой.

Роситу Серпьес любили в предместье и хоронили, собрав по сентимо, всей окраиной. Педро не проронил ни слезинки и только поклялся никогда не забыть ни толстые желтые свечи, горящие среди бела дня в темной с завешенными окнами комнате, ни старух в черном, ни запах ладана, ни бесконечные молитвы. Тогда, стоя на коленях на холодном каменном полу церкви, он много молился о том, чтобы маме было хорошо хотя бы на том свете, и чтобы она непременно встретилась там с отцом и сестренкой, и чтобы все они были счастливы.

После похорон осиротевшего Педро забрал к себе его родной дядя, брат матери, бывший моряк, человек, искалеченный не только телесно, но и душевно. Дядя этот был невероятно жесток и груб, постоянно напивался и нещадно бил мальчика за каждую провинность. Не выдержав такой ужасной жизни, Педро, привыкший свободно болтаться целыми днями по улицам, однажды утром ушел из дома и больше не вернулся. Боясь, что дядя может кинуться на поиски и вернуть его домой силой, поскольку с помощью мальчика ему было все же намного легче вести свое незатейливое домашнее хозяйство, Педро, которому тогда не исполнилось еще и десяти, решил навсегда покинуть Барселонетту[36].

Он направился на север, где, как уже много раз слышал, возвышались укрытые снегом Пиренеи, через которые шла в Испанию контрабанда из всей Европы. Втайне мальчик надеялся отыскать там кого-нибудь из контрабандистов и предложить свои услуги этим отважным и, по его глубокому убеждению, самым достойным в мире людям. В своих способностях Педро не сомневался. И, шагая полями под раскаленным солнцем, он уже видел себя с туго заплетенной косичкой, в белой рубашке и коротенькой курточке мачо. Но, не отойдя за город и несколько лиг, Педро вдруг увидел человека, бегущего вслед за небольшой кучкой овец. Сразу же догадавшись в чем дело, мальчик решительно преградил путь кудрявым беглянкам.

— Ох, спасибо, парень, — поблагодарил его запыхавшийся черноволосый мужчина лет под пятьдесят, весьма благородной наружности. — Совсем сбился с ног с этими проказницами. В мои годы не больно побегаешь.

— А что же вы, сеньор, пастуха не наймете? — с легким оттенком презрения спросил Педро, полагая, что перед ним обычный сельский скупердяй, экономящий даже на посыльных и чаевых.

— Да кто же согласится работать за те харчи, которые я самому-то себе не всегда могу позволить? — простодушно вздохнул грустный незнакомец. Во всем его облике была такая душевность, а в манере держаться — такая неподдельная простота, что в груди у Педро, никогда не знавшего отца, вдруг вспыхнуло чувство сострадания и какой-то незнакомой ему до сих пор симпатии.

— А хотите, я буду вашим пастухом? — вдруг просто и неожиданно даже для самого себя предложил мальчик. — Просто так, за кусок хлеба… ну, и миски бобов иногда, — честно добавил он.

Странный владелец отары серьезно и задумчиво посмотрел на мальчика и затем, после непродолжительного молчания сказал:

— Как тебя зовут, парень?

— Педро.

— А меня — дон Рамирес де Гризальва. Вот что, Педро, я скажу тебе откровенно. Твое предложение выглядит очень заманчиво, однако, совесть не позволяет мне нанять тебя на работу на таких условиях. Я ведь даже не могу делить с тобой свой хлеб пополам, поскольку у меня еще есть жена и маленькая дочь. И не могу обещать тебе ничего в будущем, поскольку будущее наше день ото дня становится все прискорбнее. Но если тебе негде жить, то я готов с радостью приютить тебя. И если тебе нечего есть, накормлю, чем Бог послал. Но за это я не могу требовать с тебя никакой работы.

— Тем веселее я буду следить за вашими овцами, дон Рамирес, — улыбнулся Педро, обрадованный, что так быстро нашел место, да еще и в доме у благородного господина, обещающего ему полную свободу и достойное обращение. — Вот только жить мне с вами под одной крышей негоже, так что, может быть, вы найдете мне какой-нибудь сарайчик поблизости… — С этой неожиданной просьбой Педро обратился вовсе не из скромности, а ради того, чтобы иметь возможность проводить ночи, как ему заблагорассудится.

И дон Рамирес, не долго думая, направил мальчика к своему бывшему боевому товарищу, безногому Лукаро. Считалось, что этот Лукаро работал горшечником, однако основным его занятием было тайное пособничество темным делишкам, творившимся по всему побережью, от Тортосы до французской границы. Там Педро ночевал, когда был свободен от дел в Мурнете, и оттачивал язык, дерзость, уменье владеть навахой и трудную контрабандистскую науку скрывать товар.

Три года, проведенные Педро в обществе дона Рамиреса, еще более привязали мальчика к новому хозяину, который занял в его сердце место погибшего отца. Да и дон Рамирес во время совместных путешествий на пастбища и рынки разговаривал с мальчиком, как с сыном, которого уже отчаялся дождаться. Педро узнал от него множество неизвестных ему ранее вещей о мире вообще и об их родине в частности. О чем только они ни беседовали! Мальчику очень нравилось, как мягко и уважительно этот благородный человек всегда отвечает на все вопросы, не издеваясь при этом над его незнанием.

— Дон Рамирес, а вот я слышал, будто во Франции появился какой-то генерал… Буона… Бона… Словом, вроде и не француз вовсе. Говорят, отчаянный кабальеро. Мальчишки рассказывали, что он самый крутой контрабандист.

— Контрабандист?! — рассмеялся дон Рамирес.

— Ну, а кто же? Разве бывают люди смелее и отчаяннее контрабандистов?

— И как же ты его себе представляешь?

— Думаю, что он ходит в гетрах, фетровой шляпе, черном плаще, с навахой и мушкетом за поясом.

Дон Рамирес смеялся все сильнее.

— На сей раз воображение тебя подвело, — наконец успокоился он. — Это совсем еще молодой человек, с Корсики, маленького роста и ходит в обыкновенном офицерском мундире.

— Так о чем тогда речь! — воскликнул Педро, душа которого, как душа всякого испанца, была всегда приправлена изрядной долей честолюбия и презрения к людям, не знающим, что такое «вероника» и «капео де эспалдас»[37].

— А вот хотя бы о том, что совсем недавно он со своей артиллерийской батареей взял Тулон и, говорят, потом проявил ужасную жестокость — согнал всех пленных на центральную площадь и запросто расстрелял из пушек несколько тысяч безоружных человек.

Педро поежился, будто от холодного ветра, в конце зимы дующего с гор.

— Вот каналья!

— Тем не менее, правительство за этот штурм сразу же произвело его из простых лейтенантов артиллерии в генералы.

— Ого! А за пленных… значит, ничего ему и не было?

— Нет.

— Почему?

— Потому что во Франции народ отрекся от Бога. А тот, кто не боится Бога, может пойти на все, что угодно, и не остановится ни перед каким злодеянием.

— А правда, что там потерпела поражение наша эскадра?

— Увы. Наша эскадра под командованием Масарредо действительно была разбита, чем лишь увеличила бедствия нашей несчастной страны, а вместе с ней и моего маленького семейства.

— Но почему получается так, что люди, отвергнувшие Бога, побеждают тех, кто в Бога верует, а вы, человек добрый и справедливый, страдаете от событий, к которым не имеете никакого отношения?

— Ах, дорогой мой Педро, порой ты задаешь такие вопросы, на которые тебе не сможет ответить и сам Господь Бог. Но что касается моего отношения к этим далеким событиям, тут ты не совсем прав. Все мы в этом мире тесно связаны друг с другом. И если где-то в одном месте творится несправедливость, то это не может не касаться всех и каждого, кто живет в это время на земле. И в частности наша большая вина заключается в том, что мы терпим над собой бездарных и несправедливых правителей, заботящихся лишь о своих удовольствиях и выгоде. Но… это опасный разговор, мой мальчик. И тебе не следовало бы пока забивать голову такими вещами. Меня же при воспоминании обо всех этих делах начинает мучить совесть. Как я могу в такие ужасные для нашей страны и для всего мира дни столь мелочно заниматься своими домашними заботами и закрывать глаза на все те ужасы, что происходят сегодня вокруг?! Поэтому давай сменим тему и поговорим о делах насущных.

— Дон Рамирес, еще один, честное слово, последний вопрос. Он совсем не про то.

— А про что же?

— Вот вы говорите о вере в Бога. А почему мы все время молимся не Богу, а святой деве дель Пилар?

— Святая дева дель Пилар или дева Мария на столбе особо почитаема у нас потому, что согласно легенде однажды дева Мария явилась на столбе покровителю Испании святому Сант-Яго и повелела ему воздвигнуть на месте того столба на берегу Эбро храм. Согласно другой легенде дева Мария также являлась в этом месте и тоже на столбе апостолу Иакову Старшему. Поэтому у нас испокон веку место это считается чудотворным, оно находится в Сарагосе и на нем теперь стоит церковь, куда народ идет со всей страны. Да храни нас, святая дева дель Пилар! — истово перекрестился дон Рамирес. — Я слышал, что многие из тех, кто прикладывался к раке в серебряном столбе, получали необыкновенные исцеления и чудесные избавления от бед.

Педро удивился, что до сих пор ни от кого не слышал такого простого объяснения и подумал, что когда-нибудь непременно заглянет в эту церковь, чтобы посмотреть на удивительный серебряный столб.

Словно прочитав его мысли, хозяин, сказал:

— Вот продадим повыгоднее овец да и отправимся с тобой в Сарагосу. Думаю, у нас обоих есть о чем попросить пресвятую матерь.

Но овцы продавались плохо, приплод становился все меньше, и отара редела на глазах, не принося облегчения хозяину.

Так шли дни за днями.

Иногда в Мурнете, где Педро выбрал себе для становящихся все более редкими ночевок старый заброшенный сарай, появлялась маленькая дочь дона Рамиреса, хорошенькая, но словно не от мира сего, Клаудиа. Педро всегда лишь издали наблюдал за хрупкой, русоволосой и задумчивой девочкой, часто вспоминая при этом свою печальную сестренку, и сердце его таяло от нежности к этому одиноко бродящему созданию. Но он никогда не решался ни подойти, ни даже попасться ей на глаза, а по ночам страстно молил святую деву дель Пилар о чуде — пусть дочь хозяина сама увидит его, сама почувствует тот огонь жгучей нежности, что вот уже столько времени горит в его верной груди. Этот огонь странным образом вспыхнул в душе Педро с первого же мгновения, когда он увидел ее в желтом платьице со старинной книгой в руках. Может быть, именно книга и сыграла главную роль в пленении Педро, ибо сам он читать не умел, и знавшие грамоту люди, тем более женщины, вызывали у него восхищение, граничащее с некоторым ужасом. Должно быть, всеобщее убеждение народа в том, что умение читать сродни колдовству, он принимал слишком близко к сердцу.

И святая дева услышала его молитвы, хотя и не без некоторых дополнительных усилий с его стороны. Простая уловка с кроликами дала ему возможность не только заговорить с Клаудией, не только пожать ее тоненькие руки, но и высказать свои чувства. Педро знал, что никогда, никогда не забудет той божественной ночи, того лунного света, который, как рождественская звезда, сиял над их головами, пока они стояли над новорожденными ягнятами. Как искренне благодарил он потом и святую деву, и Бога за то, что они привели его однажды в благословенный дом дона Рамиреса и позволили ему, простому мальчишке, сироте, стать нужным человеком для этой благородной семьи.

* * *

Педро проснулся лишь на рассвете следующего дня. Локвакса уже не было, только неразлучная, но постоянно огрызавшаяся друг на друга пара сидела у его изголовья, вероятно, в ожидании подачки. Педро хмыкнул, распихал кроликов по карманам, надеясь развлечь Клаудиу и, выпив воды у колодца, зашагал к дому в переулке Ахо.

Переулок встретил его подозрительной тишиной и закрытыми ставнями. Ни звука не доносилось из дома де Гризальва. Педро, не раздумывая, грохнул пяткой по воротам, но, повторив этот прием несколько раз, добился только того, что из окна соседнего дома высунулась заспанная физиономия какой-то незнакомой старухи, закрестившейся и зачертыхавшейся одновременно.

— Где донья Клаудиа? — не обращая внимания на ругань, потребовал мальчик.

— А тебе какое дело, пащенок? — взвилась вдруг старуха. — Нету, исчезла, в трубу улетела, прости Господи!

— Что ты мелешь, глупая баба? — с презрением истинного мужчины возмутился Педро. — Где она — или я разнесу твой дом!

Но старуха только хлопнула ставнем. Дом же самих де Гризальва был явно пуст.

Все утро Педро потратил на ленивое с виду шатание по лавкам и площадям в надежде услышать хотя бы обрывок разговора о семье Гризальва, но все его усилия оказались бесполезными. Казалось, что ни дон Рамирес, совсем недавно завербовавшийся к генералу Каро, ни донья Мария, покинувшая этот мир всего день назад, ни дуэнья, которую знал в Бадалоне каждый, ни, наконец, Клаудиа, чья русая головка еще вчера прижималась к его плечу, никогда не существовали и, вероятно, являлись лишь его сном.

Мальчик решился даже прийти в церковь к падре Челестино, но священник, видимо, увидев его из окна, выслал навстречу непрошеному гостю здорового служку. Побледнев от унижения, Педро ушел, поклявшись при первом же удобном случае отомстить этому святоше.

К вечеру Педро поделился результатами своих наблюдений с Локваксом, на что старик пообещал пустить в дело свои связи. Однако и многочисленные знакомцы старого Лукаро не принесли ничего, если не считать той странной истории, что донью Марикилью похоронили не на третий день, как полагается, а в тот самый вечер, который он столь непростительно проспал, и на ее похоронах присутствовали лишь падре Челестино да жалкая кучка соседок.

— Не теряй головы, малыш, — уже ночью, за столом сказал ему Локвакс. — Хотя в твоем положении тебе впору ее и потерять. Сам должен понимать: если человека нет нигде, значит, он что?.. Где наша былая свобода? Увы, она снова канула в преисподнюю! А ведь еще не так давно наш досточтимый министр выгнал всех этих черных дьяволов из страны, и жить нам от этого не стало хуже! А теперь, что ж, все на попятную! Лягушатников испугались! Можно подумать, своими кадильницами эти чертовы прислужники дьявола спасут нас от их пушек! Вот увидишь, первыми побегут, путаясь в своих рясах!

Педро молча ел свою похлебку. Что он мог возразить горшечнику? С детства живя среди простонародья, в котором суровая богобоязненность прекрасно уживалась с насмешками над священниками и монахами, он слышал немало рассказов о людях, похищенных святой инквизицией среди бела дня. Но то были богохульники, развратные вельможи, еретики — а какой вред могла причинить истинной вере маленькая девочка или ее больная, никуда не выходившая мать? Педро вдруг вспомнил, как вчера, перед тем, как выскочить из дома дона Рамиреса, у ворот он налетел на донью Гедету с опущенной на лицо мантильей.

— А, это ты, Перикито. Я бы на твоем месте на некоторое время отправилась пасти овец куда-нибудь подальше. — Но он, утомленный двухдневной скачкой, а главное, безрезультатностью своих стараний, думал лишь о том, что не смог помочь Клаудии, и бессмысленно смотрел на сильно постаревшее лицо дуэньи. Неужели все, все оказалось напрасным?! Очевидно, вопрос этот был написан у него на лице, потому что Гедета вздохнула и, отвернувшись, прошептала. — Роды были очень тяжелыми, мальчик шел ножками вперед. Если бы Пре… повитуха прибыла хотя бы на полдня пораньше… — Увидев гримасу боли на его лице, дуэнья осеклась и сухо закончила. — В общем, мой мальчик, давай-ка отсюда, если жизнь тебе еще дорога.

— А отара? — глупо спросил он.

— Отара? — не менее растерянно повторила Гедета. — Да какая это отара? Продай ее, что ли…

Вчера Педро, конечно, приписал этот странный разговор несчастью, смутившему рассудок дуэньи, но сегодня, после всех обнаруженных им странностей, он показался мальчику полным некоего тайного смысла.

Стараясь не потерять нить своих размышлений из-за бесконечной болтовни Локвакса, Педро улегся на свою солому и демонстративно отвернулся к стене. Надо было вспомнить все с самого начала.

* * *

Дорога шла степью. В наступающем рассвете оттенки равнины и холмов были еще неразличимы. Дальние горы стояли, подернутые дымкой, а впереди расстилалась голая, каменистая земля под неподвижным куполом не желавшей уходить ночи. Лошадь, взятая у контрабандиста по кусочку меди определенной формы, которую дал ему Локвакс, бежала ровно, и ничто не смущало сердца Педро в тот предрассветный час, когда тьма переходит в свет. К полудню он уже въезжал в Сарагосу через Арравальское предместье и у первой же встретившейся ему старухи спросил, как ему найти некую Пресентасионату, повитуху, слава о которой достигла даже Барселоны. Старуха с ужасом отшатнулась и принялась истово креститься. Такая же история повторилась и с другой женщиной, помоложе, хотя та стала не креститься, а злобно отплевываться. Только тут он понял, что задача у него оказалась не из легких. К несчастью, произнесенное им имя услышала не только женщина. Какой-то мужчина неподалеку тут же бросился к нему, явно намереваясь схватить. Благо, Педро был не новичок в таких делах и, не мешкая ни секунды, ударил коня пятками в бока. Вслед ему понеслись проклятия вперемешку с обещаниями мрачного подземелья, всевозможных пыток и торжественного аутодафе.

Однако самое ужасное теперь заключалось не в том, что нужно было избегать этих нескольких человек, что явно запомнили его в лицо. И даже не в том, что весть о верховом мальчишке скоро неизбежно облетит все предместье. Самое ужасное было в том, что он, спрятавшись в зарослях на берегу Эбро сам и тщательно укрыв от всех случайных взоров коня, не знал теперь, как искать эту чертову повитуху. Время бежало неумолимо. Колокола на многочисленных соборах уже отзвонили конец дневной мессы, а он все сидел в кустах, грызя кулак, чтобы болью заглушить досаду. Неужели остается только вернуться не солоно хлебавши, так и не выполнив первой же просьбы Клаудильи?! Нет, только не это! Лучше смерть на костре! И Педро, оставив стреноженного коня в прибрежных зарослях и сделав себе из крепкой палки посох, беспечно насвистывая и уповая на удачу, направился пешком в раскинувшуюся перед ним Сарагосу.

Было уже далеко заполдень, когда он, миновав мост через Эбро, оказался на улицах этого пыльного, уныло величавого города. Шлепая босыми ногами по грязным улицам, и надеясь на простое везение, Педро с любопытством разглядывал попадавшиеся ему навстречу большие дома и громады башен, отчетливо вырисовывающиеся на фоне далеких гор. Так прошел еще час, и, поняв всю бессмысленность такого шатания по городу, он вновь вернулся на набережную, где лениво катил свои зеленовато-серые воды Эбро. Там он полюбовался со стороны старинным мостом, который недавно перешел, и машинально насчитал у него семь арок. При этом он ни на секунду не забывал о своей задаче и лихорадочно соображал, как найти в этом большом городе всего лишь одну старуху, если о ней даже нельзя ни у кого спросить. С тоской он смотрел на лучи солнца, начинавшие косо ложиться на пыльные улицы, пытался что-то придумать и страшно злился на себя за то, что придумать ничего не мог.

Неподалеку от моста он вдруг увидел церковь, своей разноцветной глазурованной черепицей на кровле и куполах напоминавшую покрытые цветами холмы. Подойдя поближе, мальчик увидел, что это собор Нуэстра сеньора дель Пилар — храм девы на столбе. Мчась в Сарагосу, полный радужных надежд и воображавший себя героем, Педро ни разу даже не вспомнил об этом храме, который так хотел когда-нибудь посетить — и теперь решил зайти и помолиться, искренне веря, что святая дева непременно поможет ему. Войдя, он оказался в торжественной золотой тишине, увенчанной сверху на куполе удивительно живыми разноцветными картинами, повествующими о жизни девы Марии.[38] Сонм ангелов, изображенных в виде женщин в длинных одеждах, плыл по клубящимся облакам, а над ними сверкал золотой треугольник в потоке света, на котором были нарисованы какие-то буквы. В алтаре тускло светилось изваяние Мадонны, установленное на серебряном столбе. Педро подошел к нему и опустился на колени у самого основания статуи, украшенного крупными рубинами. Затем, почтительно склонившись, прикоснулся к одному из них губами и горячо помолился о сестре и родителях и… о самом главном сейчас. Потом, постояв еще немного перед Алтарем, вышел на улицу, полный надежы, что теперь-то пресвятая дева поможет ему и в остальном. Но на улице по-прежнему было пустынно и тихо.

Тогда, едва сдерживая злые слезы, он побежал в направлении моста, решившись лучше погибнуть, но спрашивать у всех встречных подряд, где можно найти эту старую ведьму. Неожиданно ему в голову пришла отчаянная мысль прикинуться одним из тех добровольных агентов святой инквизиции, что во множестве бродят по крупным городам и тайно обещают вознаграждение всякому, кто поможет разыскать намеченных ею жертв. Конечно, план этот был чрезвычайно опасен. Ему могли не поверить, могли отвести в аюнтамьенто[39] или к монахам, могли, наконец, просто обмануть, неверно шепнув адрес, чтобы опередить в выдаче колдуньи. Но ничего другого Педро все равно не приходило в голову. Он и так бездарно потерял уже полдня.

Он медленно брел по набережной, тщетно высматривая прохожих. В этот самый жаркий час дня город словно вымер, и только у самого моста он увидел какую-то женскую фигуру в черном, сидевшую за ограждением и бессмысленно взиравшую на медленно текущий, невозмутимый Эбро.

Педро быстро изобразил на лице совершенную беспечность и, игриво опираясь на посох, собрался, было, уже раскрыть рот, как вдруг до него донесся нежный мелодичный голос:

— Это ты ищешь Пресентасионату, малыш?

— Я, — опешил Педро, не зная теперь, как вести себя дальше и что говорить.

— А где же твой конь?

— Он… Он за городом, на берегу, — словно повинуясь какому-то волшебству, выдал мальчик свою тайну.

— В Арравале, по Барселонской дороге?

— Да. Я из Бадалоны, — осмелел он, наконец, каким-то шестым чувством поняв, что святая дева дель Пилар в самом деле услышала его жаркие молитвы, и судьба улыбнулась ему.

— Тебя послала жена дона Рамиреса?

— Нет, сенья, ее дочь, с доньей Марией плохо.

— Так беги за своим конем со всех ног, парень, пока нам помогает сиеста. Я не могу идти с тобой по городу, это может плохо кончиться и для нас с тобой, и для доньи Марии. Надо успеть выехать из города, пока народ не высыпал на улицы.

Через секунду Педро уже буквально летел над мостом, шепча заклинания, чтобы коня никто не увел. Думать ни о чем другом у него не было ни времени, ни сил; стук сердца нещадно отдавался в висках, и пот ручьями стекал за пазуху. Стрелой пролетел он по пустынным прямым улицам Арраваля, стараясь не глядеть по сторонам, и вихрем пронесся обратно к мосту на коне, скрываясь от взоров за столбами поднимаемой им пыли…

И еще едва ли не час мчался он на всем скаку уже за пределами города, боясь спугнуть удачу и потерять эту странную, по-мужски ловко сидевшую за его спиной и прижимавшейся к нему упругой грудью женщину. Лишь далеко за Сарагосой, когда потускнели в жарком мареве ее купола и башни, Педро позволил и себе, и коню маленькую передышку у ручья. Теперь ему предстояло проделать еще более пятидесяти лиг по ужасным дорогам, кишащим всякими проходимцами и бандитами. Впрочем, последних Педро боялся не сильно, ибо в кармане у него лежал еще один медный кружок Локвакса, при виде которого лихой человек только весело приподнимет шляпу. На такой же кружок он в первом же городке сменил уставшую лошадь на свежую.

И он доставил повитуху в дом Рамиреса. Доставил еще до того, как донья Мария умерла.

Что ж, пусть донья Мария умерла, но умерла не по его вине. Он успел — и, значит, выполнил просьбу Клаудии. Конечно же, если бы немного пораньше…

Впрочем, теперь думать надо было не об этом. Поспешные похороны доньи Марии, исчезновение Клаудиты и Гедеты и нежелание падре Челестино разговаривать с ним явно связаны с появлением этой странной повитухи-ведьмы, которая возникла ниоткуда и так же в никуда пропала. В том, что он привез на крупе игреневого коня именно колдунью, Педро теперь уже не сомневался: слишком многое она знала, как видно, слишком многое умела и слишком удивительным было ее лицо, по которому в одно и то же время ей можно было дать и двадцать, и шестьдесят лет. Но неужели человек, который был готов добровольно проделать такой долгий путь, чтобы помочь роженице, потом мог как-то навредить ее семье? Для того чтобы прибрать к рукам имущество покойной? Но Педро знал, что Гризальва немногим богаче его самого, да и сам дон Рамирес, храни его воинство небесное, быть может, еще жив… В голове Педро возникали самые фантастические объяснения, и он вертелся на соломе до тех пор, пока не додумался до того, что колдунья-повитуха решила забрать Клаудиу в свое логово и сделать из нее свою приспешницу и помощницу. Значит, надо было снова садиться на коня, мчаться в Сарагосу и…

Всю ночь Педро прометался, словно в бреду, а утром его растолкал Локвакс.

— Видно и на тебя напустила порчу проклятая старуха! — ворчал он, выгоняя мальчика на улицу, где по заведенному им обычаю облил его тремя ведрами ледяной воды. — Иди, выпей стакан доброй мансанильи[40], прочисти мозги да выслушай, что я тебе скажу.

Педро даже обрадовался такому предложению, ибо понимал, что без помощи Лукаро ему вряд ли удастся вызволить Клаудиу из лап сарагосской ведьмы. Зная обычаи ночного народа видеть, слышать и помалкивать, мальчик редко делился со стариком своими планами, а уж тем более чувствами, но сейчас горшечник был его единственной надеждой. Дона Рамиреса ему не найти.

— Пойдем-ка к морю, там, при шуме волн можно спокойно поговорить, — предложил Локвакс, по привычке называя свое передвижение на тележке ходьбой, и они отправились к берегу, для правдоподобия прихватив сети. Неугомонные Фатьма и Редуан последовали за ними.

* * *

Безоблачное небо сливалось с водой, замыкая мир и создавая впечатление, что тебя лелеет и охраняет могучая неведомая сила. Педро дотянул ящик со стариком до перевернутой лодки, и, сев в ее тени, без утайки рассказал Локваксу о своем недавнем путешествии и о своих догадках.

— Вот и получается, многоуважаемый дон Лукаро, что без вас мне не обойтись.

Калека усмехнулся и долго смотрел на невидимый горизонт.

— Не обойтись — это точно, малыш, да только для того, чтобы выбить из твоей глупой головы всякую чушь! Ведьма утащила девчонку — это ж надо додуматься! — Он вдруг расхохотался до слез на выцветших карих газах. — Бабьи бредни, Перикито, бабьи бредни! А если здесь и подымил дьявол, — вдруг сразу посерьезнел он, — то уж не тот, который с рогами, а, скорее, наоборот — с тонзурой. Говорю тебе, девчонка где-нибудь в монастыре и подальше. Не зря этот черт Челестино вертит хвостом и не хочет даже встречаться.

— А Гедета? — вырвалось у Педро, вдруг вспомнившего, как дуэнья предлагала ему продать овец.

— Со старухой, наверняка, хуже — сидит в каком-нибудь подвале и ждет тридцать первой статьи[41], если, конечно, не догадалась куда-нибудь скрыться.

— Так что же мне делать?

— Смириться, мой мальчик. Тут мы ничего сделать не в силах. Забудь свою Клаудиу. У настоящего контрабандиста не бывает недостатка в красивых девках. И чтоб больше про это дело ни слова. — На сей раз, вопреки своему обыкновению Локвакс был краток, и это более всего убедило Педро в том, что дела Клаудильи, пожалуй, и действительно очень плохи.

Он проводил старика до дома и, словно потерянный, зачем-то опять потащился в город. Как жестоко играет им судьба! Еще недавно ему казалось, что он обрел дом, отца, сестру. Но вот дон Рамирес на войне, и дороги к нему нет. А Клаудиа, странная девочка в коротком платьице, склонявшая над толстой книгой русые кудри?.. Но, может быть, еще не все потеряно? Может быть, Господь, показавший ее ему в один прекрасный неяркий день, тем самым сделал его вечным ее защитником, который не должен отступаться ни перед чем…

Педро суеверно дотронулся до обрывка желтой камки, который носил теперь обернутым вокруг шеи, и решительным шагом отправился в Мурнету.

Продать нескольких, оставшихся от когда-то славной отары овец ему не составило особого труда — на рыночной площади в Барселоне их тут же купил какой-то крестьянин за тридцать реалов. Таких денег Педро не держал в руках сроду и теперь даже посчитал себя богачом. И, хотя его мучило ощущение, будто он обокрал дона Рамиреса, мальчик все же успокоил себя тем, что непременно спасет его дочь, а когда-нибудь потом, все равно вернет хозяину эти деньги. На пять реалов он сразу же купил дорожный мешок, боту — бурдюк из козлиной кожи, настоящую охотничью шапку и новый плащ. Без плаща в коварном испанском климате, когда днем — жара, а ночью — пронзительный холод, обойтись невозможно. В отношении же мула и навахи он очень надеялся на помощь Локвакса. Поэтому, придя в хибару, Педро дал своему единственному другу пятнадцать реалов, и через день у шаткой изгороди уже стоял крепкий мул, а на столе лежала наваха — да не новенькая глупышка, не ведавшая запаха крови, а настоящая, наваррская, явно уже отправившая на тот свет немало негодяев и простаков.

Горшечник выслушал окончательное и бесповоротное решение мальчика и, пристукивая об пол деревянными кругляшами, которыми отталкивался при передвижениях, сказал.

— Глуп, ты, братец, как я вижу. Сам в петлю лезешь. Впрочем, может быть, ты и прав. Вот так и было в тот раз, когда мы под командованием самого Фридриха, великого прусского полководца, пошли в атаку на русские полки. Железный Фриц тогда уже завоевал пол-Европы, а уж как умело он это делал, скажу я тебе! С полным, так сказать, знанием и пониманием всей мировой тактики и стратегии! Помнится, был у него излюбленный военный маневр — косая атака. Никто не мог устоять! Это, парень, я скажу, не фунт табаку. Неожиданно всеми силами бьешь врага по одному флангу, поди-ка удержи. Трах-тарарах, фланг сминается, линия рушится, центр вынужден отступать и… тут уже никто ничего не может поделать, только давай Бог ноги. Эту тактику придумал еще какой-то греческий известный полководец по прозванию Ипаминанад, так, кажется называл его сержант Рамирес.

Так вот, сражение началось, линия на линию, ни туда, ни сюда, русские стоят крепко. Но тут Фриц как задаст им косую атаку по левому флангу, и пошел теснить. Эти русские черти держались-держались, да куда там против десятикратного перевеса, смяли мы их левый фланг, и тут пошло дело. Сам понимаешь, обход, угроза тылу и все такое… по всем военным стратегиям надо немедленно отходить. А уж когда войска начинают отходить, тут, если не ослаблять натиска, недалеко и до бегства, бросай оружие. А когда начинается такое бегство, я тебе, парень, прямо скажу, спасения уже никому нет. Ты стой до конца, бейся лицом к врагу и тогда, возможно, еще и выживешь. А если ты повернул спину, все, пиши пропало. Это уж, поверь мне, старому вояке, я на своей шкуре не раз испытывал. Не потому, что показывал врагу спину — меня бы теперь тогда и в живых не было! — а потому что видел, как другие гибли при таком бегстве целыми тысячами. — Педро, не ожидавший такого обильного многословия в этот час, все же стоял и терпеливо ждал, пока старик договорит. Он понимал, что они прощаются теперь надолго, а, возможно, и навсегда. Поэтому и старому одинокому Локваксу хотелось как можно дальше оттянуть этот миг разлуки. — Так вот, мы уже были готовы праздновать победу, а эти русские черти, ты только послушай, не побежали, а наоборот, как вдарили в штыковую. Что им тебе десятикратное преимущество, плевать! Орут и прут, прут и орут! Ну, тут по первой пруссаки даже и растерялись. Они ведь, дьяволы, вроде и неплохие вояки, но больно уж дисциплину чтут. Чуть что не по заведенному обыкновению, так теряются и не знают, что делать. Благо там наша испанская рота оказалась, мы тогда удержали эту русскую контратаку. Конечно, одной ротой много не сделаешь, но главное — сдержать первый натиск. Да сейчас, сейчас, — все же заметив нетерпение в глазах Педро, сказал Локвакс. — Сейчас доскажу главное. Дело тогда было жаркое. Целый день мы все пытались их опрокинуть. Давим и давим, а они штыковую за штыковой и, в конце концов, опрокинули черти Фрица и разбили всю армию. Пруссаки проклятые не выдержали — побежали все-таки! Так вот что, дорогой мой Педро, скажу тебе на прощание: стой всегда к врагу лицом и никогда не сдавайся, как бы жарко ни было. Я вот в том деле хоть и ноги потерял, да живу. И еще вот что, — вдруг прекратил поток красноречия старый вояка и, взяв лист платана, разломил его надвое. — Возьми-ка на память о старике. Быть может, когда еще и свидимся.

Педро бережно взял из рук старика вторую половинку листка и, не сказав больше ни слова, они отвернулись друг от друга и разошлись в разные стороны.

Больше в Бадалоне Педро Сьерпесу делать было нечего.

Его путь вновь лежал на север, к отрогам Маладеты, где среди гор приютилось немало монастырей, которые в отличие от подобных мест на равнине, действительно были закрыты от всего мира и его соблазнов. Почему-то Педро казалось, что кура Челестино непременно упрятал Клаудиу именно в такой монастырь. Ведомый огнем, не утихавшим в его груди, он ехал, избегая людных поселков и лишь изредка позволяя себе ночевать в вентах — бедных постоялых дворах, со скудной едой, двумя соломенными тюфяками и множеством блох. Он слушал сплетни на площадях, вникал в разговоры аррьеро[42], нанимался за два сентимо в трактиры, устраивался бесплатно водоносом при церквах, даже пару раз посетил заведения веселых девиц, но нигде и никогда так и не услышал заветного имени. Война, начавшаяся столь победоносно, обернулась поражением, и путешествовать по местности, где в любую минуту могли появиться французские солдаты, стало небезопасно. Но Педро, недавно впервые побривший своей навахой верхнюю губу, не думал об опасности и каждый вечер, укладываясь спать где-нибудь в очередной ложбине, дотрагивался до желтой камки, давно потерявшей свой цвет.

Но вот однажды ему все-таки повезло: где-то под Канфранком он услышал, что в городе стоят разбитые части генерала Вентуры Каро, и, не раздумывая, Педро погнал мула туда.

Увы, тайным надеждам Педро не суждено было сбыться. Часть уже снялась и ушла, и он не только не смог найти дона Рамиреса, но даже ничего не узнал о его судьбе. Никто не хотел говорить с подозрительного вида бродягой-подростком, а тем более сообщать какие-либо имена или адреса.

Проведя весь день в бесплодных уловках, злой и усталый, вечером, привязав мула у постоялого двора, он решил немного подкрепиться и подумать о том, что делать дальше. Сев за столик и заказав стаканчик риохи и миску ольи, Педро привычно осмотрелся по сторонам. В кабачке сидела обычная, ничем не примечательная публика, и только в полумраке в глубине он заметил несколько подозрительного субъекта. Его наметанный глаз быстро определил в нем опасного разводягу — малого, который наводит местный клан на одиноких чужаков.

«Что ж, наваха при мне», — устало подумал Педро, решив во что бы то ни стало подкрепиться, прежде чем предпринять какие-нибудь действия. «Мы еще посмотрим, кто кого обведет вокруг пальца», — ворчал он, принимаясь за еду и на всякий случай не выпуская подозрительного подростка из виду.

Конечно, правила кочевой жизни давно научили Педро осматриваться, прежде чем заказывать еду, и, заметив ловушку, делать вид, что заведение не понравилось и поскорее уносить ноги. Он был парнем не робкого десятка, от прямой опасности никогда не бегал, но и бессмысленно рисковать, еще так и не выполнив своего долга, не собирался. Однако сейчас он слишком устал для того, чтобы снова подняться и идти искать другое пристанище. И Педро спокойно ел, решив, как всегда, положиться на судьбу и на благосклонность всевидящей девы дель Пилар.

Закончив ужин и больше не заметив никаких подозрительных движений со стороны скучающего паренька в углу, Педро совсем было успокоился и даже позволил себе помечтать о ночлеге под здешней крышей, как вдруг простая мысль пронзила его ударом беспощадной всепоражающей молнии.

«Как посмел он забыть!? Растяпа! Лопух! Недостойный обрубок бычьей задницы! Быстрее, быть может, еще не поздно?!» — стучало в его мозгу. Но встал он спокойно и спокойно направился к двери, стараясь никак не выдать своего волнения. У него еще теплилась тайная надежда. Однако в следующее же мгновение рухнула и она.

Подтверждая все самые черные догадки, мальчишка, сидевший в полутемном углу, немедля метнулся к нему и, схватив за рукав, фальшиво и громко загнусавил:

— Подайте сироте пару сентимо, благородный дон …

Разумеется, обращение «дон», несмотря на широкие плечи Педро и темную тень над губой, было совершенно искусственным и только лишний раз убедило его в том, что эта примитивная в общем-то ловушка уже сработала. Мысленно ругая себя последними словами и уже не обращая ни на что внимания, он резко бросился к выходу, приготовившись вступить в бой с кем угодно. Злой на весь свет, на бездарно потерянный день и на самого себя, он рванул дверь — и вновь убедился в том, что все его опасения уже превратились в реальность.

Выход на улицу ему преградил пошатывающийся весельчак лет девятнадцати-двадцати, который, скорее всего, лишь притворяясь пьяным, заорал во всю глотку:

— Эй, ты, габачо[43], поосторожней! Ты чуть не сбил меня с ног! Чего носишься, как оглашенный, в приличном месте?! — и наглая улыбка не сходила с его лица.

Незнакомца все время качало то в одну, то в другую сторону, отчего Педро никак не мог обойти его без того, чтобы не оттолкнуть.

Ждать же было некогда, ибо, даже из-за широкой спины парня, перекрывавшей ему поле зрения, Педро успел разглядеть, что его мул отвязан и уже вовсю стучит копытами по мостовой.

Стараясь действовать как можно стремительнее и наверняка, Педро сделал ловкий выпад, который не раз уже позволял ему швырять на землю наглецов. Однако сейчас он неожиданно наткнулся на достойного противника. Продолжая изображать пьяного, парень будто случайно, качнулся вбок так ловко, что Педро сам, промахнувшись, едва не грохнулся на землю. Лишь чудом он устоял на ногах, но все же это никак не могло остановить мула, который уже был готов окончательно раствориться в темноте. Тем временем наглый детина все еще стоял перед ним и продолжал заговаривать зубы:

— Да, ты чего? Красным перцем закусывал, что ли? А, может, ты с сумасшедшего дома сбежал, а? Или тебе на пятки наступает святая инквизиция? Братец с зеленой ветвью… га-га-га…

Педро видел, что как бы ни изображал незнакомец пьяного, маленькие его глазки внимательно следят за каждым движением противника, и с ним, в силу его превосходства в весе и росте можно справиться, лишь проявив кошачью изворотливость и быстроту.

Расслабившись и повернувшись к нему спиной, будто вновь надумал зайти в кабачок, Педро, все еще слышавший размеренный стук копыт и не терявший надежды догнать угонщиков, резким едва уловимым движением с разворота махнул навахой, и она просвистела прямо перед лицом незнакомца. Как он и ожидал, бывший настороже парень резко отпрянул, и Педро успел проскочить мимо.

Однако торжествовал он одно только мгновение, ибо из темноты навстречу ему появились двое угонщиков уже без мула, которые так же нагло улыбались, глядя на растерявшегося подростка. Одного из них Педро тут же машинально окрестил про себя толстяком из-за его круглого, как бочка, живота, а второго — коротышкой.

— Послушай, парень, брось глупить, — примирительным тоном сказал один из них, увидев в руках у Педро наваху и прочитав на его лице отчаянную решимость. — Лучше убирайся отсюда подобру-поздорову, и мы тебя не тронем.

— Как бы не так, ублюдки! Лучше подобру-поздорову верните мне моего мула, — процедил Педро, чутко прислушиваясь к движениям у себя за спиной и не спуская глаз с двух стоящих перед ним парней. «Этот коротышка, однако, достаточно крепкий парень», — подумал он.

На какое-то мгновение парни даже опешили, но горячая испанская кровь долго не медлит.

— Про ублюдков ты напрасно сказал, недоносок, — прохрипел один из них и, вытащив свою наваху, двинулся навстречу.

Педро, бывший все время настороже, в это же мгновение почувствовал движение у себя за спиной и резко отпрыгнул в сторону, развернувшись при этом лицом к тому месту, на котором только что стоял — и вовремя. Первый парень, едва успевший увернуться от удара навахи перед входом в трактир, уже более не притворялся пьяным. Теперь промахнулся он и едва удержал равновесие из-за неожиданно исчезнувшего объекта нападения. Все трое противников, мгновенно ставших серьезными, были теперь перед Педро. Они тоже поняли, что мальчишка, показавшийся им поначалу легкой добычей, не так уж прост, и с ним придется изрядно повозиться. Все четверо знали, что ни один из них теперь не уйдет отсюда до окончательной победы — такими уж вырастила их испанская улица, и такими они однажды умрут. Теперь уже никому: ни инквизиции, ни самому дьяволу было не остановить кровопролитие.

В этот момент стук копыт, неотвязно доносившийся до сознания Педро, смолк. Казалось, на какое-то мгновение остановилось само время. Все четверо понимали серьезность происходящего, и ни один не решался сделать первое движение. Педро понял, что время работает против него, потому что он здесь чужой, и, изобразив обманный рывок вправо, бросился влево. Маневр удался, потому что отреагировавший на правое движение левый противник в следующее мгновение, не успев переключиться, напоролся на нож Педро и на какое-то время вышел из игры. Однако двое других тоже не дремали, и если с одним из них Педро успел таки обменяться ударами, третий нанес удар без ответа.

Теперь у Педро была не только рассечена левая рука, которой он прикрылся от толстяка, но и пропорот бок. Толстяк, правда, тоже держался за плечо, один только коротышка оставался пока еще совсем невредим. Педро пронзила боль и дикая злость на то, что все может кончиться так нелепо. Он издал пронзительный вопль отчаяния и, решив, что толстяк совсем размазня, с неистовой яростью набросился на коротышку.

Толстяк действительно настолько растерялся от такого неистового отпора, что отпрянул в сторону, зажав рукой свою рану, и Педро, вцепившись мертвой хваткой в ненавистного коротышку, покатился с ним по пыльной улице. Глаза ему заливало потом и кровью. Уже ничего не видя и не слыша, Педро, словно дикая кошка, из последних сил работал руками и ногами, стараясь во что бы то ни стало стереть своего противника с лица земли. Он чувствовал то и дело, как адская боль пронзала его тело, но, не обращая на это внимания, все разил и разил коротышку короткими точными ударами, ожидая, что тот обмякнет и выпустит его из своих крепких стальных объятий…

* * *

Первое, что ощутил Педро очнувшись, непривычно нежное касание тонкого белья. Рассеченная бровь засохла и стянула все лицо, на теле не было живого места, но, главное, он был жив. Жив!

Педро с трудом повернул голову, чтобы оглядеться, и увидел комнату, обставленную просто, но с большим вкусом, а рядом с собой сидящего в кресле худощавого господина средних лет, с бородкой, в черном шелковом костюме, и при шпаге. Лицо его, туго обтянутое бледной кожей, напоминало бы призрак, если бы не яркие, живые, совершенно черные глаза с золотыми искорками. И эти глаза смотрели на Педро если не с участием, то с явным любопытством.

— А ты неплохо владеешь навахой, чико, — с неуловимым акцентом вдруг произнес он, слегка растягивая слова.

Глава пятая. Козни Лоренсаны

Жизнь при мадридском дворе бурлила.

Покинув герцогиню Осунскую и трясясь ночью по каменным улицам столицы, архиепископ Антонио Деспиг окончательно все обдумал. План его был блестящ, и на этот раз Мануэлю не удастся отвертеться. Прибыв домой, архиепископ в благодушном настроении отправился в спальню. После приятно проведенного вечера, бодрящих яств и вин он намеревался завершить блаженство уходящего дня супружеской постелью. Конечно же, супружеской, принимая во внимание строгие законы целибата, постель можно было назвать только условно, но дородная Хосефа, много лет считавшаяся экономкой его преосвященства, считала ее именно таковой — и сейчас пребывала уже в ней. Судя по всему, она не заметила вошедшего и продолжала спокойно спать, устремив хищный нос к потолку. Деспига вдруг разобрала редкая охота поребячиться, и, решив не открывать своего присутствия заранее, он потихоньку разделся, на цыпочках подошел к постели и осторожно влез под толстое пуховое одеяло. Однако едва благочестивый, но разохотившийся супруг приблизил губы к румяной щечке, как ему в ноздри ударил какой-то странный и очень знакомый запах. Приподнявшись на локте и пристально посмотрев на мирно посапывающую Хосефу, Деспиг с трудом разглядел на и без того пухлых щеках прилепленные плоские куски сырого бычьего мяса. Его едва не стошнило, и расстроенный архиепископ вынужден был повернуться на другой бок. Донья Хосефа в свои сорок лет все еще хотела нравиться.

* * *

Рассвет был мрачным. Архиепископ Антонио потянулся и широко зевнул. Ему так и не удалось сомкнуть глаз в эту ночь. Дело, которое он начал обдумывать, возвращаясь после парадного обеда у герцогини Осунской, было задумано очень тонко, и святому отцу не терпелось поскорее дать ему ход. Боясь оглянуться на все еще мирно сопящую Хосефу, он осторожно выбрался из постели и, не позвав слугу, стал одеваться сам, соображая, как лучше организовать день.

«Прежде чем идти на доклад к Лоренсане нужно непременно успеть переговорить с духовником Ее Величества и, хорошо бы, собрать уже все бумаги, — думал он. — Их высокопреосвященство будут весьма довольны мной».

Отправляясь к завтраку, архиепископ распорядился, чтобы закладывали карету. Настроение его, несмотря на отвратительный запах мяса и бессонную ночь, начинало заметно улучшаться. Жаль, конечно, что он не сможет рассказать его высокопреосвященству ничего определенного ни о таинственном госте герцогини, ни о странном человеке в темной одежде с бородкой клинышком, что сидел прямо напротив графа де Милано и за весь вечер не проронил ни слова. Но зато какой замечательный план предложит он Лоренсане! На этот раз королевскому борову вряд ли удастся отвертеться от объятий Святой инквизиции.

Итак, реализуя свой план, сразу же после завтрака дон Антонио направился прямо в королевский дворец и там, во дворцовой церкви, встретился со своим старым приятелем домом Рафаэлем де Мускисом, личным духовником королевы и епископом Авилы. Деспиг прекрасно знал, как де Мускис ненавидит Годоя. Маленький, но очень подвижный и живой, духовник королевы сам уже давно искал любую возможность свалить ненавистного премьера. Однако на каждое, даже самое осторожное замечание в его адрес епископ получал от своей духовной дочери только категорический отказ. Действия и личность Мануэля Годоя не подлежали никакому обсуждению.

— Да, да, я прекрасно знаю, мой дорогой, что с королевой сейчас говорить об этом бесполезно, да и не нужно. Мы пойдем другим путем.

— Вижу, любезный мой друг, вы уже что-то придумали. Не томите же, выкладывайте скорее.

Грузный и важный, казавшийся глыбой рядом с небольшим де Мускисом, архиепископ Деспиг немного помолчал и степенно продолжил.

— А вы знаете, дорогой мой Рафаэль, ничего особенного делать и не надо. Я долго обдумывал ситуацию, даже посоветовался с некоторыми умными людьми и понял, что чем проще мы будем действовать, тем вернее.

— Согласен с вами, любезный дон Антонио: чем проще интрига, тем вернее она срабатывает, — тут же подхватил де Мускис. Хотя Деспиг и не назвал ему людей, с которыми советовался, епископ, прекрасно зная привычки и образ жизни своего коллеги и приятеля, легко догадался, что, прежде всего, он имел ввиду герцогиню Осуну. А поскольку де Мускис считал герцогиню женщиной весьма умной и образованной, то живость его интереса к тому, что она придумала на этот раз, была действительно неподдельной.

— Мы поведем дело, дружище, нашим обычным порядком. В трибунал инквизиции должно поступить три самых ординарных доноса. Это, во-первых, позволит Лоренсане вполне естественным путем возбудить дело и начать расследование…

— А во-вторых, снимет со всех нас всякие подозрения, — радостно подхватил де Мускис.

— Да! Но есть еще и в-третьих!

— Но что же в-третьих, любезный дон Антонио?

— Мы сможем занять при Их Католических Величествах позицию не обвинителей, а как бы даже заступников этого негодяя…

— И это поможет нам не только сохранить и упрочить свои позиции, но и еще вернее свалить его!

— Итак!

— Итак?

— Теперь нам с вами нужно только определить, что именно будет написано в доносах и кто их подаст.

— Ну, это не составит большой проблемы. У этого безбожника столько грехов…

— Во-первых, он не посещает Церковь Христову.

— Да, да. А как говорил отец Киприан: qui non habet Ecclesiam matrem, non habet Deum patrem.[44]

— Поэтому первый донос должен поступить от приора дворцовой церкви. И это проще всего устроить вам, мой дорогой друг. Пусть он напишет, что Князь мира давно уже не бывал у причастия.

— Верно. Только вы пообещайте ему, любезный дон Антонио, что мы сразу же переведем его куда-нибудь в другое место, чтобы длинные руки этого мужлана, в случае чего, не достали честного слугу Церкви.

— Конечно, конечно. Уж мы-то подыщем ему местечко.

— Итак, второй донос — женщины. Этого он и не скрывает, посему о недопустимой развратности первого человека государства может написать любой.

— Или любая.

— Верно. Я думаю, что и здесь проще всего подыскать кандидатуру было бы вам.

— Разумеется. Я даже знаю, кто сможет это сделать! Отец Франсиск, духовник недавно растленной Князем мира девственницы Роситы.

— Прекрасно. И, наконец, третье, — удовлетворенно сложил на животе руки дородный архиепископ Деспиг, — его коллекция живописи.

— Ага, любезный друг, вы, конечно же, имеете в виду ту самую богомерзкую картину?

— Естественно. Поскольку наша Святая Церковь запрещает изображение обнаженного тела…

— Так-то оно так, но с подобным обвинением дело обстоит не совсем просто.

— Почему же?

— Во-первых, кто может написать такой донос?

— Ну, думаю, кого-нибудь можно будет уговорить или… купить на крайний случай.

— А во-вторых, это обвинение скорее расположит, чем оттолкнет Их Католические Величества.

— Но это сейчас для нас и не важно, ибо главное на первом этапе заключается в том, чтобы начать расследование, возбудить дело. А уж причины отставки и заключения под стражу этого еретика будут выдвинуты гораздо более серьезные.

— Разумеется, вы, как всегда правы, мой любезный дон Антонио, однако все же лучше бы третий донос сразу же сделать более серьезным. Он мог бы, например, намекать на тайные связи с революционной Францией.

— А, пожалуй, вы правы, мой друг дон Рафаэль, — обрадовался архиепископ. — Такая ласточка пощекочет его даже повернее всяких любовных интрижек.

— Итак, когда же вы идете на доклад к Его Высокопреосвященству, любезный дон Антонио?

— Сегодня в четыре.

— В таком случае, у меня еще есть время, и я постараюсь, чтобы к этому времени у вас уже был в руках донос от приора и отца Франсиска.

— А я подготовлю третий.

— И… — и оба священника, обменявшись лукавыми улыбками, раскланялись и разошлись в разные стороны весьма довольные собой.

* * *

Великий инквизитор Испании Лоренсана, этот почтенный старец, был чем-то озабочен. Пришедшему к нему с докладом Деспигу он предложил кресло и первым делом поинтересовался, как вчера прошел вечер у герцогини Осунской. Архиепископ подробно рассказал ему обо всем происходившим за столом, и, узнав, что ничего нового и необычного там не было, великий инквизитор, казалось, расстроился еще больше.

— Так, значит, они опять поносили Годоя и выискивали новые способы смены власти в нашей благословенной Испании?

— Да, Ваше Высокопреосвященство. Причем, и здесь они не пришли ни к какому решению. Этот загадочный граф Херонимо де Милано, как будто бы высказался против и власти императора, и выборов президента, однако сам ничего определенного не предложил и вообще вел себя чрезвычайно осторожно.

— Значит, эта странная личность никак не проявила себя?

— Практически, нет.

— Жаль, жаль. Ведь если, как вы утверждаете, этот граф де Милано и в самом деле прибыл к нам из Италии, то, сообщив о нем какие-нибудь важные подробности, мы могли бы оказать большую услугу лично Папе.

— Я прекрасно вас понимаю, и потому хочу сказать вам следующее, Ваше Высокопреосвященство.

— Что ж, говорите.

— Вы непременно сообщите Папе, что прибывший к нам из Италии некий граф Херонимо де Милано вел себя в Мадриде подозрительно скрытно, а потому вы советуете следить за ним в оба.

— Так-так, понимаю.

— Мы ничем не рискуем. Если граф окажется честным человеком, то никто не пострадает, поскольку мы не возводим против него никаких определенных обвинений, а если…

— А если он и в самом деле заговорщик, то Папа будет нам очень и очень признателен за то, что мы обратили на этого человека его пристальное внимание. Отлично, Деспиг, благодарю. А вот что касается того темного человека?..

— Увы, Ваше Высокопреосвященство, это гораздо хуже. Я видел его впервые, а он почему-то даже не был представлен. Судя по всему, этот странный человек — давний знакомый герцогини. Хотя…

— Что — «хотя»?

— Был один странный момент, Ваше Высокопреосвященство. Всего лишь один едва уловимый миг, когда герцогиня, сказав о том, что остается лишь сохранить на троне род Бурбонов, странно стрельнула в его сторону взглядом. Я в связи с этим отметил очень странное внешнее сходство этого незнакомца с фамильными чертами герцогов Наваррских. А это, как вы знаете, французская ветвь Бурбонов…

— То есть, возможно, герцогиня надеется произвести в стране смену династии Бурбонов испанских Бурбонами французскими, лично ей более приятными?

— Именно так, Ваше Высокопреосвященство. Однако, это только мое предположение. Точно же пока ничего не известно.

— Жаль… Однако время вскрывает все. И если он хочет что-то совершить в нашем королевстве, то рано или поздно начнет действовать. А начав действовать, неизбежно проявится так или иначе. Тут-то мы его и зацепим.

— Вы совершенно правы, Ваше Высокопреосвященство.

— Хорошо, с этим все. Есть еще что-нибудь?

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — и архиепископ без лишних слов выложил на палисандровый стол перед великим инквизитором три доноса на дона Мануэля Годоя, герцога Алькудиа.

— Ого! Ну и ну! — не удержался от восклицания Лоренсана, просматривая содержимое бумаг. — Однако, дорогой мой друг Деспиг, все это давно известно и так, и эти бумажки сами по себе еще не дают нам никаких козырей. Так просто Мария Луиза ни за что не отдаст нам своего любимца.

— Согласен, Ваше Высокопреосвященство. Об этом я уже подумал.

— И что же придумали?

— А вот что. На основании этих доносов Вы, Ваше Высокопреосвященство, заведете дело и откроете тайное следствие, ведь согласно существующему уставу, Вы все равно теперь просто обязаны это сделать. Упрекнуть тут вас не за что.

— Так, что дальше?

— Дальше я напишу в Рим своему приятелю кардиналу Винченти письмо, в котором объясню ситуацию. Он растолкует все то, что происходит у нас Папе и подаст ваше прошение, в котором вы изложите пункты обвинения, выявленные следственной комиссией.

— Такую бумагу можно составить хоть сегодня, — оживился великий инквизитор. — Материалов в досье этого борова хоть отбавляй.

— Вы абсолютно правы, Ваше Высокопреосвященство. Здесь надо действовать быстро, пока кто-нибудь или что-нибудь нас не опередили.

— Да, да, верно, Деспиг.

— А как только мы получим указание от самого Папы…

— Тут Их Католические Величества, пожалуй, испугаются.

— Несомненно. У Папы в руках столько ниточек, на которых они висят, что королева будет вынуждена подчиниться.

Великий инквизитор воспрял духом, канцелярия лихорадочно засуетилась, и уже к исходу следующего дня в Рим отправился гонец, который для отвода глаз должен был доставить простой пакет от архиепископа Деспига его другу кардиналу Винченти.

* * *

Папа Пий VI, выслушав доклад кардинала Винченти и прочитав бумаги, подготовленные великим инквизитором Испании Лоренсаной, пришел в негодование.

— Как можно! — вскричал он. — Такая дикость в наше просвещенное время! Какой-то мужлан только благодаря тому, что у него красивые глаза и что он спит с королевой, развращает и разваливает такую прекрасную католическую страну, как Испания! Нужно немедленно положить этому конец! Кардинал Винченти, преступления этого так называемого Князя мира вопиют к небу! Стыд и позор, что такой человек состоит в первых советниках у Его Католического Величества Карлоса Четвертого! Сегодня же составьте ответ великому инквизитору Лоренсане, что я не только одобряю его действия по спасению Испании от этого негодяя, но и считаю, что положив конец нечестивым деяниям такого еретика, он избавит наместника Христова от злокозненного врага.

Однако судьбе не было угодно, чтобы праведный гнев верховного понтифика пал на голову нечестивого Князя мира. Солдаты молодого французского генерала Наполеона Бонапарта, уже занявшего к этому времени Милан, перехватили гонца с посланием кардинала Винченти архиепископу Деспигу.

Когда Наполеон вскрыл поданный ему пакет и увидел, что письмо написано на латыни, он попросил перевести ему содержание послания.

— Хм. А что за птица этот Мануэль Годой? — заинтересовался генерал.

Люсьен, его брат, состоявший при штабе в качестве иностранного советника, подошел к нему и что-то долго шептал на ухо, в результате чего суровое лицо юного генерала все больше начинала озарять улыбка. Наконец, сведения Люсьена истощились.

— Хм, хм. Замечательно. Ничего достойного четвертования и колесования, и уж, тем более, сожжения на костре я здесь не вижу. Папу самого не мешало бы поджарить. Впрочем, с ним у меня еще будет время потолковать, а этого развратного еретика можно считать нашим другом — позаботьтесь о том, чтобы бумага попала прямо к нему в руки.

* * *

Мануэль Годой держал в руках послание Папы Римского великому инквизитору Испании Лоренсане, переданное ему верным секретарем Мигелем Бермудесом, и не верил своим глазам.

— Вот канальи! — невольно выругался он после прочтения документа. — Спасибо, Мигель. Ты свободен.

«Да я же вас в порошок сотру, черти в сутанах! Меня — на костер, подумать только! — пнув первое попавшееся кресло, возмутился Годой. — Немедленно иду и открываю эти идиотские козни королеве, и мы еще посмотрим, кто кого! Весьма неплохо одним ударом сразу же свалить эту парочку!»

— Лоренсана и Деспиг, Деспиг и Лоренсана, — бубнил он себе под нос идя по коридорам, не разбирая дороги и едва не задевая плечами гвардейцев дворцового караула. Те с восторгом провожали его глазами: гвардия обожала своего Мануэлито.

В дверях у приемной королевы он неожиданно столкнулся с выходящим оттуда духовником Марии Луизы. Тот учтиво поклонился, но на его сухом лице змеилась непривычная мерзкая ухмылка. Мануэль также слегка склонил голову в приветствии, однако улыбаться ему совсем не хотелось, и красивое лицо его осталось совершенно бесстрастным.

«Еще одна каналья, — подумал он. — Да их тут целое гнездо! Этот чертов святоша де Мускис тоже ненавидит меня лютой ненавистью».

— Ах, доброе утро, мой чико, — запела навстречу своему любимцу королева, откровенно подаваясь ему навстречу всем своим надушенным, сверкающим и дряблым телом. — Какой приятный сюрприз! Ты пришел в неурочный час! Я так соскучилась!

Дон Мануэль понял, что скоро вырваться ему не удастся: пухлые нежные руки Марии Луизы уже отпускали фрейлин, туалет можно закончить и позже. В другое время Годой осадил бы королеву достаточно резко, но почему-то сейчас его злость обратилась не на любовницу, а на ее духовника. Механически отвечая на приветствия и жадную ласку, первый министр уже понял, что сейчас не скажет королеве ни слова о письме, а вместо этого покорно будет заниматься тем, чего хочет от него эта пышная, еще пахнущая теплом постели женщина. «Да, — размышлял Мануэль, притворно улыбаясь и механически бормоча страстные слова, — этот каналья непременно из той же компании. И я уж позабочусь. чтобы и он не остался в стороне. Вот уж дудки! Нужно только подумать, как и его зацепить тоже…»

Выйдя от королевы через полчаса, Мануэль брезгливо поправил растрепавшиеся волосы и тщетно попытался избавиться от ощущения, будто прикоснулся к чему-то чрезвычайно неприятному, наподобие жабы, каких они в детстве ловили по берегам Гуадианы. И все из-за этого проклятого письма! Спрятав послание до поры, он решил как следует поразмыслить, справедливо рассудив, что если эта бумага у него в руках, надо распорядиться ею поэффективней.

Допустим, он показал бы Марии Луизе эту энциклику прямо сейчас… Что могло из этого выйти? Годой попробовал мысленно проиграть возможное развитие событий.

— Ну, что же, — сказала бы королева, зевая после бурных ласк, — мы и без этих бумаг знаем, что сеньор великий инквизитор и архиепископ Деспиг тебя не любят. Да и пусть себе не любят, в обиду я им тебя не дам.

Только этим все и кончилось бы. А потом она как истая католичка посоветуется со своим духовником, и эта ехидна Мускис непременно передаст все своему приятелю Деспигу, если не прямо Лоренсане. И тогда они будут знать, что Папа дал добро, и еще, чего доброго, успеют принять свои меры. А, зная о том, что великий инквизитор действует с согласия самого Папы, в тяжбу с ним королева просто не решиться вступить. Точно так же, как сейчас она не решится снять его на основании одной только этой бумаги.

Положение, однако, отвратительное.

Годой понимал, что играет вслепую: во-первых, он не знал, не получили ли Деспиг с Лоренсаной такого же послания, которое запросто могли продублировать. В таком случае ему нужно быть готовым ко всяким неожиданностям уже прямо сейчас.

Во-вторых, для того, чтобы Мария Луиза, предпринимая ответные действия против этих каналий, поменьше колебалась, необходимо собрать на них значительные компроматы. Да заодно приплести и этого мерзкого святошу де Мускиса, который, наверняка, тоже приложил руку к их затее. В противном случае, он ускользнет, потому что в бумаге о нем нет ни слова.

Поразмыслив таким образом, Годой принялся действовать.

Одеваясь, он словно мимоходом вызвал к себе своего человека из канцелярии великого инквизитора и велел ему собрать как можно больше улик против двух высокопоставленных лиц церкви: архиепископа Деспига и епископа де Мускиса. Падре Варфоломей, умевший понимать поручения с полунамека, и сейчас прекрасно понял, какие именно улики нужны его патрону. Привычно опустив глаза, Варфоломей выскользнул из покоев герцога и, потирая руки, нарочно пустился в обход мимо Норичиадо[45], дабы посмаковать разлившуюся по всему его существу радость от предвкушения конца развернувшейся интриги.

Затем Годой спустился в дворцовую кордегардию. Там его появление было встречено громом радостных возгласов без всякой субординации и бокалом простого портвейна.

На мгновения злость его прошла, ибо он испытывал почти физическую радость, видя вокруг себя эти молодые задорные лица, так напоминавшие ему самого себя несколько лет назад. И почему бы Марии Луизе не обратить внимание хотя бы вот на этого лейтенанта Сальвию… или даже на совсем юного Мембрильо? И оставить его, Мануэля, наконец, в покое… Годой печально усмехнулся и, быстро отобрав дюжину гвардейцев покрепче, приказал им не отставать от него ни на шаг.

Однако прежде чем идти к королеве, следовало придумать дополнительные меры, к которым нужно прибегнуть, дабы как можно вернее и тише свалить противников, возглавляемых таким авторитетом, как лично его высокопреосвященство. Просто арестовать лицо такого уровня не удастся: это скандал на всю страну и открытый конфликт с Папой. На это Их Католические Величества никогда не решатся. Что же делать?

Мануэль не на шутку забеспокоился. Препятствий слишком много. Но, как человек, всегда старавшийся по возможности не задумываться о завтрашнем дне, поскольку и сегодняшний-то достался ему случайно, Годой отправился во главе своего бравого взвода на ночной разгул во дворец Алькудиа, где ждала его единственная отрада жизни.

* * *

Пепа, сидевшая на турецком диване с ребенком, не поднялась ему навстречу, но черные глаза ее блеснули.

— Посмотри, каков у тебя сын!

Поцеловав подставленную Пепой розовую, словно персик, щеку, Мануэль склонился над диваном. Малыш, несмотря на поздний час, еще не спал, и он взял его на руки. Глаза маленького Игнасио смотрели серьезно и спокойно. «Мальчишка покладист и добр, не то, что Франсиско. Вот что значит дитя, зачатое по любви», — удовлетворенно подумал Мануэль и еще раз вгляделся в тонкие черты ребенка. Пепа, всегда словно ревновавшая сына и не любившая, когда Мануэль пристально его разглядывал, грациозно устроилась на диване, взяла гитару и запела старинный романс о том, как дона Альваро де Луну[46] вели на казнь.

Ваша благостыня будет

благом для души греховной, —

так молящиеся пели

под трезвон под колокольный…

— Как он похож на тебя, Пепа! — пробормотал Годой. — Но Пепа только вспыхнула и томно прикрыла глаза, а малыш вытянул ручку и, все так же серьезно глядя на Мануэля черными печальными глазами, схватил его за нос. — Это нос, а не шпага, — рассмеялся бывший гвардеец.

— У-у-у, — вдруг нарушил молчание маленький Игнасио.

А Пепа, глядя на них, все продолжала тянуть свою грустную песню.

Был богаче всех вчера он,

а сегодня подаянья

просит он у вас на саван…

— Что это ты затянула заупокойную? — вдруг вспомнив о своих неприятностях, обратился к ней Мануэль. — Смотри, накличешь беду.

Пепа со вздохом отложила гитару, лениво поднялась и, медленно подойдя к возлюбленному, прижалась бедром к его бедру. По всему телу Мануэля потекла сладкая истома. «Вот чертовка! — в который раз поразился он. — Никак не могу понять, чем она меня так пленяет. Я перепробовал их сотни, молодых, красивых, всяких, но этот голос, это равнодушие, эти движения избалованной кошки… Нет, я никогда не смогу отказаться от нее».

— Мне грустно, Мануэлито, — вдруг капризно, но с подлинной тоской в голосе произнесла Пепа.

— Да отчего ж ты грустишь, глупая? Ведь у тебя все есть. Я люблю тебя по-прежнему. И малыш так хорош…

— Да, хорош, ничего не скажешь. И ты меня любишь, это правда. Вот только не кажется ли тебе странным, Мануэлито, что этот замечательный малыш будет носить имя никому не известного капитана артиллерии, погибшего при взятии острова Мальорка? Игнасио Тудо — и все. Игнасио Тудо — и только.

— Опять ты об этом, — Мануэль скривился. — Ты же прекрасно знаешь мое положение при дворе. Потом, со временем я все устрою, но сейчас…

— Потом и со временем. Со временем и потом. Постоянно одно и то же. Но потом приходит и уходит, время идет, а все остается по-прежнему.

— Но, дорогая…

Пепа вновь села на диван и демонстративно вытянула свои стройные длинные ноги, соблазнительность которых лишь подчеркивала легкая ткань платья, скроенного по последней парижской моде. При этом ее движении край платья немного приподнялся, обнажив изящные лодыжки. Грациозным ленивым движением она опять взяла гитару и запела еще тоскливей:

Он, кто мог своею властью

сделать каждого маркизом,

графом, герцогом, прелатом,

командором иль магистром,

он, кто жаловал поместья,

титулы дарил вельможам,

умирает как преступник.

«Жертвуйте, кто сколько может!»[47]

Мануэль, опять вспомнив о проклятом письме, поцеловал ребенка в лоб и осторожно передал маленького Игнасио дуэнье, попросив ее уложить мальчика спать. Как только они скрылись за дверью, Мануэль взял гитару из рук Пепы, осторожно отставил ее в сторону и молча сел, положив дразнящие ноги возлюбленной себе на колени.

— Ты, в конце концов, накаркаешь мне беду, — сказал он и поведал историю с письмом. — Так что, ты, быть может, недалека от истины в своем романсе.

— Все может статься. И твой сыночек так и останется бастардом.

— Ах, Пепа, это совсем не шутки…

— Но кто здесь шутит? Дай мне папелито.

Годой дотянулся до столика, раскурил для Пепы длинную и тонкую севильскую сигарету и попытался оправдаться.

— Я, конечно же, предпринял кое-какие меры, но как доложить об этом королеве! Боюсь, она не решится сместить великого инквизитора, а тот, в конце концов, так или иначе получит ответ от Папы, и…

— А, Мануэлито, не сгущай краски. Королева все равно никому тебя не отдаст. Если только…

— Что, если только?..

— Если только ты не перестанешь время от времени спать с ней, — полные губы Пепы сложились в презрительную усмешку и она сняла ноги с его колен, дразнящее проведя при этом оголенной лодыжкой едва ли не перед самым носом Годоя.

— Но, глупышка, ты же знаешь… — с досадой встав начал Мануэль, ибо этот разговор повторялся с завидным постоянством.

— Все знаю, хабладорито, и даже больше, чем все. Только такое знание не нуга, и от него мне не слаще, — и Пепа вновь потянулась за гитарой.

— Пепа, прошу тебя, не надо, — поймал он ее сухие пальцы. — Пойми, пока я не найду какого-нибудь хода, чтобы отбить эту коварную атаку святош, мне не до веселья. Конечно же, при дворе я никому не подаю вида, но с тобой-то я могу быть откровенен, не правда ли? — Мануэль вновь сел на диван на этот раз вплотную к своей возлюбленной. Желание все больше начинало разбирать бывшего гвардейца.

— Твоя правда, хабладорито, твоя. Но у меня есть и своя. И заключается она в том, что только тот настоящий мачо, кто может бросить все свои печали, да сделать хотя бы раз в жизни действительно то, что хочется ему, а не кому-то другому.

— А разве я…

— Да, милый мой чико, — передразнила королеву Пепа. — Ты никогда не делаешь того, что может не понравиться королеве по-настоящему. Даже если тебе очень этого хочется.

— Естественно, ведь от этого зависит мое благополучие и даже жизнь. Но что за намеки, Пепа?

— Какие намеки, Мануэлито?! Я просто говорю, что тебе давно уже следовало бы жениться на мне и дать мальчику свое имя. Или ты скажешь, что тебе совсем не хочется этого?

— Разумеется, я был бы счастлив! — ответил он, уткнувшись взглядом в пышную дразнящую даже сквозь ткань грудь.

— Так сделай это. Ради своего счастья хотя бы. Или ты боишься? Боишься лишиться королевской ласки?

Мануэля передернуло при воспоминании о последнем свидании с Марией Луизой, и он искренне вздохнул.

— Ах, Пепита, к чему такие слова? Ничего я не боюсь. В конце концов, мои постельные обязанности перед королевой давно стоят у меня поперек горла. Эти идиоты Бурбоны делают все, что захотят, а я только отдуваюсь за все их прихоти. Вот отделаюсь от чертовых святош да и уйду в отставку. Однако сейчас сделать это решительно невозможно. Меня тут же упекут в подвалы инквизиции, и на этом все кончится.

— А послушай, Мануэль, — вдруг оживилась Пепа, которая в продолжение всего разговора о чем-то напряженно размышляла. — Если я помогу тебе избавиться от этих святош, ты женишься на мне?

— Да как ты можешь мне в этом помочь?

— Это уж мое дело. А твое ответить: да или нет.

— Мне бы не хотелось впутывать тебя во всю эту гнусную политику.

— Разве меня возможно впутать в политику? Вот глупец! Ты все сделаешь сам. Послушай, если причина твоей нерешительности только в этом, просто пошли подальше всех этих святош — вот и все. Я бы плевала на все это, — при этих словах Хосефа действительно презрительно сплюнула приставшую к губе крошку табака, — а вот малыша не стоит навсегда оставлять бастардом.

— То есть как это, послать подальше? — оторопел Мануэль.

— А так, в Рим. Раз они так любят этого своего Папу, так пусть и катятся к нему и не мешают здесь людям жить так, как им хочется.

— Но… Рим осажден французами, и Папе сейчас не до гостей…

— Неужели ты тоже так считаешь? А я вот думаю как раз наоборот: сейчас он как никогда нуждается в поддержке верных ему людей.

— Как, как ты сказала?! Как никогда нуждается в поддержке..! Пепа, ты гений! — и с этими словами Мануэль вскочил с дивана, подхватил на руки тяжелую, несмотря на тонкую талию и узкие ножки Пепу, и закружился с ней по комнате. — Ах, черт! Пепа! Что бы я без тебя делал?! Мы обвенчаемся с тобой тотчас же! Эй, музыку сюда, вина! — Двое гвардейцев, стоявших за дверями, тут же помчались исполнять приказания. — Бежим, бежим в мою домашнюю часовню, падре Челестино, должно быть, еще там!

* * *

В ту же ночь премьер-министр Испании, Князь мира, герцог Алькудиа, дон Мануэль Годой обвенчался в домашней часовне своего дворца с Хосефой Тудо и после бурной брачной ночи едва успел появиться к первому приему у королевы. Мария Луиза в это утро была капризна, зато ее фаворит предельно любезен, однако от всех стремлений августейшей любовницы Годой на этот раз мягко отказался, сославшись на легкое недомогание, заодно оправдывая им же свой поздний подъем.

— Да, чико, а король уже справлялся о тебе и так подозрительно сказал мне: «Странно, что именно сегодня его и нет».

— Так и сказал?

— Да, именно так и сказал. А когда я спросила, какая же странность в твоем сегодняшнем отсутствии, он ответил, что именно сегодня он хотел спросить тебя об одном деле, а тебя не оказалось.

— А Его Величество не изволили сказать, о каком именно деле хотели поговорить со мной именно сегодня?

— Нет, как я ни просила. Его величество ограничился лишь тем, что просил тебя зайти к нему, как только появишься.

— Но что же вы сразу мне не сказали об этом?

— Ах, чико, как ты не понимаешь! Мне не хотелось сразу отпускать тебя сегодня… Но раз ты такой бука, то так уж и быть, иди. Король, должно быть, уже совсем в нетерпении.

Раскланявшись и поцеловав унизанную перстнями руку, Годой с гулко бьющимся сердцем, через весь дворец направился на половину короля. «Что там еще такое? Что за спешка? — в волнении думал он, одолеваемый нехорошими предчувствиями. — Вряд ли это касается вестей из инквизиции. Если бы Лоренсана уже получил ответ Папы, то эти святоши первым делом направились бы к королеве, а не к королю. Значит, дело в другом… Неужели этому олуху уже донесли о моем тайном венчании? — вдруг в ужасе подумал он. — Но ведь я постарался принять все меры предосторожности, до поры до времени эта новость для всех должна оставаться тайной. Челестино — человек верный и вряд ли начнет затевать против меня скрытые интриги. В свидетелях были только Браулио, которого заподозрить трудно, и дуэнья. Старой карге тоже совсем не резон идти против интересов своей хозяйки…» — Мануэль так и не нашел вразумительных причин для столь срочного вызова к королю, а между тем до приемной Его Католического Величества оставались считанные шаги.

— Ага, пришел, — громовым голосом приветствовал его Карлос. — Что это ты, голубчик, сегодня, против обыкновения, отсутствовал во дворце с утра?

— Вчера с вечера, Ваше Величество, я отправился к себе в Алькудию, — начал Годой, пытаясь по выражению темно-голубых и словно смотрящих в пустоту глаз короля угадать, действительно ли он уже знает о происшедшем в часовне, или его вызов касается чего-либо другого.

Однако лицо короля с глазами, как у слепца, по-прежнему ничего определенного не выражало.

Мануэль уже собрался перевести все в шутку, как в следующее мгновение Карлос, освобождая первого министра от дальнейших мучительных раздумий и всяческих отговорок, нетерпеливо выпалил:

— Ладно, черт с ним, меня не интересует, что вы там делали в своем дворце, но что это за болтовня, позвольте спросить?

— Какая болтовня? О чем вы, Ваше Величество?

— Вот, прочтите! — и король небрежно сунул Годою под нос какую-то бумагу.

Мануэль уставился в нее и против короткого ногтя короля прочел:

«Он предлагал мне, Ваше Величество, устроить у нас Директорию на манер французской…»

Все сразу стало ясно. Годой даже не спросил об авторе, прекрасно зная, что такое мог написать только министр юстиции Мельчиор де Ховельянос.

— Одну минуту, Ваше Величество, — сказал Мануэль и, не поклонившись, выскочил из кабинета. Карлос Четвертый в недоумении пожал вслед ему плечами, но продолжал спокойно ждать. Он, в общем-то, и до этого не очень волновался, а теперь, за одну минуту ничего страшного случиться не успеет. Втайне король все-таки глубоко надеялся на благополучное разрешение вопроса. Карлос привык к своему первому министру и ничего не хотел менять.

Мануэль стрелой летел к себе в кабинет, по пути бормоча проклятия в адрес этого черта Ховельяноса. «Вот ведь каналья, не я ли вытащил его из забвения и помог вновь оказаться на первых ролях в этом государстве! Вот она — благодарность человеческая».

У себя в кабинете Годой, несмотря на адский беспорядок, довольно быстро нашел черновик того письма, которое недавно послал министру юстиции, и с ним вновь побежал в приемную короля. Какая-то старая фрейлина, которую он едва не сбил с ног, только пискнула, словно мышь, и прянула в сторону. Мануэль ворвался в кабинет почти не запыхавшимся и точно так же, как за минуту до этого король, указал ногтем его величеству ту свою фразу, которая была истолкована министром юстиции таким вопиющим образом.

Король, хмуро глядя в довольно-таки аккуратно исписанный черновик, прочел:

— При существующей сегодня у нас в Испании форме правления мы можем достичь даже намного большего, чем французы со всем их так называемым демократическим устройством. Но впрочем, если вам угодно, мы можем организовать и у нас нечто вроде королевской Директории. Однако, все это лишь пустые формальности… — король перестал читать и полным признательности взглядом посмотрел на своего любимца, Князя мира, кавалера ордена Золотого руна.

— Вы свободны, Мануэль, — Годой без лишних слов раскланялся и, уже на выходе услышал распоряжение Карлоса, громовым голосом данное королевскому секретарю. — Пригласите Ховельяноса и поживее.

Мануэль был уже достаточно далеко от приемной, когда до него донеслись ругательства Его Императорского Величества, никогда не стеснявшегося в выражении никаких своих чувств.

— Все, больше ничего и никого не хочу слушать! Убирайтесь в преисподнюю, к черту на рога, куда угодно! Чтобы больше я вас не видел ни в Мадриде, ни в его окрестностях…

* * *

Всю следующую неделю Годой наслаждался миром и покоем, царившими и в королевской, и в его собственной семьях. По истечении же недели он, наконец, получил от отца Варфоломея не только содержание всех трех доносов, но и множество дополнительных свидетельств, вполне достаточных для того, чтобы совершенно опорочить де Мускиса и Деспига в глазах Их Католических Величеств. Щедро оплатив услуги своего верного слуги, Князь мира был несказанно доволен. Теперь у него в руках достаточно козырей против этой проклятой троицы и он может в любой момент одним ударом отделаться не только от трех опаснейших врагов, но и снискать себе славу человека, показавшего этим инквизиторам их действительное место и значение.

Насвистывая крамольную песню марсельского полка, ноты которой совсем недавно достал ему всезнающий Браулио, Мануэль привычно вошел в покои королевы для утреннего доклада, но на этот раз застал ее против обыкновения уже не одну, а с духовником. Сухонький священник немедля отскочил от королевы и замер в выжидательной позе. На Марии Луизе не было лица.

«Что еще успела нашептать ей эта каналья? Неужели святоши опередили меня?» — лихорадочно соображал Мануэль, однако томно потупил глаза и двусмысленно улыбнулся. Королева сделала вид, что ничего не видит. Тогда ему пришлось произнести какую-то дежурную фразу, и только тогда Мария Луиза молча сделала рукой знак де Мускису удалиться. Священник, подобрав полы сутаны, стремительно прошел мимо Мануэля, обдав его затхлым мышиным запахом, и скрылся за дверью. Годой ни на миг не сомневался, что назревает буря, но никак не мог угадать источник и направление готовящегося удара. Времени на размышления больше не было: не успели еще замереть вдали гулкие шаги маленького священника, как Мария Луиза, ставшая вдруг из пепельной красной, выпалила:

— Мразь! Да как после этого ты смеешь показываться мне на глаза, ублюдок!

— Что случилось, Ваше Величество? — продолжал любезно улыбаться Годой, давно привыкший, что в иные минуты королева может выражаться, как погонщик мулов. — Что опять нашептал вам этот, с позволения сказать, духовник?

— Молчать, презренная тварь!

— Да что это такое, черт побери! — наконец, не выдержал и тоже выругался Годой.

— Пошел вон! Я даже не желаю с тобой разговаривать! — крикнула Мария Луиза и, не дожидаясь, пока Мануэль покинет ее, стремительно вышла сама и направилась прямо к королю.

В аванзале королеву ждала камерера-майор, старшая статс-дама, которая, согласно этикету, должна была сопровождать ее. Однако Мария Луиза в раздражении отмахнулась и одна стремительно шествовала через все коридоры и залы, отделявшие ее покои от покоев короля. По пути перед ней расступались лакеи, вытягивались в струнку и брали на караул стоявшие у дверей офицеры, раскланивались встречавшиеся придворные — и все с любопытством отмечали признаки гнева в чертах Ее Католического Величества.

Вскоре следом за королевой в глубокой задумчивости и совсем не так стремительно проследовал в том же направлении премьер-министр дон Мануэль Годой. Двор замер в ожидании развязки очередного скандала между королевой и ее любимцем. До сих пор все подобные ссоры заканчивались для дона Мануэля только новыми почестями и титулами.

* * *

Истинной причины гнева королевы во дворце не знал никто, кроме ее духовника. Старая лиса де Мускис вчера вечером встретился с Деспигом, и, едва веря такой удаче, они тщательно обсудили невероятную новость, сообщенную служкой домашней часовни дона Мануэля Годоя. Деспиг не зря постоянно твердил мальчику о всевозможных подарках и продвижении по церковной лестнице, если тот сможет добыть что-нибудь интересненькое о том, что творится во дворце герцога Алькудиа. И вдруг сказочное везение, о каком Деспиг не смел и мечтать: герцог Алькудиа тайно обвенчался в своей домашней церкви с метреской Пепой Тудо! Какой подарок в преддверии ответа из Рима! Теперь Мария Луиза отдаст им этого борова без всякого сожаления.

— Но, быть может, все-таки лучше сначала дождаться ответа от Папы? — осторожно спросил де Мускис. — И тогда уже сразу одним ударом…

— Я думаю, дорогой мой дон Рафаэль, ждать ответа Папы нам не надо. Ты только сумей подать королеве это известие так, чтобы в порыве ревности она тут же отстранила его от двора. А уж тут-то мы его и подхватим. Когда же дело закрутится, остановить его будет весьма трудно. Даже королеве, которая, конечно, остынет и пожалеет о своем поступке. А там, глядишь, придет и ответ из Рима.

— И тогда уже финита ля комедия, — довольно подхватил де Мускис.

— Homo proponit, sed Deus disponit![48] — в тон ему пропел архиепископ, даже не подумав о том, что эта истина равно справедлива и для них самих.

Оба святоши одновременно прыснули в кулаки; один в круглый и мощный, другой же в маленький и сухонький.

* * *

Мария Луиза, проходя бесконечными полутемными коридорами к королю, у которого не бывала уже много месяцев, лихорадочно обдумывала линию своего поведения. Добиться от короля согласия на заточение этого негодяя в государственную тюрьму в Памплоне? Или отправить его, как положено благородному преступнику, в Северную Африку? Но ведь Карлос может не согласиться даже на простую отставку! Этот неутомимый сатир имеет над королем власть не меньшую, чем надо мной… Боже мой, отчего? Что хорошего находит король в этом глупом животном? Карлос, разумеется, снова начнет твердить, что мы помиримся, не пройдет и полдня…

Слезы стояли в глазах королевы, в любой момент готовые брызнуть. Но Мария Луиза недаром была итальянкой, гордой и мстительной, прошедшей школу лжи Пармского двора, наконец, королевой, — и она держалась. Она шла с пылающим лицом сквозь шпалерные, гостиные, коридоры и залы, не замечая никого вокруг, и ее изворотливый ум, ум оскорбленной женщины и правительницы, измышлял наиболее точный удар.

Сказать ему просто, что этот кабан Мануэль тайком женился на своей девке? Карлос только посмеется и все, или еще того хуже — скажет, что наш друг действительно не женат и давно пора бы остепенить молодца… И тут вдруг в голове королевы пронеслась гениальная мысль. Она даже остановилась и, быстро оглядевшись, привычно нашла причину своей внезапной остановки прямо посередине комнаты. В следующее мгновение уже более спокойным шагом королева подошла к висевшему на стене зеркалу.

Машинально поправив прическу и взмахнув веером, чтобы остудить пылающее лицо перед тем, как предстать перед королем, она, словно во сне, монотонно повторила про себя несколько раз: «Женат — неженат, женат — неженат…»

Когда Мария Луиза с королевской грацией и едва ли не с улыбкой на увядших губах вошла к королю, ее план мести созрел уже окончательно.

Глава шестая. Королевские салески

От мягкой руки падре Челестино успокаивающе пахло ладаном и миндальным мылом, и Клаудиа постаралась забыть сейчас обо всем, кроме этих тонких пальцев на своем плече. Она почти не понимала, что говорит ей падре и куда он ведет ее. А тем временем они уже вышли на улицу, миновали задворки домов в переулке и оказались в тенистом церковном саду, примыкавшем к ризнице церкви Святого Иеронима. Там Челестино, наконец, отпустил ее плечо и усадил девочку на одинокую скамью среди затейливо подстриженных кустов. Только тут Клаудита заметила, что она вышла из дома в чем была: в простой юбочке без корсажа и полотняной рубашке без платка.

— Посиди тут, сейчас я принесу тебе шаль, — все с тем же серьезным и озабоченным выражением лица сказал Челестино и скрылся в ризнице.

По всей округе все более и более отчетливо разливался свет утра; Клаудиа уже видела каждый лист и каждый камешек на дорожке так, словно она смотрела через круглое увеличительное стекло, которое однажды показал ей отец. Отец… Но теперь нет ни отца, ни матери, ни брата… Незамечаемые ею слезы потекли из глаз, и в тот же момент из дальнего конца сада послышались легкие неспешные шаги. Девочка испуганно вскочила, прислушиваясь, но уже в следующий момент на повороте из масличной аллеи показалась одинокая широкая фигура в монашеском облачении. Она словно плыла по воздуху и протягивала к девочке руки. Клаудиа быстро опустилась на колени и забормотала «Аве». Но теплая, пахнувшая точно так же, как и у падре Челестино, рука легко потянула ее вверх.

— Твое благочестие похвально, дитя мое, — пропел низкий женский голос. — Встань.

И Клаудиа снова оказалась на скамье лицом к лицу с точной копией Челестино, но в женском облике и в одеянии королевской салески[49].

— Я знаю о твоей печали, — продолжила монахиня, внимательно вглядываясь в заплаканное лицо. — Но Господь посылает нам испытания лишь для того, чтобы мы поднимались все выше и выше. Перед тобой открывается великий путь…

Опытным взглядом мать Памфила, настоятельница монастыря святого Франциска и родная сестра куре Челестино, уже увидела в чистом, строгом и одновременно страстном личике сидящей перед ней девочки то, о чем втайне мечтает каждая настоятельница — возможную святую. Святую для собственного монастыря. Святую, которая становится таковой без всяких усилий. Это обычно происходит легко и незаметно. В то время как другие идут к вершинам шаг за шагом, обрушивая камни и стирая в кровь ноги, таким вот крошкам бывает дано подняться одним лишь движением, дыханием, мыслью. И эта девочка из таких. Она с легкостью может стать святой, обрести настоящую благодать без самоистязаний и аскетизма. И настоятельница уже явственно видела в заплаканных невыспавшихся темных глазах девочки скрытый жар этой благодати. Как хорошо, что она не поленилась откликнуться на просьбу брата и приехала в такую даль, дабы на время забрать несчастного ребенка. Теперь она не отдаст девочку никому. Ведь святая, а на первых порах даже примерная послушница — это не только слава, это настоящая реклама монастыря, оправдание его существования. Как и все монастыри Испании, монастырь Святого Франциска знал и конкуренцию, и финансовые кризисы. Его богатые покровительницы, в число которых входила даже Франсиска де Салес, герцогиня де Уэскара[50], могли в любой момент отвернуться от него и начать отдавать свои пожертвования в другое место. А из этой малышки можно сделать многое … «Какая удача! — подумала она. — И отец неизвестно где… А старуха-дуэнья будет молчать». Вслух же аббатиса сказала уже более приземленным, чем раньше тоном:

— Сейчас тебе надо прийти в себя и молиться о матери, которая умерла, не раскаявшись и не приняв святого причастия. Я возьму тебя с собой, и ты сможешь выполнить свой долг сполна.

Из ризницы вышел падре Челестино с большой шалью в руках.

— Ну, вот, вы уже и познакомились. — Он заботливо укутал Клаудиу. — Небо да хранит тебя, моя девочка. В руках матери Памфилы ты будешь в безопасности. Карета уже готова.

Коаудиа в ужасе подняла на Челестино глаза.

— А Гедета? Мама? Я даже не успела с ними попрощаться!

— Не все в нашей власти, Клаудита, — вздохнул падре.

— А мои книги?!

— В монастыре достаточно книг.

— А кукла?! — потеря отцовского подарка, которым она так и не успела насладиться, отозвалась в душе девочки настоящей болью.

— Время кукол, к сожалению, закончилось, — отвернулся падре, и Клаудиа вдруг отчетливо поняла, что еще крепче сжавшая при этих словах ее ладошку рука матери-настоятельницы не оставляет ей никаких шансов.

— А что скажет отец, когда вернется?

— Я все объясню ему. Ну, ступайте. И да хранит вас Бог. — Челестино поднял руку в благословении, перекрестил их и стоял неподвижно до тех пор, пока две фигуры не скрылись за маслинами, где находилась потайная калитка.

* * *

Всю долгую дорогу до монастыря, стоявшего высоко в горах, откуда берет начало Арьеж, Клаудита запомнила только как душераздирающий скрип колес, которые нарочно не смазывали, чтобы их оглушительный визг оповещал всех о приближении кареты и заставлял расступаться более простые повозки. Иногда, чтобы размять ноги, они с настоятельницей выходили на дорогу и останавливались перед странными пирамидками из камней с крестами наверху или досками, с нарисованными на них картинами гибели тех, кто тут лежал. Клаудиа пристально вглядывалась в изображения понесших лошадей или разбойников, боясь обнаружить под одной из таких досок отца — и с облегчением вздыхала до следующей остановки. Она думала, что настоятельница будет заставлять ее беспрестанно молиться, но мать Памфила, наоборот, разговаривала с ней совершенно о простых вещах: цветах, животных, домашних заботах. На следующий день разговор зашел и о чтении.

— Так ты умеешь читать? — осторожно спросила аббатиса.

— Да, амма. На испанском и греческом.

Святая, говорящая на греческом! Несомненно, у малышки способности к языкам, и если обучить ее еще латыни и французскому, цена ее поднимется во много раз. Сама будучи женщиной образованной, Памфила прекрасно знала, какая редкость обнаружить в своей стране ребенка, тем более, девочку из небогатой семьи, знающую не то что грамоту, но даже мертвый язык. Испания была поголовно неграмотной. Даже многие придворные дамы не умели в те времена слагать буквы в слова…

Монастырь поразил Клаудилью своей прозрачной чистотой. Он стоял почти на краю высокой скалы, и снежные вершины струили на него свой тихий неземной свет. Бесшумные монахини, словно тени, сновали по его холодным переходам и кельям, и даже колокола звонили здесь тонко и печально. Это была обитель белизны.

Встретили девочку вполне радушно и немедленно накормили изысканными кушаньями, которых она никогда не ела дома. Потом она перешла в руки матери-кастелянши, сухопарой и желчной.

— Где твои вещи?

— У меня ничего нет.

— Неужели у тебя нет никаких украшений? — удивилась кастелянша.

— Нет. А разве в монастыре нужны украшения?

— Если ты не захочешь принять пострижения и уйдешь однажды, тебе все это могло бы понадобиться.

— Когда мне понадобится уйти из монастыря, я обойдусь и без украшений, — почти грубо ответила девочка.

— Дитя мое, — сурово проговорила старуха, — запомни отныне раз и навсегда, в стенах этой обители никто не имеет права говорить так решительно и высокомерно. Правила нашего ордена являются обязательными для всех нас, даже для матери Памфилы. Послушание — наиболее благородная добродетель всякого христианина.

Затем кастелянша положила перед Клаудией карандаш и велела перечислить все вещи, которые девочка хотела бы забрать из своего дома.

— Твой отец был благородным идальго, и у вас дома обязательно должны быть какие-нибудь ценности. Если ты пожелаешь однажды уйти из монастыря, тебе все будет возвращено.

В ответ Клаудиа только потуже запахнула шаль, которую ей дал куре Челестино и молча отодвинула в сторону карандаш…

* * *

Ей отвели небольшую, изящно меблированную комнату рядом с покоями настоятельницы, которая показалась девочке даже роскошной после убогой обстановки родного дома. Но только тут, среди выбеленных стен, сидя у окна, из которого открывался вид на прекрасную поляну, перерезаемую слабым ручейком зарождавшейся реки, она поняла вдруг всю безысходность своего нынешнего положения. Этот ручеек оказался единственным живым проявлением среди нагроможденных повсюду камней, и Клаудиа неожиданно совсем не по-детски окончательно ясно осознала, что она в тюрьме. Ей вдруг стало до боли отчетливо ясно, что больше она никогда уже не пробежит по живому лугу, не прильнет к теплому боку овцы, не пропоет веселой песенки, а главное, никогда больше не увидит отца — потому что ее отсюда просто не выпустят, и никто никогда не узнает, где она. Из нее сделают такую же бесплотную тень, какие она видела сегодня в трапезной. И крик животного ужаса вырвался из груди девочки, ибо страшно в десять лет лишиться всех близких, но еще страшнее потерять возможность радоваться солнцу и оставаться самой собой.

Всю эту долгую весеннюю ночь простояла Клаудиа у раскрытого окна, загнанным волчонком мечась в поисках выхода. Благородная древняя кровь предков не позволяла ей больше кричать и плакать — она взывала к действиям, поскольку только делом можно заглушить снедающий душу ужас. И к утру, когда ее келью стал заливать розовый и нежный свет, у окна стоял уже другой человек: человек, твердо решивший не сдаваться. Для начала девочка решила добиться всех мыслимых и немыслимых высот, какие может предоставить монашеская жизнь. Она станет примерной послушницей, она выучит все, что можно — свойства растений и трав, языки, искусство ходить за ранеными — она станет аббатисой, святой, кем угодно… Но она добьется возможности покидать этот склеп и найдет отца.

Скоро Клаудита, названная по монастырским обычаям сестрой Анной, поняла, что начать свое восхождение по лестнице монастырского успеха совсем не трудно. Что может быть легче механического телесного послушания, послушания трупа, когда дух свободен и тверд? Послушание — надежнейшее оружие, а тайна — надежнейшее убежище. Девочка безукоризненно выполняла все распоряжения, исходили ли они от матери Памфилы или от последней сестры-привратницы, но никто, глядя в эти горящие глаза, обрамленные голубоватым апостольником, не смел требовать от нее большего, чем она отдавала им. Кроме того, пережив первое, самое трудное время заточения, Клаудиа научилась находить определенное удовольствие в гулких кельях, в маленьких, густо насаженных во дворе гвоздиках с запахом перца, в строгой одежде, во времени, отмеряемом ударами колокола, в потоке прекрасных спокойных молитв, в полете голубей, выпускаемых в полдень, в натертых до блеска плитах пола, во всей этой бесконечной пустыне, которую во что бы то ни стало надо пройти… К тому же, поначалу в силу своего возраста Клаудиа еще не была втянута в те подспудные интриги, которые процветают в любом замкнутом людском сообществе, да и настоятельница, лелея свою тайную мечту, пока еще давала девочке относительную свободу. В конце концов, благодать дается не размышлениями над божественными таинствами, а Божиим откровением, которое может воспринять только открытая, не закосневшая во грехе душа. И Клаудии разрешалось собирать травы на склонах гор и не умерщвлять плоти так, как двум сотням ее товарок.

Но, следуя телом за всеми установлениями, девочка огораживала свою душу все более прочными решетками. Каждую ночь она вспоминала отца, мысленно, как слепая, проводя руками по родному лицу, запоминая каждую черточку; она представляла себе мать, какой видела ее в тот последний счастливый день, когда они с папой зашли к ней в спальню поиграть в биску. Клаудиа даже придумала себе игру с нерожденным братом, воображая, что он все-таки родился. Девочка мысленно возилась с ним, пеленала, целуя пухлые ножки, потом учила ходить, лепетать первые слова, играть на лужайках Мурнеты… И постепенно маленький брат стал для нее даже большей реальностью, чем какая-нибудь монастырская ключница.

Однажды, пытаясь успокоить расплакавшегося брата, которого, в честь славного Сида, назвала Родриго[51], Клаудиа вдруг вспомнила про забавных кроликов Педро. И смуглое лицо широкоплечего мальчика на миг заслонило призрачный облик брата. И вновь в ее ушах зазвучал ломающийся мальчишеский голос: «Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь — только позови! Я сделаю для тебя все на свете». Где он сейчас, этот Педро Серпьес, которому уже никогда больше не выполнить своего обещания? Но Клаудиа не позволила себе заплакать — отныне она может надеяться только на себя.

Но мимолетное воспоминание о Педро все-таки пробило брешь в столь старательно устраиваемой внутренней обороне Клаудии: оно вернуло ей забытую полудетскую мечту о другом юноше, который скакал когда-то наперерез волку, а теперь, как шептались вокруг, распоряжался в королевской постели, как в своей. Разумеется, Клаудиа не верила ни одному плохому слову, что порой говорили о нем в кругу сестер — Мануэль оставался для нее сказочным принцем — но робкий тягучий ручеек чувства, почти заглохшего под горными снегами, неожиданно вышел из берегов. Засыпая, она теперь представляла себе не только родителей и Родриго, но и стройного всадника в роскошном костюме, который спрыгивал с лошади и протягивал к ней руки. Это, как скоро после определенных событий поняла Клаудия, взрослело ее тело. И она, в отличие от остальных, не стала бояться его, она наслаждалась им, лелеяла его, смело купала в истоках Арьежа летом, натирала снегом зимой и любила, как единственное, что ей оставалось любить. Ей и в голову не могло прийти, что настоятельница, настраиваемая постоянными наушничаниями монахинь да и сама видевшая опасные настроения девочки, следит за каждым ее действием и ждет только удобного момента, чтобы прекратить столь чудовищное богохульство.

Обычно по вечерам пятницы мать Памфила приглашала Клаудиу к себе и дружески беседовала с ней об успехах в языках, соблюдении постов и выполнении послушаний. И на сей раз девочка вошла в покои настоятельницы, чуть более живые, чем остальные помещения монастыря, сразу же, как закончилась вечерняя служба. Памфила быстрым взглядом окинула вытянувшуюся фигурку, чьи уже девичьи бедра и тугую грудь не скрывало даже просторное одеяние, но спокойно спросила, протягивая руку для поцелуя:

— Ну, каковы твои победы за эту неделю, сестра Анна?

Клаудиа смиренно поцеловала руку и тут обострившимися вместе с расцветом тела чувствами вдруг вспомнила этот забытый запах, шедший от выхоленных пальцев — от них все еще пахло долгой дорогой до церкви с книгой в руках, золотой пылью, рассказами Челестино… И она забылась.

— Вы, наверное, получаете известия от падре, вашего брата, амма?

Лицо настоятельницы превратилось в маску. Девочка не только не смела спрашивать об этом, она давно уже должна была забыть этот маленький приморский городок!

— Если я их и получаю, то они никаким образом не касаются тебя, сестра Анна. Да и кого они могут касаться? — Бедной маленькой сироты Клаудии де Гризальва? Так ее нет. Монастырской послушницы Анны? Так для мира нет и ее — она существует только для святого Франциска. Разве ты не знаешь, что тебя ждет постриг? Кстати, я давно собиралась поговорить с тобой об этом. Твое примерное поведение и благочестие дают мне возможность сократить срок твоего послушания. Зачем обязательно ждать, когда пройдет четыре года? Думаю, что после Рождества ты будешь окончательно готова посвятить себя Господу полностью. Но, — Памфила белым пальцем с алмазным перстнем едва не коснулась груди Клаудии, — я вижу, нам предстоит еще серьезная борьба с дьяволом. Твой дух высок, но тело еще не побеждено. Разве ты никогда не слышала об экстазе, о тяжких умерщвлениях плоти, о стонах из келий, о проступающей сквозь платье крови? — Клаудиа, побледнев, только опустила глаза. — Значит, скоро узнаешь сама.

Так Клаудиа оказалась в самой отдаленной части монастыря, небольшой часовне на самом краю его владений. Густой лес скрывал неотапливаемую часовню и со стороны главного здания, и со стороны дороги к недалекой французской границе. Поначалу девочка даже обрадовалась своему уединению — здесь ничто не отвлекало Клаудиу от игры ее воображения, а холодные ночи и душные дни молодой организм переносил достаточно легко. Через высокие окна она часами могла смотреть на таинственную, но так хорошо знакомую ей жизнь леса, вдыхая чистый, всегда пахнувший снегом воздух. Могла спать, когда захочется, свернувшись калачиком на полу и завернувшись в шерстяной плащ, могла мечтать и первое время могла даже заниматься латынью, ибо ей оставили латинские книги. А самое главное — она имела возможность познавать себя, пускаясь в отчаянные путешествия по бездонным лабиринтам души и чувств. Мать Памфила совершила ошибку, предоставив Клаудии эту отсрочку в несколько недель, ибо, когда она появилась в часовне с тонкой плетью в рукаве рясы, перед ней стоял уже не ребенок, тоскующий о доме, но существо, уверенное в том, что сумеет сыграть свою партию с этим миром.

— Я вижу, ты здесь бездельничаешь, маленькая тварь! — И острый хвост плетки оставил на гладкой щеке девочки алый рубец. — На колени! Я научу тебя любить Господа!

Клаудиа от неожиданности тут же и в самом деле упала на колени, но уже в следующий момент получила резкую пощечину. Ах, да! Она же забыла поцеловать руку настоятельницы…

Выйдя от затворницы, мать Памфила улыбалась, и это не было улыбкой получившего свое наслаждение садиста или впавшего в экстаз церковника. Нет, она была в общем, доброй женщиной и улыбалась только тому, что план ее выполняется успешно, что девочка оказалась именно тем материалом, из которых лепятся истинные святые. Кроме того, судя по последнему письму брата, об отце ее так ничего и не слышно… А то, что пришлось поднять на малышку руку, беспокоило ее мало — без этого невозможно. Пусть знает, что с ней здесь никто не будет особо церемониться. И мать Памфила, вполне довольная собой, направилась в трапезную.

Клаудиа же еще долго стояла на том месте, где настиг ее удар, и смотрела, как звонко капает кровь из рассеченной щеки на каменные плиты часовни. Гордость не позволяла ей плакать, а открытость начавшейся борьбы, как она полудогадалась-полупоняла, только упрощала ее действия. В тот же вечер у нее отняли все книги, кроме молитвенника, и вместо полноценной еды стали приносить лишь специально непропеченный хлеб, гнилую фасоль и воду. Плащ отобрали тоже.

И, может быть, настоятельница, в конце концов, добилась бы своего после нескольких месяцев таких истязаний, ибо Клаудиа, поначалу мужественно встретившая новую полосу своей жизни, спустя пару недель начала предаваться таким бурным фантастическим грезам, которые легко могли завести ее в объятия настоящей одержимости. Она разговаривала с отцом, помогала матери, воспитывала брата, но уже не в мечтах, а реально бродя по часовне и то подметая незримым веником пол, то моя несуществующую посуду… Девочка сначала придумала это лишь для того, чтобы греться, но опасная власть такого «театра для себя» скоро поглотила ее почти без остатка. И глухими ночами, когда ухали у самых окон совы, и откуда-то с гор слышался далекий рев, Клаудиа опускалась на колени и протягивала руки не к Господу, а к таинственному рыцарю, призраку, Сиду, Мануэлю Годою, который вдруг принял в ее воображении вполне определенные черты молодого генерала с кудрями до плеч.

Неизвестно, чем закончились бы все эти игры, если бы в один из пасмурных дней, когда снег идет понемногу, но безостановочно, ей не забыли принести даже той скудной пищи, которую она теперь получала. Клаудиа подумала, что это из-за непрекращающегося снегопада, и даже обрадовалась, получив возможность длить свой спектакль, не отвлекаясь на приход сестры с кухни. Сегодня она решила дать себе представление «В лавочке у Франсины». Она пришла туда вместе с малышом Родриго, долго выбирала финики и шербет, болтала с сапожником, как вдруг рев в горах, который она слышала уже не однажды, но только ночами, послышался гораздо ближе, чем раньше. Он медленно, но неуклонно нарастал, и в нем уже можно было различить отдельные звуки: грохот и крики.

Клаудиа в ужасе прижалась к ледяной стене: обвал! Горная лавина, от которой нет спасения даже убегающим, а уж не то, что девочке, запертой в часовне. Обвалы часто случались в этом районе Пиренеев, и история монастыря святого Франциска насчитывала немало случаев, когда гибли не только сестры, но и разрушалась часть построек. Это увеличивало святость места, и этим салески даже особенно гордились.

Клаудиа мгновенно представила себе длинный ровный ряд белых надгробий во внутреннем дворе, где покоились погибшие от стихии монахини, и предательский страх оледенил ее хуже мороза. Она стала отчаянно колотить в дверь и кричать, но звуки из часовни, построенной специально для уединения вдалеке от всех, не могли достичь монастыря даже в самую тихую погоду, а сейчас шум превратился в какую-то адскую какофонию. Стены вздрагивали, погасла единственная свеча, и за окнами с пронзительным писком заметались перепуганные летучие мыши.

Понимая, что про нее забыли, и никто не придет ей на помощь, Клаудиа прижалась к прутьям ржавой решетки, пытаясь хотя бы увидеть то, от чего ей сейчас придется погибнуть. Грохот повторялся с какой-то странной периодичностью, и каждый раз ему мягко вторил осыпающийся с сосен снег, становившийся то багровым, то желтым. Зрелище это настолько заворожило девочку, что она не заметила, как, вжимаясь все плотнее в железо прутьев, оказалась на улице по плечи. И, уже не раздумывая, куда и зачем она побежит, Клаудиа протиснула дальше свое узкое тело и упала в мягкий снег. Какое-то время она лежала, не чувствуя холода и ощущая только мощные вздрагивания земли, к которой прижалась, словно ища защиты. Наконец, она решилась поднять голову и увидела, что в стороне монастыря полыхает разноцветное зарево.

И уже не обращая внимания на намокшее, колом вставшее одеяние и набившийся в башмаки снег, Клаудиа помчалась, не разбирая дороги, прямо через лес туда, где, наверное, еще оставались люди, и где, как ей казалось, можно было спастись.

Но, не пробежав и куадры[52], она остановилась: тяжкий грохот сменился частым сухим треском, а уж этот звук Клаудиа не спутала бы ни с чем. Впереди разгоралась отчаянная ружейная стрельба.

И только тогда девочка вдруг вспомнила о том, что совсем рядом бушует война с богомерзкими французами, поправшими веру и казнившими помазанника Божьего. Разговоры об этом то и дело велись в кухне, пекарне и даже в молельне; у некоторых сестер были среди сражающихся братья или знакомые, и Клаудиа сама с жадностью ловила каждое слово в надежде узнать что-нибудь об отце. Но сейчас она растерянно остановилась, забыв про сводящий ноги мороз. Бежать вперед? — Что ждет ее там, среди выстрелов? Ведь проклятым французам наверняка ничего не стоит убить маленькую послушницу. Клаудиа затравленно обернулась в сторону покинутой часовни. Но вернуться? Куда? В темноту и холод ее тюрьмы? В горы, где она замерзнет, ибо не знает дороги никуда, кроме как к монастырю? Или все-таки попытаться пробраться к обители? Девочка уже сделала шаг вперед, как страшное колючее слово «постриг», отнимающее у нее все надежды, вновь вспыхнуло у нее в памяти. Она вновь в нерешительности застыла.

Перестрелка между тем разгоралась все сильней. Были уже слышны крики десятков мужских глоток, едва ли не перекрывающих истошные вопли женщин. Клаудии стало совсем страшно, захотелось вжаться в снег, в дерево, съежиться, исчезнуть… но отец! Вдруг он там, а она из-за своей трусости лишиться возможности увидеть его и… спастись! И девочка, не слушая выстрелов, побежала вперед.

К тому времени, как она выбралась на опушку леса, левая часть монастыря была уже объята пламенем, но из правой еще доносились редкие выстрелы обороняющихся. Клаудиа, как завороженная, смотрела на разгул одной из самых страшных и самых красивых стихий — пожар в ночи. Снег вокруг тек грязными ручьями, смешиваясь с казавшейся черной кровью. Повсбду виднелись мертвые тела. Вдали, под ярко-оранжевыми небесами с визгом метались салески, то тут, то там настигаемые солдатами, одетыми в какие-то лохмотья, весьма отдаленно напоминающие форму. Остановившимися глазами Клаудиа видела сразу и клубы пепла, поднимающиеся там, где падали сгоревшие балки, и бегущих с криками французов, упорно штурмовавших незанятую еще часть обители, и отвратительные сцены насилия. Совсем неподалеку от нее, так что можно было рассмотреть пышные белые бедра, лежала какая-то монахиня, бесстыдно темнея развороченным лоном. Кто она, девочка так и не смогла понять — лицо у несчастной было раздроблено прикладом.

Скоро стрельба почти совсем стихла, и французы уже стали выкатывать из подвалов бочки с винами и готовившейся только у Святого Франциска особой настойкой из ауреллы. А Клаудиа все не могла заставить себя пошевельнуться. Она уже давно поняла, что искать отца здесь бессмысленно. Неожиданно новая мысль овладела ей и стала мучительно грызть девочку, не давая ответа: неужели ее папа, ее умный, добрый, замечательный папа точно так же расстреливал из пушек монастыри и насиловал беззащитных женщин?! «Нет, нет, не может быть! Мой папа не безбожник!» — едва ли не вслух выдохнула она. И тут мудрый инстинкт одинокого зверя подсказал ей, что сейчас освободившиеся от боя солдаты напьются и запросто могут начать бродить по близлежащему лесу. Надо было уходить. Но куда? Клаудии ничего не оставалось, как вернуться к часовне и вновь забиться на свое убогое ложе, обхватив руками колени и уткнув в них голову…

Так она прожила два дня, беспрерывно молясь Господу о том, чтобы эти ужасные французские солдаты, кричавшие такими громкими гортанными голосами, ее здесь не обнаружили. Голодная, потерявшая ощущения рук и ног, она жевала хвою, сосала снег и несколько раз ходила к развалинам, прячась лисой, почти невидимая в своем голубом облачении. Французы ушли только на третий день. Над пожарищем еще кое-где курились дымки, и стояла особенная смертная тишина. Клаудиа прокралась вдоль закопченой стены, стараясь не смотреть по сторонам и не вдыхать приторный запах разлагающихся тел. Она уже не боялась быть убитой — она хотела только одного: поесть и согреться. Добравшись до разграбленных погребов, она жадно сгрызла какие-то протухшие остатки окорока, вылизала лужу мальвазии под незаткнутой бочкой и заснула, прислонившись к ней спиной, радуясь теплу древесины.

Так ее и нашли оставшиеся в живых монахини. Их было не больше десятка, но, благодарные Господу за спасение, они, словно стайка трудолюбивых птиц, немедленно принялись вить среди руин новое гнездо.

И только через несколько дней Клаудиа спросила сестру Флорису, искусную вышивальщицу, которая отсутствовала во время зверского нападения, уехав продавать монастырские вышивки в Уржель:

— А что стало с матерью Памфилой?

— Разве ты не знаешь? Ее схватили и долго требовали выдать место, где спрятаны монастырские сокровища. Но она, конечно же, ничего не сказала, и ее буквально растерзали. Говорят, тело опознали только по бриллиантовому кольцу, которое эти богохульники почему-то не заметили.

Клаудиа вспомнила мягкую белую руку, уведшую ее поздним весенним утром в другую жизнь, и невольно прикоснулась к щеке. Что ж, она не держит зла ни на куре Челестино, ни на его сестру… Но теперь ничто не будет напоминать ей о постриге и никто не будет стараться сделать из нее святую. Святой теперь сделалась сама погибшая настоятельница, о которой скоро стали ходить в горах легенды…

* * *

После ухода французов все силы насельниц были брошены на воссоздание прежней налаженной жизни. Место матери Памфилы заняла порывистая сухая мать Агнес, присланная сюда из далекой жаркой Малаги и привезшая с собой нескольких сестер из своей бывшей обители. Она постоянно ежилась от холода и большей частью занималась какими-то сложными монастырскими интригами, в которых Клаудии по ее малолетству не было места. Да и никто теперь не знал истории этой молчаливой девушки, большую часть времени проводящей за латинскими и греческими книгами. Правда, на последние аббатиса косилась с недоверием и как-то раз, подойдя к девочке в молельне, сказала.

— А известно ли вам, сестра Анна, что у нас в Испании усомниться в католической вере — то же самое, что усомниться в вере христианской? — Клаудиа склонила голову. — И любой отец сам подкинет дров в костер еретички, которая читает недозволенные писания…

— Я читаю лишь Иоанна Дамаскина[53], — не поднимая головы, ответила Клаудиа и, не дождавшись окончания разговора, вышла.

Впрочем, скоро этот разговор принес Клаудии определенные перемены в ее положении. С самой весны по обители пошли слухи, что их посетит кардинал герцог де Вальябрига. К этому событию готовились все, начиная от настоятельницы и кончая последней посудомойкой. После разграбления, пожара и мученической смерти большинства салесок, в монастырь ручьем потекли пожертвования, и меньше чем через год, он снова уходил в небо всеми четырьмя башнями. Однако внутри все еще было пусто и сыро, а потому основную ставку мать Агнес решила сделать на подвижничество своих подопечных. Действительно, пережившие ужас монахини удвоили, если не утроили свою набожность, над обителью сиял ореол подвига матери Памфилы, и привлеченные его светом, сюда теперь шли многие. Однако пылкой южанке аббатисе все не хватало какой-то изюминки, какого-то блеска.

Вальябрига появился в полдень, но уже с шести утра салески стояли рядами во внутреннем дворике и молились, перемежая молитвы пением. Клаудиа, как самая юная, стояла в первом ряду и почти механически повторяла слова молитв и хоралов — она думала о том, что кардинал едет сюда из Мадрида и, несомненно, еще несколько дней назад видел того, кто после ночной атаки французов окончательно занял ее мысли. Ведь это именно он, как говорили все вокруг, смог остановить ужасное кровопролитие и заключить мир с Францией. Князь мира представлялся ей теперь уже не юношей на коне, а почти богом в золотых одеяниях и с ярким чувственным лицом уроженца Эстремадуры. Грезя о своем неведомом рыцаре, девочка даже не заметила, как прошли долгие шесть часов, и только вздрогнула, когда весь двор залил алый свет кардинальской сутаны. Монахини упали на колени, а Клаудиа, как ребенок, не сумев отвести глаз от восьмиконечных бриллиантовых звезд, все продолжала разглядывать этого высокого молодого человека в красных одеяниях. Кардинал улыбнулся, глядя на столь юное серьезное лицо, не скрывавшее детского восторга, но, проходя, плавным движением руки все же заставил девушку последовать примеру остальных.

После торжественной мессы дон Луис-Мария герцог де Вальябрига как член королевской семьи и к тому же человек молодой и вполне светский пил кофе в заново отделанных покоях аббатисы. Поговорив о столь неожиданном процветании монастыря и его благотворном влиянии на этот дикий горный край, он перешел на более интересные для него темы.

— Вы не слышали о последней выходке герцогини Осуны? — Настоятельница в восторге прижала руки к сердцу и приготовилась слушать. — Представьте себе, французский посол, этот безбожник, с коим мы теперь вынуждены водить дружбу, пригласил герцогов Осуна на ужин, и, увы, бедняга, выставил слишком мало шампанского. И что вы думаете? — кардинал небрежно перекинул ногу на ногу под тяжелой сутаной.

Настоятельница, никогда в жизни не видевшая герцогиню Осуну, но столько слышавшая о ней, изобразила на своем подвижном лице намек на нечто непристойное.

— Ни за что не догадаетесь. В ответ герцогиня приглашает посла к себе на ужин, и, когда он к ним прибывает, велит напоить до отвала шампанским… его лошадей.

— Да и поделом этому лягушатнику, — рассмеялась аббатиса. — А что слышно о герцогине Альба, нашей благодетельнице?

— О, герцогиня Альба устроила такое, чего, кроме нее, пожалуй, никто и никогда не смог бы сделать. Вы не слышали о пожаре в ее новом дворце?

— Нет, Ваше высокопреосвященство. Мы живем уединенно, скромно…

— В таком случае вы не знаете этой истории.

— Не знаю, Ваше высокопреосвященство.

— Так вот, герцогиня недавно построила себе новый роскошный дворец Буэнависта, решив затмить его прелестью даже королевскую резиденцию. Вы же знаете, она вечно во всем соперничает с нашей Марией Луизой.

— Да, это известно всей Испании.

— Вскоре в этом новом дворце случился большой пожар, нанесший значительный ущерб, и герцогиня, конечно же, обвинила в поджоге королеву. Однако, поскольку у нее не было прямых улик, она придумала следующее: восстановила дворец, сделав его еще более роскошным, и пригласила на открытие королевскую чету.

— И королева не отказалась от приглашения?

— Королева, должно быть, побоялась, что отказ будет расценен как доказательство ее виновности, и, конечно же, приняла приглашение.

— И что же герцогиня?

— О, это было фантастическое зрелище! В самом конце праздника, проходившего чрезвычайно весело и с предупредительнейшей любезностью, начался поразительный фейерверк. Все сверкало и взрывалось, рассыпая по парку целые снопы искр и языки пламени. Поначалу никто ничего не заподозрил, но потом вдруг всем гостям, находившимся в это время в саду, стало ясно — полыхает только что восстановленный дворец герцогини. Все потеряли дар речи, и вдруг в этой тишине, нарушаемой лишь треском гигантского пламени, прозвучал отчетливый и веселый голос герцогини, стоявшей рядом с Их Католическими Величествами: «Чтобы более ничем не утруждать своих друзей, я решила, что на этот раз лучше сама сожгу свой дворец!»

— Пресвятая дева! А что королева?

— Королевская чета тут же покинула герцогиню. А на следующий день ей было предписано покинуть Мадрид и отправиться в самое отдаленное ее поместье, в Сан Лукар.

— Вот бедняжка. И она уехала?

— Да, через месяц после этого, сделав вид, что покидает столицу на три года из-за траура по мужу, который внезапно умер.

— Несчастный герцог. Ему же было никак не более сорока.

— Увы. Но он все последнее время болел, так что смерть его ни для кого не явилась неожиданностью.

— Но какова герцогиня! — с блестящими глазами вновь воскликнула аббатиса.

Насладившись произведенным эффектом, дон Луис позволил своим мыслям потечь еще в более свободном направлении и тут же вспомнил черные восторженные глаза в шпалере встречавших его монахинь.

— А что это за дикарка, которую мне пришлось едва ли не силой поставить на колени? — улыбнулся Луис-Мария.

— А, сестра Анна. Это одна из тех, кто пережил французское нападение, ваше высокопреосвященство.

— Бедный ребенок! Надеюсь, она осталась чиста? — кардинал многозначительно изогнул светло-каштановую бровь.

— О, да. Она пряталась в лесу.

— Прекрасно. Позовите ее.

И Клаудиу вновь привели туда, где она еще совсем недавно впервые услышала страшное слово «постриг». На этот раз она быстро преклонила колени и поцеловала протянутую руку, не выпуская при этом прижатую к груди книгу.

— Встаньте, дитя мое, — бархатным голосом произнес кардинал. — Я вижу, вы усердны и никогда не расстаетесь с писаниями святых отцов.

— Да, ваше высокопреосвященство. Я стараюсь читать как можно больше.

— Ti mantchaneis? — заметив, что в руках девочки греческая книга, спросил Луис-Мария, с явным удовольствием оглядывая точеное бледное личико, капризный, но твердо очерченный рот, упрямый подбородок и пылкие, но печальные глаза.

— Plutarhe, o hiere pater, — и Клаудиа протянула старинный том.

— Kai ti legei ton axion patera?

— Prepon esti ten men psuchen odune, ton de gastera semo askein.

— Pos kalos legeis, o pai![54] Боже праведный, так эта малышка и в самом деле читает на греческом! — едва верил своим глазам кардинал.

— И на латыни, и на французском, ваше высокопреосвященство, — радостно ответила Клаудиа, не видевшая в своих умениях ничего особенного, но обрадованная возможностью поделиться ими.

— Кто же научил тебя?

— Испанскому и греческому — падре Челестино в Бадалоне, а латинскому и французскому — амма Памфила, да хранят ее ангелы в Царствии Небесном.

— Так ты из дворян?

— Я — Клаудиа Рамирес Хуан Хосе Пейраса де Гризальва, ваше высокопреосвященство.

— Хм. И ты собираешься посвятить себя Богу?

Тут вдруг Клаудиа на мгновение растерялась. Сказать в лицо кардиналу, что вся ее жизнь здесь направлена лишь на то, чтобы выйти отсюда — немыслимо. Но и лгать… И снова страх пострижения охватил девушку. Она покраснела, низко опустила голову и пробормотала:

— Как будет угодно Господу, ваше высокопреосвященство.

— Что ж, ступай. — Луис-Мария еще раз скользнул опытным мужским взглядом по стройному телу, проступающему сквозь тонкую ткань, и снова протянул руку для поцелуя. — Грешно скрывать такой перл учености и благочестия в вашей глуши, — небрежно заметил Вальябрига, как только за послушницей закрылась тяжелая дверь. — Как она сюда попала?

— Говорят, ее привезла мать Памфила. Вероятно, бедность семейства…

— Ее кто-нибудь навещает?

— Никто, ваше высокопреосвященство. И никакой почты.

Луис-Мария задумчиво посмотрел на свои длинные отполированные ногти.

— Вы будете отвечать мне за нее головой, мать Агнес. В силу некоторых обстоятельств я не могу торопиться, но через год я заберу ее у вас и переведу в одну обитель в Мадриде. А пока предоставьте ей все возможные в ее положении удобства: ну, тонкое белье, прогулки, хорошее вино… Через год она должна стать настоящим цветком. И не забывайте регулярно сообщать мне о ней — у меня, как вы понимаете, есть немало других дел, чтобы самому напоминать вам об этом.

* * *

С этого дня Клаудиа получила относительно большую, чем остальные, свободу и, не понимая причин, постаралась использовать ее на совершенствование своих знаний в области лекарственных трав и медицины. Теперь после заутрени она могла уходить в горы и собирать всевозможные корни, плоды и листья, чтобы, придя в монастырскую аптеку, внимательно выслушивать наставления старой матери Терезы.

— Вот алтей — это от першения в горле, а это кассия — при спазмах в желудке… А вот арникой надо пользоваться весьма осторожно, она может привести к черной меланхолии… Ну, а это ладонь Христа — спасение от всех болезней…

Часто в этих одиноких прогулках Клаудии приходила мысль о том, что можно вот так идти и идти по густым вянущим лугам и никогда больше не повернуть назад. Но она знала, что таким образом ей никогда не дойти до родной Бадалоны, ибо пропавшую королевскую салеску тут же кинуться искать повсюду, и первый встречный агент святой инквизиции, не обнаружив у нее на руках разрешения настоятельницы, вернет ее уже не в монастырь, а в подвал. Таких историй она наслушалась в обители предостаточно. Да и куда она пойдет? Не к падре же Челестино! И не в лачугу Педро, которого, конечно, уже давно там нет. А где искать донью Гедету? Значит, надо ждать другого выхода.

Но этот другой выход, намеки на который Клаудиа стала получать очень скоро, испугал ее не меньше пострига. Спустя пару месяцев после посещения кардинала аббатиса вызвала ее к себе и весьма любезным тоном поинтересовалась, устраивают ли послушницу Анну те условия, в которых она живет. Девушка, верная своему тайному оружию — послушанию, призналась, что большего ей не нужно. Тогда мать Агнес достала из складок своей рясы бархатную коробочку и фальшиво небрежным жестом протянула ее девушке.

— Его высокопреосвященство кардинал де Вальябрига высоко оценил твою ученость и твое рвение в соблюдении постов и служб — он присылает тебе это как залог его милости и ожидает от тебя еще большего усердия.

Клаудиа поклонилась и, не глядя, убрала коробочку в карман.

— И ты даже не посмотришь, что там? — с нескрываемым разочарованием удивилась аббатиса.

— Я счастлива любым знаком внимания его высокопреосвященства.

«А девчонка — далеко не такая простушка, как я полагала, — подумала мать Агнес. — Возможно, сначала она сгодится еще и мне».

— Видишь ли, нельзя понимать жизнь в обители лишь как череду бессмысленных послушаний. У нас здесь есть своя жизнь, и свои удовольствия.

— Мне ничего больше не нужно.

— Не надо торопиться, милая Анна. Хочешь кофе? Или немного малаги?

— Благодарю вас, мне ничего не надо.

— Но ты любишь книги. Постой, у меня есть замечательное издание «Божьего града»[55], и за твое прекрасное поведение я готова дать его тебе. Разумеется, лишь на несколько дней. Наслаждайся, но помни: человеку чистому душой все кажется чистым и целомудренным. Испорченные же натуры во всем видят только зло и соблазн.

— Благодарю, — спокойно ответила Клаудиа и вышла, взяв томик in-quarto в розовом сафьяне.

Оказавшись у себя в новой просторной келье, она встала у окна, полная сладостного предвкушения, охватывавшего ее всегда перед чтением хорошей книги, и наугад раскрыла тяжелый томик. Через секунду он с глухим стуком упал на пол, и веером промелькнувшие страницы явили девушке еще худшее зрелище: внутри книги святого были искусно вклеены омерзительные картинки блудодейства и порока во всех его возможных видах. Краска гнева и стыда бросилась в лицо Клаудии, и уже осторожно, как ядовитую змею, она вынула из кармана подарок его преосвященства. Однако, раскрыв коробочку, ничего опасного не увидела: перед ней на белоснежном атласе живым светом сиял крупный изумруд мавританской огранки. Повинуясь извечной женской склонности, она надела тоненький обруч на палец — и впервые поразилась красоте своей руки, которую внезапно раскрыло кольцо. Бедной девочке, не имевшей лучших игрушек, чем вырезанные из дерева свистульки и свалянные из овечьей шерсти куклы, такой перстень показался просто сказочной роскошью. Клаудиа долго ходила по комнате, то поднимая рукой в кольце подол рясы, то берясь за ручку двери, то поправляя накидку на ложе — и все эти движения, совершаемые рукою в кольце, казались ей бесконечно изящными и грациозными. Но вот она протянула руку, чтобы поднять лежавший на полу страшный том, и вдруг резкий отсвет изумруда лег на изображение обнаженной одалиски, изгибающейся в объятиях какого-то солдата… И неожиданно девочке стал пронзительно ясен смысл кардинальского подарка.

Через несколько мгновений придя в себя, она с омерзением сдернула с руки кольцо и захлопнула книгу. Ужас предстоящего смешался для нее и с ужасом открытия постыдных внутренних тайн церковной жизни. Она сразу вспомнила и слышимые в детстве рассказы в лавочке о том, как под Жероной осушали кладбище за монастырем и обнаружили там целые кучи костей новорожденных младенцев, а в Таррагоне один монах обесчестил всех девушек, посвятивших себя Богу. Тогда она воспринимала это лишь как страшные сказки, а теперь… А теперь для нее с новой силой вдруг зазвучали слова матери Памфилы, которая в первые же дни привела ее к склепу, где в одной из ниш, увенчанных разбитым распятием, была какая-то могила.

— Эта сестра, — пояснила настоятельница, — в сопровождении своего любовника бежала из монастыря, но была поймана и приговорена к смерти. Она была живьем замурована в нишу. Что же касается ее возлюбленного, то его сожгли на костре. А рядом ниша, где за попытку бежать из монастыря заживо погребена сестра Анна.

Прометавшись всю ночь без сна, Клаудиа поняла, что пока ее спасением по-прежнему является лишь все то же ее обоюдоострое оружие: молчание и послушание.

Наутро она, не скрывая своей томной бледности, вернула аббатисе книгу.

— Какое усердие, Анна!

— Я читала всю ночь, амма.

— И, надеюсь, насладилась вполне?

Клаудиа подняла на мать Агнес ясные глаза.

— Я не столь совершенна в вопросах построения Града Божьего и потому прошу вас дать мне в помощницы какую-нибудь сестру постарше, дабы она разъяснила мне все тонкости.

Настоятельница пришла в восторг от такого оборота дела и немедленно указала девочке на сестру Антонию, девушку лет семнадцати, веселую и бойкую, но с прозрачными, ничего не выражающими глазами. Сестра Антония была одной из тех, кого мать Агнес привезла с собой из Малаги. Сойтись с нею Клаудии не составило особого труда: она умела располагать к себе людей, а несколько намеков на то, что она, дворянка, не гнушается обществом дочери торговца, несколько партий с ней в тутэ, несколько переписанных нот — и Антония посчитала Клаудию своей лучшей подругой.

— Надо же, какая ты простая! — не переставала восхищаться монахиня. — А все говорят, что ты гордячка. И как здорово, что мы с тобой подружились! Теперь можно завертеть столько всего интересного! — И Антония уже тянула губы к ее уху, то ли для того, чтобы сообщить что-то неприличное, то ли для поцелуя. Но Клаудиа, выслушивая ее нашептывания, быстро вновь надевала на себя свою броню прилежания и замкнутости, и Антонии приходилось отступать.

Так за несколько месяцев притворства Клаудии удалось узнать больше, чем за три года настоящего труда и благочестивой жизни. Кардинал де Вальябрига регулярно справлялся о ней и посылал то несколько бутылок французского вина, то вольную греческую комедию, то даже румяна или пудру. И то, что было для нее гнетущим позором и ужасом, остальными в обители воспринималось почему-то как величайшее везение, и сама настоятельница, передавая подарки, глядела на Клаудиу почти влюбленными глазами. Как правило, все, кроме книг, девушка отдавала в обитель, и потом часто видела то яркую краску на щеках аббатисы, то бокал вина на ее столе. Аббатиса все чаще приглашала Клаудиу разделить с ней трапезу и вела долгие бессмысленные разговоры ни о чем. Она крала у Клаудии время от занятий, которые стали ее убежищем вдвойне, и доводила девочку почти до озноба своими жадными взглядами и ласковыми прикосновениями. Эти взгляды скоро стали беспокоить девушку гораздо больше кардинальских подарков. Вальябрига был в Мадриде, а мать Агнес — за стеной.

И однажды Клаудиа не выдержала и впрямую спросила об этом у Антонии.

— Сестра Антония, скажи, а почему мать аббатиса в последнее время смотрит на меня как-то странно? И так со мной ласкова?

Антония долго хохотала, но потом ответила:

— Ой, сестра Анна, знаешь что, лучше не говори об этом больше никогда и ни с кем, кроме меня. А за это я готова раскрыть тебе еще одну тайну.

При этих словах Клаудиа почувствовала, что теперь ей придется залезть в монастырскую грязь еще дальше, но, в конце концов, она уже достаточно взрослая, и чем больше узнает теперь, тем легче ей будет потом найти возможность покончить с этой ужасной монастырской жизнью. «Право, лучше уж стирать на рыбаков в первой прибрежной деревне, чем проторчать всю жизнь здесь!» — с тоской подумала она, но вслух весело сказала:

— Так расскажи мне скорей, сестра Антония.

— Хорошо, только придется тебе немного подождать…

* * *

Через несколько дней, в один из ненастных осенних вечеров, когда ветер дьяволом выл в монастырских башнях, Антония, лукаво улыбаясь, с видом заговорщицы предложила Клаудии прогуляться по саду. Лил дождь, подрясники прилипали к телу, но Антония шла в темноте уверенно, словно днем. Наконец, в глубине сада показалась небольшая, едва различимая в ночи часовня. В отличие от той часовни, в которой Клаудиа ожидала своего пострига, эта находилась на территории монастыря, но никем не посещалась и вечно была заперта на замок. Она в числе одной из немногих построек сохранилась при нападении, то ли благодаря своей заброшенности, то ли просто по недостатку времени у грабителей, рыскавших внутри монастыря.

— Это один из павильонов уединения, — удивилась Клаудиа. — Зачем мы сюда пришли? Он ведь заперт, а ключ только у настоятельницы и… — Но она не закончила фразы, ибо уже в следующее мгновение Антония жестом фокусника достала из кармана ключ и с тихим смехом открыла тяжелую, набухшую водой дверь.

Войдя внутрь в кромешный мрак и сырость, она сунула Клаудии в руку огарок свечи, тщательно заперла часовню изнутри и, взяв Клаудиу за руку, подвела ее к алтарю. Затем сестра Антония отодвинула в сторону налой, и удивленная Клаудиа увидела, что под ним скрывалось большое отверстие в полу. Сестра Антония взяла у Клаудии вдруг потухшую от пахнувшего снизу холода свечу и, взяв ее за руку, повела по каменной лестнице вниз, предложив ступать осторожно, чтобы не оступиться.

— Может, зажжем свечу? — осторожно предложила Клаудиа, чувствуя, что ей становится просто физически плохо от липкого мрака и потной горячей руки Антонии.

— Нет, нельзя, — торопливо шепнула та и еще сильнее стиснула пальцы.

Они долго шли по подземелью, касаясь осклизлых стен, пока не достигли новых ступеней и не стали подниматься. Тут вдруг сестра Антония горячо прошептала Клаудии в ухо:

— Если тебе дорога жизнь, ступай тихо, как мышь, и не подавай никаких признаков жизни.

Теперь они оказались опять где-то наверху, ибо неподалеку тускло поблескивало маленькое оконце. Клаудиа хотела было подойти и попытаться рассмотреть, где они, но Антония вдруг зачем-то легла прямо на пол.

— Подойди сюда и делай, как я, — жестами приказала она.

Дрожа от холода и омерзения, Клаудиа последовала указаниям Антонии, и они вдвоем прильнули к щели среди мусора и сухих листьев. Перед ними, освещенная несколькими свечами, была видна просторная комната, в которой Клаудиа сразу же узнала покои настоятельницы.

Стояла глубокая ночь, но мать Агнес находилась в обществе послушницы, лицо которой было скрыто покрывалом, и новенькой девятилетней девочки, появившейся в монастыре на днях. С голубиным воркованием все трое делали вещи, которым Клаудиа не знала даже названия… Бедная Клаудиа и не подозревала, что их строгая мать настоятельница может быть настолько нежной и ласковой.

Сколько пролежали они так на ледяном полу, Клаудиа не помнила — наверное, на какое-то время она просто потеряла сознание. Наконец, Антония дернула ее за рукав.

— Уходим, быстро! Вышла луна — а нам еще надо пробраться обратно.

По подземному коридору они бежали уже бегом, и только на воздухе, где ненастье неожиданно сменилось ясной лунной ночью, Антония, довольная произведенным на подругу впечатлением, пояснила:

— На языке матери Агнес это называется «платонической любовью». А если тебя интересуют более интимные подробности, приходи завтра ночью ко мне в келью. Я вижу, с тобой можно иметь дело. — И она сунула в руку Клаудии ключ, который та механически взяла. — Этим ключом открываются в монастыре любые двери, кроме тех, что ведут наружу. Отдашь мне его завтра.

Клаудиа снова провела бессонную ночь. Она чувствовала себя преступницей, ключ жег ей руку, не помогали ни молитвы, ни воспоминания об отце. Теперь перспектива попасть в руки кардиналу де Вильябриге, хотя девушка уже не сомневалась больше в его намерениях, начинала казаться ей чуть ли не спасением, по крайней мере, выходом. Весь день она провела, как в бреду, и после полуночи прокралась в келью к Антонии. К ее удивлению, там пылал камин, а на столе красовались пастила и фрукты.

Клаудила намеренно остановилась у самой двери и протянула Антонии ключ.

— Вот он, а от остального меня избавь.

Монахиня проворно спрятала ключ.

— Я хочу тебе только добра. Привыкни к таким зрелищам. Это, в частности, поможет тебе понять, что от них не умирают, а заодно и быть готовой к более худшему. Буду с тобой откровенна: если ты, в конце концов, не согласишься на притязания настоятельницы, тебя ждет мало хорошего.

Клаудиа гордо вскинула голову.

— Я пережила смерть матери, провела несколько недель в лесной часовне на хлебе и воде, уцелела при разграблении монастыря…

— Ах, вот как! Ну, тогда тебе и вправду нечего бояться. В таком случае просто сядь со мной рядом и послушай, что я тебе расскажу. Время от времени в главном зале собираются все монахини и послушницы, и самую юную из них полностью раздевают и туго прикручивают ремнями к скамье, так что она не может даже двинуться. Вперед выходит какая-нибудь из «платонических» любовниц матери Агнес с пучком березовых веток и начинает хлестать обнаженное тело. Бедняжка извивается от боли и стонет. Спина ее постепенно начинает представлять собой открытую зияющую рану, с которой обильно сочится кровь. Но вот нескончаемые крики обессиливают бедняжку, и она лишается чувств. Тогда наша добрая мать настоятельница брызгает ей в лицо водой или одеколоном, и после того, как бедняжка приходит в себя, ей наносятся еще несколько ударов, положенных до полного счета. Остальные, приговоренные к наказанию, сидят рядом, в ужасе ожидая своей очереди.

— Неужели здесь всех так наказывают?

— Нет, не всех. Некоторых наказывают иначе. Некоторых хлещут бичом по мягким частям тела. Эти несчастные обычно кричат еще энергичнее и громче. Но их не привязывают к лавкам, а взирающие на их муки сопровождают каждый удар бурными выражениями восторга. Потом эти сестры, встав после такого наказания, совсем не плачут, а нагло и довольно улыбаются. И в свою очередь принимаются за дело.

— За какое дело?

— Берут в руки бич и отчаянно хлещут по оголенным местам своих истязательниц. Здесь принято, чтобы приговоренные по очереди наказывали друг друга.

— Но зачем это?

— Благодаря таким наказаниям закаляется характер и притупляется чувство стыда. Впрочем, все они просто-напросто получают от этого дикое удовольствие.

— Все?

— Да, все. Кроме тех, кого хлещут березовыми ветками. Эти потом неделями не могут встать с постели.

— Но ничего этого здесь никогда не было! Ты просто запугиваешь меня! — громко воскликнула Клаудиа, порываясь уйти.

— Возможно, пока и не было. Или было при вашей Памфиле, когда ты была еще дурочкой и крепко спала но ночам. Разве ты не знаешь, что среди монахинь большинство уже успело пройти огонь и воду, вкусить всех благ и мерзостей привольной жизни? Они укрываются в монастыре лишь для того, чтобы еще энергичнее упражняться в своих… страстях, поверь мне.

— И что же… теперь?.. — едва прошептала Клаудиа, даже и не подозревавшая, что от всех этих ужасов ее охраняет пока один лишь каприз его высокопреосвященства.

— Теперь? Теперь ты снова придешь ко мне завтра, и я научу тебя, как понравиться матери Агнес.

— А если я не захочу ей понравиться?

— Тогда тебя будут стегать березовыми ветками.

Клаудиа встала и молча ушла.

В ее распоряжении оставались сутки.

* * *

В самом начале декабря еще до рассвета салески были разбужены перезвоном колоколов. Клаудии спросонья показалось, будто эти торжественные звуки уже призывают всех обитателей монастыря для наказания единственной непокорной послушницы, и она заметалась по комнате, как по клетке. Однако забежавшая за ней Антония, заговорщицки, уже как сообщнице, подмигнув, объяснила причину такого необычного шума. Оказалось, что в этот день большинство сестер должно было отправиться в Уржель, дабы присутствовать там при исполнении приговора местного аюнтамьенто.

— Но, как ты понимаешь, это, конечно, дело рук самого дона Рамона.

Это имя[56] наводило страх на всю Испанию, им недаром пугали детей, и Клаудиа вздрогнула, будто огонь уже лизал ее ноги.

— Возьми себя в руки, Анна. Ночью ты должна быть в форме, а это дневное развлечение только подогреет тебя, как следует.

— В чем же обвиняют этого человека? — уже спускаясь вниз, спросила все-таки овладевшая собой девушка.

— Это, между прочим, женщина, жена одного местного крестьянина, — ответила всезнающая Антония. — Говорят, она утверждала, будто Иисус Христос открыл ей, что освятил ее тело, изменив ее плоть и кровь в субстанцию своего тела, чтобы ближе соединиться в любви с нею. Каково! О ней много спорили повсюду, а в это время поклонники водили ее по улицам в торжественной процессии с зажженными свечами, провожали в церковь, кадили ладаном, как святую… Ну, дело кончилось, разумеется, подвалом, да не только для нее, но и для некоторых особенно ярых ее сообщников. И вот сегодня ее сожгут, а приходский священник и два монаха, виновные в сообщничестве, будут до самого места казни следовать босиком в коротких одеждах с дроковой веревкой на шее вслед за санями с еретичкой. Потом их навсегда лишат сана и сошлют куда-нибудь, наверное, на Филиппины. Но бежим, я слышу, уже понукают лошадей.

До Уржеля путь был неблизким, около семи лиг, и процессия из неуклюжих колымаг, возглавляемая щегольской каретой аббатисы, тащилась вдоль реки часов пять. Клаудиу охватило лихорадочное возбуждение. Она не покидала стен монастыря уже несколько лет, острый пряный воздух с долин Сегре кружил голову, и сердце разрывалось от возможности снова оказаться в городе, среди людей… Когда еще такой случай повторится? Девушка пыталась представить себе, как выскользнет из рядов салесок, смешается с толпой, наймется стряпухой, прачкой… Но ее одеяние? Ее белые руки, по которым любой угадает беглую монахиню или дворянку?

Старые кареты уже загрохотали по булыжникам главной площади городка, а Клаудиа так и не могла ничего придумать.

Площадь была уже запружена народом, среди которого шныряли монахи-францисканцы, собиравшие подаяния на будущие обедни за упокой души еще живой жертвы, и сомнительные личности, предлагавшие за плату скамеечки, чтобы лучше было видно. На балконах вокруг тоже было немало женщин. От деревянного помоста толпу отделяла цепь солдат, и Клаудиа с колотящимся сердцем пыталась рассмотреть, нет ли среди них отца. Все были возбуждены, ведь подобного аутодафе в Испании не было уже лет десять, если не больше, поэтому сюда стекались и сгонялись люди со всей округи. Перед королевскими салесками, которые парами щли к помосту, чтобы встать вторым рядом после солдат и петь заупокойные молитвы, расступались, и глаза Клаудии метались между лицами, словно она надеялась увидеть хотя бы одно знакомое.

Но вот часы пробили полдень, и на помост вывели еретичку.

Она шла, одетая в традиционное санбенито[57], и языки его пламени, направленные вниз, при каждом шаге колыхались, будто настоящие. Это была еще достаточно молодая и очень красивая женщина, и шла она медленно, оттягивая последнюю минуту. Но вот уже она упала на колени на ступенях помоста, и монахини обступили ее плотным кольцом, чтобы никто не видел, как она будет исповедываться в последний раз. Потом женщину подтолкнули наверх и, расчистив место между вязанок хвороста и сена, привязали к столбу.

Осужденная попросила прощения у человека, который должен был запалить огонь, и из последних сил простонала:

— Слава пресвятой деве дель Пилар!

И в тот же момент загудело, завыло на пронзительном ноябрьском ветру пламя, раздался истошный вопль жертвы, и Клаудиа, в ужасе отвернувшаяся в сторону толпы, почувствовала, что сознание покидает ее. Последнее, что она увидела, был какой-то проталкивавшийся поближе к действу высокий юноша с черными волосами, собранными сзади в косу по моде тореро…

Глава седьмая. Чудесное избавление

В забытый богом городок неподалеку от андоррской границы Педро попал достаточно случайно: наставник отправил его туда, дабы передать некий пакет человеку, который должен был перейти Пиренеи и остановиться в первой же самой богатой гостинице, которой оказалась «Пасо де пече». Задание это не составляло никакого труда, если не считать, что за любым иностранцем всегда тщательно наблюдала инквизиция, и передача пакета могла легко закончиться в известном подвале. Во всяком случае, для представителя испанской стороны. Но Педро, который в свои семнадцать благодаря постоянным упражнениям и жизни на воздухе выглядел на все двадцать, не очень опасался зеленых посланцев, а риск только придавал предприятию прелести.

Одетый учеником тореадора, в плотно обтягивающих коротких штанах, высоких чулках и куртке, он беспрепятственно добрался до гостиницы, и до положенного времени всласть поел и отоспался. Потом он совершенно незаметно сумел передать пакет в шелковистой бумаге некоему господину явно республиканского толка. И после выполнения поручения, предпочитая путешествия ночью, договорился с арреро на вечер. Теперь у него в распоряжении оказалось целых полдня. На эти полдня Педро вознамерился пройти на городскую площадь, чтобы свести там знакомство с какой-нибудь, по выражению наставника, субреткой, и приятно провести подаренное судьбой время. Он уже давно научился не терять в жизни ни минуты, ибо порой эта минута могла оказаться последней. Но по дороге его захлестнул поток людей, нервно куда-то торопящихся, и из обрывков их разговоров юноша понял, что на площади городка намечается торжественное аутодафе — будут жечь еретичку. Такого в Испании не было уже более десяти лет. Его молодая здоровая натура содрогнулась от одной мысли о предстоящем событии, но выбраться из потока людей было не так-то просто. Поэтому, не испытывая особой необходимости идти против, он стал двигаться в том же направлении, тем более, что какая-то часть его существа все-таки влекла юношу навстречу предстоящему ужасу, хотя Педро и старался изо всех сил идти помедленней.

Когда он оказался на площади, где еще полчаса назад намеревался насладиться бойкими глазками и туго натянутым чулком под шерстяной юбкой, там уже стояли ряды солдат, и приезжие сестры-монашки заунывно тянули литанию. С высоты своего роста Педро видел, как сначала над осужденной склонились голубой волной салески, как затем ее привязали, как взметнулось пламя и как одна молоденькая монахиня, видимо, в первый раз присутствовавшая на казни, отвернулась, полубезумными глазами обвела толпу и начала клониться в обмороке.

И вдруг что-то в этих черных, расширенных от ужаса глазах, буквально пронзило юношу, и в следующее мгновение в его сознании ярко вспыхнула далекая ветреная весенняя ночь над равнинами Каталонии…

— Клаудиа! — прошептал он, еще не веря себе, и рванулся в толпу.

Но когда он добрался до помоста, потерявшую сознание салеску уже несли к ряду старых карет. Расталкивать ряды монахинь он не мог, как не мог и подобраться поближе к колымаге, окна же в ней оказались наглухо закрытыми кожаными шторками. Костер еще полыхал, и Педро справедливо рассудил, что монахини не смогут разойтись до тех пор, пока он горит, ибо их и привезли сюда для того, чтобы сопровождать своим пением душу несчастной. Значит, у него оставалось еще полчаса. Он щедро бросил песету оборванцу-мальчишке, крутившемуся рядом, чтобы тот присматривал за каретой, а сам помчался на почтовую станцию и, отдав все имевшиеся у него деньги, взял выносливого кордовского жеребца.

Вернулся он вовремя — монастырские повозки уже втягивались в переулок, и Педро понял, что их путь лежит прямо на север, в горы. Туда вело две дороги: вдоль Сегре и на Андорру. Поскольку в открытую следовать за монастырукими повозками было неразумно, надо было немедленно решить, какую из них следует выбрать. Юноша поставил на то, что такие развалюхи не рискнут ехать горными перевалами, и быстро погнал коня к реке. Только теперь, когда мысли его, наконец, оказались свободными, он смог полностью отдаться своим размышлениям и переживаниям. Клаудиа — здесь! Клаудиа — в одеянии королевской салески! Из-за плотно охватывавшего ее голову апостольника он даже не успел толком разглядеть, как она сейчас выглядит, и если бы не этот обморок, если бы не эти глаза… Педро даже вздрогнул от одного сознания того, что мог не заметить, не узнать Клаудилью, о которой почему-то даже не вспоминал в этот день. И, пораженный этой мыслью, он инстинктивно сильней сдавил шенкелями бока жеребца. Тот обиженно всхрапнул, и юноша, знавший, что если ты хочешь надеяться на животное, как на самого себя, надо и относиться к нему так же, ласково потрепал горячую шею.

— Прости, ниньо[58], я неправ.

Значит, она не в подвалах, а в обители… Но какой волей — своей или чужой? Педро вспомнил живую девочку на лугах Мурнеты и суеверно дотронулся до заветной косыночки на шее. Нет, какая из нее монахиня! Неужели они силой заставили ее постричься?! Или обманом? Ничего, главное, он теперь знает, где она. Осталось только уточнить место, а там — посмотрим. Прожив несколько лет у своего нового покровителя, дона Гаспаро, человека в своем роде уникального, Педро не только научился философски смотреть на религиозные обряды, но и понял, что католическая церковь — не единственная сила в мире. Он вырвет ее оттуда, вырвет откуда угодно. Если не сам, то с помощью дона Гаспаро.

* * *

Несмотря на все испытания, постоянно выпадавшие на долю юноши с самого рождения, Педро все же необычайно везло. Во время драки у придорожного трактира, когда он уже терял сознание, ему вдруг показалось, что топот копыт его мула возник было вновь, но потом раздробился на грохот множества подков и стал нарастать до оглушительной силы, пока не оглушил его окончательно.

Педро был уже без сознания, когда над ним склонился какой-то незнакомец в темной одежде и перевернул его на спину.

— Вот это бой, граф, — сказал он подходящему к нему человеку, в такой же темной одежде.

— Да, хватка прямо-таки мертвая — не человек, волк.

— Вы думаете, они мертвы?

— Похоже.

— Оба?

— Сейчас посмотрим, — с этими словами граф склонился сначала над одним неподвижным перепачканным в крови телом, затем над другим. Приложив ухо к груди, ладонь к устам и попробовав пульс, он выпрямился и сказал. — По здешним меркам мертвы оба.

— Что значит, по здешним меркам, граф?

— А то, дорогой мой друг, что если бы в этот момент здесь не оказались мы с вами, то это заключение можно было бы считать окончательным.

— Значит, в данный момент жизнь еще не совсем покинула их?

— Покинула. Но еще может вернуться, если пожелаете.

— Сделайте одолжение, граф. Такие люди нам могут оказаться весьма полезными.

— Извольте, дорогой друг. Сейчас я возьму свой саквояж.

С этими словами граф отправился к карете, достал из багажного отделения небольшой дорожный саквояж и вернулся к двум бездыханным молодым людям. Немного поколдовав над ними, влив в раздвинутые пальцами губы какой-то микстуры и похлопав обоих парней по щекам, он вдруг сказал в легком раздумье.

— Да, похоже, успели вовремя. — И, обернувшись к своему спутнику, заметил. — Придется нам с вами, любезный друг, далее ехать без прежнего комфорта. Вы как-то хвастались мне, что ваша карета снабжена специальными раскладывающимися сиденьями, легко преображающими ее во вполне приличную двухместную спальню?

— Я не отказываюсь от своих слов, граф.

— Тогда извольте распорядиться.

Спутник графа отдал свите из шести всадников, одетых едва ли не в такие же темные одежды, как и он сам, нужные распоряжения, и через несколько минут оба бессознательные, но уже с признаками жизни тела были осторожно уложены в карете рядом друг с другом.

Когда через сутки Педро пришел в себя и впервые увидел рядом со своей постелью дона Гаспаро, он несказанно удивился и даже не сразу понял, что именно сказал ему про наваху этот невысокий, но с необычайно живыми глазами человек.

— Кто вы? Где я? — забормотал он. — Неужели я уже на небесах, и вы — Бог?!

— Нет, молодой человек, вы пока еще на земле. И я не Бог. Хотя, возможно, для вас и посланец Божий. Меня зовут дон Гаспаро. А вас? Мы не обнаружили при вас никаких документов.

— Я — Педро. Просто Педро Сьерпес, бродяга и сирота. Но как я оказался здесь, у вас, господин..?

— Дон Гаспаро. Мы с моим другом нашли вас бездыханным на дороге, когда возвращались домой.

— Бездыханным?!

— Да, Педро. Практически вы были уже мертвы, и моему другу, замечательному врачу, потребовалось немало усилий и искусства, чтобы вернуть вас в этот мир. Впрочем, согласно его указаниям, вам, чтобы окрепнуть, придется провести в постели еще около месяца.

— Месяц?!

— Увы, предписания моего друга должны выполняться неукоснительно, иначе полного успеха не обещаю. Так что приготовьтесь не торопиться.

С этими словами дон Гаспаро налил в диковинный зеленый бокал воды, достал какой-то пузырек, капнул несколько капель и протянул питье Педро.

— Теперь вы должен выпить это и снова уснуть. Завтра я опять приду, и мы побеседуем подольше.

Педро протянул еще слабую руку и взял бокал из руки своего спасителя, едва не выронив. Однако, успев вовремя собрать волю в кулак, поднес бокал к губам, даже не расплескав, и жадно выпил содержимое. Израненное тело мгновенно охватило блаженство, и юноша стал погружаться в забытье так быстро, что даже не заметил, как дон Гаспаро тихо, словно кошка, покинул комнату.

С каждым следующим днем дон Гаспаро разговаривал с Педро все дольше и дольше, и юноша постепенно рассказал ему все и о своей короткой жизни, и даже о доне Рамиресе.

— А что это за грязный обрывок ткани нашли мы у вас на шее? — вдруг спросил однажды у Педро его спаситель.

Юноша даже вспыхнул от неожиданности, но быстро поборол свои чувства. С одной стороны ему было несколько неловко, что он скрыл от этого замечательного человека историю с Клаудильей, а с другой стороны, Педро уже давно страдал из-за исчезновения своей единственной драгоценности и никак не мог заставить себя спросить об этом обрывке у дона Гаспаро.

— Это мне дала дочь дона Рамиреса, — с некоторым внутренним облегчением выдавил он. — Но ведь вы его не выбросили?.. — вдруг с тайной надеждой взглянул он в глаза этого загадочного человека. Ожидая услышать из его уст утвердительный ответ, юноша все же слегка побаивался увидеть в черно-золотых глазах легкую усмешку презрения или снисходительности.

— Нет, не выбросил, — совершенно без всякой насмешки спокойно ответил дон Гаспаро. — Но, надеюсь, вы не обидитесь на меня за то, что я все же велел отмыть ее от грязи и крови?

В словах и во всем облике дона Гаспаро было при этом столько простого человеческого понимания и заботы, что Педро схватил его руку и благодарно выдохнул:

— О, благодарю, благодарю вас!

После этих слов дон Гаспаро достал из-за пазухи столь драгоценный для юноши обрывок ткани и передал его Педро.

— Вы любите ее? — спросил он затем таким же спокойным и ровным голосом, как говорил всегда и обо всем.

— Как родную сестру, — облегченно ответил Педро. — Ей было десять лет, когда мы расстались. И я не знаю, увижу ли ее когда-нибудь вновь.

— Знаете, Педро, — после непродолжительной паузы вдруг сказал ему дон Гаспаро, — я видел тогда, как вы дрались. Скажу прямо, вы замечательный боец, хотя и действуете во многом еще не очень умело.

— Не очень умело? — удивился юноша. — Но ведь меня…

— Знаю, знаю, вас учили лучшие бойцы на навахах. И, кстати говоря, именно с одним из таких бойцов вы и столкнулись в последнем поединке.

— Да, он, похоже, оказался искуснее.

— Я бы так не сказал. Вы оба оказались достаточно искусны, но оба недостаточно обучены.

— А разве тут можно еще чему-нибудь научиться?

— О, еще очень и очень многому, — рассмеялся дон Гаспаро. — Если желаете, по истечении месяца можете не уходить от меня сразу…

— О, дон Гаспаро, — вдруг жарко прервал его Педро, — если только вы меня не выгоните, я готов всю жизнь служить вам.

— А как же дон Рамирес?

— Я не знаю, где он сейчас. И к тому же… дон Рамирес меня уже все равно отпустил, он даже разрешил мне продать его овец. Да и вообще, я думаю, что если дон Рамирес даже когда-нибудь и отыщется, он тоже сразу же станет вашим другом.

— Как знать, мой мальчик, как знать, — задумчиво ответил дон Гаспаро.

— Все равно, дон Гаспаро, теперь вы для меня, как родной отец, и моя жизнь прежде всего принадлежит вам.

— В этом, пожалуй, вы правы, юноша. Но служба у меня полна опасностей.

— Для Педро в этой жизни нет ничего интересней, чем опасности и приключения.

— Но ведь ты даже не знаешь того, ради чего уже готов жертвовать своей жизнью, едва к тебе вернувшейся.

— И знать не хочу! — решительно отрезал Педро, едва не вскочив с постели.

— То есть?! — дон Гаспаро едва удержал его.

— Не хочу и все. Для меня достаточно знать, что это нужно вам, а остальное меня совершенно не интересует. Поверьте мне, дон Гаспаро. Не выгоняйте меня.

— Что ж, я вам верю. С этого момента можете считать, что состоите у меня на службе.

Педро в порыве благодарности схватил белую руку своего нового покровителя и поцеловал ее. Это был первый человек в его жизни, который обращался к нему на вы…

* * *

Через несколько дней он уже начал вставать, и тогда дон Гаспаро познакомил его еще с одним человеком из своего окружения. Это был невысокий стройный мужчина, с мягкой походкой, желтым круглым лицом и блестящими раскосыми глазами. Педро до сих пор никогда не видел таких людей — незнакомец был явно откуда-то не из Испании и даже не из Европы, поскольку еще во времена своего детства в Барселоне Педро насмотрелся и на французов, и на англичан, и даже на русских. Этот был совершенно не из их числа.

Но с этих пор Су Цзы, как представил его Гаспаро, или учитель Су, как вскоре стал называть его Педро, повсюду сопровождал пока еще слабого юношу, как бы заново уча его ходить. И юноша постепенно перенимал его походку, манеру двигаться и чуть ли не манеру говорить. Силы возвращались к Педро мощным вешним потоком, и очень скоро он стал чувствовать себя вполне здоровым.

За все время пребывания в замке дона Гаспаро, стоявшем далеко от больших дорог, Педро не знал никаких забот и огорчений. Расстроился он только однажды. В тот день Педро впервые гулял в саду один, без провожатых, как вдруг увидел перед собой того самого коренастого парня, с которым около двух месяцев назад сцепился в смертельном поединке. Педро, хотя и чувствовал себя еще не вполне восставшим из пепла, внутренне собрался и приготовился подороже продать свою жизнь, но ни в коем случае не отступить перед этой наглой улыбающейся физиономией.

— С возвращением на землю, дружище, — неожиданно сказал коренастый, и улыбка его стала еще шире и еще наглее.

— Ты, может, думаешь, ублюдок, что я теперь ни на что не годен? Да я и без навахи растерзаю тебя зубами и когтями.

— Ну-ну, полегче, мучачо[59]. Я вижу, ты просто не в курсе, — спокойно сказал коренастый, но улыбка все же сошла с его лица.

Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча, если бы в следующий момент рядом не появился сам дон Гаспаро.

— Это Хуан, а это Педро, — спокойно сказал он, будто и не заметив напряженной позы обоих. — Я знаю, при первой встрече вы так и не успели друг другу представиться. Но это было в прошлой жизни, в нынешней вам пора, наконец-то, познакомиться. — Дон Гаспаро говорил совершенно спокойно, в то время как оба молодых человека продолжали молча стоять, напряженно рассматривая друг друга. — Хуану я уже успел кое-что сказать о вас, Педро. Теперь послушайте и вы. Когда я нашел вас, вы оба были практически мертвы. Таким образом, вы уже расквитались с прошлыми обидами сполна, а новых заводить я вам не советую. Я знаю, вы оба готовы идти до конца — именно поэтому вы оба у меня на службе, и в моих прямых интересах сделать вас лучшими друзьями, а не врагами. Вы поняли меня, Педро?

— Да, дон Гаспаро. Я все понял. Я никогда и ни в чем не нарушу ваших интересов. Отныне я готов считать Хуана своим другом, — сразу же ответил Педро холодным и четким голосом.

— А вы, Хуан?

— Пусть он сначала извинится.

— Извинится за что?

— За ублюдка.

— Ах, Педро! Вы уже успели оскорбить моего слугу! Как вы могли позволить себе такое!

— Извините, дон Гаспаро. Я не знал, что он ваш слуга. Я думал, он снова пробрался сюда, чтобы все же разделаться со мной. — После этих слов Педро немного помолчал, опустив глаза, а потом решительно поднял их на бывшего противника. — Извини, Хуан. Я ошибся.

— Ладно, — снова слегка улыбнулся и пообмяк Хуан. — Я прекрасно понимаю тебя. Но и ты должен тоже меня понять. Стоит только раз спустить кому-нибудь оскорбление…

— Да, Хуан, я понимаю, — все еще холодно ответил Педро. — Отныне мы с тобой вместе будем служить дону Гаспаро. А это значит, что ты для меня отныне будешь как брат.

— А теперь, в знак заключенного вами союза, пожмите друг другу руки.

Юноши повиновались, и дон Гаспаро увел Хуана, оставив Педро на попечение как раз в этот момент подошедшего учителя Су.

— Пиро, — спокойно обратился к юноше Су Цзы, не очень чисто говоривший по-испански, — с завтрашнего утра вы вместе с Ханом приступите к изучению боевых искусств. Отдых закончился, пора готовиться к великим подвигам…

* * *

Более двух лет Педро с Хуаном ежедневно занимались то с учителем Су, раскрывавшим перед ними все тайные возможности тела, кулаков, ног, простых посохов и любого вида оружия; то с гувернерами, специально нанятыми для них доном Гаспаро, обучавших юношей светским манерам и французскому языку; то, наконец, с самим доном Гаспаро, который погружал их в тайники человеческой души и рассказывал о ведущих идеях, испокон владеющих человечеством и отдельными людьми.

И вот теперь Педро уже возвращался со своего первого самостоятельного задания. Поспешно доложив дону Гаспаро о благополучном выполнении поручения, юноша тут же, едва не задыхаясь, стал рассказывать хозяину о внезапной находке.

— Вы же помните, я говорил вам о ней, дон Гаспаро. И теперь, наконец-то, ее можно спасти.

Однако пыл юноши, который, тайно преследуя кортеж салесок, выяснил, где находится их обитель и даже сумел нарисовать весьма профессиональный и подробный план монастыря и окружающей местности, был охлажден весьма быстро.

— Святой Франциск? — улыбнулся, как всегда, лишь уголками губ дон Гаспаро. — Это не так-то легко, мой мальчик. Монастырь патронируют такие люди, как герцогиня Альба и лично кардинал Вальябрига, родной племянник короля. Местоположение, насколько я вижу из вашего описания, тоже крайне невыгодное для подобных предприятий: стены практически переходят в скалу над рекой, а единственный подход ведет по совершенно открытой дороге. Не будете же вы брать монастырь штурмом, Перикито?

Педро только прикрыл глаза густыми, как у восточной красавицы, ресницами.

— Я поклялся себе и ей, что никогда не оставлю ее в беде.

— А вы уверены, что она в беде?

— Да! Я чувствую это! Ее похитили, заставили, увезли силой!

— А если, наоборот — спасли?

— Но от чего? Она не совершила ничего, что могло бы…

— Любое действие чем-либо да вызвано. Расскажите-ка мне эту историю поподробнее и при этом постарайтесь посмотреть на все события не взглядом мальчика из приморской лачуги, а мудрым взором человека, которому уже многое дано и многое открыто.

Педро охотно последовал предложению своего наставника и рассказал ему всю ту давнюю историю, не утаив от дона Гаспаро ничего.

— Интересно, весьма интересно. Значит, исчезли все? И эта Пресентасионата тоже? Постойте, вспомните точно, когда это было, я имею в виду день смерти доньи Марии.

— 14-го апреля, четыре года назад.

— Какая значительная дата, отлично. И вы говорите, девочка хороша собой?

— Она не просто хороша, она красива, как ангел… У нее в лице — душа, — не зная, как лучше выразить необыкновенность внешности Клаудии, сказал Педро.

— Прекрасно, прекрасно. Но, пожалуйста, поточнее опишите мне ее родителей, черты лица, характер…

Выслушав подробный отчет, Гаспаро после непродолжительного размышления поднял уголки губ.

— Что ж, посмотрим, посмотрим. Я не против того, чтобы вы вытащили ее оттуда. Можете пользоваться моими деньгами, в разумных, разумеется, пределах, а конюшней и библиотекой — в неограниченных. И напоследок, один небольшой сюрприз.

Дон Гаспаро поднялся и со своей всегда поражавшей Педро грацией кошки достал с полки большой том лиловой кожи. Положив его на колени, он долго листал его, словно ища чего-то. Наконец, остановив свой взгляд на одной из страниц, обратился к Педро.

— Так вы говорите, что там настоятельницей сейчас является мать Агнесс?

— Да.

— Подойдите сюда и ничему не удивляйтесь.

Педро склонился над обтянутым черным шелком плечом и, стараясь никак не изменить выражения лица, стал смотреть на раскрашенную акварелью гравюру. В комнате, напоминавшей не то келью, не то какой-то гарем, несколько полуобнаженных женщин предавались на пышных диванах противоестественной любви. — Видите, — при этом слове розоватый длинный ноготь наставника указал на лицо самой откровенной из них. — Это бывшая графиня де Альяга, а ныне — мать Агнес, королевская салеска. Большего мне вам сказать нечего. Имеющий уши для того, чтобы слышать, да услышит…

* * *

Через пару дней Педро снова покинул Памплону с большой альфорхой[60] через седло, одетый как бедный разорившийся дворянин. Уже за воротами его нагнал Хуан.

— Ты идешь один, Перикито?

— Да. Пришло время доказать, что нас учили не зря, и проверить, на что мы способны.

— Ты сам сказал — мы.

— Это мой личный экзамен, Хуан, и он пострашней, чем у Су.

— Но все же вдвоем было бы проще. Ведь, как я понимаю, в случае неудачи, ты рискуешь не только собой?

Педро с благодарностью глянул на своего товарища и тронул коня.

— Вот что, старина, — вдруг, вновь остановив коня, обернулся он, — если и в самом деле хочешь помочь, сгоняй в Сарагосу и попытайся найти там некую повитуху по имени Пресентасионата. Только, смотри, будь осторожен — за ней, кажется, немало грехов!

И Педро ускакал в облаке сухой зимней пыли. Но направился он не на север к горам, а на восток к Порту Бо. Там он провел два дня в венте, болтая и попивая матаро[61] с контрабандистами, и тройку ночей на берегу, поджидая нужную ему лодку. А наутро с набитой сумкой пустился прямо к горам, где провел еще день в разговорах с местными жителями, расспрашивая их о пастбищах и погоде. Потом, купив у них пару меховых курток, Педро отправился дальше.

И вот в ненастный день рождественского сочельника в воротах монастыря Святого Франциска раздался негромкий, но уверенный стук. Мать-привратница, томившаяся завистью к остальным, отдыхавшим сейчас перед ночной службой, поспешила открыть деревянное оконце и увидела спешившегося красивого молодого человека в фиолетовом плаще.

— Я проделал долгий путь с побережья и ищу вашу обитель в горах вот уже вторые сутки. Метель и снегопад измотали меня окончательно, — сказал он, стряхивая с себя и коня обильную изморось. — Я — дон Диего Кавьерса, сын разорившегося помещика из Картахены. Все, что у меня осталось — это святые книги, и, будучи человеком благочестивым, я хочу принести их в дар монастырю, столь чудовищно пострадавшему от нечестивцев.

Благочестивого юношу немедленно провели на монастырскую кухню, где он снял плащ и отдал его просушить. Пришелец оказался смуглым красавцем в народном духе — видно, кровь его благородных предков нередко мешалась с кровью крестьян Мурсии. Слух о красивом незнакомце, решившем подарить монастырю книги, быстро облетел всю обитель, и несколько сестер и послушниц уже прибегали в кухню, якобы по делу. В числе первых оказалась и Антония. Она тут же поднялась в комнату Клаудии, которая вот уже более двух недель, прошедших после аутодафе, лежала в жару и лихорадке.

— Тебе давно бы пора подняться, дорогая, — заметила она. — Тем более, сегодня помимо праздничной службы есть причина поинтересней. — Но Клаудиа лишь вяло повернула голову. Глядя на эти страдающие глаза, можно было и впрямь поверить, что перед ними действительно все еще стоят площадь и пламя костра. Первые несколько дней девушка и вправду прометалась почти в бреду, но потом, осознав, что болезнь позволяет ей оттянуть ночное появление в келье Антонии, и дальше прекрасно имитировала нервную лихорадку. — Нам Господь послал подарочек под праздник: смуглый красавчик, от которого так и пышет жаром, сидит на кухне матери Исидоры. — В ответ Клаудиа только устало прикрыла ресницы.

После ночной службы, длившейся до трех часов, дон Диего был позван наверх, куда он и последовал, не расставаясь со своей набитой альфорхой. Покои аббатисы дышали жаром и запахами пряностей; на столе стояло вино и пестрели сласти.

— Я дон Диего… — снова начал юноша, но настоятельница прервала его.

— Я уже наслышана о вашем благочестии, дон Диего. Поешьте и выпейте с дороги, а потом мы поговорим с вами и о ваших дарах.

Юноша, не стесняясь, взялся за изысканные кушанья, и мать Агнес с радостью увидела, что он ест и пьет изящно, как истинный дворянин. Кроме того, он был действительно необычайно хорош: с длинными мускулистыми ногами, широкими плечами и суровым, но нежным лицом.

— Так вы, я вижу, получили неплохое образование? — игриво обратилась к нему аббатиса, не отрывая глаз от Диего и наливая ему еще фанкарраля[62].

— Немного, — улыбнулся он и посмотрел в окно. За окном уже начинало светать. — Благодарю вас, но мне бы хотелось все же показать вам книги.

— Что ж, прошу вас. Я с удовольствием посмотрю их вместе с вами, — и мать Агнес указала место рядом с собой на широком диване.

Дон Диего спокойно сел и высыпал прямо на колени настоятельницы несколько книг в тисненных серебром и золотом переплетах.

— Вот, пожалуйста, например, Фома… — Он раскрыл книгу, и сердце аббатисы сладко дрогнуло. О таком она не смела даже мечтать! Перед ней в смуглой мужской руке лежало редчайшее порнографическое издание Карреля.

— Какая щедрость! — воскликнула она. — И все остальные книги такого же качества?

— Несомненно.

— Но откуда…

— Дорогая графиня, кто же из побывавших хотя бы раз в Малаге не слышал о вас?! Я счастлив услужить вам.

— В таком случае и я не останусь в долгу, драгоценный дон Диего! Я…

Но продолжать ей уже не понадобилось — жаркие уста юноши прильнули к ее устам, а рука уверенно вздернула вверх подол сутаны…

После первых стремительных и жадных ласк последовала томительная истома, а за нею и полное блаженства отдохновение. Выпив еще по бокалу вина, Диего с графиней вновь завели ленивый и томный разговор.

— Ах, дорогая графиня, — не скрывал своего наслаждения дон Диего, — да у вас тут прямо рай земной. Столько хорошеньких юных девочек. Небось, не теряете время даром?

— От такого человека, как вы, было бы неразумно это скрывать, — томно улыбнулась аббатиса.

— И, надо полагать, все вышколены должным образом?

— В общем-то, да.

— Но откуда такая неуверенность, графиня? Неужели осталась какая-то строптивица, что не хочет утолить страсти столь роскошной женщины, как вы? Ни за что не поверю.

— Вы можете, конечно, не верить мне, дон Диего, но, тем не менее, такая строптивица все-таки нашлась.

— Должно быть, прескучная и нехороша собой?

— И на этот раз вы ошиблись, совсем наоборот. Малышка на удивление соблазнительна.

И вдруг в голову настоятельницы пришла блестящая мысль: перед такой мужской красотой, перед такой галантностью эта маленькая упрямица, пожалуй, не устоит. Конечно, ей тяжело сразу же начинать с женщинами, но она страстна, она чувственна, это видно даже по глазам, и, возможно, красота мужского тела скорее соблазнит ее. Дивные картины поплыли перед мысленным взором матери Агнес, и, совсем позабыв в этом любовном чаду о строгом наказе Его Высокопреосвященства, она поправила рясу, прическу и схватила колокольчик.

Тут же вбежавшая сестра Антония, выслушав приказание настоятельницы, сказала:

— Но вы же знаете, амма, она больна еще после Уржеля, — напомнила ей Антония.

— Ничего страшного, дойдет, не рассыпется.

— Так это ваши салески пели на аутодафе? — обернулся к аббатисе после ухода сестры Антонии отошедший к окну дон Диего. — Я присутствовал там тоже — изумительные голоса.

— Благодарю. И, представляете, именно эта строптивица прямо у помоста умудрилась хлопнуться в обморок, и валяется уже почти две недели.

Тем временем Антония почти насильно одела Клаудию, вернее, накинула прямо поверх ночной рубашки две шали: одну на плечи, другую вокруг бедер, и подтолкнула к дверям.

— Иди же, тебе сказочно повезло.

Слова эти испугали девушку даже сильнее, чем, если бы ей сказали, что ее ведут на пытку. Напоследок она схватила кардинальское кольцо. «В крайнем случае, скажу… Скажу, что храню верность Его Высокопреосвященству…» — лихорадочно придумывала она способы защиты. Но мать Агнес оказалась не одна. На диване рядом с нею сидел красивый черноволосый юноша, что-то неуловимо томящее напомнивший Клаудии.

— Ну, наконец-то, — вполне беззлобно приветствовала ее аббатиса. — Это дон Диего, — юноша встал и, слегка побледнев, склонился в низком поклоне. — Выпей вина, Анна, — Ипредложила аббатиса и налила большой бокал. Клаудиа неожиданно даже для себя самой решительно подошла к столику, взяла бокал и выпила его залпом. Комната поплыла у нее перед глазами.

— Ну, что же, она и в самом деле прелестна, — вдруг развязно произнес дон Диего. — Знаете что, давайте сделаем так. Мне ужасно претят все эти ваши постные монастырские клички: Анна, Исидора и тому подобное. Имена должны соответствовать ситуации, не правда ли? Давайте устроим маленькую галантную игру. Допустим, я на этот раз буду зваться… ну, скажем, Редуан, а Анна, разумеется, Фатьма. А вы, графиня… Как вам понравится имя Гедета?

Клаудиа не верила своим ушам. Кто перед нею? Враг или друг? Это шанс на спасение или ловушка? Как разгадать это? Как вести себя? И тогда она малиновыми от вина губами почти капризно прошептала:

— А мне не нравится имя Редуан. Почему бы вам не назваться, например, просто Перикито?

— Перикито? Не очень изысканно, зато отдает жестокостью и силой. Значит, Перикито, отлично. — Юноша широко улыбнулся, и в сердце Клаудии растаяли последние сомнения. Перед ней был Педро, маленький пастух, поклявшийся быть с ней везде… — Я за, а вы согласны, Гедета?

Аббатиса в ответ лишь томно прикрыла глаза и потянулась к дону Диего всем телом.

Клаудиа сразу же опустила веки.

Однако красавец юноша вдруг мягко и легко отстранил аббатису и подошел поближе к Клаудии. Затем, обойдя ее со всех сторон, пристально оглядел и сказал:

— Дорогая графиня, я вижу, вы совершенно правы. Эта дикарка еще не совсем готова к тому, что нам от нее нужно. Она нам испортит всю обедню. Давайте поступим так. Для начала пусть Фатьма пойдет и почитает наши книги. А я пока предпочту остаться в вашем прекрасном обществе. Ведь мы никуда не торопимся, графиня, не так ли?

— Ну, если вы так считаете, мой милый Диего, — снова загорелась от обещанного продолжения блаженств аббатиса, — то я тоже ничего не имею против.

— В таком случае, извольте, милая Анна, то есть Фатьма, взять это, — юноша вручил Клаудии стопку принесенных с собой книг, а затем присел на диван рядом с аббатисой.

— А теперь идите к себе и внимательно изучите сии мудрые книги — в них ваше спасение.

— Да, да, милая, послушай умного человека, — и мать Агнес жестом отправила Клаудию обратно.

Едва сестра Анна, прижав к груди стопку книг, вышла, мать Агнесс вновь было всем телом потянулась к своему гостю, но дон Диего спокойно заплетал в косу свои иссиня-черные волосы.

— Надо вам заметить, дорогая графиня, я не люблю дешевую любовь втроем. И тащился сюда из Картахены не за девственницами, а…

— Что ж, больше ее здесь не будет. Вот ключ от лестницы и моих покоев. Надеюсь, вы еще поживете у нас, тем более что идет снег, и все дороги занесены.

— Несомненно, графиня.

* * *

Снег действительно шел еще целую неделю. Дон Диего остался в монастыре, где ему отвели комнату рядом с кладовой. Впрочем, он вел жизнь скромную, почти никуда не выходил, и даже его ночные посещения аббатисы оставались тайной для всех, кроме сестры Антонии, ночевавшей за каменной стеной по соседству с покоями аббатисы. Сладострастные стоны дразнили ее молодое воображение, и она все удивлялась, почему на этот раз настоятельница столь жадна и ни с кем более не делится своим счастьем.

Клаудиа же, тем временем, пребывала в полном недоумении. В тот момент, когда она, полуодетая и почти без сознания, оказалась у себя в комнате, девушка прежде всего мысленно поблагодарила милого Педро за то, что он избавил ее от ужасного действа, в которое не прочь была вовлечь ее настоятельница. И только потом начала лихорадочно соображать. Педро здесь, и надо выстроить свое поведение так, чтобы не допустить ни одной ошибки, которая помешала бы его плану. Ах, если б еще знать, каков этот план! Он велел ей читать книги. Что крылось в этом приказании? Возможность найти спокойствие в мудрости веков? Обнаружить у кого-то из древних авторов похожий план побега? Как бы там ни было, девушка вняла этому совету и посрешно схватилась за книги.

Неожиданно обнаружив в них все те же пошлые картинки, девочка сначала едва не отбросила их с омерзением, но, немного поразмыслив, все же принялась внимательно изучать содержимое. Ей становилось буквально физически плохо от этих бесконечных голых тел и органов, но она крепилась изо всех сил. Но ответа найти все не могла. Клаудиа прекрасно понимала, что до тех пор, пока Педро находится где-то рядом, ей ничто не грозит. С другой стороны, вынужденное бездействие угнетало ее; день проходил за днем, а она все никак не могла найти того, что именно предлагал ей найти в этих книгах Педро. По вечерам она часами стояла у окна, вглядываясь в мутную пелену, словно стараясь разглядеть там какой-нибудь свет — знак надежды. По истечении шести дней, измученная неизвестностью и не находящими выхода мыслями, она совсем лишилась сна.

На следующий день после службы к ней вдруг подошла мать настоятельница.

— Не надо так бледнеть… Фатьма, — насмешливо сказала она. — В принципе я довольна тобой. Ты уже получила первый урок, и теперь дело только за дальнейшим развитием. Изучай книги. Я не тороплю — в таких делах спешка может лишь навредить.

Придя к себе в келью и брезгливо взглянув на уже до тошноты опротивевшие ей пошлые книги, девочка стиснула пальцами лоб. Неужели Педро обманул ее? Но зачем? В таком обмане не было никакого смысла. Или…!? Ужасная мысль пронзила ее сознание — а что если он действительно предлагает ей именно этот путь спсения?!..

Снег за окном, как нарочно, падал все гуще, заливая комнату мертвенным белесым светом.

— В этих книгах ваше спасение, — в сотый раз, как заклятие, повторила Клаудиа. — Но она ничего не нашла в тех томах, что лежат в ее комнате повсюду. Ее взгляд скользнул по картинке, изображавшей псарню… Какая мерзость!.. «Нет, не может быть, чтобы Педро меня обманул!» — вдруг подумала она и, забыв о стыде, вновь жадно бросилась листать страницы.

Спустя несколько часов, красная, с пересохшими губами, она захлопнула последний том, опять так ничего и не обнаружив. Но не мог же Педро просто так посмеяться над ней! И вдруг она вспомнила: да, точно, на одной из картинок были два резвящихся кролика! Как же она сразу не обратила на них внимания?! Клаудиа снова судорожно пересмотрела все книги, пока, наконец, не нашла эту странную картинку — на лугу резвятся два кролика, а вдали пасется овечка. И больше ничего. До рези в глазах разглядывала она эту картинку, но опять ничего не могла понять. Наконец, в отчаянии и ярости она просто вырвала эту совершенно чуждую здесь страницу. Книга шлепнулась на пол, развалившись на две части, и из-под тисненого сафьяна выскользнул легкий белый листочек.

Клаудиа несмело протянула к нему руку, рисовая бумага послушно развернулась в дрожащих пальцах.

«Душа моей души, седьмого в четыре утра. Ничего с собой не бери и ничего не бойся. С. П.»

Девушка взглянула на развалившуюся книгу и увидела среди страниц какой-то плотный клубок. Схватив его, она сразу же без особого труда развернула искусно сплетенную из неведомых ей нитей веревочную лестницу. Мысль о ее прочности даже не пришла Клаудии в голову, она спрятала лестницу у себя на груди, а записку, еще раз полюбовавшись изяществу почерка, сожгла на свечке. «Но ведь он был совсем неграмотным и влюбился-то в меня в первую очередь потому, что я умела читать! Откуда эти манеры, это благородство линий? Кто и что он теперь?» — подумала она и в первый раз за много месяцев заснула, как убитая.

Весь следующий день она была несказанно оживлена и бурно деятельна. Мать Агнес, разумеется, приписала это чудесному воздействию своих книг, и чтобы уверить ее в том еще больше, Клаудиа шепнула ей, когда они выходили из молельни:

— Ваши книги произвели на меня целительное воздействие, амма. Наконец, глаза мои раскрылись! Но позвольте мне, — остановила она аббатису, уже догадываясь, что та готова ей сейчас же предложить зайти к ней в кабинет, — позвольте мне еще больше утвердиться в новой вере. Уверяю вас, через неделю вы меня не узнаете.

— Ах, плутовка, — улыбнулась настоятельница и ущипнула ее за щечку.

Дон Диего, бесшумно проскользнувший ночью в покои настоятельницы отнесся к распиравшей мать Агнесс новости о совершенном преображении сестры Анны совершенно равнодушно.

— Подождите, вот закончится снегопад, я поеду, позанимаюсь немного делами, и вы уж тогда займетесь ей в свое удовольствие. А потом, Бог даст, когда я смогу в другой раз к вам выбраться, надеюсь, она уже будет совершенно наша…

Через пару дней снегопад закончился…

* * *

Седьмого января, когда церковный колокол пробил четыре раза, а ветер, казалось, готов был смести монастырь со скалы, Клаудиа выбросила в окно шелковую лестницу, предварительно надежно закрепив ее на болтах ставен, и, как была в одном подряснике и тапках, так и выскользнула в окно — в кромешную темноту и вьюгу — навстречу свободе, навстречу счастью. Еще с вечера вновь начался снегопад, и снег мгновенно залепил ей глаза и уши, камень стены царапал в кровь руки и колени, а холод пронизывал до самого сердца, но она, не боясь уже ничего и никого, шаг за шагом нащупывала невесомые ступеньки, пока лестнице не пришел конец, и ноги ее не повисли в воздухе. Клаудиа посмотрела вниз, надеясь увидеть там своего спасителя, но вокруг было пусто, темно и тихо. Сколько еще оставалось до земли из-за темноты и летящего прямо в глаза снега понять было совершенно невозможно. Наверх ей теперь все равно уже не залезть, кричать нельзя. Отсается только разжать коченеющие пальцы и довериться судьбе.

Клаудиа разжала пальцы и тут же полетела вниз по заснеженной, почти отвесной скале. Наст, прятавшийся под свежим снегом, больно царапал кожу, но не успела она и подумать о том, что все кончилось так нелепо, как вдруг попала прямо в теплые объятия подставленной меховой куртки.

— Ты цела? — как во сне, услышала она жаркий шепот.

— Да.

— Тогда быстро на лошадь.

Чуть в стороне под скалой, невидимые в буране, переступали два совершенно белых коня, присутствие которых можно было определить в этой всепоглощающей темноте ночи лишь по легкому всхрапыванию. Побежав к ним, Клаудиа на мгновение обернулась и увидела странное зрелище. Педро достал из-за пазухи какой-то сверток и бросил его вверх. Железный крюк, легко звякнув, зацепился за болтающийся на высоте нескольких метров конец веревочной лестницы, в результате чего теперь от лестницы до самой земли спускался длинный пучок нитей. Затем Педро высек огонь и подпалил эти нити. Тонкий синеватый огонек с легким свистом помчался вверх по склону, а через секунду таким же синим, едва светящимся пламенем загорелась и лестница. Крюк упал к ногам Педро, юноша схватил его и бросился к ожидающей его Клаудилье. И уже в следующую минуту они верхами пробирались через заснеженную реку.

— В ближайшие венты нельзя, в них сразу будут искать, — тихо, но отчетливо объяснял он ей на скаку. — Поэтому придется ехать долго и стороной, пока не пересечем уржельскую дорогу, а потом заберемся подальше в горы. Одежда для тебя у меня приготовлена, пару дней будем отсиживаться в распадках, а ночами двигаться в сторону Наварры. Там уже будет проще. Но сейчас держись до последнего — надо отъехать как можно дальше. Нужно выдержать час.

— А следы? — едва разлепила замерзшие губы Клаудиа.

— Снегопад не закончится еще пару дней, я разговаривал с пастухами. Они будут искать вслепую. Кроме разорванной книги они не найдут никаких следов твоего исчезновения. Пусть считают, что ты вознеслась на небо, разорвав богомерзкие издания, — посмеялся Педро, а затем заботливо спросил. — Ну, как ты, еще держишься?

— Ноги, — простонала девушка, чей подрясник задрался, открыв голые колени.

— Дьявольщина! — выругался Педро. — Понимаешь, сейчас лучше вообще не останавливаться. Потерпи, прижмись поплотнее к бокам лошади, осталось еще полчаса.

И они пришпорили лошадей, хотя животные, подгоняемые морозом, и так неслись изо всех сил. Вокруг, куда достигал глаз, расстилались заносимые снегом горы, и стояла невозможная, непереносимая тишина.

Только когда уже совсем рассвело, неумолимый Педро остановился. Быстро спрыгнув на землю, Педро первым делом снял свою коченеющую спутницу с коня и отнес в довольно большую укромную пещеру. Там он быстро развел костер и, пока огонь разгорался, распаковал лежащий рядом тюк с теплой одеждой. Потом он растер ей ноги и руки и помог переодеться в зимнюю одежду пиренейского пастуха: длинную полотняную рубаху, штаны из козьего меха и кожаные, тоже на меху альпаргаты. Монастырская обувь и подрясник полетели в костер. Только после этого Педро позаботился и о лошадях, расположив их у входя в пещеру и посыпав соломы и овса.

Теперь можно было уже не спешить; им предстояло провести в этом убежище весь следующий день. Напоив беглянку специально приготовленным горячим отваром, Педро молча держал согревшуюся девушку у себя на коленях, укачивая, как маленькую.

— Но как ты… — осторожно начала она.

— Ты позвала, и я пришел.

— Но я звала тебя только мысленно.

— Я прочитал твою мысль во взгляде.

— Когда я падала в обморок?

— Да, — нехотя ответил он. — Зачем говорить об этом? Теперь у тебя будет новая прекрасная жизнь.

— Как у тебя?

Он посмотрел в черные глаза долгим любящим взглядом.

— Не знаю. Как сама выберешь. А теперь спи. Впереди трудные ночи.

* * *

На исходе следующего дня, отдохнув, отогревшись и отъевшись заранее приготовленными Педро в пещере запасами, они двинулись дальше. Перед тем как покинуть это первое убежище, юноша старательно уничтожил все следы пребывания там людей, и целую ночь они вновь скакали какими-то тайными тропами, но уже никого не боясь и не страдая от холода.

А еще через несколько дней по равнинам Наварры совершенно спокойно ехали два всадника, которым почтительно уступали дорогу повозки с мулами. Один из них, тот юноша, что постарше, был одет явно на французский манер и по последней моде, а второй, еще совсем мальчик, наоборот, в национальный, но богатый костюм: широкополая шляпа, куртка из черной овчины с пестрой вышивкой и резными серебряными пуговицами, вместо пояса фаха[63] и синие бархатные штаны с яркими лампасами. Первый много и громко говорил, второй же почти не открывал рта, но глаза его горели восторгом и любопытством, с каким-то тайным сиянием счастья оглядывая все вокруг.

— Осталась последняя ночь, которую нам придется провести в пути, — сказал первый, когда тени на дороге стали принимать лиловатый оттенок.

— И где мы остановимся на этот раз?

— Лигах в трех отсюда живет некий гостеприимный идальго, который, конечно, не откажется приютить двух друзей, — при последних словах губы юноши печально дрогнули.

Действительно через час они уже подъехали к одинокому дому на излучине Арагона и бросили поводья подбежавшему мальчишке. Старший молодой человек уверенно прошел внутрь и, как у себя дома, сел за стол в темной столовой с большим камином. На прокопченных стенах вперемешку висели связки лука, старые шпаги, неразличимые от времени картины и единственным ярким пятном выделялась висевшая прямо над головой юноши олеография. То было молодое мужское лицо в ореоле живописно разметавшихся золотых волос с беззастенчиво-яркими голубыми глазами. От портрета веяло здоровой силой, красотой и беспечностью. Юноша поглядел на портрет, и с трудом подавил не то вздох, не то проклятие.

— Мартин! Дьявольщина! — крикнул он, садясь за дубовый стол. — Du sang, de la Mort et de la Volupte![64]

В ответ на этот пароль откуда-то из недр дома выскочил невысокий, до глаз заросший бородой человек.

— А, это ты, малыш! Все в порядке? А где твой подопечный?

Педро только кивнул.

— Ты говоришь по-французски?! — удивился вошедший за мгновение до этого в комнату мальчик, услышавший последние слова старшего.

— Садись, Паблито.

Но мальчик почему-то, как вкопанный, остановился и не сводил глаз со стены.

— Кто это, Педро?

Юноша нахмурился и быстро посмотрел на хозяина.

— С каких это пор у тебя на стене висит этот кердо[65]?!

Тот в ответ пожал плечами.

— Не своей волей, сам понимаешь. Если уж он теперь чуть ли не в каждом монастыре пялит свои бесстыжие глаза… К тому же, герцог не возражает.

Но так и застывший у порога мальчик не слышал этих слов, полностью поглощенный созерцанием портрета. Щеки его порозовели.

— Это он, да? — наконец прошептали обветренные губы.

— Да, сеньор, это маркиз Альварес собственной персоной, черт бы его побрал! — ответил за Педро хозяин.

— Разве это не Мануэль Годой, Князь мира? — растерялся мальчик.

— Успокойся, Паблито, это действительно Мануэль Годой, герцог Алькудиа, Князь мира, — тут юноша махнул рукой, чтобы быстрей подали еду, — Мартин, мы просто падаем от усталости.

Хозяин быстро принес хамон[66], вино и сыр.

— Я постелил вам наверху, Педро. Как меня вызвать — знаешь, — и чернобородый Мартин исчез в никуда, как и появился.

— Это просто какой-то притон контрабандистов, — рассмеялась Клаудиа, стаскивая шляпу с остроконечной тульей и рассыпая волосы.

— Много ты понимаешь в контрабандистах, — невесело и не очень-то вежливо ответил ей Педро. — Ешь.

Клаудиа уписывала за обе щеки, пила вино, к концу ужина совсем раскраснелась и то и дело поднимала глаза к портрету.

— Неужели ты до сих пор не забыла все эти свои детские фантазии? — грустно спросил Педро.

— Нет, Перикито. Они помогли мне выжить в эти ужасные годы. Да и что в них плохого? Он благородный человек, спаситель Испании, королевская семья его обожает… Да ты просто ревнуешь! — Клаудиа рассмеялась и сжала руку юноши. — Кстати, а где моя косынка, а?

Педро молча расстегнул камзол и рубашку.

— Вот, можешь полюбоваться.

— О! — печально протянула девушка. — Но это была всего лишь детская шутка, ты свободен…

— Освобождает только Бог. Ступай же наверх, уже поздно.

— А ты?

Но Педро лишь слегка подтолкнул девушку и, не отрываясь, все смотрел, как изящно шагали по ступеням ее стройные, затянутые в синий бархат ноги.

До утра он просидел во дворе на охапке сена, и противоречивые чувства раздирали ему душу. Да, Клаудиа выросла, как и обещала, красивой, умной, бесстрашной, все понимающей. Может быть, она даже научилась лицемерить и обманывать. Может быть, познала даже и то, что девушке в четырнадцать знать не следовало бы… Дону Гаспаро она, несомненно, понравится. Что ждет ее, сироту без песеты за душой, у него в замке? Такая же служба, что досталась ему самому? Но он рискует только собственной жизнью, которая никому не дорога — а она? И, не зная ответа ни на один из этих вопросов, Педро глядел на холодные зимние звезды, то и дело мурлыча сегидилью, которую часто певала его покойная мать:

Голубка пролетела,

Задев невольно.

И ей давно нет дела,

А мне все больно.

Томиться безответно

И втихомолку —

Должно быть, благородно,

Да мало толку.[67]

* * *

Замок дона Гаспаро, или вернее сказать, загородный дворец, походящий на замок, стоял к юго-востоку от Памплоны совершенно в уединенном месте. Однако определенная выгода его положения позволяла обитателям этой таинственной резиденции без особого труда контролировать все дороги, ведущие из Европы к столице Испанского королевства. Педро еще и сам за те несколько лет, что провел у дона Гаспаро, не изучил окончательно все хитросплетения коридоров, флигелей, подвалов и башен этого величественного сооружения. Дворец был очень старым, построенным на излете могущества Наварры; когда-то он принадлежал любимцу всех женщин — веселому королю Анри. Ныне здание потеряло свой блеск, но не величие. Несмотря на то, что дон Гаспаро не слишком заботился о его содержании, уделяя особое внимание только личным апартаментам, залам для тренировок и конюшням, оно все равно поражало новоприбывших торжественностью и мощью.

Копыта звонко стучали по каменным плитам подъездной аллеи, и Педро видел, как с каждым шагом личико Клаудильи под широкими полями шляпы бледнеет все больше.

— Куда ты привез меня? Не лучше ли было вернуться в Бадалону и попытаться найти отца и Гедету?

— Чтобы через пару дней отправиться если не прямо в подвалы инквизиции, то опять в монастырь? Я привез тебя туда, где могу ручаться за твою полную безопасность.

— Но кто он, этот твой покровитель?

Однако Педро вряд ли мог ответить на этот вопрос. Дон Гаспаро, по свободе мысли, манерам и состоянию, казалось, должен был принадлежать к высшей аристократии, но полное отсутствие каких-либо признаков вырождения, отличавших всю верхушку Испании, непричастность его к политике и двору, а также непринужденное общение со множеством небогатых и простых людей говорило не в пользу первого предположения. Заподозрить в нем контрабандиста высокого полета юноша тоже не мог: как бы дон Гаспаро ни исчезал порой на несколько дней, а то и месяцев, он никак не производил впечатление контрабандиста. Одно время Педро подозревал его в симпатии к революционерам за границей, но, видя, с каким презрением дон Гаспаро отзывается об их главарях, тоже отмел это предположение. Особенно смущала Педро любовь хозяина к востоку, причем не тому, откуда традиционно привозились благовония и ковры, а к востоку далекому, узкоглазому, тайному и непонятному. И, занимаясь с учителем Су уже несколько лет, юноша все же порой вздрагивал, чувствуя на себе немигающие, словно из вечности смотрящие глаза своего покровителя.

Словом, объяснить Клаудии, кто есть на самом деле его новый покровитель, было невозможно, и Педро ограничился общей фразой:

— Это богатый и благородный господин, который всегда рад утереть нос всяким святошам.

В мрачном зале первого этажа, служившем едва ли не складом всевозможной утвари, а иногда и спальней многочисленным посетителям дона Гаспаро, их никто не встретил, и Педро несколько даже растерялся, не зная, куда же теперь вести девушку. Ей, безусловно, надо привести себя в порядок и отдохнуть после дороги, но комнаты, в которых жили они с Хуаном, вряд ли подходили для этого.

«А может быть, надо пойти прямо в кабинет дона Гаспаро?» — вдруг подумал Педро. Однако появляться там без приглашения было категорически запрещено всем обитателям этих мест, кроме Су Цзы. Педро замешкался в нерешительности, но в следующий момент стройная фигура в темном шелке возникла перед ними, словно выросла из сгустившейся тени.

— Рад приветствовать в своем доме сеньориту Клаудиу де Гризальва и счастлив видеть, что вы отлично справились со своей непростой задачей, Педро. Вам уже отведены покои на втором этаже, сеньорита, слуга проводит вас, а вы, Педро, пройдите со мной. Нам надо поговорить.

Глава восьмая. Отставка Годоя

Стремительно шествуя по анфиладам королевской резиденции, страшная в своем гневе принцесса Пармская поначалу яростно проклинала фаворита — самоуверенного голоштанника, которого вытащила из грязи. Она, королева, сделала его первым человеком в Испании, а он бросает все к ногам какой-то безродной девки. Но теперь ему не сдобровать. Его ждет отставка, и не просто отставка, а суд. Против него можно выдвинуть тысячи обвинений; он беззастенчиво тратил на собственные нужды казенные деньги, брал взятки от представителей иностранных держав, заключил сговор с богомерзкой Парижской директорией. Продажная тварь! И с этой девкой…

Мария Луиза даже содрогнулась от внутренней гадливости, и, тем не менее, в следующую же минуту полностью переключилась на Пепу Тудо. Она сумеет отомстить этой шлюхе. Но не пошлым скандальным способом глупых баб. Королева придумала более изысканную месть и внезапно успокоилась. Когда она открыла двери рабочего кабинета Карлоса, внутри у нее уже не клокотали бури и ураганы, а наступила тихая, едва ли не райская идиллия. Она, милостию Божией королева Испании, Вест-Индии и Ост-Индии, островов в океане, эрцгерцогиня Австрийская, герцогиня Бургундская, графиня Габсбургская, Фландрская и Тирольская, никому не отдаст того, что принадлежит ей.

— Я приветствую вас, дорогая Мария Луиза. Чему обязан столь ранним визитом? — спросил несколько удивленный король.

— Здравствуй, Карлос. Я пришла посоветоваться с тобой по поводу одного обстоятельства, которое весьма угнетает меня в последнее время.

— И что это за обстоятельство, дорогая?

— Ты прекрасно знаешь, Карлос, как много проблем накопилось сейчас в нашем королевстве. А после поражения флота у Сан Висенте начались трудности не только внутри страны, но и в делах внешнеполитических.

— Ты совершенно права, дорогая: мне действительно стали слишком часто докучать этим в последнее время. Но, по-моему, наш уважаемый первый министр вполне справляется…

— Увы, в последнее время многие начинают смотреть на него косо, скажу больше — просто не доверять ему.

— Что такое?! — мгновенно взорвался король. — Что это за разговоры: косо смотреть, не доверять?! Я им покажу недоверие! И слушать никого не хочу.

— Да, дорогой Карлос, но все-таки нам с тобой надо бы как-нибудь повести дело так, чтобы продемонстрировать всем, насколько высоко ему доверяем мы и как мы его ценим… И тогда у всего света пропадут любые сомнения на этот счет.

— Разумеется, я готов поддержать тебя в этом благородном начинании, — оживился король, но тут же озабоченно признался. — Только мне ничего не приходит в голову, что бы еще можно было для него сделать.

— Именно поэтому я здесь. У меня появилась одна мысль, и мне хотелось бы посоветоваться с тобой по этому поводу.

— Говори же скорее, дорогая! Твои мысли всегда столь оригинальны и блистательны, что…

— О, благодарю. Так вот, мне кажется, дорогой Карлос, что мы могли бы убить двух зайцев сразу. Во-первых, устроить судьбу твоей племянницы. Дон Луис так любил ее, упокой, Господи, его душу. А теперь бедняжка так одинока: Луис-Мария настолько занят своими кардинальскими делами, что у него не остается времени на сестру.

— Убить двух зайцев? Устроить судьбу племянницы? Бедный покойный брат… Но что именно ты имеешь в виду.

— Видишь ли, дорогой. Насколько ты помнишь, некогда твой братец пренебрег всеми королевскими титулами и женился на женщине из рода де Вальябрига. В результате его дети носят всего лишь простой графский титул де Бурбон-и-Чинчон.

— Да, да, дорогая, я вспомнил! Больше того, я вспомнил и то, что включение их в дворцовый церемониал всегда вызывает трудности; мне каждый раз приходится что-то придумывать.

— Да уж, сколько времени приходиться тратить, отрывая его у подлинно государственных дел! А если бы, например, мы пожаловали и Луису-Марии, и его сестре Терезе титул «инфантов Кастильских»…

— Так, так… Как всегда, прекрасная мысль дорогая. И мы убьем сразу двух зайцев, — заулыбался король. — Но причем же здесь дон Мануэль? — вдруг спохватился он.

— А мы его женим на Терезе де Бурбон-и-Чинчон, инфанте Кастильской.

— Так, и что?

— Как что? Все очень естественно и просто: дон Мануэль немедленно тоже станет инфантом и, таким образом, членом нашей семьи.

— А, вот ты о чем! Но ведь в завещании отец пожаловал брата всего лишь только светлостью, но не королевским высочеством.

— Однако, король теперь ты, дорогой, — спокойно сказала Мария Луиза.

— Да, мы — король! — просиял Карлос.

— Что тебе стоит отдать небольшое распоряжение? Зато сразу все устроится как нельзя лучше.

— Два зайца… Нет, даже три! Мысль замечательная, ты права, дорогая.

Мануэль, терзаемый страшными подозрениями, не стал дожидаться, пока Мария Луиза покинет кабинет короля, и решительно попросил аудиенции, надеясь сразу же выяснить, что за гроза собралась над его головой на этот раз. Какие только соображения не проносились в уме первого министра, однако все они были очень далеки от мысли о тайном браке с Пепой. Честно говоря, Мануэль в последнее время почти не посещал ее, полностью поглощенный кампанией, затеянной против него великим инквизитором. И потому сейчас он все же решил, что де Мускис уже сообщил королеве содержание доносов и показал рескрипт Папы. На промедление и раздумья времени больше не оставалось, и Годой, рассчитывая прежде всего на доброе отношение к нему Карлоса, решил тут же дать последнее отчаянное сражение. Первая атака прошла удачно: ему не отказали в приеме, и он почел это добрым предзнаменованием.

Однако, едва оказавшись в приемной, Мануэль с бьющимся сердцем заметил, что король и королева странно спокойны и как будто даже веселы — более того, даже как-то слишком благодушны. Не зная, в какую сторону это толковать, но, будучи сам человеком неподозрительным, он все-таки решил счесть такой прием еще одним благоприятным для себя предзнаменованием. Теперь надо было сразу выложить на стол все карты.

И Мануэль, стараясь придать себе вид оскорбленной невинности, с дрожью обиды в голосе рассказал королевской чете всю историю с доносами, подготовленными Деспигом и де Мускисом и обращением великого инквизитора к Папе, а также показал все собранные им компрометирующие документы. С лица короля мгновенно исчезло все благодушие.

— Да как он мог?! — возмущенно закричал Карлос. — Как посмел жаловаться Папе у меня за спиной?! Первым делом он должен был прийти ко мне, и мы бы с ним все выяснили! Это же непозволительно! Возмутительно! Да это государственная измена!

Однако королева продолжала спокойно улыбаться, глядя куда-то поверх головы Мануэля, и ему, внимательно следившему за реакцией их величеств, это не понравилось.

— Да, Ваше Величество. История неприятная, — задумчиво сказала Мария Луиза, так и не меняя направление взгляда. — А главное, непонятно, как теперь выпутаться из столь щекотливого положения.

— Я уже все продумал, Ваши Величества, — невозмутимо продолжал Мануэль. — Прошу вас, выслушайте меня внимательно. Положение в Италии из-за наступления французских республиканских войск очень тяжелое. Некий их молодой генерал по имени Буонапарте, которому Директория обязана этими победами, вознамерился сделать республикой и Папскую область. В такой ситуации наш святой долг заключается в том, чтобы предоставить Папе убежище. Например, где-нибудь на Мальорке. И для этой цели, я полагаю, мы могли бы послать в Рим самого Лоренсану с двумя верными помощниками, дабы они на ближайшее время оказали Папе поддержку.

— Мысль, конечно, неплохая, однако… — растерянно начал король.

Но у Марии Луизы, мгновенно разгадавшей предложенную Мануэлем интригу, злорадно заблестели глаза. Лоренсана уже давно досаждал ей, и она была только рада наказать его. Деспиг, этот прихвостень невыносимой Осуны, тоже получил бы в этом случае по заслугам. Ну, а де Мускис, ее духовник… После того, что он сообщил ей сегодня… Теперь каждый раз ей будет тяжело с ним встречаться, так что…

— Ваше Величество, это не просто хорошая, это великолепная мысль, — радостно ободрила мужа Мария Луиза. — Неужели, дон Мануэль, вы сами додумались до такого или вас опять надоумил этот хитроумный сеньор Бермудес?

— Клянусь девой мадонной дель Пилар, Ваше Величество, это придумал отнюдь не сеньор Бермудес, — надул яркие губы Мануэль.

— Ладно, не обижайся, — примирительно произнесла королева, поглощенная новой мыслью и потому даже не заметившая, как назвала своего любимца снова на ты. Она уже предвкушала, с какой легкостью и непринужденностью сообщит святым отцам волю Их Католических величеств.

* * *

Ближайшие дни Мадридский королевский двор бурлил событиями. Великий инквизитор Лоренсана, этот величественный старик, этот страшный и всемогущий владыка отбыл в сопровождении архиепископа Деспига и епископа де Мускиса, духовника королевы, в Рим. Испанская инквизиция понесла невосполнимый урон. И в то же время ко двору неожиданно была вызвана графиня Тереза де Бурбон-и-Чинчон и ее брат кардинал дон Луис-Мария, которым король высочайшим указом жаловал титул инфантов Кастильских. Что означало столь неожиданное возвышение нового кардинала сразу после изгания Лоренсаны, никто не мог толком понять. При дворе ходили слухи и сплетни, строились всевозможные догадки и предположения, но никто так и не мог назвать ни причин — ни последствий. И как ни странно, больше всех этот вопрос занимал именно герцога Алькудиа. Мануэль дни, да порой и ночи напролет пытался понять, чем же все-таки был вызван столь яростный гнев королевы в его адрес, и тщетно пробовал связать всю цепь последующих событий со странной отчужденностью и холодностью королевы.

Голова его шла кругом. Он забросил дела, женщин, даже собак и лошадей, не зная, с какой теперь стороны ожидать удара.

Но, наконец, уже совсем измученный, он все-таки получил распоряжение явиться к королеве, которая все последние дни так откровенно избегала с ним встреч. Мануэль шел на прием с гулко бьющимся сердцем, уже не раздумывая о том, что его ждет, и довольный уже хотя бы тем, что неопределенность его положения вот-вот закончится. Он как человек быстрого действия не выносил взвешенных состояний ни в делах, ни в любви. Мануэль решительным жестом открыл дверь, готовый к любой неожиданности. Однако гром не грянул, и небо не разверзлось: королева приняла своего любимца чрезвычайно милостиво.

— Здравствуй, Мануэлито, мой милый чико! У меня для тебя отличная новость. — Мануэль насторожился, ибо прекрасно знал, как Мария Луиза, любившая утонченные пытки итальянских дворов, порой преподносила яд в самой сладкой облатке. — Ты слушаешь меня, мой милый? Так вот: мы решили женить тебя на донье Терезе де Бурбон-и-Чинчон, которой его величество специальным указом пожаловал титул инфанты Кастильской, чтобы затем присвоить титул инфанта и тебе. Теперь весь свет узнает, насколько ты дорог нам, милый мой чико.

В первое мгновение у Мануэля от такой неожиданности захватило дух. Инфант! Он станет инфантом! Сбываются его самые сокровенные мечты! Какое-то время он даже не мог говорить от возбуждения, пожирая королеву почти влюбленными глазами. Она же тем временем пристально изучала его, пытаясь уловить в лице фаворита хотя бы малейший признак растерянности. Однако Мануэль в миг воплощения его тайной мечты, зародившейся еще в далекой Кастуэре у бедного, но тщеславного мальчика, даже и подумать теперь не мог о какой-то там Пепе. И потому никакой растерянности, никакой тени стыда или озабоченности Мария Луиза не увидела в молодом розовом лице первого министра. Он был счастлив, только счастлив. Теперь даже спесивый племянник короля, жалкий кардиналишка Вальябрига, зазнайка Луис-Мария будет ему признателен за то, что благодаря ему стал инфантом!

Торжественное бракосочетание герцога Алькудиа и инфанты Кастильской Терезы де Бурбон-и-Чинчон было назначено через две недели.

Благодарность дона Мануэля королеве не знала границ…

* * *

Двуликий Янус вспомнил о своем поспешном венчании только спустя несколько дней. Черт, как неразумно попался он тогда в ловкие сети Пепы! Все-таки любая женщина — это зло и хороша… ах, как это там говорится «только на ложе любви и на ложе смерти». Конечно, уму Пепы надо отдать должное, и… какие ласки дарила она ему тот месяц после венчания! Мануэль в который раз сравнил ее с королевой, которая за последнюю неделю выжала его, как лимон, и подумал о Пепе уже не с раздражением, а с благодарностью. Но, увы, теперь не время вздыхать о былых наслаждениях — игра начиналась крупная. И Мануэль стал лихорадочно придумывать, как половчее ликвидировать брачный контракт и чем бы задобрить Пепу. Однако чем дольше он думал над двумя этими проблемами, тем труднее начинало казаться ему их разрешение. Пепа — не та женщина, которая может простить такое. Она не прощала и менее серьезные вещи. А без нее Мануэль все же не мыслил себе жизни, как и без малыша Игнасио. Игнасио! Прелетный, разумный не по годам, огненно-черноглазый Игнасио, плод настоящих чувств! Но теперь ему никогда не носить титула герцога Алькудиа. И не стать ему инфантом.

От сына мысли Мануэля снова вернулись к Пепе, ее ленивой грации, голосу, пьянящему взгляду, и дрожь охватила его. «Нет, Пепа никогда не простит мне этого — и будет потеряна для меня навсегда!» — в отчаянии думал Мануэль. Многие годы он постоянно советовался с ней, а теперь даже не мог намекнуть на сложившиеся обстоятельства. И мысль Мануэля бесплодно билась в силках, расставленных мстительной королевой. Он ходил по комнате, пиная попадавшуюся под ноги мебель, рвал кружевные жабо, бросался в отчаянии на диваны.

Несколько раз в дверь уже просовывалась курчавая голова Браулио, но валет, как бы ни был избалован, все же не решался войти, видя хозяина в таком состоянии. Наконец, прождав пару часов, он не выдержал и, скользнув в кабинет неслышной тенью, все-таки напомнил Мануэлю. что сегодня еще с утра тот собирался отбирать щенков, дабы отдать их егерям на натаску.

— Какие, к черту, щенки?! — взъярился Мануэль и так рванул бархатный обшлаг, что украшавший его мелкий жемчуг посыпался на пол. — Щенки! Да мне впору повеситься, а не об охоте думать!

Браулио видел герцога во многих переделках, но чтобы тот столь пренебрежительно отзывался об охоте? И как слуга, чья близость к хозяину дает ему право на определенную фамильярность, валет тщательно собрал жемчуг и словно мимоходом спросил:

— А что случилось-то? Что за горе вообще может быть у первого министра?

И Мануэль неожиданно для самого себя выложил Браулио все, как на духу. Тот выслушал хозяина с живейшим участием, поддакивая, ахая и охая в нужных местах. В глубине души Браулио считал все эти горести своего патрона простой блажью, ведь всем было известно, что каким-то непостижимым образом получалось так, что дела в королевстве шли все хуже и хуже, а дела Князя мира все лучше и лучше. Что расстраиваться из-за какой-то бабы, когда даже после сокрушительного поражения испанского флота от англичан у Сан Висенте, его увешанный орденами и лентами хозяин только пожал плечами и заявил: «Что же я могу сделать? Этот одноглазый мальчишка Нельсон, судя по всему, замечательный флотоводец, — и самодовольно закончил: — Я не могу успеть всюду». Да где же и успеть, если все его время занято только охотами, балами с фейерверками, да исследованиями девичьих прелестей…

— В общем, я совершенно не представляю, что делать, Браулио. Во многих переделках мы с тобой бывали, но из этой мне, кажется, не выбраться, — откровенно признался герцог.

Браулио, будучи человеком острого ума и достаточно поднаторевшим в подводных течениях дворцовой жизни, сразу понял всю тонкость интриги королевы, и сначала подумал, что лучше в это дело не лезть, а только глубокомысленно почесать в затылке и развести руками. Однако поскольку у Браулио были некоторые свои соображения относительно герцога Алькудиа, он решил сейчас играть комедию, а на мгновение задумался. Он молча стоял, прислонясь плечом к стене, украшенной гобеленом, изображавшим травлю кабана, отчетливо понимая, что последствия этой интриги в общем-то не принесут нвовиспеченному инфанту ничего дурного. С постов его все равно не снимут, и королева не выгонит такого красавца из постели. Да и Пепа, которую Браулио знал, пожалуй, даже лучше, чем его патрон, в конце концов, смирится, правда, потребовав непомерных компенсаций. Однако, размышлял хитрый валет, если он сейчас окажет герцогу «неоценимую» услугу — в благодарность последует не только щедрость, но и все большее доверие и… откровенность. А в откровенности дона Мануэля Браулио очень нуждался… Поэтому после непродолжительного молчания он взъерошил свою курчавую шевелюру, никогда не знавшую париков и бодрым голосом заявил:

— Да чтоб мы с вами, ваше сиятельство, пропали? Не родился еще тот человек, которому будет под силу вас свалить.

— Хватит пустой болтовни, Браулио, — одернул его Мануэль, — если есть, что сказать — говори, а нет — ступай сам отбери щенков.

— Я буду весьма краток, ваше сиятельство, — согласился валет. — Некто плетет против вас интригу — так подыграйте ему, следуя естественной логике этой интриги. — И Браулио рассказал, каковы должны быть конкретные шаги на этом пути.

Мануэль буквально восстал из пепла. Он с радостью хлопнул верного валета по плечу и тут же принялся за осуществление блестящего плана.

К вечеру этого же дня герцог Алькудиа явился на прием к королю и с видом заговорщика сообщил, что пришел за советом по сугубо личному делу.

— Я хотел бы поговорить с Вами, Ваше Величество, как мужчина с мужчиной, как кабальеро с кабальеро, — смиренно сказал Мануэль, зная, как благотворно действуют такие слова на короля.

— Говори, говори, не стесняйся. Надеюсь, общими силами, — король согнул в локте еще могучую руку, — мы как-нибудь справимся с твоими сердечными проблемами.

— Видите ли, Ваше Величество, — все еще продолжал мяться и разыгрывать юношескую стыдливость Мануэль, — я люблю одну женщину и люблю ее уже несколько лет. Она очаровательна, хотя и незнатного рода. И теперь, в связи с предстоящим браком, я боюсь, что она может неправильно понять меня…

— Да, женщины обидчивы, как породистые собаки, — хмыкнул король. — Но что делать? Сначала, конечно, рассердится, устроит скандал… Может быть, парочку… А потом вы помиритесь…

— Ах, Ваше Величество, наша любовь так чиста и сильна, что боюсь, она не захочет помириться со мной.

— Да, ну что ты, Мануэлито! Какая женщина сможет долго на тебя дуться! Помиритесь, непременно помиритесь.

— Возможно, Ваше Величество, вы, как всегда, и правы, но… Все было бы вдвое проще, если бы Вы, Ваше Величество, согласились мне помочь.

— Помочь тебе? К чему такой вопрос? Я всегда готов тебе помочь. Только чем еще я могу доказать тебе свою дружбу?

— Если бы Вы, Ваше Величество, лично объяснили ей, что этот мой брак заключается из чисто государственных соображений, что он очень важен в виду сложной политической обстановки, которая в последнее время все обостряется…

— Да ведь это чистая правда! Почему бы тебе самому не объяснить ей этого?

— О, Ваше Величество, Вы же понимаете, как женщины недоверчивы и ревнивы! Если это начну говорить ей я, она обязательно не поверит мне. Начнет упрекать в обмане, в бессердечии, в корысти, наконец…

— Да-да, как ни странно, но эти глупые женщины все время так делают.

— Вот видите, Ваше Величество. А стоит ей услышать об этом лично из ваших уст, как она уже не сможет усомниться в истинности ситуации… и ваших слов.

— Но как ты себе представляешь это? Что ж, я вдруг приду к ней да и скажу?

— О, Ваше Величество, устроить это очень просто. Я обращаюсь к Вашему Величеству с просьбой оказать мне величайшую честь и запросто у меня отужинать. Разумеется, на этот ужин будет приглашена и сеньора. В общем, мы будем ужинать только втроем. И во время ужина вы непринужденно и мимоходом объясните сеньоре — кстати, ее зовут Хосефа, Хосефа Тудо — какую жертву я вынужден принести ради пользы королевства. И, заметьте, Ваше Величество, что тем самым вы не только рассеете ее подозрения, но и удостоите величайшей чести лично из своих уст поведать о делах такой высокой государственной важности.

— Ну, это вполне можно устроить, — благодушно пробасил Карлос и затем, игриво подмигнув первому министру, добавил: — А она, должно быть, хорошенькая, эта твоя Тудо?

— О, прелестная, прелестная, восхитительная, Ваше Величество, — расплылся в благодарной улыбке Мануэль.

После этого разговора Годой, не мешкая, помчался к Пепе. Времени до назначенного бракосочетания оставалось совсем немного, и ему хотелось успеть все уладить еще до начала церемонии. Последние дни они практически не виделись, но Пепа, конечно, уже не могла не услышать о предстоящем торжестве, широко объявленном по всему королевству и все последние дни жарко обсуждавшемся при дворе. У врагов первого министра известие вызвало еще большую ненависть к баловню фортуны, но большинство придворных высказывалось на эту тему весьма сдержанно.

Хосефа Тудо встретила своего любовника более чем прохладно.

Против обыкновения она не встала при его появлении и не позволила себя обнять, а только спросила, оставаясь внешне совершенно спокойной:

— Ну что, хабладорито, какие новости? Уж не пришел ли ты сообщить мне о том, о чем и так кричат на каждом углу? Или ты решил все-таки рассказать всему свету о нашем венчании?

— Пока нет, Пепа, — понимая, что выглядит дураком, но все-таки как можно спокойнее постарался ответить ей Мануэль. — Я принес тебе другое известие.

— Какое же, господин первый министр и будущий инфант Кастилии? — равнодушно спросила Пепа и с ленивой, так пленяющей Годоя грацией потянулась к гитаре, что всегда означало у нее крайнюю степень нерасположения.

— Ах, Пепа, любовь моя, моя единственная любовь, — вдруг забеспокоился Мануэль и как можно мягче вынул гитару из рук своей возлюбленной. — Оставь ты свою гитару! С меня уже хватит твоих пророческих песенок. Лучше послушай, что я тебе скажу.

— Что же это за новость, если, еще не сказав ни слова, ты сияешь, как гвардейский аксельбант?

— Завтра у нас будет один очень важный гость!

— Важный гость? Не понимаю тебя. Разве в этом государстве есть еще кто-нибудь поважнее повесы Мануэлито?

— О, представь себе, пока еще, к счастью, есть!

— Пока еще? Ты опять говоришь загадками, хабладорито. — Пепа презрительно выпятила нижнюю губу, похожую на лепесток, и снова потянулась к гитаре.

— Завтра мы будем ужинать втроем.

— И кто же третий?

— Его Католическое Величество Карлос Четвертый собственной персоной!

— Карлос Четвертый?! Король в моем доме?! — при всем старании Пепа все-таки не смогла сохранить равнодушное лицо при таком известии. — Чему я обязана такой честью?

— Он тебе все объяснит сам, Пепа. Пожалуйста, будь с ним любезна и… надень свое голубое платье, то, что я подарил тебе на именины. Оно тебе так к лицу.

Даже обладая железной выдержкой махи, Пепа была явно ошеломлена таким неожиданным поворотом в разговоре, и дон Мануэль не преминул этим воспользоваться.

— Значит, до завтра. Мне нужно успеть еще очень многое, — и Годой, все-таки прильнув к бархатистой щечке губами, поспешно убежал, боясь как-нибудь испортить произведенное впечатление излишними подробностями.

* * *

На следующий вечер Пепа превзошла самое себя, и король был просто очарован.

— Я понимаю Мануэля, — тем же тоном заговорщика, которым сам Мануэль приглашал его на этот вечер, говорил король. — Вы, сеньора, очаровательны необычайно.

— Однако первые люди государства предпочитают брать в жены не очаровательных, а знатных женщин, — капризно ответила Пепа и повернулась так, чтобы ее белая шея оказалась в самом выгодном ракурсе.

— Ах, сеньора, первые люди государства не имеют права брать в жены тех, кого бы им действительно хотелось. Браки таких лиц происходят из исключительно политических соображений. Но, чтобы вы не переживали, дорогая сеньора, я приготовил вам сюрприз.

— О, Ваше Величество, вы чрезвычайно внимательны к такой простой женщине, как я.

— Ну, что вы, мой Мануэль так просил за вас, сеньора. А мой Мануэль первый человек в стране, разумеется, после меня и Марии Луизы. И подруга такого человека не может быть простой женщиной.

— Да, Ваше Величество, вы правы. Такой человек может общаться только с маркизами и графинями, — вздохнула Пепа, метнув едкий взгляд в сторону Мануэля.

— А поэтому и вы должны быть графиней, сеньора, — спокойно продолжил Карлос.

— Но ведь я не родилась ею.

— А Мы-то зачем? — искренне рассмеялся Карлос. — Мы — король можем исправить этот недостаток.

— О, Ваше Величество, вы так добры ко мне! — и Пепа так учтиво склонилась над королевской рукой, что ее грудь едва не покинула кружевного корсажа.

«Вот, чертовка!» — с восхищением подумал Мануэль и даже ощутил некий укол ревности.

Карлос, прибывший на эту интимную вечеринку во дворце Бондад Реаль одетым в простой генеральский мундир, покинул Мануэля и Пепу, будучи чрезвычайно довольным собой.

Однако атмосфера за столом осталась не вполне разряженной.

— Может быть, ты все таки будешь настолько любезен, что сообщишь мне, кто такой этот… граф Кастиль…офель? — спросила Пепа с легким раздражением и не без запинки.

— Ах, Пепа, да это совсем старик, которому и жить-то осталось не больше года! Он совершенно запутался в долгах и не вылезает из своего поместья под Малагой. Для него это тоже великолепный выход. Так что полное душевное согласие между вами гарантировано. Ты останешься совершенно свободна, но при этом станешь графиней со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Этим ты хочешь дать мне понять, что и твой брак — лишь пустая формальность?

— Разумеется! Наконец-то ты поняла меня правильно, Пепа. Сделать меня инфантом и тем самым фактически членом королевской семьи сейчас совершенно необходимо из чисто политических соображений. Международная обстановка слишком напряженная, и мне необходимо часто вести переговоры с первыми лицами других государств, принимать решения от своего имени — а это порой удобней делать, не сносясь каждый раз с Их Католическими Величествами. И титул инфанта позволит мне это.

— А ведь эта Чинчон, кажется, молода и хороша собой?

— Да ну, Пепа, куда ей до тебя! Эта белокурая молчаливая особа пресна, как тесто в аптекарских облатках. А самое главное… — Мануэль обвил рукой почти уже совсем послушную талию Пепы, — она не любит меня… так как ты… Ведь правда, Пепа?

— Не знаю, хабладорито. Она еще очень молода и неопытна. Пройдет совсем немного времени — и вы войдете с ней во вкус…

— И не стыдно тебе? — Рука Мануэля уже скользила к белой пене корсажа. — Ты говоришь так, будто я никогда не видел молоденьких девочек. Да они все однообразны и скучны.

— Ах, да, я и забыла. У тебя такой богатый опыт, — но Пепа решительно убрала его руку. — А как же наше венчание? — вдруг печально спросила она.

— Пока с этим ничего не поделаешь. Кстати говоря, меня очень беспокоит то, что мой падре Челестино бесследно исчез…

* * *

Казалось бы, все благоволило первому министру королевства Испании дону Мануэлю Годою, графу Алькудиа, инфанту Кастильскому. Враги были против него бессильны, женщины любили; он же, как ни в чем не бывало, проводил весь медовый месяц со своей юной задумчивой супругой графиней Чинчон. А потом, спустя буквально несколько дней снова вернулся к графине Кастильофель, а попросту Пепе. Сначала, соблюдая приличия, он появлялся в ее дворце Бондад Реаль раз в неделю, потом два, потом еще чаще и с каждым разом задерживался все дольше. Еще через некоторое время рабочий кабинет первого министра был устроен прямо во дворце графини Кастильофель, а спустя полгода иностранные послы стали сообщать по дипломатической почте, что все государственные дела в Испании теперь вершатся во дворце Бондад Реаль, а сеньора Пепа раздает министерские портфели. Зачастую даже дуэнья сеньоры Пепы имела в решении тех или иных государственных вопросов больший вес, чем королевские министры.

Все было хорошо у Годоя, все было ему доступно, все послушно, но триумф его, увы, разделялся лишь немногими, особо избранными людьми. На улицах же на бывшего гвардейского офицера смотрели настолько косо, что он не мог выехать из дворца иначе, как в сопровождении большого эскорта из гвардейцев. Испания перестала любить его. Более того — она стала его ненавидеть.

«Почему они так не любят меня? — недоумевал Мануэль, разглядывая в зеркале свои многочисленные ленты и ордена. — Почему? Я такой же испанец, плоть от плоти этой страны, жестокой, ленивой и прекрасной. Понятно, что я стою поперек горла всем этим высокомерным грандам и грандесам, вроде Осуны и Альбы, но я никогда не обижал простого народа. Наоборот, порой наши черные от грязи и солнца крестьяне гораздо ближе мне по духу, чем все эти выморочные гранды… Хорошо, я вынужден жить не в полях Бадахоса, а во дворце. Но и здесь я никому ничего плохого не сделал. В королевской семье — мир, в стране — мир. Смешно сказать, но я воистину стал Князем мира, а что еще и надо стране? Ах, да, теперь все меня обвиняют в том, что я проиграл войну этим голодранцам-республиканцам. Однако почему в этом же не обвиняют ни голландского, ни датского королей, ни, в конце концов, черт подери, австрийского императора?! В жизни, как в игре, карты всегда ложатся по-разному, и просто на сей раз французская чернь оказалась непобедимой; лягушатники бьют всех, кто бы ни оказался на их пути. И вот за то, что я понял это раньше других и предпочел водить дружбу со столь сильным противником, чем терпеть от него поражение за поражением, меня стали обвинять в измене. «Гнусный мир! Позорный мир!» — кричат все. А, между тем, заключив мир, я сберег столько жизней, спас династию, страну, наконец. Теперь еще новое несчастье на мою голову — этот адмирал Нельсон. На суше непобедимые французы, на море непобедимые англичане. А мы между ними, как между молотом и наковальней, в результате чего неизбежно приходится находиться в состоянии войны либо с теми, либо с другими.

Но все же король с королевой благодарны мне не зря. Неужели, кроме них, действительно никто ничего не понимает? Всем застит глаза моя удача, мой взлет, мое богатство. Что и говорить, люди завистливы. «Предатель!» Надо же! Да ведь это самое ужасное у нас оскорбление! — Мануэль невольно вспомнил, что в юности в Кастуэре вытаскивал шпагу и за более «мягкие» словечки. И тогда никому в голову не приходило бросить ему в лицо предателя…»

Мануэль грустно вздохнул, уселся в кресло и принялся почесывать за ухом роскошного выжлеца, недавно преподнесенного ему королем. Пес являл собой совершенное творение природы и всегда ходил за Мануэлем, как привязанный. «Кажется, только Клавель и любит меня по-настоящему! Даже Пепа, умница Пепа, и та начала устраивать скандал за скандалом. Чего еще надо этой артиллерийской дочке, что до пятнадцати лет не имела второй пары чулок? Я же помню, как в ту ночь, когда мы в первый раз сошлись в горной хижине, и я, торопясь, порвал ей чулок, она горько плакала не о том, что лишилась невинности, а из-за этого бумажного чулочка…» — При воспоминании о той ночи и о смуглых, гладких, как речные камешки, ногах Пепы, Мануэль стиснул зубы. Уж не зря ли он поселил ее во дворце, где теперь постоянно собирается самое изысканное общество: гранды, прелаты, актеры, какие-то офицеры. Пепа, похоже, становится одной из самых влиятельнейших дам королевства, но это почему-то не радовало Годоя.

Впрочем, Мануэль был не из тех, кто долго сидит в бездейственном унынии. Для уныния у него не было ни склонности, ни времени. Вот и сейчас, бросив взгляд на фарфоровые часы в виде кролика с пышным бантом на шее, он вспомнил, что пора идти к королеве. Что же, за все надо платить, и подобная расплата — еще не худшая.

Поднимаясь потайными лестницами к покоям королевы, Мануэль чувствовал, что с каждой ступенькой настроение его, и так далеко не блестящее, опять неумолимо портится. Он не был у Марии Луизы уже несколько дней и теперь можно себе представить, как она встретит его. Опостылевшие ласки были гораздо хуже скандалов и пощечин. Мануэль содрогнулся даже от одной только мысли о них.

Но на сей раз Мария Луиза не стала докучать ему своими ласками, а встретила своего любимца надменно и холодно.

— Я слышала, — глядя на него прямо в упор, сказала королева, — что в последнее время все государственные вопросы Испанского королевства решаются в постели известной особы.

— Ваше Величество, — невозмутимо ответил Мануэль, уже давно привыкший, что любая дерзость сходит ему с рук безнаказанно, — если под известной особой Вы подразумеваете графиню Кастильофель, то я лично не вижу в этом ничего позорного. Графиня — испанка до кончиков ногтей и, поверьте мне, очень часто говорит дельные вещи.

— Ах, ты дрянь, собака подзаборная! — яростно набросилась на него королева, которая не была испанкой не только до кончиков ногтей, но и вообще, и от этого еще больнее почувствовала укол самолюбия. — Я тебя сделала всем в этом королевстве, я дала тебе все, что только можно дать смертному. А ты… ты — бездарная, неблагодарная тварь, — и тут Мария Луиза, потеряв хваленую выдержку, от души ударила любовника пухлой, унизанной тяжелыми перстнями рукой.

На парадный мундир первого министра брызнула кровь. Несколько мгновений Мануэль стоял растерянный, не решаясь ни ответить ударом на удар, ни выругаться. Наконец, он обрел дар речи:

— Полагаю, что после этого мне более нечего здесь делать, — с этими словами он, как предписывал этикет, опустился на одно колено, поцеловал королеве руку и вышел.

Перед первым же зеркалом Мануэль достал платок, отер кровь с рассеченной щеки и твердо решил теперь же идти к королю и просить отставки.

— Ко мне, Клавель, — позвал он и, несмотря на бойкое вечернее время, когда коридоры дворца были наполнены фрейлинами, придворными, караульными, просителями и еще какими-то субъектами, уже и вовсе не заслуживающими внимания, пошел, намеренно громко стуча сапогами и не скрывая льющейся с лица крови. Выжлец, скалясь, бежал за ним.

Ну, подожди, старая ведьма! Ты еще пожалеешь об этом! Покрутись, повертись, побегай по притонам, а потом снова, как миленькая, пришлешь за мной. А пока я с удовольствием отдохну, уеду на охоту недели на две, повыгоню из Бондад Реаль всю эту шваль, и останусь, наконец, наедине с Пепой. Поедем с Игнасио в Бадахос, покажу ему места моей молодости… Свобода! И, главное, при этом у меня не будет постоянно болеть голова о том, как бы уладить дела с соседями, с монахами, с министрами, с женщинами, с их королевскими высочествами и величествами! Да и с Францией сейчас положение не самое лучшее: после нашего поражения при Сан Висенте придется вновь делать ей какие-нибудь уступки. Вот и пусть этим позанимается кто-нибудь другой! Тогда-то все они, наконец, увидят, что я не бездарный баловень судьбы, а человек, любящий Испанию не меньше их!

Рассуждая так, Мануэль шел по дворцу, с грустью думая о том, что почти половина его дворцовой жизни прошла вот в таких хождениях между спальней королевы и кабинетом короля.

Карлос принял любимого премьер-министра, как всегда, с радостью, но Мануэль в ответ на дружескую улыбку прямо с порога заявил:

— Я прошу вас, Ваше Католическое Величество, разрешить мне оставить свой пост.

Карлос не поверил ушам, и улыбка еще долго все никак не могла покинуть дородное лицо с печально обвисшим носом.

— Но что случилось, дорогой мой? Опять ссора с королевой? — растерянно спросил он, в ужасе глядя на засохшую кровь на щеке Годоя.

— Ах, Ваше Величество, — вздохнул Мануэль, — Это уже не просто ссора. Мы с Их Католическим Величеством королевой пришли в резкое противоречие по основному принципу организации политики государства.

— Я уверен, мой дорогой, что вы просто неправильно поняли мою супругу. Она совсем не хотела вас обидеть.

— Нет, ваше величество, на этот раз никакой ошибки быть не может. При возникших непримиримых разногласиях я не смогу гарантировать Вашему Величеству успешного выполнения своих обязанностей.

— Ну, почему же сразу непримиримых? Вот, увидишь, я поговорю с Марией Луизой, и вы опять помиритесь…

— Ваше Величество, — решительно обратился к королю Мануэль, слышавший подобные речи уже десятки раз и понявший, что дальнейший разговор в таком духе не приведет ни к чему. И он ухватился за внезапно блеснувшую у него мысль. — Я предлагаю вам назначить вместо меня двух министров Уркихо и Кабальеро.

— А почему именно их? — уныло спросил Карлос.

— Дон Мариано-Луис де Уркихо, Ваше Величество, является, как известно, представителем современного прогрессивного направления в политике. Он долго жил во Франции, читал всех их философов и является одним из стойких противников инквизиции. А дон Хосе-Антонио де Кабальеро — ярый приверженец королевской власти, старых порядков, сторонник Папы Римского. Таким образом, они представляют собой два противоположных лагеря нашего королевства. И вы, поставив их во главе правительства и своей монершей волей не давая ни одной из этих двух партий взять верх, достигнете небывалого равновесия. Словом, политика королевства будет строиться по принципу равного участия двух крайних точек зрения. Это оптимальный способ всегда выбирать наиболее верный средний путь.

— Вы так думаете? Значит, опять сразу два зайца? — с нескрываемым любопытством в голосе спросил король.

— Да, Ваше Величество. А главное, как вам, надеюсь, хорошо известно, оба эти министра являются еще более старыми друзьями Ее Величества, чем я.

— Да— да, кажется, это действительно так.

— Вот видите, Ваше Величество. Вы ничего не потеряете, а, возможно, даже приобретете. К тому же, я всегда буду рад прийти по первому вашему зову и обсудить с вами любые затруднения, — не удержался и на всякий случай оставил себе лазейку Мануэль.

— Как вы разумны, дон Мануэль. Таким образом, я снова убиваю не двух, а сразу трех зайцев.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Глава девятая. Женевьева де Салиньи

— И раз… и два… и три… — мерно отсчитывал такт скрипучий голос доньи Синфоросы, и Клаудиа ритмично нагибалась доставая пальцами паркет. — Талия у тебя в порядке, а вот гибкости не хватает. Ну, еще раз…

Было уже заполдень, солнце накаляло толстые старинные стены дворца, и от каждого движения девушки поднималась вековая пыль. Клаудиа, встававшая в шесть утра, до сих пор выпила только шоколада, а уже успела побывать в руках двух наставниц: доньи Бениты и доньи Абелины. Первая занималась с девушкой этикетом, вторая — искусством косметики. Синфороса же, бывшая профессиональная танцовщица фламенко в Севилье, пришла уже третьей. Но Клаудиа, получавшая подлинное удовольствие от владения своим телом, которое всегда любила, не роптала. Уроки с Синфоросой, хотя та и требовала, и умела добиваться своего, расцвечивались рассказами о пряной южной жизни. Танцовщица прожила бурную жизнь, в которой была знакома со множеством лиц, таких, как великий любовник Казанова и великий тореро Пепе-Ильо.

— Помню на корриде в Калатайуде у него на глазах бык перескочил через барьер — и прямо в первые ряды! Никто не знает, что делать, крик, визги. Тогда Пепе хватает шпагу, вскакивает на коня первого попавшегося пикадора и кидается к голубчику. Тот подпрыгивает, и Пепе одним ударом его приканчивает. А какие у него были тертулии[68]! Ну-ка, резче, моя девочка, не отрывать пятку от пола! Знаю, трудно, но… как говарит великий Пепе, отвага, отвага и еще раз отвага!

Занятия шли уже второй час, и по залу плыл легкий острый запах. Клаудиа конфузливо старалась не смотреть, как ручьями льется с нее пот.

— Все в порядке, сеньорита, в танце и в любви пота стесняться нечего, — вдруг сказала наставница, словно прочитав мысли девушки. Оливковое, словно вырезанное из мореного дерева лицо Синфоросы на мгновение осветилось блеском былой красоты. — Думаю, через пару недель тебя можно будет показать дону Гаспаро.

После обеда Клаудию ожидали еще геральдика, музыка, литература и верховая езда. Последнюю, как ни просил Педро, действительно очень хороший наездник, дон Гаспаро ему не доверил.

— Вы научите ее всяким вольностям, а она должна уметь сидеть в седле неподвижно, как статуя. К тому же, вы, я надеюсь, еще помните наш разговор?

Ах, если бы Педро мог его забыть! Тогда по приезде, когда Клаудиа в сопровождении новой, еще не знакомой юноше служанки, видимо, нанятой доном Гаспаро специально для беглянки, они остались вдвоем и уединились в приятнейшем уголке сада на удобной скамейке.

Сначала Педро подробно рассказал своему наставнику всю историю освобождения Клаудии из монастыря.

— Отлично, Педро! Вы провели операцию с утонченным изяществом, — искренне восхитился дон Гаспаро. — Все остальное у меня не вызывает сомнений. Но почему вы были уверены, что девочка непременно разорвет книгу?

— Когда я продумывал детали, у меня в памяти всплыл ее жест, которым она разорвала косынку при нашем прощании. Она дернула ее обеими руками в стороны и вниз. Это было настолько естественным ее движением, что я…

— Отлично! Теперь я вижу, что вы действительно до мелочей продумали все детали предприятия. Но как вы находите саму Клаудиту в ее теперешнем состоянии?

— Она сообразительна, отважна, неприхотлива и… одинока.

— Отчего же вы забыли упомянуть: красива?

— Об этом мы уже говорили.

— Однако это качество немаловажно. Умна?

— Мне трудно судить. Раньше я был в этом уверен, но вчера… Впрочем, это не имеет значения, дон Гаспаро.

— В этом мире все имеет значение, мой мальчик, и мы сами, порой, не знаем, какой подвернувшийся нам под ногу камешек вызовет лавину.

— Вчера, когда мы остановились у Мартина, она увидела портрет этого… кердо, извините. И… этот падре из Бадалоны, который знавал Годоя в детстве, наплел ей всяких сказок. Чего уж тут умного!

Но донГаспаро поднял уголки губ.

— Отлично, Перикито, отлично! Да нам просто сказочно повезло.

— Вам, — тихо поправил его юноша.

Дон Гаспаро только молча обнял его.

Педро, накусывая губы, вышел в заброшенный дворцовый парк, чьи заросшие дроком кущи чем-то напоминали ему Мурнету. Да уж не зря ли он вызволил Клаудиу из монастыря? Не ждет ли ее у дона Гаспаро новая тюрьма, гораздо более страшная? Правда, сам он не видел от хозяина ничего, кроме заботы и участия, но…

Тут из облупившейся ротонды, украшавшей конец аллеи, навстречу ему радостно выпрыгнул Хуан. Молодые люди крепко обнялись.

— Как я вижу, тебя можно поздравить, старина!

— Да, она здесь.

— И хороша?

— Не про нашу честь, дружище Хуан. И чтобы больше об этом ни слова. Скажи лучше, что в Сарагосе?

Хуан длинно присвистнул и сплюнул.

— Я и не знал, что ты водишься с дьяволом! Хорошо еще, что ноги унес. Впрочем, это к делу не относится. Так вот: говорят, твоя ведьма исчезла из города уже давно, еще перед тем, как кердо подписал этот похабный мир, от которого теперь инглесито топят наши корабли у Сан-Висенте. Куда она провалилась — неведомо, видно, ее забрал сам ее приятель — черт! Правда, ходят слухи, что кто-то где-то все-таки ее видел, но, я думаю, это лишь слухи, чертовки нет нигде! — Хуан горячился, вероятно, поручение друга обошлось ему недешево.

— Значит, куда — неизвестно. А мне бы она была сейчас вот как нужна, — задумчиво произнес Педро.

Хуан неожиданно крепко взял его под локоть.

— Я найду ее, Перикито. Раньше или позже, но найду, клянусь Святой Ритой[69].

И оба молча посмотрели друг другу в глаза.

* * *

Через несколько дней старый дворец наполнился новыми лицами и звуками. Пела арфа, стучали кастаньеты, пестрели по стенам вытащенные из чуланов гербы, мелькали женские лица, которые раньше отнюдь не приветствовались. Клаудиа бросилась в эту новую жизнь с пылом уставшей от безделья души, даже не задумываясь, для чего вокруг нее собрана такая рать всевозможных учителей. Она всегда любила учиться — и теперь с жадной радостью впитывала в себя то, чего была лишена так долго да и могла и вообще не получить никогда. С доньей Бенитой она упоенно повторяла:

— Фиолетовый — символ покаяния и любви к Испании, синий — истины и ревности, пепельный — жертвенности…

— И боже вас упаси, сеньорита, от зеленого! — Неустанно повторяла донья Бенита, жившая почему-то в покоях самого дона Гаспаро. — Порядочная женщина никогда не наденет зеленых чулок, это цвет чувственности, и недаром у наших селян существует эвфемизм «зазеленить юбку» — зелень цвет очень характерный…

Клаудиа невольно вспомнила изумруд, подаренный ей кардиналом де Вальябрига.

— Также никогда порядочная женщина не наденет синих чулок. Но, помимо языка цвета, который достаточно прост, гораздо утонченней язык цветов. Нынче многие выскочки и не подозревают о нем, а искушенной даме он дает безграничные возможности. Вот я беру гиацинт, присовокупляю к нему боярышник и, пожалуй… полевую гвоздику в прическу. Что сие означает? А то, милая сеньорита, что вы вдохновлены знакомством и непрочь пококетничать, однако благоразумие отнюдь не покинуло вас. Располагая сотней цветков, вы обладаете языком Лопе де Вега!

И девушка, принимая из невесомых высохших рук такие же хрупкие растения, что были ненамного моложе самой хозяйки, складывала их сочетания в своем сердце, твердо веря, что когда-нибудь они превратятся в буйные, напоенные жизненной силой любви знаки.

Донья Абелина, напротив, была полна энергии и здоровья. Она рассказывала Клаудии о таинственном порошке Марешаля, который во всей Испании умел делать только парфюмер королевы, вывезший этот секрет от самой Марии-Антуанетты; раскрывала ей секреты жемчужной пудры, и помады султанш, делавшей губы неотразимыми в поцелуе; говорила о множестве способов и средств, в которых использовались те же растения, которые Клаудиа изучала в монастыре, однако теперь им приписывались совсем другие свойства.

— Надеюсь, вы понимаете, Клаудита, что известным сочетанием определенных растений можно добиться и обратного результата, — как-то спустя полгода заметила донья Абелина и словно ненароком повернула на пальце кольцо. — Наука эта древняя и достойная того, чтобы всякая благородная дама могла ею пользоваться.

Так Клаудиа погрузилась в пучины токсикологии, или науки о составлении и использовании ядов.

Самым простым предметом оказалась геральдика с ее ясным логическим решением всех вопросов, и блестящая память Клаудии неизменно радовала круглого румяного дона Анхеле. Все эти кресты, гирлянды, шлемы, девизы и компартменты, стоящие и сидящие львы, аннулеты нисходящих линий, фессы и пайлы[70] давались ей так легко, будто она знала их с младенчества.

— Ну-с, моя милая, — важно басил дон Анхеле, — ставя перед ней очередной рисунок.

— Серебро, зубчатая лазурная перевязь меж двух оленьих рогов… Де Алькантара!

— А это?

— Червлень, шеврон между десятью пятилистниками, четыре и два в верхней части серебряные — де Сильва!

Словом, времени у Клаудии не оставалось ни на что, и лишь иногда во время отлучек дона Гаспаро они с Педро и Хуаном, как вороватые школяры, уезжали в леса, что расстилались в нескольких лигах от дворца. Поначалу девушка стеснялась Хуана, но его рассудительность, спокойствие и преданность Педро скоро пленили ее. И дружная троица носилась по окрестностям, словно дьяволы, вырвавшиеся из преисподней.

Но и эти прогулки не проходили для Клаудии впустую: тайком от Гаспаро молодые люди решили учить ее владению шпагой — искусству, к которому оба юноши относились слегка насмешливо, так как, по их мнению, никакая шпага не могла сравниться с навахой. Однако, понимая, что наваха — оружие все-таки не женское, сошлись на шпаге, и Клаудиа быстро переняла и пылкость Педро, и осторожность Хуана — две составляющие, без которых немыслим настоящий боец-фехтовальщик. А спустя некоторое время она уже почти невольно вслед за парадом выполняла рипост, научившись думать в первую очередь не о защите — а о нападении.

Жизнь распускалась перед Клаудией ярким благоухающим цветком, и она пила его нектар, сама становясь таким же буйным прекрасным растением. Когда Клаудиа, раскрасневшаяся после танцев или выездки, входила в обеденную залу, где обычно к шести часам собирались все обитатели дворца, ни один не мог оторвать взгляда от высокой гибкой фигуры, смуглой бледности кожи и огромных, детских, дерзких и сияющих глаз. Только Педро еще ниже опускал голову над рюмками с хересом.

Как-то утром они пили кофе вдвоем, и он, понимая, что совершает едва ли не преступление, спросил, глядя прямо в эти полные жизни глаза:

— А ты никогда не задумывалась о том, зачем тебе все это?

— Это необходимо знать любой дворянке.

— Владеть шпагой и варить отраву?

— Ну, шпага, положим, — это ваша затея, а свойства трав могут пригодиться всякому.

— О, разумеется. Ладно, Бог с ними, с травками. Но где ты намерена применить все свои знания?

Клаудиа несколько даже растерялась.

— Не знаю. Наверное, когда мне исполнится шестнадцать, дон Гаспаро станет возить меня с собой, мы найдем отца, и я выйду замуж.

«Уж не за Годоя ли ты собираешься выйти?» — едва не вырвалось у Педро, но вслух он сказал:

— А как же красавчик Алькудиа?

— Ты что, ведь всем известно, что он недавно женился на инфанте графине Чинчон! Но почему ты его так ненавидишь, Педро?

— Он сатир, скотина, грязная тварь, ему наплевать на всю Испанию… — и из уст юноши полился такой фонтан каррахо[71], что Клаудиа испуганно перекрестилась, но через секунду вскочила и, уперев руки в бедра, закричала сама:

— Как ты смеешь говорить такое, ты, мальчишка без роду, без племени, подобранный благородным господином?! Разве ты своими руками добился этого? Нет, тебе помог случай! Только случай! А он сам достиг всего, он учился, он служил, он и сейчас служит Испании, он подарил нам мир, он отменил примиции, его обожает гвардия! А ты?!

Педро, белый от бешенства, схватил тонкие запястья.

— Замолчи! Я прощаю тебе эти слова только потому, что ты малолетняя дурочка и сама не понимаешь, что говоришь! Он… — и, отбросив Клаудиу к другому концу стола, тихо закончил. — Я никогда не откажусь от своей клятвы, но… никогда не забуду и этот наш разговор!

На следующую зиму все учителя, кроме доньи Бениты, исчезли, словно их никогда и не бывало, и во дворце воцарились лишь французские друзья хозяина, которые поставили жизнь совершенно на свой лад. Все стали обсуждать бонапартовы победы. Мужчины носили безумные прически под названием «собачьи уши», Клаудиа — белые простые платья, а главное, все заговорили исключительно по-французски. Педро и Хуан втайне презирали эти нововведения, но, как всегда, безропотно принимали все требования дона Гаспаро. Единственное, что на самом деле огорчало Педро за эту зиму, были становившиеся все чаще уединения дона Гаспаро с Клаудией. Они то уезжали верхами к Ронсевальскому ущелью, то проводили многие часы в просторном кабинете, с пола до потолка уставленного рядами инкунабул и книг. И самое неприятное — Клаудиа никогда ничего не говорила Педро о содержании этих бесед, словно их и не было вовсе. Она все более отдалялась от обоих юношей и все больше времени находилась в покоях Гаспаро, где много и долго разговаривала с доньей Бенитой.

— Откуда взялась эта проклятая старуха? — как-то не выдержал Педро, и Хуан, сам уроженец Наварры, удивленно хлопнул приятеля по плечу.

— Да ты что, старина? Донья Бенита — это известная всей Риохе герцогиня д’Эстре. Непонятно только, что она делает у нашего хозяина.

Это странное обстоятельство тоже не понравилось Педро, и он много раз пытался подслушать таинственные разговоры старухи с молодой девушкой, но тщетно.

Наконец, наступила весна, которая словно умыла старый дворец. Исчезли французы, пропала донья Бенита, и даже дон Гаспаро уехал по каким-то делам в Памплону, не оставив никому никаких указаний. Трое молодых людей снова в одиночестве бродили по парку. Клаудиа, улыбаясь, плела венки из весенних цветов и украшала ими непокорные кудри обоих юношей.

— Тебе, Хуанито, конечно, шпорник — честность и доблесть, а тебе, Педро, — Клаудиа на мгновение замялась. — Тебе ромеро, розмарин — верность и ревность, забвение и память…

— А себе? — жестко спросил Педро.

— Мне? Мне пока клевер… — И она приколола к платью пучок розовато-белых цветочков на слабеньких стеблях. — Мне нужно поговорить с тобой, Перикито.

И, взяв юношу под руку, Клаудиа повела его в самую дальнюю часть парка, где вековые ильмы клонились над стылыми водами прудов. Они шли молча, зачем-то стараясь попасть в ногу, и порой их колени под плотным сукном невольно соприкасались.

— Послушай, — наконец, остановилась у давно не работавшей плотины Клаудиа, — ты действительно не знаешь, что стало с моим отцом?

Педро опустил голову.

— Я искал его, долго искал сам, потом просил даже дона Гаспаро, но… Среди убитых его нет, но и среди живых тоже.

— Но ведь если бы он был жив, то искал бы меня, правда?

— Несомненно. Но как и где? В свое время я справлялся в Бадалоне: Челестино после воцарения кер… Алькудии, был вызван в столицу, но там его следы затерялись. Гедету, говорят, видели какой-то нищенкой, но это было давно. У кого еще дон Рамирес мог узнавать о тебе?

— А твой… Локвакс?

— Локвакса, по слухам, прирезали цыгане. Меня же теперь, как ты сама понимаешь, найти и вообще невозможно.

— Значит, идти некуда. Или не к кому. И я предоставлена самой себе. Я вольна в своих поступках, никто…

— Подожди, — остановил ее Педро. — Но я? Ты мне больше, чем сестра, больше, чем новья…

— Помнишь, — вдруг, перебивая его, Клаудиа порывисто взяла юношу за руку, — в ту ночь, когда умерли мама и брат, я долго сидела у очага?

— Помню.

— Так вот, тогда, глядя на наш герб — помнишь, он висел над очагом? — на наши скрещенные шпаги в лазоревом поле, я поклялась, что если нашему роду теперь не суждено иметь мужского продолжения и некому возродить его былую славу, то… То это сделаю я! Ты веришь мне, Перикито?!

Юноша приложил к щеке холодные пальцы.

— Что ж, талантливые люди тем и отличаются от посредственностей, что последние только болтают о невозможном, а первые совершают его. И как ты собираешься этого добиться? Выйти замуж за дона Гаспаро? Лечь в постель с маркизом Альваро или еще какой-нибудь дворцовой скотиной? Возможностей масса…

— Не говори глупостей, Педро. В понедельник я уезжаю в Мадрид.

Сердце Педро стиснул ледяной обруч.

— С доном Гаспаро?

— Почему? Нет, с тобой и Хуаном.

— Зачем?

— Дон Гаспаро считает, что мне пришла пора показать свои способности. Разве я не красива и не умна? Разве я не говорю на четырех языках? Разве не лучше многих езжу верхом и танцую? И, в конце концов, разве дон Гаспаро не желает добра тебе, мне, Хуану, еще многим и многим, нашей Испании? Ты никогда не задумывался об этом?

— Я обязан дону Гаспаро жизнью и готов отдать ее за него. Как и за тебя. Этого достаточно. А ты… Ты обещай мне только одно: что бы с тобой ни случилось, куда бы не вознесла или не бросила тебя судьба, в трудную минуту вспомни меня и позови — я приду.

В ответ Клаудиа только сомкнула руки на смуглой шее под тореадорской косичкой…

* * *

На следующий день вернулся дон Гаспаро. Но вернулся он не один, а в сопровождении некоего странного господина неопределенного возраста, который остановился и с любопытством взглянул на двух бравых молодцов, выезжавших коней неподалеку.

— Ну что, граф, не зря старались? — неожиданно спросил у незнакомца дон Гаспаро.

— Да, мой друг, ребята и в самом деле, что надо.

Однако, против всех ожиданий славных ребят, дон Гаспаро не представил им вслед за этими речами своего нового гостя. Пристально разглядев сначала Хуана, а затем Педро, таинственный незнакомец взял молчавшего все это время дона Гаспаро под локоть, и оба скрылись на половине хозяина, куда доступ всем был строго настрого запрещен.

Не представил им дон Гаспаро своего гостя и тогда, когда вызывал их поодиночке и инструктировал по поводу предстоящего им путешествия, хотя во время этих инструкций незнакомец в строгом темном костюме тоже присутствовал, скромно сидя чуть в стороне и ни во что не вмешиваясь. И только, когда Педро повернулся, чтобы уйти, в спину ему прозвучало сказанное глуховатым голосом странного незнакомца: «Удачи!»

Впрочем, не только юноши не знали о том, что в тот день гостем их хозяина являлся не кто иной как граф Херонимо де Милано, хотя он и прибыл в Наварру именно ради того предприятия, в которое предстояло им на днях отправиться вместе с Клаудитой. Беседовали граф и Дон Гаспаро много, но всегда только вдвоем и при полностью закрытых дверях.

— Итак, настало время действовать, дорогой мой друг, — как всегда мягко и с легкой усмешкой начал граф.

— Да, наконец-то. Хотя мне несколько странно, дорогой граф, что начали вы именно с Франции, а не с самой Англии, где уже едва ли не сотню лет назад и зародилось само движение.

— Но тут нет ничего удивительного. Оставим Англию на потом — вот и все. Это страна вполне легитимная и, тянясь на перекладных, в конце концов, может догнать и несущихся галопом.

— Пожалуй, вы правы, дорогой граф. Итак, сейчас мы берем в оборот Испанию, а затем..?

— Затем Россию. Ваша малышка еще не знает русского?

— Нет. Пока еще нет.

— При первой же возможности вам надо будет об этом позаботиться.

— Сколько у нас на это времени?

— О, времени еще вполне достаточно. Однако не ждите слишком долго, язык россов — вещь сложная.

— Ничего, малышка обладает просто исключительными способностями. К тому же, как я слышал, в России свет говорит исключительно по-французски. А в этом языке у нее успехи буквально феноменальные.

— Что ж, это облегчает задачу. И все же было бы лучше, если бы она и русским овладела в совершенстве. Быть может, даже не столько для того, чтобы хорошо говорить, сколько для того, чтобы не упустить ни одного акцента из окружающих разговоров.

— В этом нет ничего невозможного. С нашей новой системой, основанной на разработке музыкального слуха и активной гимнастики речи, свободное владение языком достигается без особого труда.

— Знаю, знаю. С этим покончено. Приступим к ближайшим планам.

— Приступим.

— Итак, Годой в отставке.

— Можно считать, что полдела уже сделано, — осторожно заметил дон Гаспаро.

— Нет, я бы так не сказал, — уже без улыбки ответил граф. — Годой нам нужен на прежнем месте.

— Зачем?

— А чтобы вам самому не занимать его. Разве вы забыли, зачем добивается герцогиня Осуна отставки фаворита? Помните, я рассказывал вам, что она просила меня повлиять на вас.

— Помню, помню. Однако, вы же понимаете, что это, увы, мало реально.

— Почему же? Как раз наоборот. И я вам скажу даже более, мой дорогой друг, все это прекрасно можно устроить.

— Каким же образом?

— Вы — прямой потомок Генриха Наваррского, короля, которого очень многие помнят и любят до сих пор. Достаточно провести даже не очень активную агитацию и кинуть денег, — а денег, как вы знаете, у нас неограниченное количество, — и вот вам, пожалуйста, французская линия Бурбонов без особых трудов сменит испанскую.

— О, нет, дорогой граф, только не это. Достаточно накувыркался мой дед. Я предпочитаю действительно управлять миром, а не просто думать, что управляю им.

— Вот и отлично. Поэтому Годой нам нужен там, где он был. Этот гвардеец — фигура наиболее подходящая.

— Я думаю, это даже не составит особого труда.

— В таком случае, за Испанию!

— За Испанию! — и оба выпили по глотку старой малаги.

— А вы любите Испанию, герцог? — вдруг спросил граф.

— Ах, Испания, — вздохнул дон Гаспаро, — Испания, страна, совершенно лишившаяся доверия мира из-за своих постоянных нелепых войн, дурных правительств, беспорядков и настоящих сумасбродств. Чего стоят одни только эти бои быков и Святая инквизиция! И хотя никто и никогда не мог подвергнуть сомнению ее право на национальную независимость, увы, испанцы, как люди мало рассудительные, а то и вообще безрассудные, делают тысячи ошибок, то спотыкаясь, то вновь высоко задирая голову в борьбе со своими прирожденными пороками. Еще многие годы им суждены подъемы и падения, большие неожиданности, мнимая гибель и чудесное воскресение, ибо их участь — жить в возбуждении, как саламандра в огне… Но, Бог мой, сколько еще должно пролиться крови…

— Да вы поэт, герцог.

— Ну что вы, граф.

— Хорошо, оставим поэзию и перейдем к нашим мальчикам.

— Самое время.

— Вижу, вы в них не сомневаетесь ни на йоту. Особенно в этом Педро, что достал для вас такую замечательную девочку. Эта пара, мой дорогой друг, имеет для нас особо важное значение. Между ними существует некая тайная мистическая связь.

— Да, это верно, — признал дон Гаспаро. — Причем связь настолько сильная, что в случае чего он ради ее спасения даже не остановится перед бунтом против меня.

— Замечательно, что вы видите в нем такую возможность. Однажды она может сослужить нам хорошую службу.

— Возможно, возможно. Вам виднее, дорогой граф, — вздохнул дон Гаспаро. — А вот что касается Хуана…

— А вот, что касается Хуана, то он душевно очень одинок. К сожалению, именно на него падет тот самый ужасный выбор, когда однажды нам придется кем-то пожертвовать, — печально закончил граф.

— Увы. Боюсь, без жертв и в самом деле обойтись не удастся.

— Но по земным меркам у мальчика будет блестящая судьба. Подумать только — простой крестьянский сын, да еще побывавший фактически на том свете…

— Да-да. И все же жаль.

— Увы, мой дорогой друг. В этом нет вины ни за вами, ни за мной. Наоборот, без нас он пропал бы в безвестности, не изведав жизни в полном ее великолепии, со всеми взлетами и падениями.

— Но чья же вина в том, что ему придется погибнуть?

— В нем нет мистической связи с женщиной, а эту ниточку жизни мы с вами пришить ему не можем.

Дон Гаспаро задумчиво посмотрел на собеседника, но промолчал.

Граф опустил голову и спустя некоторое время предложил пригласить для знакомства и инструкций юную Клаудиу. Ее инструктировали эти два господина в течение нескольких дней.

* * *

Ранним весенним утром по старой памплонской дороге с гор катила щегольская карета в сопровождении двух драгун в желтых мундирах.

За Туделой всадники остановили лошадей и спешились.

— Я поворачиваю налево, старина, — сказал один, пониже ростом и пошире в плечах, — и догоню вас не дальше Гвадалахары. Ты справишься один?

— А ты? — вопросом на вопрос ответил второй драгун.

— Значит, встречаемся восьмого вечером в трактире «Торонья» в Гвадалахаре. Ты помнишь мое обещание.

С этими словами широкоплечий драгун поправил за поясом пистолеты и пустил коня по течению Эбро.

Карета, сопровождаемая драгуном, быстро и без особых приключений достигла назначенного пункта значительно раньше предполагаемого времени, и путешественники решили передохнуть. Однако, прождав в «Торонье» два дня и больше не имея такой возможности, карета с девушкой в дорожном платье и привязанными к запяткам баулами выехала в сопровождении королевского драгуна в столицу. На станциях драгун предъявлял бумаги Французской республики, пассажирка выходила размять ноги и с любопытством оглядывала неказистые венты среди размытых весенними дождями дорог. Лошадей меняли быстро, и, щедро расплатившись республиканским золотом, следовали дальше. Их путь лежал не прямо в Мадрид, а к несколько южнее от Аранхуэса, где в полутора лигах от столицы находились угодья под названием Аламеда, в свое время купленные герцогиней Осунской.

Мария Хосефа де ла Соледад Алонсо Пиментель Тельес-Хирон Борджиа-и-Чинельяс по рождению имела право на карету с четырьмя упряжками мулов и на эскорт четырех факельщиков, но чаще всего предпочитала одинокие верховые прогулки. Выйдя замуж за своего кузена, девятого герцога Осуна, чем добавила к своим владениям графство Бонавенте и герцогство Бехар, Мария Хосефа была на «ты» с королем, а ее муж имел право не снимать перед Карлосом шляпы. Словом, несмотря на нынешнюю нищету Испании, доходы герцогини превосходили три миллиона французских франков в год, и имение Аламеда с роскошным парком Каприччио, представлявшее собой соединение двух различных миров под одними небесами — несколько провинциальный плагиат Версаля вместе с попыткой воссоздать национальный колорит — с каждым годом разрастаясь и совершенствуясь, все более поражала воображение гостей герцогини.

Карета медленно двигалась по берегу Харамы, и пассажирка, несмотря на облако пыли, поднятое драгунской лошадью, не могла отвести глаз от серебристо-зеленого дымчатого пейзажа Новой Кастилии. В полдень она предложила драгуну остановиться и перекусить, но неожиданно впереди на дороге показался всадник.

— Да это женщина, черт возьми! — удивился драгун, вглядевшись в подъезжающую фигуру. Действительно в мужском костюме на лошади сидела уже не молодая, но стройная дама с пронзительными серыми глазами, сухим вытянутым лицом и плотно сжатыми губами.

— Как я вижу по рессорам коляски, вы не испанцы? — низким грудным голосом обратилась к Педро всадница.

— Вы совершенно правы, — ответил драгун. — В свою очередь скажите мне, на правильном ли мы пути. Мы направляемся к имению герцогини Осуны?

— Совершенно на правильном, до имения осталось не более лиги, — в тон ему ответила странная всадница. — Только герцогини сейчас нет дома, да и зачем она вам, позвольте спросить?

— Я не уполномочен отвечать на подобные вопросы, — отрезал драгун и махнул рукой придержавшему было коней вознице. — Трогай!

И всадники разъехались в разные стороны.

— Какое удивительное лицо, — заметила пассажирка. — Оно напоминает мне лица египетских цариц из папирусов.

— А мне — лицо выпущенной на волю сумасшедшей. О! да здесь их полно! — неожиданно воскликнул драгун, всматриваясь в бредущую им навстречу вереницу нищих. Полуголые мужчины, женщины и дети еле передвигали ноги, тяня какую-то заунывную песню, но, заметив карету, немедленно преобразились. Малыши, разевая рты с гнилыми зубами, запрыгали вокруг, прося подаяния, а женщины, выпятив обвисшие груди, тут же пустились в непристойный пляс. Драгун едва раздвигал толпу, напирая на них своей гнедой. Пассажирка же резко опустила кожаные шторки.

— Ничего себе местечко, — выругался сквозь зубы драгун и тупым концом пики ткнул кучера, понуждая того пустить запряжку вскачь. Эта мера возымела действие: путешественники вырвались из толпы нищих и буквально через несколько минут оказались за спасительной оградой поместья Аламеды. У них перед глазами замелькали пруды, качели, искусственные лужайки, бельведеры, амурчики, подъемные мосты, каскады, фонтаны, павлины и бумажные змеи. Наконец, карета остановилась у широкой гранитной лестницы, и к ней тут же устремились слуги в голубых ливреях.

Драгун спрыгнул с седла и звучным голосом произнес:

— Мадмуазель Женевьева де Салиньи к ее светлости герцогине Осуне!

Бесшумно задвигалась вышколенная прислуга, и спустя четверть часа в роскошную приемную в античном стиле к путешественникам вышел невысокий господин с длинным, но пухлым лицом, близко посаженными глазами и неприлично ярким ртом.

— Я маркиз Пеньяфьель, герцог Осуна. Ее светлости нет дома, но дом в вашем распоряжении. Гости моей жены — мои гости, тем более, наши доблестные союзники.

Полился непринужденный разговор о последних победах генерала Бонапарта, во время которого француженка высказывала удивление и восторг перед тем вкусом, с которым был устроен парк, а драгун навытяжку стоял у дверей. Спустя некоторое время по дому поплыл серебряный звук сотен колокольчиков, и маркиз пригласил гостей к обеду.

В двухсветной столовой стены были сплошь увешаны натюрмортами французских, фламандских и испанских художников, отчего при виде сочно написанных плодов, дичи, и рыбы у гостей заранее текли слюнки. Стол оказался изысканным, но далеко не обильным: салат, рыба, сласти, малага и херес, пунш и сахарная вода со льдом. Лакеев не было, только один паж; дамам прислуживали кавалеры. Впрочем, за огромным столом собралось едва ли человек десять. Драгун, не снявший перчаток, вновь, как и в приемной, встал на караул у дверей.

Подали шампанское, но не успел никто поднести бокалы к губам, как в столовую размашистым мужским шагом вошла утренняя всадница.

— А, дон Хирона, — направилась она прямо к герцогу, протягивая для поцелуя неимоверно узкую руку, — вы не один, как мило. Но кто же… — женщина окинула зал, и на мгновение ее серые глаза задержались на желтом мундире драгуна. — Вот как! Путешественники инкогнито! — Она обернулась и тут же острым взглядом выхватила из сидевших за столом юное улыбающееся лицо с русыми локонами, по последней французской моде спущенными на лоб. — Полагаю, вы немало удивились, встретившись на дороге с дамой в камзоле?

— Гораздо больше меня поразили люди, что шли почти за вами, Ваше Сиятельство, — ответила гостья на звонком южнофранцузском.

— А! Это земледельцы, согнанные с земли. В окрестностях Мадрида давно уже запрещено пахать землю. Им приходится спать на земле и питаться варевом из муки, если удается ее достать, разумеется. Женщины все сплошь занимаются проституцией, а дети нищенствуют. Поэтому-то я и выступаю против всех этих сельскохозяйственных реформ. Но, давайте все же сначала познакомимся с вами поближе, — с этими словами Осуна подошла к столу и залпом выпила бокал хереса.

— Я думаю, лучше всего представит меня сопроводительное письмо, — улыбнулась француженка.

После этих слов юной особы молча стоявший доселе у дверей гостиной драгун, четко печатая шаг приблизился к герцогине и почтительно протянул ей пакет.

Та, не глядя, взяла пакет, вскрыла шелковую бумагу и погрузилась в чтение, казалось, не замечая, что все остальные оторвались от трапезы и ждут.

— Прекрасно… прекрасно… — шептали, усмехаясь, ее узкие губы и, закончив чтение, она небрежно бросила бумагу рядом с салфеткой. — Рада приветствовать вас в Аламеде, мадмуазель де Салиньи. Герцог пишет, что ваш отец хотел бы избавить вас от созерцания гнусностей, которые творятся в Париже — вряд ли нравы Эскориала лучше. — Она рассмеялась. — Но для настоящей женщины рай — это не Париж, это — Мадрид, где любой мужчина, будь то столичный мачо, провинциальный идальго или наследный гранд видит в женщине существо высшее и поклоняется ей безусловно… Мой дом в вашем распоряжении, донья Женевьева. Сегодня отдыхайте, а завтра начнем испанскую жизнь. Я пришлю к вам моего портного — у нас мода на костюмы в народном вкусе. — Осуна выпила еще хереса и встала. За ней поднялись остальные. — А вас, молодой человек, герцог настоятельно рекомендует направить в гвардию, как и вашего товарища. Но где ваш товарищ?

— Он уехал в Мадрид по указанию герцога подыскать квартиру для мадмуазель, — не дрогнув, ответил драгун.

— Глупости. Мадмуазель не нуждается в квартире — она будет жить у меня. Вы тоже француз?

— Нет, Ваше Сиятельство, мы с товарищем чистокровные испанцы.

— Тем лучше. Я сегодня же напишу графу Аланхэ — у него в роте, кажется, были какие-то вакансии. Можете наутро отправляться в Мадрид и сами передать мое письмо графу.

Драгун почтительно склонил голову и сдержанно поблагодарил хозяйку.

* * *

Женевьеве отвели роскошные покои на втором этаже, откуда был хорошо виден лабиринт уютных тропинок парка, вьющихся меж тополями и акациями. Но до самого вечера ей не удавалось остаться одной ни на минуту: приходили закройщицы, портнихи, вышивальщицы, цветочницы, и все сплетничали без умолку, считая, что приезжая мадмуазель едва может произнести по-испански два слова.

— И, веришь ли, Лусита, она так нахлестала его по щекам, что от колец кровь так и брызнула прямо ему на камзол!

— Прямо совсем, как мой Перес!

— А Мануэлито?

— Побежал забываться к своей эстремадурке.

— Что ж, с королевой не сравнить. Кстати, знаешь, мой Франчо видел эту старую лошадь в Лавапьесе.

— Да ну!

— Да, да. Она была там в маске и под густой вуалью. Да только разве ж ее не узнаешь!

— Замолчи, Тереса, или захотела отправиться куда-нибудь подальше?

Женевьева молча поворачивалась, следуя требованиям проворных рук, и смотрела в огромное окно в ожидании окончания этих пыток.

Под вечер ее посетила герцогиня.

— Надеюсь, вы успешно вытерпели эту суету с модистками? — поинтересовалась она, садясь в кресло и по-мужски закидывая ногу на ногу. — Понимаете ли, получилось так, что мы совсем недавно открыли для себя свой народ и теперь — буду откровенна — от скуки и эротизма обожествляем его. Дамы у нас одеваются как махи: в черные юбки, тугие пояса, низко вырезанные лифы и болеро с кисточками, а мужчины забирают волосы сеткой, словно матадоры. Но не забывайте, что это — всего лишь карнавал, буффонада, единственные настоящие люди здесь — это тореро, воспитанные на бойнях. Пусть они не умеют даже расписаться, но у них есть гордость и чувство собственного достоинства, а, главное, они безоглядно презирают смерть. Именно поэтому женщины загораются… Впрочем, вам, может быть, больше пойдет ваша французская легкость. — Герцогиня внимательно и не скрываясь, оглядела девушку с ног до головы, отметив легкость длинных ног под муслиновым платьем, маленькую высокую грудь и странное сочетание веселой дерзости лица с печалью жгучих черных глаз. — Вы — южанка?

— Да, мой отец был депутатом Генеральных Штатов от дворянства Монпелье, но в девяносто третьем, как бывший, едва не угодил в Консьержери. Семья к тому времени жила уже в Париже, и эта столичная жизнь стоила жизни матери и брату. Однако отец спасся, а через три года уже занимался реформой флота. Он действительно увлекающийся человек.

— А вы? — помолчав, спросила Осуна.

— Я тоже, — не опустила глаз француженка.

— Вы приехали непосредственно из Франции?

— Нет, пару месяцев я гостила у герцога под… Памплоной — кажется, я верно произношу это название?

— Абсолютно верно.

— Отец познакомился с его сиятельством еще до революции и всегда с восторгом отзывался о нем. И когда он посчитал, что находиться в Париже становится неприлично для девушки моего возраста, он первым делом вспомнил о герцоге.

— Сколько же вам лет?

— Через месяц будет шестнадцать.

Герцогиня устало прикрыла выпуклые веки.

— Мне остается только вам позавидовать. Ложитесь, уже поздно, а сон в такие годы так крепок…

Но как только дверь за Осуной захлопнулась, Женевьева подошла к вишневой портьере окна и с тоской посмотрела в парк. Где-то протяжно мычали коровы, и от этого, так не подходящего к тяжелой пышности окружающей обстановки звука, она неожиданно горько разрыдалась.

Плакала она долго, по-детски всхлипывая и распухнув всем лицом, а когда снова посмотрела в парк, то увидела, что отблесков света из окон уже почти нет. Она распахнула одну из шести створок окна, жадно глотая холодный воздух, и в тот же миг на подоконник легли желтые обшлага, а затем в комнате оказался и их обладатель.

— Ты с ума сошел, Педро!

— Не мог же я уехать, не простившись с тобой! И потом, как я понял, в этой Аламеде ничто не считается пороком, и уж тем более то, когда керидо[72] лезет ночью в женскую спальню.

— Как ты быстро перенял эти нравы, — рассмеялась девушка. — Ты действительно завтра уедешь?

— Нет, я уеду сейчас. Рискну еще раз махнуть в Гвадалахару — может, Хуан все-таки туда добрался.

— Зачем он уехал в Сарагосу?

— За тем же, за чем когда-то ездил я.

Клаудиа побледнела и стиснула руки.

— Тогда это принесло нам только горе и смерть. Зачем ворошить прошлое?

— Это последний шанс узнать что-либо о доне Рамиресе.

Оба замолчали. В парке тоскливо закричал павлин.

— Не уезжай, Педро! — вдруг, как в рождественскую ночь в Мурнете, Клаудиа прижалась к юноше. — Мне страшно!

Он сжал зубы и осторожно отвел с плеча растрепанную русую голову.

— Ведь ты сама хотела возродить былую славу де Гризальва. Отец был бы тобой доволен. Я уверен, скоро мы встретимся с тобой в Мадриде. — И он тихо поцеловал заплаканные розовые веки.

Когда Клаудиа подняла их, в спальне уже никого не было.

* * *

В «Торунье», куда Педро, не снимая формы, прискакал уже на рассвете, он даже не стал брать номер, а сев за стол в зале, где пахло уксусом, мясом и прелой соломой, заказал виноградной водки и жаркого. Тут же он написал и отчет о дороге, отправив его хозяину с очередным курьером. Хуан так и не появлялся. Поездка в Сарагосу заняла бы явно больше суток, а не позднее вечера этого дня им следовало явиться в гвардейские казармы и, причем, вдвоем. Педро подождал еще час и вышел. Но повернуть коня на юг он не мог. А, что, если Хуан попал в беду из-за его дурацкой просьбы? Человек всегда должен решать свои дела сам. Дьявольщина! Наверняка, Хуана сцапали и теперь, для того, чтобы его вытащить, придется все рассказывать дону Гаспаро…

Лошадь, видя нерешительность всадника, отошла в поле и принялась мирно щипать только что вылезшую траву. Эта заминка и спасла Педро. Уже решив, что все равно поедет в Сарагосу, он вскочил в седло и на повороте увидел ярко-желтое пятно мундира.

— Хуан! — крикнул он и погнал коня навстречу.

Через полчаса, сменив едва не падавшую лошадь Хуана, они двигались легкой рысью по унылой равнине.

— Ну, что, старина, будешь спрашивать или самому рассказывать? — наконец, ухмыльнулся Хуан.

— Не знаю.

— Тогда давай я сам, а что надо — спросишь. Главное — эту чертовку я все-таки нашел.

— У моста за Арравальским предместьем?

— Почему? Хуже — на кладбище Лас Эрас. Представляешь, брожу по городу уже третий день, вынюхиваю, высматриваю, но, памятуя твое предупреждение — молчу. Обошел все церкви — хотя чего там делать дьяволице, ума не приложу! — госпиталь, даже университет — ничего. Пошел по кладбищам, и на мое счастье какой-то калека на колесах у монастыря Санта Энграсия вдруг посоветовал мне заглянуть на Лас Эрас. Это кладбище далеко, уже за городской стеной — райское местечко. Очень мне там понравилось, дружище. Какой вечный покой! — Педро с некоторым удивлением посмотрел на своего сурового друга, который всегда был чужд всякой поэзии и романтики. Но тут Хуан неожиданно схватил его за руку. — Слушай, дружище. Похорони меня на Лас Эрасе, когда придет мой срок. — Педро лишь молча, приблизившись, сжал локоть друга, и Хуан продолжил рассказ. — Так вот, лазаю по плитам, бьюсь головой о сломанные статуи и вдруг вижу, какая-то вдовица в черном с ребеночком грустит над могилкой. Я к ней, так мол и так, времени у меня нет, играю в открытую. И она, поверишь ли, смотрит на меня огненными глазищами, как у лошади, и говорит: «Я к вашим услугам, кабальеро, ибо, я вижу, вы настоящий кабальеро». Я так и сел. А она берет ребеночка на руки — прелестная такая золотая девчушка, лет пяти, и глазищи голубые, но такие же бешеные, как у твоей повитухи — и продолжает: «И вы, конечно, желаете узнать что-нибудь о том, кто пропал уже много лет назад?» Я, разумеется, ответил, что мне просто нужна она сама, так как ею интересуется один мой друг. Тут она расхохоталась, как сумасшедшая, и заявила, что другу, тебе то есть, беспокоиться нечего и что в Мадриде в свое время он сам узнает все, что ему нужно знать. «Но не больше, слышите, не больше!» — добавила она напоследок и скрылась с девчонкой в каком-то склепе. И сколько я ни искал ее, так больше и не нашел. Самое странное, Перикито, что черт знает, сколько ей лет — то ли тридцать, то ли семьдесят!

Педро задумчиво молчал, опустив поводья.

— И, знаешь, еще что скажу? Эту малышку она точно где-нибудь украла, как воруют цыгане!

Педро нахмурился и пробормотал что-то вроде того, что хорошо, если бы так, но лучше бы вместо девочки у ведьмы был мальчик.

— Что ты несешь, старина? Видно, ты совсем устал за эту дорогу.

— Не буду врать — устал, но нам с тобой еще засветло надо добраться до Мадрида: кажется, нам обеспечено место в гвардии. — И Педро хлопнул себя по мундиру, где лежало письмо герцогини Осуны.

— Так чего же мы ждем! — весело крикнул Хуан, и оба приятеля сразу же пришпорили коней.

В кордегардии их немедленно отправили в дом графа Аланхэ, который оказался их ровесником, а выглядел благодаря своей утонченной хрупкости даже младше. Прочитав письмо, он с удивлением посмотрел на двух крепких драгун, но пообещал завтра же получить на обоих сержантские патенты.

— А пока сеньоры, можете переночевать у меня во флигеле, — предложил он, продолжая разглядывать их серыми с поволокой глазами, резавшими, тем не менее, как сталь.

Друзья любезно отказались и отправились в ближайшую гостиницу.

— Не нравится мне этот красавчик, — проворчал Педро, когда они потолкавшись для вида по казармам, а затем воспользовавшись еще не окончившейся свободой уже сидели в местном кабачке. — Не представляю, как он может командовать в бою чем-то, кроме своей лошади.

— Между прочим, этот красавчик, как я уже успел разнюхать, лучше всех при дворе владеет оружием, — осадил его гораздо более осмотрительный Хуан. — Я, конечно, имею в виду, шпагу и турнирный меч. Ладно, Перикито, думаю, сегодня мы вполне можем позволить себе отдохнуть.

* * *

Клаудиа прожила в Аламеде около месяца, не переставая удивляться не столь богатству, сколько противоречиям хозяйки. Герцогиня вставала порой до восхода, ездила без свиты, целыми днями лазала по скалам и ночевала под деревом или на крестьянском сеновале. В то же время она успевала много читать, открыто осуждала непомерное богатство церкви, и возглавляла Собрание дам в обществе друзей страны. Но самое удивительное для Клаудии заключалось в том, что при всем своем блестящем уме и независимости суждений сорокавосьмилетняя Осуна одевалась в те же псевдонародные костюмы, вызывающе раскрашивала лицо и проводила ночи то в тавернах столицы, то в стойлах тореадорских лошадей. Она завалила Клаудию книгами, о которых девушка не имела даже понятия — запрещенными изданиями Уильямса и Руссо, прекрасными томами испанских и древнегреческих классиков.

— Герцог просил меня сделать из скромной француженки светскую львицу, — смеялась Осуна, — но я поступлю лучше: я сделаю из тебя настоящую испанскую женщину!

Она проводила с Клаудией немало времени, занимаясь испанским, в котором ее ученица делала блестящие успехи, и часто, глядя на девушку, признавалась:

— Мои дочери уже взрослые, а вы возвращаете мне молодость, Женевьева. По правде говоря, мне жаль представлять вас ко двору: под яркими дворцовыми канделябрами и улыбками придворных вы немедленно потеряете больше половины своей прелести. Сидите лучше в моей библиотеке на Леганитос и наслаждайтесь дарами духа. В противном случае, я предупреждаю вас откровенно: мне придется козырять вами как удачной картой. Ничего не поделаешь, двор есть игра.

Клаудиа днями просиживала над книгами, стараясь не видеть и не помнить взглядов, которые на нее откровенно бросали многочисленные мужчины из гостей герцогини. Однако, в конце концов, однажды ей пришла в голову мысль, что ее жизнь в Аламеде в общем-то не очень отличается от жизни в монастыре. Те же книги, то же молчание, только вместо служб и колокольного звона прогулки и домашние концерты. Снова она лишь игрушка чьей-то воли, пусть доброй, но чужой. И в день своего шестнадцатилетия Клаудиа проснулась, уже зная, что отныне она хочет сама распоряжаться собой. Для этого она достаточно узнала и достаточно выстрадала. И, словно, почувствовав ее настроение, Осуна зашла к ней раньше обычного, подарила только что присланный из Парижа новый роман «Опасные связи» Шодерло де Лакло и золотой браслет, на эмали которого был изображен портрет самой герцогини.

— Думаю, когда-нибудь он сослужит тебе лучшую службу, чем портрет какого-нибудь чико, которого, как я понимаю, у тебя пока еще нет, — улыбнулась она и уже серьезно закончила. — Прогулка сегодня отменяется — сегодня самое время представить тебя королеве.

Глава десятая. Испанские развлечения

Вторник был первым из двух приемных дней королевы. По давно установившемуся обычаю он проводился в Пардо — небольшой королевской резиденции под Мадридом. Этот малый и, казалось бы, едва не интимный прием, почему-то, наоборот, носил более официальный характер, и люди, впервые представлявшиеся ко двору, сначала попадали именно туда.

Мария Луиза в приемном платье черного бархата с глубоким декольте и вся в драгоценностях улыбалась механической улыбкой со сжатыми в ниточку губами. Она молчала, и никто не решался нарушить тишины. Сегодня утром королева, забывшись, приказала позвать своего любимца, но на половине фразы опомнилась, остановила камереру, в злобе изорвала два батистовых платка и разлила банку парижских духов. Фрейлины заученно проводили церемонию одевания, но вместо привычной утренней болтовни в покоях висело настороженное молчание. Рядом с королевой сидели ее младшие сыновья: дон Карлос Мария Исидро, бледный мальчик-старичок, чуть ли не карлик, будто в насмешку украшенный голубой орденской лентой; лицо у него было увядшим, а взгляд мрачным. По другую сторону, капризно, развалясь на слишком большом для него кресле, кривился Франсиско де Паула со своим цепким недобрым взором. Мария Луиза сегодня с особенным раздражением смотрела на него — увы, он совсем не напоминал отца.

Принцессы, незамужние Мария Исабель и Карлота, чья правая нога была короче левой, прохаживались между гостей и демонстративно избегали третью сестру, миловидную, но простоватую Марию Луису, которая совсем не умела держаться в свете.

На самом деле беда заключалась в том, что здесь не было герцога Алькудиа, вместе с которым всегда сразу же исчезала вся эта принужденность, и повсюду начинали струиться здоровое веселье и электризующая всех без исключения дам его мужская соблазнительность.

С королевой в знак особого почтения пытались разговаривать по-итальянски, но разговор не клеился. Поговорили о мадридских закатах, о последней охоте короля, но Мария Луиза не поддержала ни одну из тем, и беседа сама собой снова увяла. Никаких новых персон для представления ко двору в последнее время не появлялось, и всех невольно стало охватывать неприятное и стыдное чувство, что все эти приемы совсем не нужны и являются чем-то фальшивым и даже непристойным. За широкими окнами лил утомительный дождь.

Неожиданно среди монотонного шума дождя послышались звуки подъезжавших карет, и спустя несколько минут в зале появилась герцогиня Осуна в сопровождении своего верного учителя Ховельяноса и незнакомой девушки, или даже почти девочки во французском, очень открытом на плечах платье с талией под грудью. Такого здесь еще не видели, и по залу пробежал ропот, который можно было принять и за неодобрение. Но герцогиня, лениво поведя бровью, сделала официальный короткий реверанс и поспешила представить незнакомку.

— Сеньорита Женевьева де Салиньи, дочь управляющего Директории по делам флота. Это подарок нам от моих друзей во Франции, — рассмеялась она, в явное нарушение этикета.

— У вас есть друзья во Франции? — высокомерно спросила Мария Луиза.

— Да, Ваше Величество.

— А правда ли, герцогиня, — картинно растягивая слова, вмешался в разговор старший инфант, — что позавчера, когда вы играли в карты, кто-то уронил деньги под стол, и чтобы посветить ему, вы зажгли от свечки пачку купюр?

— Да, Ваше Высочество, правда. Я не вижу в этом ничего особенного, — не глядя на мальчика, усмехнулась герцогиня.

По залу снова прокатилась волна ропота.

Но тут юная француженка, про которую на мгновение все забыли, приблизилась к королеве и сделала низкий реверанс.

— Ваше Величество…

— Да-да, сеньора, я вас слушаю… Но что это за дикая мода?

— Времена Марии-Антуанетты прошли, — язвительно заметила Осуна, не преминувшая напомнить королеве случай, когда герцогиня Альба скопировала платья, которые Мария Луиза заказала у портнихи французской королевы, а затем одела в них своих служанок и выгуляла их по аллеям королевской резиденции.

Королева вспыхнула и жестом отпустила герцогиню, а заодно и маленькую француженку. Их тут же окружили дамы и немногочисленные кавалеры.

— Надеюсь, донья Женевьева найдет у вас достойный прием, — жестко произнесла Осуна, обводя дам недвусмысленным взглядом.

— Можете не сомневаться, — весело прощебетала Лусия де Бермудес, бывшая ненамного старше Клаудии. — Но главный источник веселья у нас иссяк, — добавила она шепотом, чтобы не услышали принцессы.

— Не советую вам пить из этого источника, Женевьева, — свела в ниточку тонкие брови герцогиня. — Пойдемте, я познакомлю вас с единственным достойным здесь господином. Надменно пройдя через весь зал, Осуна подвела Клаудиу к невысокому и хрупкому на вид юноше с пепельными кудрями. — Граф Гарсия де Аланхэ, капитан королевских гвардейцев и неизменный победитель всех дворцовых турниров.

Молодой человек слегка склонил пепельную голову к обнаженной руке француженки.

— Как вы находите молодцов, что я прислала вам в прошлом месяце? — поинтересовалась Осуна. — За одного я ручаюсь, настоящий чисперо, а каков второй?

— А второй — настоящий маноло, Ваше Сиятельство. Откуда вы их взяли?

— Они сопровождали донью Женевьеву.

— Вот как? — Аланхэ с интересом посмотрел на Клаудиу.

— Они настоящие мужчины! — горячо воскликнула девушка, сообразив, что речь идет о Педро и Хуане, и тут же покраснела, ибо слова ее прозвучали несколько двусмысленно.

— Молодые люди сопровождали донью по нашим опасным кастильским дорогам, что на каждом шагу кишат разбойниками, — пришла ей на помощь Осуна. — Оставляю вам донью Женевьеву на попечение, милый граф, у меня еще немало дел в городе.

Клаудиа открыто посмотрела на юношу, взирающего на нее с почтительной скукой, и почувствовала, что просто должна сказать ему сейчас что-нибудь такое, что сотрет равнодушие с этого бледного породистого лица.

— Вы из Эстремадуры? — вдруг спросила она.

— Нет, я андалусиец, — пожал плечами Аланхэ. — Но почему именно Эстремадура?

— Я слышала, что оттуда главный королевский гвардеец герцог Алькудиа.

— Что?! — Выражение равнодушия и в самом деле тут же исчезло с лица юноши. Однако оно сменилось отнюдь не приязнью, а самой настоящей презрительной злобой. — И вы смеете говорить об этом мне?! Простите, сеньора, мне надо обойти караул. — И граф направился к выходу, даже узкой спиной своей выражая презрение и ненависть.

Клаудиа лишь усмехнулась. Что ж, зато теперь этот мальчик запомнит ее на всю жизнь.

* * *

Пятнадцатое мая выпало в этом году на субботу, и весь Мадрид устремился за Мансанарес петь, танцевать, общаться друг с другом, обмениваться бурдюками с вином, а главное — пить целительную воду. Так ежегодно праздновали жители Мадрида день святого Исидора, покровителя города. Когда-то семь веков назад, святой был простым крестьянином и как-то в жаркий день, распахивая свой участок, открыл бьющий из земли источник. Четыре года спустя вода этого источника излечила наследного принца от какой-то непонятной болезни, и когда принц стал могущественным монархом Филиппом Вторым, то в благодарность за это чудесное исцеление он причислил Исидора к лику святых.

— Разумеется, вы не можете пропустить такого зрелища, — еще за несколько дней предупредила Клаудиу Осуна.

— Там будет двор?

— Зачем вам двор, Женевьева? Там будет свобода или, по крайней мере, ее призрак. Но призрак соблазнительный. К тому же на этот раз все склонны думать, что ее величество не осчастливит праздник своим присутствием. А от этого, как вы сами понимаете, милая Женевьева, призрак лишь будет еще больше походить на действительность.

Они выехали рано утром и, следуя вдоль берега, свернули влево по Мансанаресу. Река лежала бледно-зеленая, мутная, почти сливавшаяся с зеленью берегов. Поднимавшееся солнце пламенело оранжево-красным и постепенно зажигало ленивые воды под неумолчный крик ласточек. То тут, то там стали появляться плывущие на лодках парочки. Мужчины сидели на веслах в расстегнутых рубашках, а женщины скрывались под яркими зонтиками и широкополыми соломенными шляпами, украшенными гроздьями стеклянного винограда.

— Виноградная гроздь означает сладострастие, — задумчиво, словно про себя, прошептала Клаудиа.

— Вы, как всегда, правы, моя непогрешимая мадмуазель, — грустно улыбнулась герцогиня. — Это праздник любви.

Несмотря на ранний час, неширокая долина Мансанареса была уже вся заполнена народом. Серебрились под солнечными лучами белые платья дам, золотом отливали камзолы франтов и красными пятнами то тут, то там мелькали фигурки мах, разносивших вино и целебную воду. Слышалось ржание нераспряженных коней и лай многочисленных собак. Кое-где белели палатки торговцев, и над всей этой пестротой людей, над невозмутимым потоком реки лились чистые звуки сопровождаемых звоном гитар малагений и солеарес[73].

Пахло пряностями и пудрой, и у Клаудии очень скоро поплыла голова, делая тело послушным, свободным и гибким. Герцогиня Осуна подвела ее к группе кавалеров и дам, непринужденно сидевших у расстеленной скатерти. Рядом уже валялись опрокинутые корзины. Мужчины сидели не снимая треуголок. Какой-то юноша в подчеркнуто строгом костюме лежал, подперев голову обеими руками, и, казалось, грезил. Не без труда Клаудиа узнала в нем графа Аланхэ.

— Ах, как я рада, что так удачно выбрала место, — защебетала герцогиня, — и что вы, граф, снова сможете занять мою протеже.

Аланхэ открыл глаза, которые на мгновение вспыхнули, но быстро погасли, просияв каким-то тихим мерцающим светом.

— А, донья Хелечо[74]! — насмешливо воскликнул он. — Отлично, герцогиня, нам как раз не хватало девушки для игры в жмурки.

Все оживленно загомонили, зашуршали платья, и через несколько минут, выбрав свободное место на самом берегу, четыре пары встали в круг. Аланхэ, не убирая с губ усмешку, непонятно кому адресованную, позволил завязать себе глаза белым платочком одной из дам и взял в руки деревянную ложку на длинной ручке. Кто-то поблизости заиграл на флейте, и под ее лукавые звуки граф стал пытаться дотронуться ложкой до кого-либо из своих партнеров по игре. Но, как ни странно — не мог. Может быть, его сбивал с толку девичий визг, может — хохот мужчин, но, переступая с ноги на ногу, он шарил ложкой в воздухе, а хоровод увертывался и танцевал вокруг него, жеманясь и перемигиваясь от удовольствия. Клаудия с радостью ощутила себя вовлеченной в это странное действо, за которым, казалось, скрывалась не просто игра. Она ловчее всех уклонялась от ложки, соблазнительней всех наклонялась ее белая шейка, гибче всех была талия, в отличие от остальных, свободная от корсета. Флейта играла все быстрее и громче, сверкали золотые пуговицы камзолов, ложка мелькала в руках Аланхэ все проворнее.

Но неожиданно флейта смолкла, и чья-то желзная властная рука разорвала бешеный круг.

— Как я вижу, сеньоры, одежда простонародья не придала вам ни его ловкости, ни азарта, — раздался громкий, мужественный и насмешливый голос, и в круг вошел мускулистый молодой мужчина со свежей кожей и небрежно уложенными светлыми волосами.

Хоровод мгновенно остановился, какая-то девушка ахнула, а граф Аланхэ так и застыл с ложкой в руке. И не успел он сделать ни одного движения, как мужчина, вошедший в круг в простой форме королевского гвардейца, решительно сорвал с него платок. Вместо лица у Аланхэ оказалась белая маска ненависти. Однако пришедший, будто ничего не заметив, завязал глаза себе самому и самоуверенно крикнул:

— Давайте-ка я покажу вам, как это делается. Эй, флейта. Ну, что замолк? Играй! — крикнул он невидимому флейтисту, и хоровод закружился снова, огибая незнакомца и стоявшего неподвижно, как статуя, графа Аланхэ.

Играл вновь пришедший гвардеец действительно ловко, и не прошло и пары минут, как ложка его скользнула по плечу Клаудии.

— А, вот рыбка и попалась! — торжествующе воскликнул гвардеец и, не снимая повязки, небрежно отбросил ложку, шагнул прямо к застывшей девушке и крепко поцеловал ее в губы. Клаудиа почувствовала, как тело ее становится текучим медом и душа улетает прямо ввысь над водами травянистого Мансанареса. Однако это длилось лишь мгновение, и она пришла в себя от вдруг наступившей вокруг гробовой тишины. А когда Клаудиа открыла глаза, то увидела, что стоит совершенно одна, и только гвардеец, уходящий с толпой своих товарищей к палаткам, игриво машет ей издали рукой в длинной перчатке.

Как потерянная, она долго бродила по берегу, путаясь в повозках и веселых компаниях, занявших всю долину, принимая отовсюду дружественные улыбки и приглашения присоединиться, пока совсем случайно не наткнулась на карету герцогини Осуна. Карета была пуста, но Клаудиа велела кучеру везти ее в Аламеду, подумав, что сама герцогиня освободится еще не скоро, если в такой день и вообще поедет домой.

Дома, как она уже привыкла называть резиденцию герцогов Осуна, Клаудиа заперла дверь, сказав горничным, что устала и не будет дожидаться возвращения хозяйки. Затем, она, не раздеваясь, встала у окна, как стояла еще совсем недавно в ночь прощания с Педро. Теперь парк светился лунным светом нагих статуй и отблесками недалеких прудов. И этот манящий загадочный свет, и тишина, прерываемая лепетом листьев — все возвращало ее к тому удивительному ощущению, когда в объятиях незнакомца душа ее словно выскользнула из тела, оставив его покорным и слабым. Девушка провела рукой по губам — они, казалось, все еще горели, и жесткие шнуры мундира еще царапали голые руки. «Он гвардеец… — плыло у нее в мозгу. — Можно спросить о нем у Педро… Он должен знать… Но граф тоже оттуда… Почему лицо его исказила такая ненависть? Впрочем, не надо спрашивать у Педро… Да, лучше попросить Хуана, это проще…» Мысли путались у нее в голове и так ничего и не придумав и не поняв, Клаудиа заснула, сидя перед раскрытым окном, положив голову на подоконник.

* * *

Королева, разумеется, не могла не вознаградить себя за пропущенный праздник в Сан Исидро, и спустя неделю устроила так называемое интимное чаепитие, где собирались только высшие люди королевства, а для развлечения приглашались какие-нибудь экзотические личности, вроде известных тореро или художников.

— Мы с вами непременно туда поедем, — предложила Клаудии герцогиня Осуна, — только там, моя милая мадмуазель, можно увидеть всю эту мразь в ее полном великолепии. Я могу брать с собой кого угодно.

— Но ваши чаепития гораздо интересней, — улыбнулась Клаудиа. — А если уж вы хотите пополнить мои придворные познания, то я лучше посмотрела бы какой-нибудь военный парад … или турнир.

— Какая любовь к военным! — расхохоталась герцогиня. — Впрочем, все это от вас и так не уйдет. А сейчас мы все-таки поедем на чай.

Мария Луиза сидела за накрытым чайным столом, и ее увядшее лицо неожиданно сияло красками молодости, подкрепленными сверканием бриллиантов на груди и особенно крупной алмазной розой в парике. Сегодня гарниром служили эскизы фресок придворного художника Гойи, изображавшие прекрасных нимф в полупрозрачных одеяниях. Гости с видом знатоков обсуждали пластику и позы, и только герцогиня рассеянно отщипывала прозрачными пальцами нугу. Клаудиа же с интересом рассматривала изображения на картонках, но полуприкрытые глаза нимф и их покорные позы снова и снова вызывали перед ее внутренним взором того, кого она даже не успела как следует рассмотреть. Кроме мускулистых ног и бархата щек, она, увы, теперь не помнила ничего.

Скоро все откровенно заскучали, но оживление королевы не проходило, и она попросила маркиза Пипаона сесть за спинет. Тот, пожав плечами, исполнил приказание и заиграл нечто тоскливое. По гостиной поплыли, рыдая и плача, куплеты кантарес:

Подруга моя, подруга,

Какая злая тоска

Воды касаться губами

И не отпить ни глотка!

И под эти молящие стоны никто не заметил, как тихо раздвинулись синие портьеры у противоположной центральному входу двери, и как ярко при этом вспыхнуло лицо королевы. Только Клаудиа, которой все здесь было в новинку, невольно проследила за метнувшимися глазами Марии Луизы и… девушка застыла, едва успев прикусить губу. Полуприкрытый портьерой у дверей стоял тот самый недавний гвардеец. Клаудиа узнала его не по костюму — сейчас на нем был придворный темно-зеленый мундир и белые чулки вместо ботфорт, и не по внешности — природные волосы скрывал напудренный парик, а по тому ощущению, которое вновь охватило ее тело. Она быстро отвернулась, но уже последним взором скорее ощутила, чем увидела, что глаза незнакомца весело сверкнули, также узнав ее.

Неслышно выйдя из-за портьеры и сделав несколько шагов, новоприбывший неожиданно подкрепил томящую мелодию полнозвучным и страстным голосом, от которого даже эта тоскливая песня мгновенно обрела какую-то могучую живительную силу:

Будь моя грудь стеклянной,

Видела б ты сама,

Как мое сердце кровью

Плачет, сходя с ума.

Все резко обернулись, и мужчина, ничуть не смутясь, а наоборот, демонстрируя явное превосходство своих голосовых данных, запел дальше. Он откровенно смотрел в сторону королевы, но, неспешно передвигаясь по гостиной, оказался, наконец, прямо за спинкой стула Клаудии. И она, боясь повернуться и даже вздохнуть, вся так и запылала жаром, шедшим, казалось, прямо от этого низкого бархатного голоса:

Плачьте, глаза мои, плачьте,

Это не ваша вина;

Кто из-за женщины плачет,

Тем и слеза не стыдна.[75]

Вся сияя от удовольствия, Мария Луиза дослушала кантарес и неожиданно встала как раз в ту минуту, когда подали вторую перемену сластей.

— Прошу прощения, но я вынуждена вас покинуть, — сладким голосом произнесла она. — Союзники приносят нам столько хлопот. Донья Реститута, — довольно громко приказала она пожилой обергофмейстерине, — передайте, пожалуйста, генералиссимусу Годою мою просьбу срочно явиться ко мне на аудиенцию в кабинет. И прошу меня не сопровождать, — с этими словами Мария Луиза величественно удалилась, а общество тут же оживилось и пришло в движение.

Однако Мануэль не спешил никого и никуда сопровождать, а так и продолжал стоять, опираясь на спинку стула Клаудии и обмениваясь легкими репликами с остальными дамами и гостями. Клаудиа сидела ни жива, ни мертва. Так вот он какой на самом деле — этот дон Мануэль Годой, королевский гвардеец, герцог Алькудия, Князь мира, любовник испанской королевы! Впрочем, разве не таким и представлялся он в ее детских мечтах: высокий, смелый, горячий?.. Неужели воображение не обмануло ее? И неужели она ему небезразлична? Девушка смешалась, снова залившись краской, но тайный ток, продолжавший бежать меж нею и стоявшим за ее спиной мужчиной, говорил именно об этом и не мог обманывать. Клаудиа уже давно научилась различать ту горячую волну чувства, которая всегда шла от Педро, но впервые в жизни эта волна подняла ответный вал.

— Дон Мануэль, Их Католическое Величество королева Мария Луиза ждет вас в кабинете, — механически отчеканила обергофмейстерина, и лицо ее едва ли не искривилось от столь вопиющего нарушения этикета.

Мануэль беспечно махнул рукой.

— Дела с союзниками решаются не в кабинете ее величества, а на полях Италии. Ах, ваше сиятельство, — неожиданно обратился он к герцогине Осунской, — что же вы не представите мне вашу новую протеже? Насколько я слышал, она — француженка.

— Сеньора, моя протеже, действительно француженка, — ледяным тоном ответила герцогиня, не повернув головы, и поднялась. — До Аламеды далеко, донья Женевьева.

— В таком случае позвольте на прощание хотя бы развеселить вас, — ничуть не смутился герцог Алькудиа. — Я, кажется, сегодня в голосе. — И, не обращая больше ни на что внимания, он взял у одного из музыкантов гитару. На сей раз он запел шутливую сегидилью, и Клаудиа невольно задержалась, слушая дерзкие простые слова:

Молил меня военный,

Ломая руки:

— Ах, если не полюбишь,

Умру от муки.

Поверь мужчине!

Любить не полюбила,

А жив поныне.[76]

При этом величественный герцог прошелся по зале, легко выделывая сложные па и даже выдав несколько особо изощренных коленец. Все присутствующие были поражены невероятно и радостно хлопали в ладоши, только Осуна, без всякого восхищения смотревшая на ловкого танцора, молча взяла застывшую Клаудиу за руку и, едва не насильно, вывела девушку из покоев королевы.

— Паяц! — бросила она уже на лестнице. — Несчастная страна, несчастный народ!

В полутьме кареты она села рядом с Клаудией.

— Что, хорош?

— О ком вы, донья Мария Хосефа?

— Не надо притворяться, вам это не идет. Я просто хотела рассказать вам о том, что уже, вероятно, сейчас происходит во дворце. Наш певец заходит в кабинет королевы, бросает на пол шпагу и камзол и с облегчением разваливается в кресле. Ее величество тут же начинает мурлыкать, вытаскивает из прически ту самую алмазную розу, которую ты только что видела, и прицеливается ею. Он только улыбается. Тогда она срывает с него пудреный парик, взъерошивает волосы и, словно камеристка, спрашивает какую-нибудь пошлость, вроде: «Ну, как я тебе сегодня нравлюсь?» Он снова молчит. Тогда она садится к нему на колени, при этом сунув розу в карман его жилетки. И тогда… — но тут герцогиня вдруг замолчала и только через несколько мгновений продолжила. — Поверьте, я рассказываю вам это только для того, чтобы вы не обманывались на его счет; этими своими ясными глазами и лишь кажущейся простотой он свел с ума не одну головку.

Клаудиа слушала свою покровительницу, покорно опустив глаза. Но майский вечер благоухал вокруг так пьяно и пряно, что слова герцогини, произнесенные увядшими сухими губами, не достигали ее сознания. И этой ночью перед тем, как заснуть, она в первый раз не вспоминала ни отца, ни мать, ни будто бы рожденного брата. На этот раз перед ее мысленным взором безраздельно сияли только ясные голубые глаза Годоя…

* * *

С того дня герцогиня перестала выбираться в Мадрид, с головой уйдя в развлечения и постановки спектаклей в своем домашнем театрике парка Каприччо. Она сама писала искусные безделушки и всегда исполняла в них главную роль, наряженная какой-нибудь гризеткой или пастушкой былых времен. У герцогини был звучный голос, и держалась она свободно и естественно, как человек, давно узнавший, что весь мир — это только театр. Разумеется, Клаудиа, обладавшая множеством несомненных талантов и даром к перевоплощению, тоже оказалась привлеченной к театральным забавам. Девушка с радостью проживала многочисленные любовные истории, втайне примеривая их на себя. Но, увы, все придуманные герцогиней пасторали заканчивались либо браком, либо погубленной репутацией.

Но вот неожиданно из Мадрида пришло известие, что Карлос Четвертый, так много наслышанный о способностях герцогини Осунской, желает посетить какой-либо из ее спектаклей и просит назначить удобный для герцогской четы день.

— Что за неожиданная вспышка любви к театру? — недоумевала герцогиня за утренним шоколадом. — Ни он, ни его отец, по-моему, никогда в жизни не удосужились посмотреть на сцене ни одной пьесы. Лучший театр для Их Католических Величеств — поле с зайцами. Что-то не нравится мне это новое увлечение короля. Пожалуй, я даже догадываюсь, откуда дует ветер.

— Я слышал, вчера король опять согнал тысячу крестьян, чтобы загнать трех лис. И это при семиста слугах, — пожал плечами маркиз Пеньяфьель. — Не понимаю вашей озабоченности, дорогая. Поставьте отвратительный спектакль — уж вы-то можете себе это позволить. Хотя бы раз.

— Что же, мысль неплохая.

Было решено поставить еще в юности написанную герцогиней пьесу «Эспаданья и Энредадера». Причем, роли для Клаудии там, как ни показалось девушке это странным, не нашлось.

И вот, в один из душных летних вечеров, какие так часты в Новой Кастилии в августе, парк Аламеды наполнился неустанным шумом голосов, шелестом вееров и гитарными переборами. Театр, освещенный сотнями цветных фонариков, сверкал, отражаясь в черных прудах. Клаудиа вошла в зал одной из первых в сопровождении маркиза, который тоже никогда не принимал участия в развлечениях жены. Скоро в театре стало невыносимо шумно, ибо на галереях и райке мужские места были отделены от женских перегородкой, и для разговора с дамой приходилось буквально кричать. Дамы вешали на балюстраду свои мантильи и шали, так что через полчаса весь театр был похож на прилавки магазинов маскарадного платья. Мужчины в креслах сидели в шляпах, что запрещалось в театрах государственных, где разрешалось не снимать только плащи. Повсюду царил интимный полумрак. Клаудиа с любопытством оглядывалась, пытаясь понять, появился ли уже в своей ложе король, которого она еще никогда не видела. Наконец, начали зажигать большую люстру под потолком, и послышались шумные овации и веселые крики. До сих пор Клаудиа смотрела в зал со сцены, и теперь ей казалось странным такое поведение приехавших из столицы придворных. Особенно громко кричал какой-то толстый старик с темно-голубыми стеклянистыми глазами, устроившийся неподалеку от нее.

— А вот и Его Католическое Величество, — сказал маркиз своим тихим равнодушным голосом. Клаудиа была поражена. Она вспомнила, что рассказывал ей про Карлоса Четвертого отец; он говорил, что этот новый король силач, запросто валит любого конюха и лучше всех играет в барру[77]. А тут в ложе она увидела лишь обрюзгшего толстого человека, больше похожего на какого-то заштатного придворного, чем на короля.

Но вот люстру снова потушили, и спектакль начался. На сцене творилось нечто невообразимое. Герцогиня, игравшая Энредадеру, безбожно кривлялась, путала слова и двигалась не в такт. К удивлению Клаудии, в роли Эспаданьи, мрачного разбойника с черной бородой, она узнала надменного графа Аланхэ, который сегодня выглядел на подмостках и вовсе дурачком. Но зал неистовствовал. К середине пьесы Клаудии стало и скучно, и стыдно смотреть на такое откровенное издевательство над зрителями.

«Пожалуй, герцогиня уж чересчур откровенно усердствует в своей неприязни», — подумала девушка и, скучая, стала неторопливо рассматривать сидящих в зале.

Глаза ее уже давно привыкли к темноте, и она с любопытством изучала людей, которых видела всего дважды во время своих кратких посещений двора в Мадриде. Но дона Мануэля Годоя, к ее великому сожалению, нигде не было видно. Разочаровавшись и в то же время не желая признаться себе в причине этого разочарования, Клаудиа положила на бархат барьера обнаженные руки и решила мужественно дожидаться окончания происходящего на сцене фарса.

И вдруг ее щеку что-то буквально обожгло. Девушка слегка повернула голову и боковым зрением увидела человека, стоявшего прямо под самой ложей, в которой сидели они с герцогом Осунским. И отвернуться от этого взгляда не было сил. Девушка медленно, словно ища положенный на барьер веер, оглянулась и ее глаза наткнулись на открыто направленный на нее горящий взгляд дона Мануэля.

— Мне… Мне нужно выйти… — прошептала она, сама не понимая, что говорит, но маркиз Пеньяфьель, взявший себе за правило никогда и ничему не удивляться и относившийся к Клаудии почти как к дочери, спокойно сказал:

— Вас проводить, мадмуазель Женевьева? — ему тоже было неимоверно скучно и он был бы не прочь тоже покинуть зал.

— О, нет, благодарю, дон Хирана. Я скоро вернусь.

«Что ж, такая ерунда и в самом деле кому угодно надоест», — подумал маркиз и принялся грустно разглядывать гипсового амура в одном из углов сцены.

Клаудиа вышла из ложи, не понимая, где она и куда идет. То же самое чувство отрешенности от всего мира, что наполняло ее, когда она бродила по долине Сан Исидро, вновь охватило девушку и, держась за стену, она шла куда-то по слабоосвещенному коридору. Вдруг из-за поворота появился величественный малиновый силуэт, который надвигался на нее, словно неотвратимое видение. Судя по всему, это был один из опоздавших высоких гостей герцогини. Увидев перед собой бледную, опирающуюся на стену женщину, он протянул руку, словно желая поддержать ее.

— Сеньоре дурно?

— Нет, — пролепетала Клаудиа и подняла глаза.

Вздох ужаса едва не сорвался с ее губ — над ней, склонившись в изящном поклоне, стоял сам дон Луис-Мария де Бурбон и Чинчон, кардинал де Вальябрига собственной персоной…

Интермедия

На 11 марта 1801 года в Мадриде на арене Пуэрта-де-Алькала была назначена большая коррида с участием самых известных тореро Испании: Педро Ромеро и Пепо Ильо. Город с самого утра пребывал в необычайном возбуждении. Утром прославленные матадоры должны были убить восемь быков, прибывших из Хихона и Брисеньо, а во вторую половину дня еще восемь, принадлежавших Хосе Габриэлю Родригесу из Пеньаранда-де-Бракамонде.

Пепе Ильо, уже более двадцати лет блистающий на аренах Испании, являлся столь же давним, сколь и постоянным, соперником и другом Педро Ромеро. Эти два тореадора представляли собой два совершенно различных стиля. Педро Ромеро — высокий, сильный, геркулесовского сложения человек, воплощал собою безукоризненно отточенную манеру ведения боя, за всю свою многолетнюю практику он ни разу не позволил быку даже задеть себя. В самые опасные мгновения он всегда умудрялся сохранять холодный расчет и невозмутимость и двигаться стремительно, точно и безошибочно. Пепе Ильо — невысокий и физически не столь развитый, напротив, отличался на первый взгляд несколько поверхностной, небрежной манерой ведения поединка. Однако его безрассудство и артистизм отдали Пепе Ильо сердца большинства испанцев; недаром они и звали его так нежно. Одержимо мечтающий о славе, он давно уже стал в глазах публики тореро номер один. Двадцать четыре раза попадал он на рога быку, тринадцать раз его уже считали мертвым. Но каждый раз он воскресал, словно феникс и снова выходил на арену.

И испанцы буквально боготворили своего любимца. Если коррида с его участием устраивалась в будние дни, люди бросали работу, а если в воскресенье — не выходили на работу до вторника, обсуждая каждую его «веронику», каждую «наварру»[78].

И в тот понедельник 11 марта весь Мадрид находился в необычайном возбуждении. Накануне корриды, в воскресенье, Пепе Ильо лично отправился верхом в Арройо Аброньигаль посмотреть на закупленных быков. Там ему особенно приглянулся один темно-рыжий великан с торчащими в стороны рогами. Этот бык был доставлен из Пеньаранда-де-Бракамонде и носил кличку Бородач. Пепе Ильо выбрал его для себя на вторую половину дня. В это время на арене, согласно старинному обычаю, орудовали шпагой двое идальго, которых поддерживали опытные пикадоры, капеадоры и бандерильеро. Так всегда разогревали публику накануне дня настоящей, большой корриды. Сегодня же ожидалось выступление знаменитостей.

Трибуны были уже заполнены, когда в свою ложу прибыли Их Католические Величества король Карлос Четвертый и королева Мария Луиза. Кроме них в тот знаменательный день посмотреть корриду собралось более пятидесяти тысяч. Множество пестрых нарядов, слепо копировавших костюмы мачо и мах смешивались вокруг с мундирами царедворцев, послов и офицеров; корсажи, широкие юбки и шали дам, чьи тона лишь слегка приглушались прозрачными черными и белыми мантильями, слепили глаза в беспощадно сияющем солнце. С трибун повсюду свешивались красно-желтые полотнища знамен и дорогие ковры. В воздухе гудел несметный хор голосов, торжественно шелестели веера, порхавшие в ловких женских руках, словно бабочки.

При появлении Их Католических Величеств со всеми отпрысками и родственниками правящего дома торжественно зазвучали фанфары, и народ на трибунах почтительно опустился на колени, приветствуя короля и королеву рукоплесканиями. Наконец, царственные особы заняли места в королевской ложе, украшенной гербами дома Бурбонов, после чего вновь зазвучали фанфары, и ворота распахнулись.

Теперь внимание всей публики мгновенно переключилось на арену. Через широко открытые ворота на арену выехал альгвасил во главе куадрильи[79] тореро, одетых в облегающие костюмы. Это были матадоры с обнаженными шпагами, за ними двигались бандерильеро с короткими пестро разукрашенными палками, имеющими на на концах крючки, капеадоры с пурпурными плащами, конные пикадоры с длинными пиками, а позади процессии ехала ярко размалеванная запряженная мулами телега, предназначенная для вывоза с арены убитых быков.

Потом началось само невероятно волнующее действо. Бык выходил за быком, тореадор за тореадором, и публика разогрелась невероятно. К середине дня праздник уже торжественно входил в свою заключительную стадию.

Из темного загона на слепящий свет стремительно вылетел очередной андалузский бык. На него тут же устремились пикадоры, в чью задачу входило раззадорить животное и приготовить его к бою. Но бык оказался уже и без этого разозлен неожиданным ярким светом и неистовым шумом трибун. Буквально через пару минут он пронзил рогами одного коня, потом другого и третьего. Несмотря на это, пикадоры все-таки успели всадить ему в загривок свои пики с короткими наконечниками. Чтобы дать возможность упавшим всадникам выкарабкаться из-под убитых коней и спокойно покинуть арену, к быку подлетели капеадоры и стали отвлекать его внимание, размахивая перед носом животного пурпурными плащами. Бык рассвирепел еще больше, и игра с каждой секундой становилась все опаснее и опаснее.

Никто не заметил, сколько прошло времени до того момента, как бык распалился уже до последней степени, и настал самый ответственный момент сражения. Но тут на быка вышел статный и безукоризненный Педро Ромеро. Он изящно заскользил по арене, выполняя блистательные рекортес[80], и наконец безошибочным, стремительным и точным ударом вонзил в быка шпагу по самую рукоять. В следующий же момент рыжий гигант свалился на бок и судорожно вытянул могучие ноги. С трибун понеслись восторженные крики, однако большая часть зрителей все же осталась разочарованной. Волнующее зрелище закончилось на их взгляд, слишком быстро и просто.

Затем арену подмели и выровняли, придав ей первозданный вид. Лишь барьеры и загородки, а также запасные выходы для тореро так и остались истыканными и ободранными. И вот снова на арену вылетел бык, встреченный пикадорами. На этот раз завершающий удар должен был нанести Пепе Ильо.

Еще утром Пепе Ильо не повезло: бык в стремительном броске сбил его и матадор получил небольшие повреждения. Теперь публика ждала, выйдет ли на арену их любимец или Педро Ромеро возьмет его часть представления на себя. Однако Пепе Ильо вышел сам, хотя и слегка прихрамывал. Пятьдесят тысяч мадридцев приветствовали его оглушительным ревом восторга, и зрелище начало набирать еще большие обороты.

Трибуны заранее предвкушали гораздо более рискованную и волнующую игру. И Пепе Ильо не мог не оправдать ожидания своих поклонников. Он отважно проделал все пасы де печо и де натураль[81] и убил быка не одним, а двумя размеренными ударами. Трибуны буквально взорвались от восторга.

— Счастливчик ты, Пепе, у тебя все-таки это получается лучше, чем у меня, — со спокойной улыбкой на губах приветствовал его за барьером Педро Ромеро. Педро был богат и знаменит не менее Пепе Ильо, абсолютно чужд зависти — и потому мог позволить себе роскошь подобного признания.

— Это только потому, — тяжело дыша, ответил ему Пепе, — что мне просто-напросто никогда не дано достичь твоего совершенства, вот и приходится играть роль шута.

— Нет, никакому шуту не дано так ловко побеждать своих свирепых противников. Ты, Пепе, не шут, ты — артист!

— И все-таки по-настоящему, ты, Педро, гораздо более артистичен. Недаром Их Католические Высочества и благородные господа как истинные ценители корриды в большинстве своем предпочитают держать твою сторону. А мой удел — простые испанцы. Им подавай крови и острых ощущений побольше.

— Да, наш народ неистов, но добр. Но послушай, Пепе, ты уже изрядно поработал сегодня, и славе твоей ничто не грозит. Ты ранен, дай мне шанс проявить чудеса искусства и убить подряд шесть быков…

— Брось, Педро. Я вполне способен доработать сам. Пока ты идешь на третьего, я вполне успею передохнуть и собраться с силами. Ведь ты же знаешь, арену я покину, только зажав собственные кишки в кулаке.

— Ну, что же, как хочешь.

— Вперед, Педро, удачи тебе…

Отточенным, ловким и умелым движением уложив быка, Педро Ромеро прошел к корралю, где содержались оставшиеся животные. Еще раз осмотрев их, он обратился к своему старому приятелю, ведавшему выпуском быков на арену.

— Послушай, Бенито. Вон стоит тот рыжий бык с рогами в разные стороны, прозванный Бородачом. Я знаю, он должен выйти последним. Но я вот что хочу сказать тебе, старина. Выпусти-ка ты его под меня, седьмым.

— Ах, Педро, для тебя я готов на все. Только подожди… Ведь этого быка заказал себе лично Пепе Ильо, и все знают об этом.

— И я знаю. Но… будто бы по ошибке все-таки выпусти его на мою очередь.

— Но для чего, Педро? Пепе может обидеться. Он потом до конца дней не простит мне подобную невнимательность…

— С Пепе я все улажу сам, но только потом. Понимаешь, Бенито, Пепе ранен, и сил у него не так уж много. Он уже завалил сегодня пятерых, сейчас выйдет на шестого…

— Я понимаю тебя, Педро. И все же, какая разница: все равно сегодня ему придется выйти еще трижды. Уж он-то не упустит…

— Помолчи-ка, старина, и послушай лучше меня. Этот рыжий гигант ужасно опасен, он трус и потому будет вести себя не так, как должно. Боюсь, Пепе ошибся в нраве, когда выбирал его. И… скажу откровенно, мне кажется, это единственная возможность спасти Пепе.

— Неужели дело настолько серьезно?

— Да, Бенито, предчувствия у меня недобрые. Сам понимаешь, просто так я не стал бы тебя просить…

Бородача неожиданно выпустили седьмым. На трибунах, особенно с той стороны, где сконцентрировались приверженцы Пепе Ильо, постепенно стал нарастать свист, и оттуда понеслись крики:

— Ошибка! Ошибка!

Но пикадоры, предупрежденные Педро Ромеро, невозмутимо начали свое дело.

— Что же, друзья, неужели вы не уверены в моих силах?! — зычным голосом обратился Педро к трибунам. Свист несколько поутих. Раздались приветственные хлопки со стороны поклонников Педро. — Или вы считаете, что Пепе Ильо еще недостаточно доказал свое мастерство?! — Еще раз попытался урезонить публику Педро.

Свист на трибунах стал еще тише, внимание всех было приковано к арене, и только герцогиня Альба, недавно вернувшаяся из Сан Лукара после вынужденной трехлетней отлучки и сидевшая теперь в своей отдельной ложе в окружении приближенных дам и кавалеров, презрительно отвернулась и щелкнула веером.

Бородач оказался и в самом деле совершенно непредсказуем. Он трусил и пятился от пикадоров, прижимаясь задом к воротам корраля. В королевской ложе, расположенной прямо напротив, Его Католическое Величество даже встал, не выдержав напряжения, и облокотился с рассеянной улыбкой на перила, украшенные гобеленом с вытканным на нем изображением герба Кастилии.

Трибуны замерли. Стало отчетливо слышно, как наверху в королевской ложе, сухо щелкая, открывается и закрывается веер королевы. Ни три удара пикой, ни три пары бандерилий не побудили Бородача напасть на своих обидчиков. Старый и опытный тореро изо всех сил пытался превратить свою простую завершающую миссию — умертвляющий удар шпагой — в игру и потому продолжал проделывать всевозможные фигуры. Но бык по-прежнему только уворачивался и уходил.

На трибунах снова начал нарастать свист, но, перекрывая его, неожиданно раздался громкий и отчетливый голос, услышанный всюду:

— Бык хочет Пепе.

Раздался смех, и герцогиня Альба, одетая во все черное, раскрыла веер, вновь устремив взор на трибуну. Пепе Ильо, изрядно уставший и в глубине души благодарный поступку соперника, вдруг понял, что ждать дальше невозможно: публика не простит ему отказа от такого откровенного приглашения. Но он понял уже и большее: на этот раз он просчитался и не угадал нрава быка. Однако отступать было поздно. Прихрамывая, он вышел на арену. Теперь Пепе Ильо предстояла нелегкая задача: надо было превратить простое убийство в изящную игру. Он обменялся взглядами с Педро; они уже много лет работали вместе и прекрасно понимали друг друга без слов. Ромеро неохотно отошел в сторону, и Пепе Ильо начал свою игру. Он буквально танцевал вокруг быка, проделывая все свои нововведения, особенно лансе по-арагонски и капео де эспалдас[82]. И тогда бык неожиданно проявил свой трусливый и коварный нрав в полной мере. Он опрокинул Пепе, угрожая вот-вот припереть его к барьеру.

Опытный матадор сумел изловчиться и вонзил шпагу до половины в левый бок своего противника, но в следующее мгновение Бородач подцепил Пепе Ильо острым торчащим в сторону рогом за складку штанов и перебросил через себя на арену. От сильного удара о землю Пепе на какие-то мгновения потерял ориентацию, и этих мгновений хватило, чтобы бык успел вонзить ему левый рог прямо в желудок. Возбужденный больше прежнего запахом чужой крови, Бородач вскинул голову и принялся трясти и раскачивать Пепе, судорожно вцепившегося руками в другой рог. В последний раз глянув поверх быка, Пепе успел еще увидеть кобальтово-синее небо, залитые солнцем фронтоны зданий, увешанные яркими занавесями балконы, парусиновые тенты, легкие порхающие веера — и странно похожих на кукол людей. Через несколько секунд подскочил замешкавшийся от ужаса, как и все, пикадор и вонзил в Бородача пику по самую рукоятку. Затем Педро Ромеро добил быка двумя ударами шпаги.

Его Католическое Величество, в течение всей этой сцены продолжавший стоять, облокотясь на перила, неожиданно поднял руку, и королева резко захлопнула веер…

В этот день в далекой северной столице заговорщиками был убит русский император.

Начинался новый век. Новая эпоха.

Часть вторая. БЕЗДЕЛЬНИК ФЕРДИНАНД

Глава первая. Несостоявшийся пожар

Теплая южная ночь окутывала сады и павильоны Каприччо мягким нежным покрывалом. Многочисленные, неимоверно яркие звезды, которые летом так победно сияют над излучиной Тахо там, где от него убегает капризная Харама, затмевали зарево многочисленных огней над парком. Сам воздух, казалось, искрился и переливался миллионами крошечных светляков, и тяжелые пряные запахи пронизывали насквозь все поместье герцогини Осунской.

Педро с Хуаном сидели на балюстраде небольшого флигеля, который считался домом управляющего, а сейчас, в связи с приездом его католического величества, превратился в импровизированную кордегардию. Из-за дверей доносились смех и выкрики королевских гвардейцев. Но молодые люди не разделяли беззаботного веселья однополчан: они впервые несли службу вне столицы, и еще недостаточно отчетливо знали расположение всех зданий в парке. Поэтому они боялись ударить лицом в грязь, тем более, что их непосредственный командир находился не рядом, а где-то в переплетениях причудливых аллей и строений.

— А уж тебе-то должно быть стыдно, старина, — прикусив крепкими зубами горькую веточку жасмина, рассмеялся Хуан. — Ты сопровождал сюда нашу драгоценную Женевьеву, и в твоем распоряжении было никак не меньше половины суток, чтобы облазать здесь все вдоль и поперек. А ты, небось, проторчал все это время у нее под окнами.

— Заткнись, — лениво ответил Педро. — То, что было надо на тот момент, я узнал.

— Что же ты тогда так нервничаешь?

— Ну, во-первых, мне все не дает покоя твой рассказ о проклятой ведьме. Прошло уже полгода, а от нее так и нет никаких известий… Во-вторых, падре Челестино. Куда он мог деться? Я проверил все соборы, все церковные лавки…

— И все монастыри? — насмешливо уточнил Хуан.

— В конце концов, не могу же я спросить о нем впрямую у самого кердо! — не обратил внимания на шутку приятеля Педро.

— Ты еще забыл про многочисленные домовые церкви, — продолжал издеваться Хуан.

— Так что, прикажешь, опустить руки?! — вспылил, наконец, Педро.

— Зачем? — Хуан выплюнул веточку, ловко попав ею между балясин. — Я займусь монастырями, а ты, красавчик, начнешь знакомиться с горничными из богатых домов. Дело хлопотное, но нехитрое. Мне придется гораздо труднее — ведь не каждым же монастырем заведуют сладострастные аббатисы!

Оба рассмеялись.

— И, наконец, знаешь… мне просто не нравится этот вечер. Что-то сегодня прямо носится в воздухе… — и Педро, будучи не в силах точно передать свои ощущения, сделал неопределенное движение рукой.

Хуан мгновенно подобрался, как собака, причуявшая дичь.

— Ты прав, старина. Пойду-ка, проверю еще разок караулы.

Но не успел он отойти и на десять шагов, как у парадных ворот зашуршал гравий, и к крыльцу мягко подкатила карета, переливающаяся золотом в свете огней. С крыльца к ней тут же побежали лакеи, чтобы открыть тяжелые дверцы, а Хуан кошкой отпрыгнул назад к Педро.

— Карамба![83] На дверцах герб инфанта!

— Но Аланхэ ничего не говорил о том, что сегодня будет еще кто-то из королевской семьи…

— Видно, ты сегодня и впрямь не в себе, старина, — выдохнул Хуан. — Прибыл новоиспеченный инфант, кардинал Вальябрига собственной персоной!

Педро побледнел.

— Тогда быстро встань на карауле у входа в театр, а я послежу за ним. Может, нам еще повезет, и он останется во дворце.

Хуан мгновенно исчез за жасминовыми кустами, а Педро бодро вышел из-за угла дворца, делая вид, словно совершает очередной обход.

Новый инфант, обязанный своим неожиданным возвышением лишь страсти королевы к своему фавориту, оказался ненамного старше Педро. Это был высокий, рыжеватый молодой человек с лисьей улыбкой на вытянутом классически унылом бурбонском лице. От его кардинальского одеяния резко пахло гиацинтовыми духами.

— Я, кажется, немного опоздал, — слегка усмехнулся он, и, не удостоив внимания почтительно склонившихся перед ним лакеев, окликнул удаляющегося рубленым военным шагом Педро. — Эй, сержант, проводите меня к театру Каприччо. Я полагаю, что все общество уже там.

Педро отдал честь и повел кардинала самой длинной дорогой, все еще слабо надеясь на чудо, которое может совершить Хуан, как-нибудь успев предупредить Клаудиту. Но его надежда растаяла, как только у ярко освещенного подъезда театра он увидел стоявшего на карауле товарища с каменным лицом. Значит, ничего.

— Смею предложить Вашему Высокопреосвященству проводить вас до королевской ложи, — сделал последнюю отчаянную попытку Педро.

— Не трудитесь, сержант, теперь я и сам прекрасно найду дорогу, — лениво махнул белой рукой Вальябрига и скрылся за палисандровыми дверями.

— Сколько длится представление? — спросил Педро у стоявшего по другую сторону двери Хуана.

— Не имею понятия! — четко отрапортовал тот.

Тогда Педро вытащил карандаш и бумагу и наспех нацарапал всего несколько слов, после чего запечатал записку перстнем, который носил камнем внутрь. Точно такие же перстни имели и Хуан с Клаудией.

— Я пройду туда и передам ей, пока темно. А ты будь наготове. — И с этими словами Педро тоже скрылся в темной, как улей, гудящей голосами утробе театра. Он поднялся прямо по главной лестнице, тускло освещенной лишь парой небольших факелов, и глаза его быстро привыкли к полумраку. Заглянув в зал, Педро без труда нашел взглядом королевскую ложу — там в полном одиночестве, облокотившись на барьер, заливался смехом Его католическое величество. «Так, кардинала здесь еще нет!» Несколько успокоенный, юноша перевел взгляд на ложу герцогини Осуны, и… у него перехватило дыхание. Скучающий маркиз Пеньяфьель рассеянно смотрел куда-то в угол, а за его спиной четко обрисовывался контур неплотно прикрытой двери.

Клаудиа!

Педро зверем бросился прочь из зала. Поскольку, пробежав по главной лестнице, он не встретил ни ее, ни кардинала, значит, теперь нужно было проверить другие переходы и лестницы. И, прикинув расположение ложи Осуны, он первым делом бросился в ту часть театра, при всей быстроте перемещений все же стараясь практически не шуметь. Этой встречи нельзя, невозможно допустить! И если он не сумеет предотвратить ее… Педро едва не до крови прикусил губы и в следующий же момент в небольшом холле впереди увидел две смутные фигуры. Казавшийся огромным в окружающем полумраке мужчина держал за руку женщину. Педро слился со стеной за пологим поворотом и перестал дышать. Тут до него донесся взволнованный, но несколько растерянный голос Вальябриги:

— Но, позвольте, милая сестра Анна, мои глаза не могут меня обманывать, не говоря уже о сердце…

И в ответ совершенно ледяное:

— Вынуждена вас огорчить, Ваше Высокопреосвященство, вы ошибаетесь: я Женевьева де Салиньи, подданная французской республики.

Педро перевел дух. Какое-то время они выиграли: здесь, в Аламеде, известном антикоролевском гнезде кардиналу не у кого спрашивать о девушке, а дальше они разберутся. Он уже видел, как Клаудиа надменно отняла руку и почти повернулась, чтобы снова вернуться в ложу. Но тут в глубине коридора появилась еще одна мужская фигура — и с похолодевшим сердцем Педро узнал в ней… самого Князя мира.

Это был крах. Еще несколько секунд, и Вальябрига непременно выскажет своему зятю охватившие его подозрения — и все будет кончено. Мнительный кердо не тот человек, чтобы оставить подобный вопрос без внимания, и тогда…

И в тот же миг, действуя уже не разумом, а инстинктом, Педро сорвал со стены факел и бесшумно приблизившись к стоявшему к нему спиной кардиналу, швырнул факел под бархат портьеры, около которой Вальябрига разговаривал с Клаудией. Пламя взмыло вверх, затрещало, и черный клуб дыма окутал всех четверых. Послышался крик девушки, и кардинал мужественно попытался сорвать портьеру, но отступивший в дыму к своему прежнему убежищу Педро уже не видел дальнейших действий его высокопреосвященства — мимо него, держа на руках Клаудию, покорно прильнувшую к широкой груди, пробежал Годой. Юноша с ужасом отметил торжествующую улыбку на капризных губах первого гвардейца королевства.

Дон Мануэль несся по незнакомым переходам, чувствуя, как упругая грудь под муслиновым платьем буквально прожигает ему мундир, и был уже согласен, чтобы этот проклятый театр вообще не имел выхода. Какая неслыханная удача! Эта маленькая француженка действительно лакомый кусочек, если уж даже его шурин, избалованный бесконечным выбором в своих монастырях, попытался добиться ее благосклонности прямо в кулуарах Каприччо! Надо будет сказать ему, чтобы и думать о ней забыл. Но это потом, а сейчас… Куда везти ее, столь неожиданно брошенную к нему в объятья огнем необычайно удачно вспыхнувшего пожара? Во дворец? Там полно соглядатаев не только королевы, но и Пепы. На одну из квартир в Лавапьес, которые он всегда держал под рукой на случай скоротечных любовных приключений? Но француженка — не маха и не субретка… И тогда Мануэлю как человеку по-своему отчаянному пришла в голову блестящая мысль. Он привезет Женевьеву прямо во дворец Пепы, где у него роскошные личные покои. Там он может спокойно уединяться будто бы для работы, и ни одна душа, включая даже графиню Кастильофель, не посмеет сунуть туда и носа.

Наконец, он выбежал на крыльцо театра, и сладкий воздух июльской ночи ударил ему в ноздри, опьяняя еще сильнее. В парке стояла какая-то неправдоподобная тишина. Над головой небо горело мириадами огней, рядом прекрасная нагая Калипсо прикрывала тонкой рукой мраморную грудь, а девичье тело в его объятиях сулило торжество и негу.

— Гвардейцы, ко мне! — крикнул он, и словно из-под земли перед ним вырос коренастый сержант с плотной черной шапкой кудрявых волос. — Какая рота сегодня в карауле?

— Вторая, его светлости графа де Аланхэ, — ответил тот, не сводя глаз с девушки на руках герцога.

— Отлично. Подгоните сюда мою карету да поживее, и со мной эскорт человек в шесть. И чтоб ни одна душа… — Годой кивнул на девушку, спрятавшую лицо у него на груди.

— Слушаюсь, дон Мануэль, ни единая, — фамильярно назвав его по имени, что в качестве особой милости позволялось гвардии, прищелкнул каблуками сержант.

Через пять минут карета дона Мануэля в сопровождении гвардейцев, словно призрак, уже неслась по пустынной дороге через Гетафе. Возглавлял эскорт тот самый все понимающий сержант. В карете упоенный неожиданной удачей Годой нежно прижимал к груди хрупкое тело пленительной девочки, и она льнула к нему, словно к последнему спасению.

С того самого момента, когда ее руку обжег взгляд Мануэля, неожиданно появившегося под барьером ложи, Клаудиа находилась в состоянии совершенного оцепенения. Как во сне, она помнила дымный малиновый коридор театра, в котором тоже, как неотвратимое зло сновидения, возникла алая фигура Вальябриги, через какое-то время вспыхнувшая багровым пламенем начавшегося пожара. Она же двигалась и говорила, как механическая кукла, и ей казалось, что все это буйство красного цвета вокруг — лишь слабое отражение того огня, который теперь полыхал внутри у нее самой. Реальность беспощадно выжигалась этим костром из ее сознания, сердце выпрыгивало из груди, дышать становилось нечем, и когда сильные руки подхватили ее, она прильнула к серебру аксельбантов, как к спасительной прохладе. И теперь девушка тонула в ней, тонула вся без остатка.

Клаудиа не видела и не хотела видеть, куда несут ее эти уверенные руки; она только почувствовала, как сначала духота театра сменилась лаской ночного ветерка, а потом острым запахом пачулей в карете. Руки не размыкались на ее обнаженных плечах и свободной от корсета талии. И от рук этих лился сладкий жар, заставлявший все сильнее запрокидывать голову, и все крепче прижиматься грудью к вышитым дубовым листьям мундира…

Вот снова понеслось мелькание каких-то огней, ветерок, лестница, какие-то торопливые голоса. Грудь, к которой она судорожно прижималась, гудела от бросаемых на ходу распоряжений. И, наконец, сквозь полуопущенные веки она увидела комнату, освещенную лишь полной, белой, как молоко, луной. Все вокруг заливал тихий и таинственный зеленоватый свет, шедший от полированных поверхностей малахитовых столиков и камина. Зеленый шелк балдахина, смешиваясь с шелком покрывал, скользил и нежил тело, золотые волосы сплетались с русыми, и черные глаза тонули в голубых.

Так сбылась мечта маленькой девочки из разорившейся Мурнеты: сияющий принц приехал за ней, и полюбил, и увез, и сделал ее своей возлюбленной на бескрайнем благоуханном ложе в сказочно прекрасном дворце.

* * *

Кардинал де Вальябрига, потушив внезапно вспыхнувший пожар с помощью своевременно подоспевшего гвардейского сержанта, не пошел в ложу его католического величества. В раздражении покинул он театр Каприччо, сам позвал кучера и отправился обратно в Ла Гранху — дворец, пожалованный ему недавно как инфанту испанскому. «Нет, нет, я не мог ошибиться, не мог, — твердил он себе всю дорогу. — Это, безусловно, она, беглая сестра Анна или, как мне удалось выяснить, Клаудиа Рамирес де Гризальва. Однако, судя по тому, как она устроилась и как держится, покровители у нее сейчас достаточно влиятельные. Интересно, знает ли сама Осуна, кто именно гостит у нее в доме? Вряд ли. Скорее всего, она искренне верит в то, что эта девочка прибыла из Франции. Вот каналья! Ведь я мог бы запросто овладеть этим лакомым кусочком прямо сейчас, не сходя с места. Если бы не эта свинья… Мне даже не нужно было бы никому ничего доказывать. А теперь… Теперь мне нужны доказательства, нужны как воздух.

Конечно, прошло два года, она сильно изменилась. В таком возрасте и полгода — срок немалый. К тому же, тот аскетический монашеский образ четырнадцатилетнего подростка едва ли не абсолютно противоположен ее теперешнему облику светской шестнадцатилетней девушки. И все же… И все же я не мог ошибиться. Это она. В целом свете не может быть других таких пленительных глаз. Нет, я не ошибаюсь, ни в коем случае. В женщинах я никогда не ошибался. Но козырей у меня на руках нет…»

Кардинал ерзал на мягком сиденье от обиды и нетерпения. Ему хотелось выскочить из кареты, бежать, бесноваться, ругаться и кричать от досады; потому что даже никакой возможности тотчас же обернуть в свою пользу столь явное дело он не видел.

«Итак, у нее есть какой-то влиятельный покровитель. И, скорее всего, это не герцогиня Осуна. И, конечно же, не тот молодой человек, о котором рассказывала аббатиса. Никакого дона Диего Кавьерса, сына разорившегося помещика из Картахены, не существует. Это я выяснил доподлинно. Да и было бы странно, если бы он существовал в самом деле. Это лишь доказывало бы, что никто сестру Анну не похищал. Значит, молодец просто имеет какое-то отношение к этому тайному влиятельному лицу. Но… — И вдруг кардинала, словно молния, пронзила простая и ясная мысль. — Кто же другой?! Конечно! Как я сразу не догадался?! Проклятый боров. Естественно, только это любвеобильное животное и могло перейти мне дорогу. Как он сразу схватил ее и бросился бежать. А она… как она прильнула к нему! Так значит, эта свинья в орденах успела таки обойти меня. И теперь… Но теперь он укрывает государственную преступницу! Беглую монашку, достойную сожжения на костре! Отлично!»

Досада и обида дона Луиса-Марии мгновенно улетучились, уступив место злорадному веселью. Теперь-то он точно посадит этого негодяя в тюрьму. Вот так шанс! Вот так игра! Одним ударом сгноить бывшего премьера, который, к счастью, теперь в отставке, что весьма облегчает задачу. И заполучить изворотливую прелестницу!

«Однако, как великолепно говорила она по-французски! Ведь в первый момент я и в самом деле засомневался, пока самоуверенный боров жадно не схватил ее и не унес прочь».

Перед мысленным взором дона Луиса-Марии вновь ожила вся эта странная сцена. Прелестная Анна, Клаудиа… Женевьева де Салиньи, кажется, именно так она представилась. Красивое наглое лицо его зятя… И этот гвардеец… гвардеец… гвардеец!

«Боже праведный! — вновь едва не подскочил на бархатном сиденье Вальябрига. — Этот гвардеец, который весь вечер путался у меня под ногами… А не он ли и устроил этот пожар, выручая своего покровителя? Так… позвольте подумать, ваше высокопреосвященство… В этом мире не бывает случайностей, особенно таких, которые кажутся будто нарочно придуманными… И кстати… да, кстати, судя по описанию матушки Агнес, уж слишком похож он на того разорившегося любвеобильного дона Диего. Именно острые летящие скулы, прямые брови и черные словно маслины глаза… Эта дура, которая помешана на мужчинах не меньше, чем на женщинах, тогда все время его выгораживала. Да и теперь всем рассказывает, что послушница вознеслась прямо на небеса, поскольку в самом монастыре и на много лиг вокруг не нашлось ни малейших следов или свидетельств ее бегства. Эта дура уже объявила ее святой. Но это все сказки для детей, сеньоры. Истина, истина, благодаря мне восторжествует! А впрочем, нет. Лучше воспользоваться этой истиной для того, чтобы завладеть своенравной девчонкой. Зачем разрушать всеобщие заблуждения без особой на то нужды?» — при этой мысли кардинал даже подхихикнул в кулак.

«Поначалу я еще думал, что Агнес просто водит меня за нос, не желая отдавать лакомого кусочка, а она, оказывается, продала девчонку кому побогаче. Но теперь все ясно. Итак, вот и еще одно звено цепи! — радостно подумал Вальябрига. — И — доказательство! Надо во что бы то ни стало заполучить гвардейца».

Наметив ближайшие шаги, кардинал окончательно пришел в благостное расположение духа. Теперь не надо ни кричать, ни бегать, ни суетиться. Сначала он найдет этого гвардейца и… возможно, даже наймет его себе на службу, потом вызовет мать Агнес и тайно покажет ей этого красавчика. Тогда, скорее всего, все сомнения окончательно отпадут сами собой, и станет ясно, в каком направлении раскручивать ниточку дальше. «Этот молодчик, как бы он ни был отважен и ловок, быстро запоет у меня в подвалах», — блаженно подумал кардинал.

Карета инфанта въехала во двор резиденции уже под утро, и дон Луис-Мария спустился по откидным ступеням неторопливой походкой человека, вполне довольного собой.

* * *

Годой блаженно лежал рядом со спящей, божественной, словно ангел, девочкой и взором любителя и знатока живописи разглядывал ее полускрытое будто специально картинно наброшенной простыней великолепное тело. Какое оно еще все-таки детское и в то же время неотразимо, отчетливо женское. Изящная линия полусогнутой стройной и длинной ноги, маленькая ступня с розовато-сливочной пяткой, а рука! Какие отточено изящные длинные пальцы! И смугловатое, идеално ровного овала лицо, напоминающее святую… Но какую? Ни у Мурильо, ни у Эль-Греко Мануэль никогда не видел ничего подобного. Нос не точеный, как это обычно бывает у святош и фанатичек, но и не с грубой горбинкой, как у девиц из простонародья, а — прямой, ничем не нарушающий гармонию лица. Длинные темные ресницы и пунцовые, словно лепестки розы, слегка приоткрытые губы… А волосы… густые, мягко вьющиеся, русые с едва уловимым пепельным отливом…

«А какая кожа… должно быть, южанка, — подумал Мануэль и в который уже раз вспомнил сцену в коридоре Каприччо — театра герцогини Осунской. Красная мантия и багровое лицо напыщенного зазнайки, его шурина, дона Луиса-Марии — и на контрасте белое платье и белое лицо Женевьевы, не на шутку испугавшейся вожделения этого святоши. Потом перед его мысленным взором почему-то возникла физиономия бравого коренастого гвардейца, первым прибежавшего на его зов. Черная подкова усов, бакенбарды и раздвоенный подбородок, казалось, так и кричат о волевом характере, и от всего облика веет какой-то недюжинной силой. — Должно быть, недавно появился, а то бы я уже заметил его. Надо будет забрать его…» — лениво зевая, подумал Князь мира.

Дон Мануэль наблюдал, как лучи восходящего солнца все больше и больше окрашивают нежным зеленоватым светом прозрачный шелк полога, и предавался самым блаженным размышлениям. Ах, как хороша эта невинная француженка, какую волшебную ночь подарила она ему! Он снова почувствовал себя двадцатилетним и способным на все юношей. Судьба по-прежнему к нему благосклонна…

Однако Мануэль вдруг вспомнил о том, что в другом крыле этого же дворца всю ночь его тщетно ждала другая женщина — непонятно, загадочно пленительная Пепа. Он осторожно поднялся, стараясь не потревожить счастливого сна сказочной девочки, быстро оделся и потихоньку выскользнул из комнаты.

* * *

Проходя по коридору, он снова вспомнил неподдельный испуг, охвативший бедную малышку, когда ночью он уж не помнит зачем помянул Вальябригу. Француженка почему-то вбила себе в голову, что сластолюбивый святоша непременно упрячет ее в какой-нибудь монастырь.

— Но почему ты так думаешь? — удивился Годой, целуя обнаженное, узкое, еще совсем девчоночье плечо.

— Не знаю. Мне теперь всюду мерещится монастырь, — застенчиво опустив глаза, ответила Женевьева и рассказала о том, что и из Франции она бежала, в общем-то, лишь из-за того, что ее хотели упрятать там в монастырь. — Все видели в этом мое единственное спасение.

— От соблазнов жизни? — рассмеялся Мануэль, прижимая к губам длинную атласную точеную ножку.

— Наверное. А я то знаю, что это не так. — Она подняла на него свои черные, жаркие глаза. — Одна моя подруга, с которой мы дружили с детства, ушла к бенедиктинкам, и как-то однажды я навестила ее там…

— И она порассказала тебе, что происходит в их священной обители? — с пониманием ухмыльнулся Годой.

— Да, ужасно, ужасно. Мне так жаль ее, а ничего уже не поделаешь.

— Да, ничего не поделаешь. Из монастыря, насколько мне известно, пока еще никому не удавалось вырваться. Это, пожалуй, похуже тюрьмы.

— Моя подруга именно так и сказала мне. И еще добавила, что даже в могиле ей было бы лучше… Но она истинная христианка и не может покончить с собой. И потому горячо убеждала меня соглашаться на что угодно, только никогда не идти в монастырь.

— И как же тебе удалось перебраться в Испанию?

— Я бросилась в ноги отцу и молила его придумать что-нибудь. Что угодно, только не отправлять меня в монастырь. Я готова была прятаться в погребе…

— Бедняжка, — Мануэль почувствовал к Женевьеве настоящую жалость и обнял свою прекрасную девочку. Подумать только, такое сокровище сидело бы сейчас где-нибудь в сыром французском погребе, а не таяло в его руках!

— И папа, немного подумав, вдруг сказал, что у него есть хорошие друзья в Испании…

— И послал тебя с письмом к герцогине Осунской? — поспешил блеснуть своей сообразительностью Мануэль.

— Да. Мы думали, что здесь я буду в безопасности, потому что герцогиня имеет большое влияние при дворе.

— И в этом вы с папочкой не ошиблись. Здесь ты будешь и в самом деле в полной безопасности. Только не благодаря герцогине Осунской, чье влияние при дворе вы слишком преувеличиваете, а благодаря мне. Король мой друг, и королева… — тут Мануэль на мгновение запнулся. Разумеется, малышка уже прекрасно осведомлена о его отношениях с королевой — о них даже во Франции не кричит только ленивый — но вспоминать об этом, держа в объятиях такое божественное тело!.. Впрочем, сейчас гораздо хуже было то, что он все еще пребывал в отставке, и потому в случае серьезного конфликта с церковью, тем более, с кардиналом, племянником короля, мог оказаться не в силах сделать что-нибудь, не подвергая опасности и собственную жизнь. И, словно прочитав его мысли или почувствовав это легкое замешательство, Женевьева тут же подлила масла в огонь.

— А вдруг он меня похитит, и вы не успеете ничего сделать, возлюбленный мой? — Ах, как она буквально выдохнула эти последние звуки! Какая неподдельная страсть звучала в них! Мануэль даже прикусил губы от накатившей волны желания и вновь обнял ее шелковое тело. Никто еще, даже Пепа, никогда не дарила дона Мануэля такой искренностью и такой страстью. Откуда было знать бывшему первому министру, что эта девочка мечтала о нем с детства, и что в эти минуты по-настоящему счастлива, поскольку сбылась ее самая заветная мечта.

— О, что ты! Ничего не бойся, мое сокровище. Я не допущу этого, — горячо зашептал Годой, лаская свой неожиданный подарок, в то время как мысли его бешено крутились в поисках выхода. — Пока ты поживешь здесь, тебя будут охранять мои самые доблестные гвардейцы, прислуживать — самые преданные камеристки. А я… я даже готов ради твоего спасения вновь отказаться от свободной жизни и вернуть себе пост первого министра. Потому что только в этом случае никто не посмеет тебя тронуть и пальцем. Я готов ради тебя на все, мое сокровище.

Всю эту тираду Мануэль произнес в заалевшее ушко в порыве самой настоящей страсти, ибо, обманывая вокруг всех и вся, он никогда не лгал женщинам в чувстве. Однако в тот момент он и сам даже смутно не представлял себе, как именно осуществит свои благочестивые порывы, хотя все время отставки и не переставал подспудно интриговать, дабы доказать королю и королеве свою незаменимость на столь важном посту.

Но вот теперь надо действовать и действовать быстро, поскольку этот чертов Луис-Мария не тот господин, что будет сидеть, сложа руки. Мерзавец! Разве не благодаря ему, Мануэлю, он получил титул инфанта?!

С другой стороны, ситуация в стране сейчас просто катастрофическая, и возвращаться на пост премьера именно в это время было бы совсем нежелательно…

«Хотя, постойте, постойте, сеньоры. А не напоминает ли нам эта ситуация другую, некогда уже бывшую?! — вдруг подумал Годой, уже приближаясь к покоям Пепы. — Тогда Франция тоже требовала от нас слишком многого, однако я смог с ней договориться. Попробую договориться с французами и теперь…»

* * *

Клаудиа проснулась от того, что теплый солнечный луч защекотал ее разгоряченное лицо. Мануэля не было, он, вероятно, ушел еще до рассвета — и немудрено: у него столько дел, на его плечах лежит забота обо всей Испании! Девушка обвела глазами комнату: зеленый полумрак сменился игрой изумрудных бликов. Она подошла к окну и, не стесняясь, распахнула его. В спальню ворвался сноп яркого света, и Клаудиа стояла, освещенная этим победным солнцем с ног до головы, вся переливаясь живыми красками молодого прекрасного тела. О, она не зря прожила на свете свои шестнадцать лет! И теперь, соединившись, наконец, с тем, кого любила с детства, она докажет это не только ему, но и всем, всему миру! Вместе они сделают счастливыми не только друг друга, но и всю Испанию. Мануэль умен, добр, благороден, и теперь уже не важно, что вокруг столько недоброжелателей, столько лгунов, столько завистников. Она принесет ему в дар страсть, ум, образованность, любовь к родине, с помощью ее такта, ее знания жизни и простого народа они приведут страну к процветанию, к счастью, которого Испания так заслуживает!

Полуобнаженная Клаудиа стояла у раскрытого настежь окна, даже не думая о том, что кто-то из парка внизу может ее увидеть; да если бы подобная мысль и посетила ее, то сейчас она все равно не смогла бы помешать девушке. Душа ее торжествовала первую победу и первую любовь, перед которыми весь остальной мир казался теперь ничем. И она, конечно же, даже не заметила, как некий офицер, разводивший караул у ворот дворца графини Кастильофель, поднял к окнам суровые дымчатые глаза, и при виде ее легкого золотистого тела в обрамлении тяжелых зеленых гардин бледное лицо юного офицера на мгновение исказила гримаса, а душу перехватил какой-то болезненный спазм, не позволяющий оторвать взгляда от этого волшебного зрелища.

Пестрые цесарки бродили по маленькому парку, оглашая кусты и дорожки нежными горловыми звуками. В синем небе чертили свои замысловатые фигуры десятки ласточек. Потом вдалеке в сопровождении няни и гувернера пробежал какой-то черноволосый мальчуган, еще раз сменился караул, а Клаудиа все стояла и стояла, будучи не в силах закрыть окно, и словно губка, впитывала в себя все звуки, все краски, все запахи этого первого утра своей новой жизни. Кто знает, может быть, она простояла бы так до самого возвращения Мануэля, если бы ее внимание вдруг не привлек осторожный свист внизу.

Девушка вздрогнула, очнулась и тут же запахнула на обнаженной груди легкую кружевную накидку. Свист немедленно повторился, на этот раз более требовательно. Клаудиа с опаской перегнулась через кованые перильца, ограждавшие окно снизу — и встретилась взглядом с круглыми насмешливыми глазами Хуана. Он стоял под ее окном и, как ни в чем не бывало, по своей дурной привычке, от которой его никак не мог отучить даже дон Гаспаро, грыз какую-то веточку.

— Доброе утро, — шепотом произнес он.

— Привет. Ты, что… — Лицо девушки внезапно залилось густым румянцем. — Ты стоял здесь всю ночь?

— Хорошо еще, что я, а не Педро, — ухмыльнулся Хуан. — Но успокойся, не всю. Через полчаса после того, как герцог перешагнул порог этого дворца, нас сменили гвардейцы первой роты, и я мог позволить себе выспаться. Но всю дорогу сопровождал вас сюда, разумеется, я.

— А где… Педро? — с заминкой спросила Клаудиа.

— Если учесть, что его не было в казарме, то он все еще в Аламеде. Вероятно, все еще пасет нашего красносутанного дружка.

При воспоминании об ужасных событиях последнего вечера Клаудиа прикусила губы.

— Но… теперь Мануэль не даст меня в обиду.

Хуан до хруста стиснул зубами веточку.

— Ты уповаешь на этого кердо! Ты не маленькая, Клаудита, и сама знаешь, что у нас в стране нет силы, которая могла бы остановить зеленых братьев, если уж они чего-нибудь очень захотят. А я видел, с каким лицом садился в карету его высокопреосвященство. К тому же… ты-то, может, и будешь в относительной безопасности, а наше… Ах, каррахас! — оборвал Хуан сам себя. — Словом, вот что, Клаудита. Мне наплевать на твои отношения с кердо, люби его, сколько тебе вздумается, но только счастлив твой бог, что вчера вечером и сегодня утром здесь стою я, а не Педро. Бедный малый, наверное, совсем бы тронулся умом, видя, что тут происходит. Ты сама знаешь: Педро мне больше, чем брат, и случись с ним что…

— Мне он тоже больше, чем брат! — вдруг запальчиво крикнула девушка, и слезы обиды на мгновение показались в ее блеснувших глазах. — Да что ты вообще понимаешь?!

— Успокойся, — хладнокровно ответил Хуан. — Еще не хватало, чтобы нас услышал кто-нибудь, особенно… графиня Кастильофель.

По лицу Клаудии мгновенно пробежала тень.

— Я все поняла, Хуанито. Спасибо тебе. Если Педро сможет… пусть как-нибудь… увидится со мной. — И девушка резко захлопнула тяжелые ставни.

* * *

Стараясь держаться постоянно в тени, Педро проследовал за кардиналом к парадному крыльцу и услышал как тот, садясь в карету, раздраженно крикнул кучеру: «В Ла Гранху!» «Значит, он направляется не в канцелярию, а домой, — с облегчением подумал Педро, — то есть не действовать, а пока обдумывать действия. А это дает нам некоторую передышку». Юноша хотел было расслабиться, но вдруг решил, что все-таки следует убедиться, не переменит ли кардинал Вальябрига свое намерение и не свернет ли с середины пути, где как раз есть поворот в сторону канцелярии Святой инквизиции, чтобы тут же запустить неотвратимый механизм правосудия. Здесь нужно действовать наверняка; потому что остановить зеленых посланцев гораздо сложнее, чем не допустить появления первой бумажки в этом деле.

Приученный учителем Су взвешивать каждое решение, а в случае его принятия действовать подобно молнии, Педро тут же метнулся к своему коню, и уже через несколько мгновений, проходя легкой рысью мимо стоящих у ворот гвардейцев, бросил им на ходу:

— Я должен проследить, чтобы кардинал благополучно миновал Манолерию.

Пока Педро осторожно следовал в отдалении за каретой кардинала, перед его глазами все стояла картина того, как герцог Алькудиа с хищной улыбкой на его вечном радостном лице большого ребенка обнажив свои прекрасные жемчужные зубы, прижимает к широкой груди несопротивляющееся тело Клаудии! Педро даже стонал, пытаясь отогнать от себя проклятое видение, но оно не уходило, а, наоборот, с каждой минутой, подкидывало его воспаленному воображению все новые и новые детали. То обнажившееся хрупкое плечико, то полуоткрытые, словно для поцелуя, нежные наливные губы, то властная мужская рука в кольцах, нагло касающаяся совсем еще девичьей груди под муслином платья…

«О, чертов, чертов Челестино, — едва ли не вслух проклинал священника Педро, — какой бес тянул тебя за язык рассказывать маленькой девочке все эти сказочки о золотоволосом принце! Будь ты проклят, замучен, сожжен!..» Ах, если бы Педро только знал, что его проклятие уже воплотилось в реальности, он, пожалуй, пришел бы в священный ужас и немедленно попросил прощения и у несчастного падре Челестино и у пресвятой девы дель Пилар.

Дорога с обеих сторон была обсажена жасмином, и скоро юноша почувствовал, как от пьянящего сладковатого запаха, особенно сильного ночью, у него начинает кружиться голова, в которой с назойливостью мухи гудят и бьются слова старой, слышанной им когда-то давно и уже неизвестно где, песенки:

Безотрадно — не любить,

Безотрадно — полюбить,

Безотраднее — любовью

Отвергаемыми быть…[84]

* * *

Спустя час карета кардинала въехала на южную окраину столицы и, миновав опасный поворот, направилась не налево, к центру, а загрохотала по узким улицам в сторону Лос Оливос. Значит, кардинал действительно ехал в Ла Гранху, и пора разворачиваться.

Педро нехотя остановил коня. Возвращаться в Аламеду? Снова оказаться в том месте, где его только что пронзила такая боль? Нет, нужно немедленно заняться чем-то другим — или он сойдет с ума! Тотчас же проникнуть в резиденцию Вальябриги в Ла Гранхе? Но вряд ли кардинал предпримет какие-либо шаги среди ночи. Бросить все и мчаться в Памплону? Но нельзя уехать, не увидевшись хотя бы с Хуаном… Нет, наверное, все же придется пока просто исполнять свои обязанности сержанта королевской гвардии. Педро нехотя развернулся, но в тот же миг услышал, как на ближайшей церкви пробило четыре утра. В Аламеду он теперь не успеет, даже загнав коня. И, положась на милость божьей матери дель Пилар, Педро неспеша отправился прямо в казармы.

Пустив жеребца, знавшего дорогу, без поводьев, молодой человек в изнеможении прижался к горячей конской шее. Мир вокруг казался воющей черной бездной. Впрочем, а на что он надеялся? Разве не сам он сказал ей тогда в рассветных лучах у старой крепостной стены, что готов быть для нее кем и чем угодно? Разве уже тогда в глубине души он не знал, что никогда не станет для нее больше, чем просто другом? Но в девятнадцать лет трудно смириться с такой судьбой, и потому Педро ехал обратно почти в забытьи.

Мадрид спал последние ночные часы. Глухие тени прятались по углам узких улиц предместья и скрывали широту бульваров. То тут, то там раздавались сонные крики будочников, возвещавших спокойствие жителям Мадрида, и среди этой призрачной ночи звук копыт по булыжнику раздавался особенно громко. Педро невольно положил руку на рукоять шпаги. Окраина Мадрида, через которую он теперь проезжал, имела дурную славу. Поговаривали, что здесь уже несколько веков бродят погибшие на дуэлях мертвецы, а на самом деле простые грабители, всегда промышляющие поблизости от увеселительных заведений. «Вот где надо бы поискать эту окаянную Пресентасионату!» — мелькнуло в голове у Педро, но в тот же миг ухо его различило за поворотом улицы шум приглушенных голосов и тонкое звяканье клинков. Еще через несколько секунд донеслись и звуки борьбы, причем, обе стороны явно не хотели привлекать ничьего внимания.

— А, ну, их всех к чертям! — почему-то разозлился Педро и стал разворачивать коня, чтобы объехать темнеющий перед ним в предрассветном тумане пустырь с другой стороны, но в тот же момент поводья его коня схватила чья-то твердая рука.

— Что такое?! — крикнул юноша, вытаскивая шпагу, но властный голос ответил:

— Спокойно, молодой человек. Если вы действительно королевский гвардеец, то у вас имеется возможность делом доказать свою преданность королевскому дому. Да побыстрее, черт возьми! — в нетерпении рявкнул незнакомец и быстро потащил жеребца Педро за угол.

— Именем короля остановитесь! — властно потребовал он у кого-то в темноте.

При виде массивной лошади и блеска отливавшей в лунном свете гвардейской амуниции, две тени метнулись от лежавшей на тротуаре фигуры и мгновенно растаяли, словно поглощенные ночной тьмой.

— Вы живы, Ваше Высочество? — спросил незнакомец, подбежав к лежащему.

— Ничего, Уруэнья, в худшем случае разбита нога, — ответил хриплый молодой фальцет. — Но, согласись, это не самая высокая цена за ту ночь, что мы с тобой провели, а?

— Пускаясь в приключения, всегда рассчитываешь на риск, — невозмутимо ответил человек, названный Уруэньей, и сделал знак Педро подъехать поближе. — Уступите его высочеству лошадь, сержант. До казарм вы доберетесь, а… — он вгляделся в выбитые на кирасе цифры, — графу Аланхэ скажете… Впрочем, я сам ему все скажу.

Почти не слушая речей стоящего перед ним в черном плаще человека с резкими чертами лица по имени Уруэнья, Педро с любопытством всматривался в сидевшего на земле толстячка. Уже зарождающийся рассвет позволил ему разглядеть, что это был юноша невысокого роста, с неприятным лицом, на котором особенно выдавались широкие челюсти и черные нависающие брови. Отслужив под командованием Годоя уже почти полгода, Педро до сих пор еще не удосужился чести видеть первого инфанта королевства, дона Фердинанда, принца Астурийского[85], ибо между наследником трона и герцогом Алькудиа царила лютая ненависть. Инфант не мог простить дону Мануэлю ни прекрасной внешности, ни худородного происхождения, ни любви отца, ни постели матери. Повсюду открыто называя его «колбасником», Фердинанд где и как только можно вставлял фавориту палки в колеса и бесновался, когда дон Мануэль ловко обходил его во всем, включая даже успешность сомнительных ночных похождений по мадридским притонам. Сейчас они с герцогом Уруэнья явно возвращались после одного из таких походов и неожиданно подверглись нападению каких-то проходимцев из Лавапьес.

— Гони-ка свою клячу сюда, — пронзительно заскрипел инфант и затряс своей сплющенной у висков, словно тыква, головой, нелепо торчащей из покатых плеч. — И скажи, как тебя зовут, чтобы вознаградить, если будешь молчать, или сгноить в известном месте в противном случае.

— Сержант Педро Сьерпес, вторая рота королевской гвардии, — спокойно ответил Педро.

— А! Служишь у любимчика этой сумасшедшей Осуны, — ухмыльнулся Фердинанд желтыми, как у овцы, зубами. — Ну-ну. — С помощью Педро и Уруэньи инфант вскарабкался на лошадь и похлопал сержанта по плечу своей тяжеловесной рукой с короткими приплюснутыми пальцами. — Дай-ка ему денег, Уруэнья, ведь если бы он не подвернулся нам в такой час…

Герцог небрежно бросил Педро кожаный кошелек и, не оборачиваясь больше, взял жеребца под уздцы.

Как ни коротка была эта ночная остановка, Педро понял, что теперь до казарм ему придется бежать бегом.

— Где сержант Мартин? — первым делом строго спросил он у дежурного солдата.

— Отбыл с эскортом его светлости.

— Куда? — с обрывающимся сердцем и уже предчувствуя ответ, все-таки уточнил Педро.

— Во дворец графини Кастильофель, — последовал ответ. «К Пепе!..» — от удивления едва не крикнул вслух Педро, но промолчал. А дежурный добавил: — Сержант Сьерпес, вам велели зайти к нему, как только вы появитесь, их светлость граф Аланхэ.

Педро решил воспользоваться подарком судьбы и все свалить на этого уродца принца Астурийского, а потому доложил командиру о том, что покинул караул не по своей воле и что люди, воспользовавшиеся его услугами и забравшие его коня, обещали сами известить его светлость об этом.

— А я что, пустое место!? Прежде чем выполнять чье-либо приказание, вы, сержант, обязаны были доложить об этом своему непосредственному командиру.

— У меня не было времени обратиться лично к Вам и… Мне было категорически запрещено кому либо говорить хотя бы слово, — не слишком, но все же соврал Педро.

— Посмотрим, идите, сержант. Пока вы свободны.

Педро вышел. Он не очень расстроился по поводу недоверчивого взгляда графа Аланхэ, с которым тот отпустил его. Юноше теперь было не до службы. Из расспросов товарищей он узнал, что Хуан было вернулся ночью в казарму, но утром за ним неожиданно прислал лично дон Мануэль, и бедному сержанту пришлось даже отказаться от дня отдыха после смены. «Ну, что ж, Хуан там, значит, можно быть спокойным…» — попытался утешить он сам себя. Теперь оставалось только ждать, и Педро, привыкший спать где и когда угодно, бросился на постель, чтобы забыться тяжелым беспокойным сном.

Но проспал он не более нескольких часов, ибо был разбужен караульным, который толкал его с выпученными от усердия и удивления глазами.

— Вставайте, слышите, сержант, вставайте! Ваш взвод требует сам граф и… и… с ним сам кардинал! — едва ли не испуганным шепотом выдохнул солдат.

При последних словах с Педро мгновенно слетели последние остатки сна. «Неужели Аланхэ вызвал самого кардинала и тот сейчас перед всеми заявит, что вовсе не просил его ни о чем, и что вообще не видел никакого провожатого», — в ужасе подумал он. Только гауптвахты ему сейчас и не хватало! В три минуты Педро собрал взвод, к счастью, оказавшийся в казарме полностью и, как положено, выстроил его на плацу.

Из офицерских апартаментов, расположенных на втором этаже и имевших выходом на плац полукруглую парадную двухмаршевую лестницу, вышли двое: стройный весь словно выточеный из единого куска кости капитан второй роты граф Аланхэ и тоже стройный, но более высокий и какой-то несколько рыхлый в своей алой мантии кардинал де Вальябрига. Они шли, о чем-то беседуя, но лицо Аланхэ, и без того надменное, окончательно превратилось в каменную маску, в то время как подвижная физиономия его высокопреосвященства казалась даже несколько заискивающей. Педро боялся, что сейчас исполнится самое худшее его предположение, тем более, что понять причину появления в гвардейских казармах новоиспеченного инфанта Испании никак не мог.

— Прошу вас, Ваше Высокопреосвященство, — граф Аланхэ сделал плавный жест точеной рукой, — вот молодцы, которые несли караул вчера вечером в Аламеде. Надеюсь, среди них вы обнаружите того храброго гвардейца, который помог вам спасти от уничтожения прекрасный театр герцогини…

Небольшие глаза Вальябриги, быстро пробежав по ряду рослых гвардейцев, безошибочно остановились на Педро. Переведя взгляд на гриву великолепных смоляных волос юноши, кардинал холодно произнес, ткнув в его сторону выхоленным белым и длинным пальцем:

— Вот этот, граф. Именно он своими смелыми действиями не позволил пожару разгореться. Я еще ночью пытался узнать его имя у герцогини, но она сказала, что гвардия — не ее ведомство.

«А вот и врешь, голубчик! — с удивлением подумал Педро, не понимая, зачем потребовалась кардиналу такая ложь. — Все видели, как ты немедленно укатил восвояси, даже не заглянув во дворец».

— Я рад, что мои подчиненные с успехом выполняют свой долг, — сухо заметил Аланхэ.

— Так вы позволите, граф, немедленно взять его с собой, дабы наградить по достоинству? А, честно говоря, я и вообще просил бы вас уступить этого молодца мне в качестве… ну, скажем, личного телохранителя. Такую расторопность в наши дни встретишь нечасто.

Дон Гарсия лениво тряхнул кружевной манжетой.

— Ваше Высокопреосвященство, считаю своим долгом напомнить вам, что гвардия — не рынок, где можно купить подходящий товар. Мои солдаты находятся на службе его католического величества Карлоса Четвертого.

— Скажите лучше, этой скотины, моего зятя, — буркнул в сторону Вальябрига, но, снова обращаясь к капитану, любезно улыбнулся. — Однако награды должны находить своих героев, не так ли?

— Согласен, — холодно ответил граф. — Но прежде сержант Сьерпес проверит лошадей, проведет занятие с новобранцами и дождется, пока с дежурства вернется третий взвод. Кроме того, завтра состоится заседание Совета Кастилии, где наличие моей роты полагается по традиции, а третьего дня будет бал в Эскориале, на охрану которого полагается никак не менее трех рот…

— Так на какое время могу я рассчитывать, граф?

— Я доложу вышестоящему началсьтву и если… — тут Аланхэ сделал многозначительную паузу, после которой спокойно закончил: — Не раньше пятницы, Ваше Высокопреосвященство, не раньше пятницы. — И, кивком отпустив взвод, повел кардинала к воротам, куда уже подъехала золоченая карета инфанта.

Дон Гарсия терпеть не мог священнослужителей, а дон Луис-Мария еще и оскорблял его тонкий вкус своей неумеренной роскошью.

Впрочем, кардинал остался вполне доволен. До пятницы он сумеет не только как следует подготовить ловушку, но и успеет доставить в Мадрид мать Агнес.

Педро также был весьма доволен этим исходом; кардинал сам зовет его к себе на службу, какая удача! Значит, до пятницы он, скорее всего, ничего не предпримет, а я успею за эти дни встретиться с Хуаном, узнать что-нибудь о Клаудите и обсудить с ним сложившееся положение.

* * *

Однако Хуана он ждал напрасно, ибо третий взвод вернулся в казармы Сан-Блас без командира и еще двух рядовых. Как выяснилось, ближе к закату их снял с поста во дворце графини Кастильофель и забрал с собой сам герцог Алькудиа.

Глава вторая. Прелесть открытых окон

Когда Клаудиа наконец была возвращена Хуаном к реальности и отошла от окна, часы на камине пропели одиннадцать. Часы были прелестны и еще прелестней оказались наполнявшие комнату милые безделушки. Весь этот долгий, воистину бесконечный день начала своего полного и безоговорочного счастья Клаудиа так и провела в тех покоях, где оставил ее дон Мануэль. Она даже почти не прикоснулась к еде, которую несколько раз приносили горничные. О какой еде говорить, когда свершилось самое тайное, самое заветное ее желание! Как права была Гедета, столько раз рассказывавшая ей о предсказании повитухи! И вот — шесть лет несчастий и затворничества закончились полным победным счастьем свободы и любви.

Клаудиа бродила по спальне и кабинету, то замирая от сладостной неги при воспоминании о минувшей ночи, то улетая в сказочное будущее, которое открылось теперь перед нею. Привести свою родину к славе вместе с возлюбленным — что может быть прекрасней и достойней? А отец? Теперь она непременно найдет его, для всемогущего дона Мануэля, ее Мануэлито, нет ничего невозможного! Девушка подходила к огромным книжным шкафам и, доставая наугад объемистые тома, читала то Катулла, то Геродота. Присаживаясь к письменному столу, она мысленно набрасывала проекты реформ, которые надо будет провести в первую очередь. Останавливаясь у высоких зеркал, рассматривала свое расцветшее за единственную ночь тело — и забывала весь мир, отныне воплотившийся для нее в сказочном принце на белом горячем скакуне Бабьеке.

Неожиданно, когда Клаудиа, пожалуй, уже в сотый раз подошла к венецианскому зеркалу, за ее спиной раздался тонкий скрип двери, сразу же после чего послышалось тихое сосредоточенное сопение.

Обернувшись, девушка увидела, что в приоткрытых дверях стоит тот самый малыш, которого сегодня утром она видела проходящим по саду в сопровождении нянек.

— Кто ты, малыш? — любя в это мгновение весь свет, ласково спросила девушка.

— Нет, лучше сначала ты скажи, кто ты, — глуховатым и несколько низким для такого возраста голосом пробасил мальчик, впрочем, улыбаясь при этом обезоруживающе доброй улыбкой.

— Я? — Клаудиа рассмеялась. — И, правда, а кто я? Знаешь, скорее всего, я принцесса из старой французской сказки. Тебе читали когда-нибудь сказки Перро? — Мальчик весело замотал головой, отчего его длинные черные локоны заметались во все стороны. — Как жаль! Но, хочешь, иди сюда, и я расскажу тебе сказку про заколдованную принцессу. Или нет, лучше я расскажу тебе сказку о принце на белом коне!

— Я не люблю Франсиско де Паула, — вдруг погрустнел малыш. — Он злой, и конь у него не белый, а серый, и тоже злой. И папа так говорит.

— А кто же твой папа, малыш?

Мальчик вскинул на Клаудиу горячие глазенки, и на какую-то долю секунды девушке вдруг показалось, что она снова смотрится в зеркало.

— Разве ты не знаешь? Его все знают. Мой папа — Князь мира, герцог де Алькудиа.

В следующую секунду Клаудиа уже стояла перед мальчиком на коленях и со слезами на глазах целовала смуглое личико.

— О, твой папа прекрасен, прекрасен! Ведь ты любишь его, правда, любишь, малыш?!

Мальчик с трудом вырвался из ее объятий, поправил костюм и рассудительно заметил:

— Во-первых, я не малыш, а Игнасио. А, во-вторых, я еще люблю собак и маму.

Девушка поднялась с колен. Так вот кто этот мальчик — он сын графини Кастильофель, и она, Клаудиа, находится не где-нибудь, а в доме этой скандальной графини, которая на самом деле никакая не графиня, а обыкновенная маха Хосефа Тудо. Или просто Пепа. Резкая бледность залила ее лицо. Как он мог, как смел привезти ее сюда, словно девчонку из Маравильяс?! Сердце ее бешено застучало, и чтобы не упасть, она инстинктивно схватилась обеими руками за спинку кресла.

Игнасио неотрывно смотрел на нее, и глаза его вдруг наполнились слезами.

— Тебе плохо? Но принцессам не бывает плохо, правда!? Подожди, сейчас я дам тебе кусок миндального пирожного, которое я не доел за обедом, и тебе станет опять хорошо! Только не плачь. Мне мама никогда не разрешает плакать! — С этими словами мальчик вытащил из кармана раскрошившиеся остатки пирожного и на ладошке трогательно протянул их Клаудии. — Съешь — и ты снова станешь принцессой. А вообще-то лучше бы ты была не принцессой, а моей сестрой, — вдруг как-то грустно и по-взрослому вздохнул он. — Но ты, скорее всего, и вправду заколдованная принцесса из сказки, потому что ты волшебным образом появилась. А потом так же исчезнешь. А мне совсем не с кем играть.

Клаудиа губами взяла крошки с детской ладони, и они показались ей солеными.

— Спасибо тебе, Игнасио. А теперь иди, тебя, наверное, ищут.

— Хорошо, я пойду, — согласился мальчик. — Но все-таки лучше бы ты не исчезала — тогда я снова убегу к тебе после обеда.

Девушка печально кивнула, Игнасио развернулся и вышел, и снова что-то в досадливом движении маленьких прямых плеч показалось ей до боли знакомым. Но это не было движением Мануэля. Проводив взглядом удаляющуюся фигурку, Клаудиа прикрыла дверь и в задумчивости села за письменный стол, на котором кипами лежали всевозможные бумаги. Так и застал ее появившийся через полчаса Мануэль.

Князь мира был весьма озабочен множеством свалившихся на него новых проблем. Пепа опять капризничала; каким-то образом ей удалось пронюхать, что он прибыл ночью не один. Пришлось опять врать, придумывая всяческую чепуху, выкручиваться, ссылаться на усталость и, наконец, на сложное внешнеполитическое положение.

— А тебе-то какое дело до всех этих сложностей? — вдруг резонно заметила Пепа.

— Что же ты думаешь, я так и буду теперь сидеть около тебя и ничем не заниматься до конца дней? — обиженно ответил он, а сам подумал: «Я даже не могу сказать ей о том, что мне, в конце концов, небезразлична судьба моего отечества! Она опять начнет издеваться надо мной и отпускать двусмысленные шуточки. Почему, почему никто вокруг не верит в то, что я действительно люблю Испанию и желаю своему народу благополучия? Что за проклятие висит надо мной? Неужели лишь из-за того, что я столько лет был любовником королевы? Или это — зависть? Слепота? Человеческая глупость? Какая разница, каким образом ты достиг вершины, если главное — это то, как ты употребляешь свою власть?! А я только и делаю, что забочусь о мире и спокойствии королевства. Разве не это является наиглавнейшим благом всех испанцев?»

В таких невеселых размышлениях Годой подошел к своим покоям, где его ждала единственная на этот момент настоящая радость. Клаудилья сразу же бросилась к нему на шею, словно они не виделись несколько лет, а не несколько часов.

— Наконец-то! О, Мануэль! Я так измучилась в одиночестве. Сижу и не знаю, когда ты придешь, и что мне делать дальше. Ведь вся моя жизнь теперь — в тебе, а счастье — в твоих руках.

— Да, моя перо[86]! И это переполняет меня несказанным счастьем. Ах, если бы не было в этом мире стольких проблем…

— Пусть это так, любимый, но все проблемы, поверь мне, разрешимы — тем более, когда мы вдвоем. Я знаю очень много, я хорошо образована, я умею работать по-настоящему, я не боюсь трудностей, я….

— Вот как, моя крошка! И чем же ты собираешься заниматься?

— Благом Испании, любимый.

Мануэль едва успел подавить приступ искреннего смеха, но тут же вспомнил свои собственные недавние грустные мысли и, сдержавшись, с новым любопытством посмотрел на столь непосредственное создание, которое ему неожиданно и, как знать, может быть, очень своевременно послал Бог.

— Благом Испании, — машинально повторил он. — Но, милая моя ласточка, в нашей стране именно этим никто и не хочет заниматься. — И в эту же секунду ему пришел в голову резонный вопрос. — Да и какое тебе дело до нашей несчастной Испании, перо? Разве твоей собственной стране не нужны все те достоинства, которыми, как ты только что утверждала, ты обладаешь?

Девушка на мгновение потемнела лицом, но тут же, слегка отстранившись от Мануэля, положила ему на плечи легкие руки.

— Знаешь, когда полгода назад я приехала сюда к герцогине Осуна, в один из первых же вечеров она сказала мне, что в Европе нет другой такой страны, где бы женщина, формально занимая самое низкое положение, на деле не владела бы всем. Наша Франция — это страна мужчин, мужской логики и мужских поступков. Холодный галльский рассудок всегда будет перевешивать у нас женские порывы. Но только здесь, у вас, где воля и влияние женщин сильнее любого правительства, можно в полную силу проявить свои таланты, если уж Господь тебя ими не обделил. И, скажу тебе честно, мне жаль, если мои таланты окажутся невостребованными. Я действительно получила блестящее домашнее образование: языки, философия, история, не говоря уже об изящных искусствах… — Лицо Женевьевы горело каким-то высоким огнем, и Мануэль, первый раз в жизни слыша такие речи из прелестных женских уст, даже не посмел ее перебить. — У меня смелый ум, сильные страсти, и погрузить все это лишь в мелкие интриги, в соблазны любви… когда я могла бы сделать счастливой не только себя, не только возлюбленного, но и народ, который за это время полюбила искренне, сильно, несмотря на всю его косность и сумрачное сознание. Кто это говорил, что «испанцы — это те, кто не может быть никем другим»? Блестящая фраза, и в ней таится немало ключей к разгадке тайны этой страны… — Женевьева увлеклась, речь ее лилась легко и свободно, и Мануэль стоял, не зная, то ли продолжать слушать эти странные речи, то ли поцелуем заставить ее замолчать — слишком хороша была девушка, и прелесть ее удваивалась пылом произносимых слов. Последнее желание все-таки оказалось сильнее, и Годой потянулся к пурпурным губам. Но тут девушка произнесла такое, отчего движение его остановилось на полпути. — И я знаю, любимый, что никто в этой стране, кроме тебя, не хочет ей добра. Я видела и вижу, как ты один стараешься сделать так, чтобы всем здесь было хорошо — и, по жестокой иронии судьбы, именно за это все и не любят тебя. А я полюбила тебя именно за это.

— Правда, малышка? — едва выдохнув и не веря своим ушам, уставился на нее Князь мира. А ей вдруг захотелось ответить ему услышанной совсем недавно фразой: «Во-первых, я не малышка, а…» Но Клаудиа вовремя сдержалась.

— Да. Правда, — твердо сказала она. И, не дожидаясь ответа обескураженного Мануэля, не обращая внимания на его призывно обнимающие руки, решительно продолжила. — Я уже изучила сегодняшнюю политическую ситуацию и считаю, что сейчас наступил самый благоприятный момент для твоего возвращения к государственным обязанностям.

— Правда? — опять машинально спросил окончательно растерявшийся Мануэль.

— Посуди сам. Во Франции власть опять сменилась, Бонапарт объявил себя Первым консулом, и ты должен понимать, что фактически за этим стоит неограниченная диктатура. Он заменил полномочного посла в Мадриде Трюге посланником, своим братом Люсьеном. Насколько мне известно, с этой парочкой ты уже неоднократно сталкивался. Поэтому, стоит тебе только заявить о своем желании вести с ними переговоры, как они сразу же откликнутся — и откликнутся положительно. Начав же переговоры на крыльях подобной взаимной симпатии, вы очень быстро найдете ряд взаимоприемлемых компромиссов, позволяющих… ну, хотя бы для начала сохранить свое политическое лицо и той, и другой стороне. — Растерянность все более охватывала Князя мира, и всякая охота смеяться пропала у него уже окончательно. Поэтому Клаудиа, испугавшись, что слишком ретиво бросилась с места в карьер и для первого раза выдала чересчур много, поспешила закончить. — Тут нет ничего сложного, равно как и удивительного — это азбука любых человеческих отношений. Начав с небольших уступок, всегда можно выйти на возможность достижения величайших преимуществ.

Наступила небольшая пауза, во время которой оба стояли, растерянно разглядывая друг друга. Затем Мануэль взорвался настоящей вулканической страстью, которой не испытывал уже лет десять, и, подхватив на руки эту маленькую хрупкую девочку, в диком вальсе закружился с ней по комнате.

— О, моя восхитительная повелительница… властительница… королева…

* * *

В середине июля двор обычно переезжал в Сан-Ильдефонсо, чтобы самые жаркие месяцы года провести в прохладе, и на следующее утро, с сожалением оторвавшись от своего божественного цветка, Мануэль отправился в эту летнюю королевскую резиденцию. Трясясь в экипаже по страшной августовской жаре, он в который уже раз обдумывал сложившуюся политическую ситуацию.

Проклятые неугомонные французы опять требовали, чтобы Испания, согласно заключенному им же самим договору, вела теперь непопулярную войну против Англии. Уркихо и Кабальеро всеми правдами и неправдами оттягивали выполнение союзнических обязательств, не решаясь ни открыто разорвать их, ни открыто высказаться в их поддержку. Но долго такая политика уклонения продолжаться не могла, и вот как раз теперь наступал тот самый момент, когда следовало принять какое-либо окончательное решение — в противном случае Франция будет вновь грозить Испании войной. Таким образом, жестким ультиматумом Франции королевство было опять поставлено на грань катастрофы.

Дело заключалось еще и в том, что английский флот использовал португальские гавани в качестве опорных пунктов для ведения боевых действий против Франции. И теперь Франция предлагала совместными усилиями — а на самом деле прежде всего силами одной лишь Испании — принудить Португалию к закрытию своих гаваней для англичан. Правда, пока французский посол в Испании гражданин Трюге с нудной логичностью втолковывал представителям Карлоса Четвертого, что в случае несогласия Португалии Испания обязана добиться закрытия гаваней вооруженной силой, дон Уркихо еще умудрялся не давать ему никаких обещаний.

Конечно, эта небольшая, находящаяся прямо под боком, дружественная страна в военном отношении не представляла для Испании проблемы: испанская армия могла завоевать ее без особых трудов. Однако португальский принц-регент являлся зятем их католических величеств, и Карлос с Марией Луизой, естественно, совсем не хотели воевать с собственной дочерью.

Но именно на этом и решил сыграть Мануэль, рассчитывая своим предложением не только разрешить щекотливую ситуацию, но и вернуть себе пост премьер-министра. Как именно ему удастся все это устроить, Годой пока еще не совсем понимал и сам, и потому не спешил рисковать и являться первым делом, после едва ли не двухлетнего перерыва, пред светлые очи своей бывшей покровительницы Марии Луизы. Мануэлю было прекрасно известно, что на посту любовника ненасытной дамы все последнее время его заменял молодой гвардейский лейтенант Фернандо Мальо. Однако этот малый был, по мнению бывшего премьер-министра, глуп и невоспитан, а потому не мог служить для него препятствием. Гораздо более сильным препятствием являлся дон Мариано Луис де Уркихо, занимавший его бывший пост.

Уркихо, несмотря на козни и противодействия недалекого министра юстиции Кабальеро и вопреки всем ожиданиям Мануэля, смог добиться значительных успехов не только во внутренней, но даже и во внешней политике. Ему удалось в значительной мере освободить испанскую церковь от влияния Рима, благодаря чему в казну потекли немалые деньги, до тех пор уходившие прямиком к Папе. Удалось нынешнему премьер-министру еще больше ослабить и испанскую инквизицию. Но главное, что особенно нравилось королеве, Уркихо не шел ни на какие уступки Франции, упорно повышая и укрепляя авторитет испанской монархии. Теперь же его политика зашла в тупик и грозила разразиться опасной для Испании войной. В этом Мануэль был вполне согласен с Женевьевой.

Он воистину мог считать себя баловнем судьбы. Именно теперь, когда ему так настоятельно потребовалось вновь вернуть себе пост премьера, внешнеполитическая ситуация резко изменилась. Неожиданно вернувшийся из своего египетского похода Бонапарт объявил себя Первым консулом, и горячему корсиканцу сразу же не понравилось, как идут переговоры с Испанией. Он отозвал Трюге и назначил на его место своего брата. Именно поэтому, прежде чем пойти на прием к королеве, Годой решил сначала нанести неофициальный визит Люсьену Бонапарту.

В здании французского посольства, укромно расположившегося среди буйного парка, Люсьен встретил его со всей французской любезностью, и после кратких приветствий они уселись в стоящие рядом кресла, сразу же приступив к делу.

— Я знаю, требования вашего молодого государства тверды и непреклонны, — без лишних слов начал дон Мануэль. — Однако успешная политика двух соседних государств в отношениях друг с другом может строиться только на взаимном интересе. Я надеюсь, вы не хуже меня понимаете это, дорогой гражданин Бонапарт? Это же азбука любых человеческих отношений.

— Разумеется, герцог, — щеголяя простым названием титула вместо «вашей светлости», — ответил худой и подвижный Люсьен. — Мы с братом меньше всего склонны только диктовать свою силу всем и всюду. На самом деле везде, где только возможно, мы стараемся прийти к полюбовному решению. Но ведь вам, я думаю, тоже хорошо известно, дорогой дон Мануэль, — переходя уже на совсем фамильярную форму обращения и улыбаясь только глазами, продолжил посол, — насколько все в Европе настроены против нас? Многие не желают с нами даже разговаривать.

— О, да. Прекрасно вас понимаю, дорогой Люсьен, — сразу же подхватил фамильярный тон Годой. — Эти предрассудки относительно истинных и неистинных форм государственного правления ужасно мешают течению прогресса.

— Прекрасно, прекрасно, я вижу, вы вполне прогрессивный человек, и с вами можно иметь дело, — радостно откликнулся французский посол. — Мы, например, и вообще считаем, что истинно прогрессивное управление любым государством категорически не должно зависеть от того, как называется его верховный владыка — король, император, царь или президент. Поэтому мы назвали брата просто условно Первым консулом. Все дело в правильном настроении умов и в разумной организации институтов управления.

— Прекрасно сказано, дорогой Люсьен. Надеюсь, мы с вами всегда будем без особого труда понимать друг друга.

— Тоже вполне на это надеюсь и с этого момента не отступлюсь от первого и главного своего требования — вести переговоры о взаимоотношениях между нашими государствами только с вами, дорогой дон Мануэль.

— Весьма признателен вам за это, мсье Люсьен, — с почтительным поклоном сказал Годой, в самом деле очень довольный подобным развитием событий. Затем они в нескольких словах обсудили все возможные на первое время ходы и выгоды, и только после этого Мануэль, уже окончательно ободренный в своих намерениях, рискнул попросить аудиенции у ее католического величества королевы по чисто политическому вопросу.

Маия Луиза не заставила себя долго ждать и приняла его сразу же. Она с откровенным любопытством разглядывала бывшего любимца, с которым была неразлучна целых десять лет. Двухлетний отдых от государственных и постельных забот пошел этому красавцу только на пользу, чего никак нельзя было сказать о самой королеве. Молодой и необразованный Фернандо, этот новый пылкий гвардеец, своей очевидной глупостью и плоскими армейскими шутками постоянно вызывал у королевы даже не столько раздражение, сколько постоянное сожаление об утраченном любимце, утонченном, прекрасно воспитанном и образованном доне Мануэле. А самое главное, что юный заместитель прежнего фаворита не приносил королеве достаточного удовлетворения, совершенно не понимая ее, в сущности, тонкой и в то же время жаждущей сильных страстей натуры. И несчастной Марии Луизе в эти долгие два года пришлось участить свои посещения Маравильес и Лавапьес, спасаясь под прикрытием густой вуали. Однако кто в этой стране не узнал бы ее походку за целую лигу?! Мария Луиза тоже прекрасно понимала, что простые и недалекие мачо из бедных кварталов не настолько глупы, чтобы не суметь сделать вид, будто не знают, с кем именно имеют дело. Однако даже при всем понимании ситуации она не могла отказаться от этой рискованной игры.

И вот теперь перед ней опять стоял ее чико, ее Мануэлито, стоял все такой же утонченный и красивый, и, пожалуй, еще более соблазнительный. И опять только от нее одной зависело, вернуть его или оттолкнуть снова. Ей ужасно льстило, что он все-таки пришел сам, и она уже чувствовала, что как бы ни ценен был новый премьер Уркихо, она без колебаний заменит его Мануэлем, лишь бы только прекрасный начальник королевской гвардии вновь согласился быть ее любовником. Ее тело, словно притягиваемое магнитом, помимо разума и воли, само рвалось к этому цветущему самцу с красивыми сильными бедрами и рельефными, эффектно подчеркнутыми белыми чулками икрами.

И все-таки королева не спешила. С легкой торжествующей улыбкой слушала она, как хитроумный изворотливый пройдоха рассказывает ей о тупике, в который зашла государственная политика Испании. Слушала, как он перечислял внутриполитические и внешнеполитические ошибки нынешнего правительства — и прощала наборы дежурных пустых фраз, прекрасно понимая, что за ними стоит не что иное, как одно лишь желание вернуть себе прежний пост. Королева слушала и, быть может, впервые за последние годы никуда не спешила. Она внимала и ждала, гадая, каким же именно образом даст он ей понять, что готов забыть все обиды и восстановить их прежнюю дружбу.

— Я мог бы и дальше спокойно отдыхать в своих прекрасных поместьях, наслаждаясь дарованной Вами милостью, но чувство горечи за свою страну… — с бесстрастным лицом вещал Мануэль, а королева все ждала, когда же он бросит, наконец, болтать весь этот нелепый вздор и скажет откровенно и просто: «Возьми меня снова к себе, моя муча. Давай опять будем жить, как прежде, в любви и согласии». Но Годой, казалось, и впрямь был одержим одной только заботой о благополучии королевства. — Я, Ваше Величество, в который уже раз готов, в случае наделения меня соответствующими полномочиями, вывести королевство из тупика и поднять его на новый уровень жизни, полностью соответствующий нашему веку.

— Я вижу, Мануэлито, — все-таки не выдержала королева и попыталась сама перевести разговор в нежное мурлыканье, — ты любыми путями хочешь опять пролезть в первые министры.

— Не столько я сам хочу этого, Ваше Величество, сколько, как я вам уже только что объяснил, меня вынуждают к этому обстоятельства, — не подхватив ее тона, все так же бесстрастно ответил Годой.

— Ты хотел сказать — Бонапарт, — начала злиться Мария Луиза.

— Что мне Бонапарт! — патетически отпарировал Годой. — Если бы я не переживал всей душой за благополучие Испании…

— Брось паясничать, — все же не выдержала и оборвала его королева.

— Ваше Величество! Я вижу, Вы опять хотите оскорбить меня!

— Ах, как мы обидчивы! — наконец, поняв, что не дождется от этого мужлана никакого снисхождения к ее женской слабости, в раздражении решила играть в открытую Мария Луиза. — Хватит притворяться, давай говорить прямо. Я восстановлю тебя при дворе только в том случае, если ты снова станешь прежним Мануэлито. Так что забудь все эти сказочки о благе Испании и лучше сознайся откровенно, что ты так же соскучился по мне, как я по тебе.

Годой не ожидал такого решительного поворота событий. Он надеялся, что сможет еще какое-то время, пользуясь всевозможными отговорками, оттягивать этот неизбежный акт расплаты за свое возвращение. И вдруг — от него требуют немедленного удовлетворения, даже не выслушав прежде, что именно он предлагает для вывода королевства из тупика. А ведь они с Люсьеном приготовили такую замечательную сделку! Мануэль искренне рассчитывал ее соблазнительностью отвлечь Марию Луизу от такой спешки. Может быть, все-таки прежде изложить ей условия нового договора и еще на какое-то время отвлечь от неудержимой похоти?

Однако Мария Луиза ничего не хотела слушать.

— После, дорогой, после. Иди ко мне, и слившись в объятиях мы сразу же разрешим с тобой все вопросы и затруднения…

* * *

Все последующие дни Педро тщетно пытался найти Хуана. Ни расспросы сослуживцев, ни предпринятые собственные поиски, ни даже обращение к капитану, на которое он, в конце концов, решился, результатов не принесли. Хуан как сквозь землю провалился. Граф Аланхэ в ответ на вопрос своего сержанта лишь туманно улыбнулся и заявил, что поскольку гвардия неформально подчиняется премьер-министру, даже пусть и бывшему, гвардейцы могут быть посылаемы по всяческим нестандартным поручениям, о которых не докладывается не только старшему по службе, но даже и командиру полка. Из чего Педро смог понять лишь то, что Хуан, скорее всего, постоянно находится при Годое, а значит и рядом с Клаудитой. Это немного успокоило его.

— Вы славный малый, а потому не лезьте в эти дела, сержант — это мой искренний вам совет, — под конец добавил Аланхэ и на секунду притушил беспощадный, как нож, свет своих удивительных серых глаз. — Кстати, вам от имени герцога Уруэнья прислана новая лошадь. Я не спрашиваю вас, при каких обстоятельствах вы оставили прежнюю, но… впредь помните, что даром внимание таких особ никому не проходит. — Педро оставалось только поблагодарить командира, и он уже приготовился щелкнуть каблуками, чтобы уйти, как граф Аланхэ легким движением руки удержал его. — Да, вот еще что. Мне не нравится этот интерес к вам его высокопреосвященства. Так что… — тут граф на секунду задумался, на какое-то мгновение лицо его исказила гримаса, но потом он решительно закончил: — я могу попытаться добиться формального отказа…

У Педро захватило дух. Он прекрасно знал, что граф, пожалуй, единственный человек во всей гвардии, кто буквально ненавидит Годоя, а обратиться с такой просьбой можно было только к нему. И тут — такое…

— Нет, ваша светлость, не надо ничего делать, — поспешно остановил он своего командира. Как объяснить ему, что этот переход на службу к кардиналу привлекает его сейчас совсем по другим причинам, а не из-за карьерных соображений?

— Хорошо. Как знаете, — отвел глаза граф.

— Благодарю вас. Но… — Педро решительно не знал, как сказать этому человеку, что он предпочел бы навсегда остаться в гвардии короля и под его командованием, если бы…

— Чем-то вы нравитесь мне, Сьерпес. Впрочем, герцогиня Осуна плохих людей не рекомендует. Жаль только… — грустно продолжил между тем Аланхэ.

Педро вспыхнул, услышав в этом обидный намек на то, что дворянин никогда не предпочел бы службу у кардинала гвардии короля, но Аланхэ давно уже не смотрел на него.

* * *

Педро выехал в Ла Гранху на новой лошади, имея на руках свидетельство об отпуске на двадцать четыре часа. Лошадь, присланная Уруэньей, оказалась двухлеткой изумительных арабских кровей, умной, нервной, в высоких белых чулках и с гордым горбоносым профилем. Педро сразу назвал ее Эрманитой и влюбился в благородное животное так, словно этим чувством пытался заглушить боль о Клаудии.[87] Изящная высоконогая Эрманита легко бежала по еще спящим безлюдным кварталам столицы. Вот они уже миновали Лас Платериас, названную так за множество своих ювелирных и галантерейных лавок, вот проехали монастырь Кармен и выехали в рощу Сото[88], непривычно пустынную и тихую в этот предутренний час.

Весь воздух вокруг был полон той терпкой влажностью, которая бывает только в начале осени и которая пьянит не хуже любого вина. Эрманита шла безупречно, Педро радовался скорой возможности подробнее разузнать о ближайших замыслах Вальябриги, а карман приятно оттягивал своим внушительным весом кошелек Уруэньи. Последнее обстоятельство вдруг натолкнуло Педро на мысль купить несколько настоящих регалий[89], и он мысленно чертыхнулся, жалея, что эта отличная идея не пришла ему в голову раньше. «В конце концов, они есть у каждой старухи, что продают сахарную воду на дорогах», — решил он, будучи прекрасно осведомленным об этом контрабандном приработке бродячих торговцев.

Роща уже редела, и впереди тускло поблескивала вода канала, пересекающего Мансанарес. На берегу виднелись несколько человек и, подъехав поближе в надежде найти среди них торговцев, Педро с разочарованием увидел, что это всего лишь нищие, приводящие себя в порядок после ночевки под одним из мостов. Они уже выстроились в привычную цепь и стали выходить на дорогу неподалеку от него. Впереди грузно шагала высокая старуха в аккуратных лохмотьях, а за ней несколько нищих помоложе. Педро вдруг вспомнил берег другой реки и другую женщину в черном… Как давно это было. И с ним ли? Он бросил беглый взгляд на старуху, шествующую впереди всех, которая к этому времени уже почти поравнялась с ним. И вдруг… нет, это не она, этого не может быть! Ничто в этом мире не повторяется. Он уже легонько повел поводьями, но тут старуха протянула к нему длинную руку и надтреснутым голосом заныла:

— Во имя святого Иеронима Муртрского подайте несчастной!

Педро вздрогнул. Имя этого святого он не слышал уже лет шесть, с того самого времени, как покинул Бадалону. Нищенка, видя его заминку, обрадовалась и загнусила еще требовательней:

— Помогите же, прекрасный кабальеро, ради святого Росарио, да хранят всех его раны…

Это было уже слишком — Святой Росарио почитался вторым святым в Бадалоне. Неужели они оттуда?! Педро нагнулся с седла и протянул старухе полновесную монету в целое дуро. Та жадно схватила деньги и забормотала:

— Да спасет тебя святая дева дель Пилар, бравый солдатик, от пули, от стали, от черного взгляда…

И в этот момент сердце Педро упало, словно рухнуло с огромной высоты наземь. Перед ним в тщательно залатанных лохмотьях, со слезящимися глазами стояла сама донья Гедета. Но Педро был уже не тот тринадцатилетний мальчик, который давал волю своим чувствам при первой же возможности; годы учения у Гаспаро не прошли даром, и он только легко спрыгнул на землю и положил руку старухе на плечо.

— Вот что, матушка, я вижу, ты женщина честная, и только злая судьба выгнала тебя на улицу. Судя по всему, ты пришла сюда из далекой Бадалоны, раз поминаешь святых тех мест. Я тоже нередко бывал там. — Мутные глаза Гедеты почти испуганно уставились на юношу, и он уже чуть не пожалел о своей откровенности. Но она явно не узнавала его. — Это благочестивый и добрый край, — продолжал он, лихорадочно соображая, как бы дать понять дуэнье главное — что Клаудиа жива. — Ведь, кажется, именно там родилась та самая святая, что, говорят, вознеслась из монастыря королевских салесок в Пиренеях. — Бледные губы Гедеты жалко затряслись от сдерживаемых рыданий. — Но чего только не придумают святые отцы! Пару месяцев назад я был по делам государственной службы в одном месте и видел ее, как тебя, живую и невредимую! Так вот, значит, я и говорю, какова сила наших святых! — продолжал он изображать досужую болтовню праздного путника. — Словом, молись за меня, матушка, на что я готов дать тебе еще денег. — И Педро щедро отсыпал Гедете едва ли не четверть содержимого кошелька.

Та прижала деньги к груди, а затем вдруг схватила одетую в замшевую перчатку руку Педро и стала осыпать ее поцелуями.

— Небо услышало мои молитвы! — шептала она, дрожа всем телом. — Век буду за тебя молиться, добрый человек! Чем отплатить тебе за твою заботу и щедрость?

Педро пожал плечами.

— Когда будешь совсем без денег, спроси обо мне в казармах Сан-Блас, я всегда рад помочь честным и страждущим.

Неожиданно Гедета отпустила его руку, истово перекрестила и, лукаво улыбнувшись, прошептала:

— Нет, лучше уж ты приходи ко мне, когда тебе некуда будет деться! Время нынче смутное, темное, судьба играет людьми, как соломинками, и, смотришь, я тоже пригожусь тебе.

Юноша поскорей натянул треуголку пониже на лоб и деланно рассмеялся:

— Куда же прикажешь приходить, старая?

— А на самый угол Монкада и Арко-де-Сан-Висенте, за развалившийся колодец. Спросишь старую Сауко[90].

— Ну, прощай, старая Сауко. Я и так слишком заболтался с тобой! — Педро ловко вскочил в седло и помчался дальше, не оборачиваясь.

Он скакал, почти не разбирая дороги, то и дело погоняя ни в чем неповинную Эрманиту. Значит, Гедета жива, хотя и превратилась в ужасную нищенку. А ведь если бы дон Рамирес не пропал, он вряд ли оставил бы дуэнью своей любимой умершей жены и воспитательницу пропавшей дочери в таком состоянии! Неужели он все-таки погиб в ту первую французскую войну, сгинул где-нибудь в Перпиньяне? Разумеется, при первой же возможности он сообщит Клаудии о ее верной дуэнье… Да только где теперь сама Клаудита? Ничего, сейчас главное — добраться до Ла Гранхи и выведать все о планах Вальябриги, а там… Все равно надо будет увидеться с Хуаном… Как хорошо, что он сейчас рядом с ней…

* * *

Его высокопреосвященство кардинал де Вальябрига восседал в своей огромной гостиной во главе стола. Его алая мантия и алая кардинальская шапочка, казалось, бросали свой тревожный отствет не только на лицо этого молодого еще человека, но и на всю обстановку вокруг. Напротив него стояла красивая стройная женщина средних лет в темных монашеских одеждах.

— Так вы продолжаете утверждать, мать Агнес, что сестра Анна бежала из монатыря при помощи некоего дворянина из Картахены? — почти зло и, по всей видимости, не в первый уже раз спросил он у монахини.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — побледневшими губами едва выдохнула женщина. Неужели настал, наконец, тот час расплаты, которого она так боялась весь этот последний год. В ее застывших от ужаса глазах уже стояло сырое подземелье, в которое яркой мантией сидящего перед ней владыки врывалось пламя костра.

— Но никакого дона Диего Кавьерса в Картахене нет и никогда не было.

— Я не знала этого, Ваше Высокопреосвященство.

Вальябрига встал, и ему вдруг захотелось расстегнуть воротничок, такая стояла в помещении духота. Но в такой момент он не решился нарушить строгую завершенность кардинальского облика. Неожиданно в голову ему пришла спасительная мысль.

— Откройте окна, — коротко бросил он стоящим у входа гвардейцам. Пусть лукавая монашка вдохнет свежего воздуха, а то еще потеряет сознание раньше времени. «А заодно и ощутит напоследок всю прелесть ускользающей от нее свободы», — злорадно подумал он, чувствуя, что сейчас готов собственными руками выцарапать похотливые глаза этой лицемерки.

Все четыре окна тут же были распахнуты настежь, однако никакого облегчения это не принесло; на улице стоял знойный полдень.

— А вы узнали бы этого человека, попадись он неожиданно вам на глаза? — вдруг резко спросил кардинал, глядя прямо в бледное, осунувшееся за последние дни лицо.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — с надеждой вскинула глаза аббатисса. — Я бы узнала его даже в полной темноте, по движениям, по звуку голоса… — зачарованно продолжала она, вспоминая молодого красавца, с которым провела однажды волшебную неделю. Такие замечательные любовники встречались редко даже в ее богатой практике, и настоятельнице было жаль, что она никогда уже больше не увидит и не примет в свои объятья этого жаркого юношу. Последнее чувство едва ли не перевешивало в ее душе страх перед подземельями.

— Отлично, отлично, — думая о чем-то своем, пробормотал Вальябрига, и уже хотел пока отпустить женщину, являвшуюся для него сейчас столь ценной свидетельницей, и позволить ей перевести дух, как ему доложили, что прибыл тот самый королевский гвардеец, которого Его Высокопреосвященство хотел нанять к себе на службу.

— Пусть он тотчас же явится ко мне, — жестко отрезал кардинал и пристально посмотрел в лицо вдруг странно затрепетавшей всем телом монахини…

* * *

Резиденция кардинала представляла собой небольшой, но весьма помпезный дворец на окраине Ла Гранхи. Еще недавно дворец этот принадлежал королю, но Карлос Четвертый подарил его своему племяннику вместе с титулом инфанта. Педро, неспешно приближаясь к новой резиденции кардинала, пристально разглядывал ее со всех сторон, полагая, что теперь ему придется, возможно, поселиться в пределах ее высокой мощной стены. Остановив Эрманиту прямо перед массивными воротами, он невольно подумал, что эта резиденция напоминает скорее крепость или даже тюрьму, чем дворец инфанта, но, покинув седло, решительно постучал в тяжелую створку.

Стоило ему только назвать свое имя, как весь караул сразу же с любопытством стал разглядывать его.

— Говорят, кардинал пригласил вас к себе на службу? — не выдержал один молоденький солдат.

— Что, у короля не шибко балуют? — хмыкнул вослед ему капрал, бывший, судя по всему, начальником караула.

Педро едва сдержался, чтобы тотчас же не высказать этому самоуверенному толстяку все, что он о нем думает. Однако, это сейчас отнюдь не входило в его планы, и он только хмыкнул в ответ:

— А это мы еще посмотрим, где лучше. — Педро видел, что один из гвардейцев уже убежал докладывать о его прибытии хозяину и, не зная, как скоро примет его кардинал, решил присмотреться получше к стоящим в карауле гвардейцам. — Вы то, я вижу, вполне довольны своей службой?

— А то… — снова хмыкнул самодовольный капрал. — Вон коновязь, — с любопытством разглядывая своего нового сослуживца, указал он затем на прикрепленную железными скобами к кирпичной стене жердь. Педро взглянул в ту соторну и увидел с десяток привязанных за караульным помещением лошадей.

Бывший королевский гвардеец хотел уже и в самом деле двинуться туда со соей Эрманитой, однако увидев, как странно скосила на него взгляд его стройная новая подруга, вдруг пожалел ее и, подмигнув сержанту, сказал.

— Я вижу, гвардеец, доложивший о моем прибытии уже возвращается, и… Его Высокопреосвященству, возможно, захочется сразу же проверить, на что я годен… Так что, капрал, пусть моя верная подружка пока постоит без привязи. Она у меня умница, — обернулся Педро к лошади и, глядя ей прямо в глаза, закончил: — Она будет стоять смирно.

Гвардеец сообщил, что кардинал и в самом деле требует, чтобы Педро немедленно зашел к нему.

В самом дворце, несмотря на полдень, царила тяжелая тишина, и Педро почему-то невольно подумал о подвалах, в которых Вальябрига, несомненно, прячет свои жертвы. «Но какое отношение к нему могу иметь я? Мы никогда не встречались, и пути наши не пересекались даже косвенно. С другой стороны, глупо предполагать, что он действительно хочет отблагодарить меня за тушение пожара в театре — для этого не надо вызывать человека за десять лиг. Скорее всего, он и вправду просто намерен взять меня к себе на службу? Это было бы неслыханной удачей в сложившейся ситуации».

Юноша шагал за ведущим его гвардейцем путаными коридорами, по привычке почти автоматически запоминая все повороты, двери и лестницы. Наконец, впереди показались инкрустированные красным деревом широкие двери приемной, и толстый мажордом стукнул булавой об пол:

— Сержант гвардии его августейшего величества Педро Сьерпес!

Двери распахнулись, пропустив юношу, и мгновенно захлопнулись за его спиной. Педро оказался в просторной зале, залитой щедрым сентябрьским солнцем, лившимся сквозь распахнутые окна. Камин, зеркала, изящный письменный стол, мягчайший ковер — все выдавало жилище отнюдь не деятеля церкви, а человека светского и любящего роскошь. В глубине приемной виднелась изящная женская фигура в темных монашеских одеяниях. Женщина смотрела в окно, даже не обернувшись на вошедшего. Вальябрига стоял, опираясь рукой на стол, и на лице его играла самая приветливая улыбка. Немного нарушали гармонию два вооруженных гвардейца, стоявших по обе стороны двери, через которую только что вошел Педро.

— А вот и наш герой, — весело произнес кардинал, обращаясь, впрочем, не к Педро, а к стоявшей у отдаленного окна даме, — полюбуйтесь-ка, графиня, на этого молодца!

Женщина подняла узкое сухое лицо и… одним прыжком Педро оказался на подоконнике окна, столь призывно смотревшего в горы и лес. Ах, какое счастье, что оно оказалось открытым!

— Эрманита! Сюда! — крикнул он во всю мощь своих молодых легких, и затем еще: — Держите его!

В следующий момент из-под окна раздалось призывное звонкое ржание кобылы, и Педро легко прыгнул прямо в седло. Какая удача, что этаж второй, а не третий! Какая удача, что он не велел ни расседлывать, ни привязывать лошадь пока не выяснятся все обстоятельства визита.

— За ним! Поймать его! — завопил Вальябрига, подбежав к окну и высовываясь из него чуть не наполовину.

— Караул, тревога! За мной! Все по коням! Быстро открывайте ворота! Поймать его! — привычно командовал Педро зычным уверенным голосом, и магия ритуального действия сработала. Сработала даже несмотря на то, что он был сержантом королевских гвардейцев, а не гвардейцев кардинала.

— За ним! За ним! — надрывался из окна Вальябрига. И только когда ворота, как по мановению волшебной палочки, растворились перед Педро, хозяин дворца, спохватившись, закричал: — Хватайте же его! Быстрее, быстрее!

— Быстрее! Быстрее! За мной! Хватайте его, хватайте! — как эхо, вторил ему Педро, перекрывая своим мощным голосом голос кардинала, и дежурное отделение дворца, отвязав коней, тут же и в самом деле бросилось за ним в открытые ворота, еще даже толком не понимая, кого им следует хватать.

Педро явно выиграл во времени, да и Эрманита оказалась намного проворнее кардинальских кляч, поэтому кавалеристы Вальябриги очень быстро потеряли его из виду. Скоро они вернулись обратно, совершенно сбитые с толку и не понимавшие, чего же именно все-таки требовал от них кардинал. Дон Луис Мария встретил их бледный и злой, уже заранее зная, что они вернутся ни с чем — этот чертов гвардеец оказался и в самом деле не только дьявольски ловким, но и сообразительным. Разнося на чем свет стоит бестолковых караульных и нерасторопных кавалеристов, кардинал приказал начальнику охраны перевернуть вверх дном весь Мадрид, но достать этого молодца хоть из-под земли. Особое внимание следовало обратить на район размещения королевских гвардейцев.

А самое ужасное заключалось в том, что кардинал боялся теперь оглянуться на затаившую дыхание в глубине гостиной настоятельницу монастыря королевских салесок. Этот годоевский гвардеец и в самом деле оказался просто дьявольски ловок и хитер. Как легко ему удалось превратить столь ловко подстроенную ловушку, которая, казалось, должна была продемонстрировать этой похотливой аббатисе невероятное могущество кардинала, нашедшего человека в огромной стране по одному лишь словестному описанию, в место его позора. «Но я все равно найду его! Достану из-под земли!» — скрипя зубами от злости думал он…

* * *

Педро сидел на ворохе опавших листьев каштана, сквозь которые хитрыми карими глазками смотрели спелые ядра в колючих ресницах, и мучительно соображал, что делать дальше. Шпионить за кардиналом у него теперь не было никакой возможности. «Хотя… — мысленно рассуждал Педро, — главное я все же выяснил — его высокопреосвященство ищет доказательства побега Клаудии из монастыря. Одним из этих доказательств был я. Но как он смог меня вычислить?! Неужели только по описанию внешности?! Надо будет отнестись к этому внимательней.

Других доказательств у него пока нет и быть не может. Во Франции и во французском посольстве ни с ним, ни с его людьми никто откровенничать не станет, тем более против французской подданной. Простому обвинению его или этой сладострастной аббатисы, находящейся в его прямом подчинении, никто не поверит, против этого, кстати, будет работать распространенное ими же самими всеобщее убеждение в обретении монастырем новой святой, будто бы вознесшейся к небесам. Так что в этом направлении пока можно успокоиться. Но что же делать в таком случае?»

Педро понимал, что теперь у него оставались лишь две возможности: вернуться в Мадрид или же немедленно пробираться в Памплону к дону Гаспаро. Второй путь не грозил почти ничем; горными тропами через Гуадарраму и ла Деманду он беспрепятственно доберется до Ла Риохи, там переправится через нее ниже Логроньо, и — до Памплоны останется рукой подать. Тем более, его вряд ли будут искать в этом направлении. К герцогине Осунской Вальябрига не сунется, да она и не скажет ему ничего, поскольку сама толком ничего не знает. Но это долгий и далекий путь.

Путь же в столицу в пять раз короче. Кроме того, там Хуан, Клаудилья и, по крайней мере, официальная защита полкового командира герцога Пипаона, тоже, как известно, не жалующего Бурбонов. Но риск быть схваченным еще даже не добравшись до казармы, очень велик. Кардинал, разумеется, перекрыл все заставы, и ловить его будут не просто как человека, ослушавшегося приказаний его высокопреосвященства, инфанта Испании, а как церковного преступника, сообщника и организатора побега монахини… А в этом случае, пожалуй, и сам король не выступит на его защиту.

И все же уехать в Памплону, пребывать в безопасности под крылом могущественного дона Гаспаро в то время как неизвестна судьба ни Клаудии, ни Хуана… А им ведь тоже угрожает опасность! К тому же, исчезнув из Мадрида таким образом, он не сможет принести своему спасителю ту пользу, на которую тот рассчитывает. В конце концов, он может попробовать разыграть еще одну подаренную ему судьбой карту: покровительство Фердинанда, ненавидящего вся и всех. В силу своего одиночества при дворе он теперь будет рад любому преданному человеку — а уж случай явить свою преданность Педро не упустит! Укрывшись под крылышко Фердинанда, он будет гораздо полезнее и дону Гаспаро, и Хуану и… Клаудии!

Но как добраться до этого угрюмого подозрительного принца? Значит, пока… пока… пока, пожалуй, и в самом деле придется воспользоваться услугами старой Гедеты. Это позволит быть в курсе всего и… работать по мере сил.

Педро ласково свистнул, Эрманита подняла горбоносую морду, безропотно оторвалась от травы и ткнулась бархатными губами ему в шею.

— Эх, жить бы нам с тобою, Эрманита, в лесу, да и горя не знать! — вздохнул юноша и закинул на спину кобыле тяжелое седло. За эти три дня он полюбил столь странно доставшееся ему животное окончательно. Эрманита действительно оказалась на редкость умна и вела себя, скорее, как преданная собака, а не как лошадь. Ожидая, пока хозяин разведает ближайший отрог, она просто ложилась, и, причем, так, чтобы стремя не попало ей под бок. Она всегда подбегала к Педро на самый тихий зов, неизменно радуясь и ласкаясь при этом, без нужды не ржала и умела ступать неслышно, словно рысь. Расстаться с ней было немыслимо, но иного пути у него сейчас не было. И, в который уже раз помолясь пресвятой деве дель Пилар, Педро обнял остро пахнувшую шелковистую шею, и властно прошептал в дрогнувшее розоватое ухо:

— Домой, Эрманита, домой! — после чего легонько хлопнул лошадь рукой по крупу.

Умница-кобыла покорно затрусила прочь и действительно направилась прямо домой. Педро, не сомневаясь в разумности своей лошади, не учел только одного: что домом своим Эрманита считала вовсе не гвардейские казармы, к которым еще не успела привыкнуть, а роскошные конюшни принца Астурийского. Впрочем, только благодаря этому, ее и не смогли перехватить кардинальские ищейки.

В последующую неделю Педро пришлось вспомнить все трюки своего голодного изобретательного детства. Для начала первой же ночью он спрятал кирасу со шпагой, поскольку они являлись уж слишком яркими приметами, и вышел на одну из отдаленных горных троп, справедливо рассудив, что именно через горы Гуадаррамы проходит основной путь контрабандистов с запада на восток страны. Первая ночь успеха не принесла, но Педро не отчаивался. Луна сильно шла на убыль, и через пару дней начинались самые темные ночи, которые никогда не упускали эти отчаянные люди, одним из которых еще не так давно хотел стать и сам Педро. И действительно на третью ночь послышался шум осыпающихся камешков, и скоро перед кустами, где сидел теперь бывший сержант королевской гвардии, потянулся маленький караван из трех навьюченных мулов. Дождавшись, когда средний мул окажется как раз напротив него, Педро тихо, но явственно свистнул особым, переливчатым в четыре колена свистом. Шедший впереди остановился, потянул носом, как собака, и тоже свистнул в ответ. Только тогда Педро вышел из своего незримого убежища.

— Кто здесь? — отшатнулся вожак и схватился за наваху.

— Спокойно, парень. Чего ради я стал бы свистеть, если бы хотел просто уложить вас всех. — И Педро положил руку на два пистолета у пояса.

— Тогда чего тебе? — все еще не убирая оружия, ответил вожак, из-за спины которого настороженно смотрели его товарищи.

— Всего лишь выгодное для всех дельце, в результате которого вы получаете прекрасный маскарадный костюм — а такой костюм ох, как нужен в портах Кадиса и Ла Коруньи! — Он провел рукой по своей гвардейской форме. — И всего лишь за рваное тряпье честного контрабандиста.

— Раз ты такой ушлый, не валял бы дурака да шел с нами, — понимающе ухмыльнулся вожак. — Нам тоже нужны понимающие люди. Кстати, а где же кираса, коль ты утверждаешь, что гвардеец?

— Кираса моя здесь неподалеку.

— Не принимаешь ли ты нас, парень, за дураков? — спросил вожак.

— Не бойтесь, я не собираюсь устраивать для вас ловушку. Просто, эти чертовы святоши перебежали мне дорогу, и я теперь вынужден покинуть гвардию.

— Тогда, может, и впрямь пойдешь с нами?

— Нет, не могу, у меня еще есть кое-какие счеты в Мадриде…

Выменяв у контрабандистов платье, Педро вздохнул свободнее. Однако, возвращаться в город не спешил. Ночами он промышлял и питался хлебом, сыром и старыми петухами, что воровал в ближайших вентах, а днями спал в кучах опавших листьев. Надо было дождаться, пока не отрастет борода, которая должна изменить весь его облик до неузнаваемости. И когда лицо его до глаз заросло жесткой щетиной, он не без жалости, но как можно короче обрезал навахой свои дивные длинные кудри.

И вот через западные ворота в Мадрид вошел крестьянин средних лет, судя по лицу — явный уроженец Андалусии, и не спеша, наивно раскрывая рот перед каждым собором, направился в сторону Муниципальных боен. Дойдя до конца улицы Монкада, он зашел в какой-то дворик и тут же увидел старую дубовую дверь, раненую молнией. Молния расплавила часть дверной петли и самого замка, покорежила железо и вычернила дерево. Толкнув дверь плечом, крестьянин оказался то ли в винном погребе, то ли в бывшем каретном сарае. Там стояла влажная вонь испугавшейся скотины и валялись оплетенные бутыли и чаны, покрытые плотной коростой паутины. Он осторожно постучал по краю одного из чанов, на что откуда-то из-под пола выскочил вертлявый мальчишка-нищий.

— Скажи-ка мне, парень, где найти старую Сауко?

— А щас! — хмыкнул мальчик и снова исчез.

Через несколько минут дальняя стена словно разломилась надвое, и в ней появилась высокая фигура Гедеты.

— А вот и я, матушка, недолго пришлось тебе ждать, — весело рассмеялся босоногий крестьянин и в ответ услышал уже совсем невообразимое:

— А, это ты, Перикито! Помнишь, я сказала тебе когда-то: «Давай-ка отсюда, мой мальчик, если жизнь тебе дорога»? Но ты, конечно, не послушался — и вот… — И старуха протянула ему навстречу худые руки.

* * *

Нельзя сказать, чтобы герцогиня Осуна слишком удивилась исчезновению своей французской протеже. Она сразу же заметила и то впечатление, которое произвел на юную Женевьеву Князь мира, и те взгляды, которые всесильный фаворит бросал на нее. Ничего хорошего в этом не было, но, будучи женщиной разумной, опытной и некогда тоже увлекавшейся слишком много, герцогиня отнеслась к зарождающемуся роману, к этой короткой, по ее мнению, вспышке страстей, весьма спокойно.

Во время спектакля, притворно кривляясь на сцене и наслаждаясь простодушной радостью его величества, Осуна достаточно равнодушно отметила и появление в зале Годоя, и внезапное исчезновение девушки, а затем и этого борова. Ждать ее наутро было, разумеется, глупо, и пару дней Осуна даже не вспоминала о Женевьеве, будучи уверенной, что скоро вопрос разрешится сам собой.

Однако, когда девушка не появилась и через неделю, а главное в свете не промелькнуло ни единого слуха о новой пассии герцога де Алькудиа, Осуна вдруг забеспокоилась. В конце концов, французская подданная, дочь морского министра Франции, подопечная ее близкого друга, вверенная ее заботе — это не какая-нибудь субретка или даже просительница приемной Годоя. И герцогиня послала за графом Аланхэ, единственным человеком при дворе, который вызывал у нее симпатию не только своеобразной внешностью и многовековым дворянством, но и холодным умом, железной волей, а главное — презрением к Бурбонам всех мастей. Порой Осуна даже сожалела, что годится дону Гарсии только в матери.

Она приняла его в одной из интимных беседок парка, скрытой акациями на берегу пруда. За водоемом виднелись округлые сизые склоны, а еще дальше синели горы.

— Чем обязан такой чести? — как всегда чуть насмешливо спросил Аланхэ, склоняясь к руке герцогини.

— Я не люблю окольных разговоров, граф, — улыбнулась Осуна. — Ваша рота несла караул в Аламеде в день злосчастного спектакля?

— Вам это известно не хуже, чем мне.

— Так нет ли сообщений в рапортах о каких-либо странных происшествиях, не считая, разумеется, пожара?

— Увы.

— Вы хотите сказать, что все было, как обычно?

Аланхэ, прищурив туманные, как озеро ранним утром, глаза, посмотрел в синеющую даль.

— В общем, да, если не упомянуть о том, что один из моих подчиненных после той ночи пропал.

— Что значит «пропал», дон Гарсия? У него были проблемы с истинностью веры?

Аланхэ скривился.

— Вам это лучше знать, герцогиня. Пропавший — один из тех двоих, кого этой весной я взял в полк по вашему рекомендательному письму. — Худое лицо Осуны вспыхнуло, и это не ускользнуло от внимания Аланхэ. Несколько секунд он колебался, но потом твердо добавил. — А спустя несколько дней исчез и второй.

Герцогиня вдруг хлопнула его по обшлагу мундира сложенным веером.

— Кажется, милый граф, мы стоим на пороге большой интриги!

Аланхэ скептически улыбнулся.

— Большая интрига из-за двух молодцов из простонародья?

— Гвардейская жизнь притупила вашу проницательность, дон Гарсия. Чем ничтожней находящийся в руках кончик веревочки, тем значительней то, к чему он может привести. Неужели вы не помните этого первого закона светских отношений? Но, хорошо, я открою вам третью карту: первыми исчезли не ваши солдаты, а та девушка, которую они сопровождали ко мне от… одного моего друга.

— А, та маленькая француженка… Хелече…

— Что?

— Так, ничего. Но, может быть, вся эта троица просто-напросто отправилась обратно, туда, откуда появилась?

— Бросив без причины службу, о которой мечтают едва ли не все молодые люди Испании, и подобным дезертирством подвергая себя суду военного трибунала?

— Да, оба они были отличными солдатами, и если мне кого-то и жаль во всей этой истории, то только их. Мадмуазель же не слишком скрывала своих чувств по отношению к известной личности. — На миг бледное лицо Аланхэ стало призрачно-белым. — И… один из этих гвардейцев теперь находится в личном конвое премьер-министра.

— Ах, постойте, постойте… Где же это животное может держать своих наложниц? — вдруг вырвалось у Осуны.

— Где угодно, как я понимаю. Но если вы думаете, что два моих сержанта стоят по обе стороны алькова, охраняя любовные безумства этой разнузданной скотины, то глубоко ошибаетесь, герцогиня. Один из них пропал, выехав в Ла Гранху по вызову кардинала Вальябриги, дабы быть вознагражденным за тушение пожара в Каприччо.

Осуна несколько раз раскрыла и сложила веер. Интрига, в которой замешана церковь, слишком тяжеловесна и… опасна.

— Ну, что же, граф, теперь мне придется с другой стороны посмотреть на происшедшее. Благодарна вам за откровенность и со своей стороны отплачу тем же: без вас мне будет трудно расставить все на свои места. Поэтому… я очень надеюсь, что могу рассчитывать на вашу помощь.

Перед глазами Аланхэ на секунду встало юное, полное жажды жизни черноглазое лицо француженки, весело вставшей в круг на берегу Мансанареса, и легкое узкое тело под белым тюлем. И теперь эта доверчивая молодость распинаема скотскими желаниями бывшего любовника стареющей похотливой королевы! Он провел рукой по лицу, словно отгоняя видение, и произнес:

— О, да.

Аланхэ ушел. Герцогиня еще сидела в своей беседке, задумчиво глядя вдаль, когда слуга, почтительно приблизившись, передал ей небольшую записку, принесенную к воротам дворца каким-то нищим мальчишкой.

Осуна, несколько удивившись безымянному посланию, развернула бумагу и прочла следующее:

«Ваша светлость, я бесконечно признательна Вам за Вашу доброту и заботу. У меня все хорошо. Отцу сообщу обо всем сама. Прошу обо мне не беспокоиться. Желаю вам счастья.

Любящая вас Женевьева».

Глава третья. Апельсиновая война

Фердинанд, принц Астурийский, лениво завтракал в своих апартаментах, как всегда в полном одиночестве. С детства знавший, что нелюбим всеми, и сам никого не любивший, он давно привык к одиночеству, если не сказать, к затворничеству. Будучи одиноким, спокойней и проще предаваться, как мечтам о возможном могуществе, так и ненависти. А ненавидел Фердинанд всех: своих сестер-уродок, злобного карлика брата, выродка Франсиско де Паула, бесхарактерного отца, мать, ставшую рабыней грязной свиньи Годоя, народ, который годился только для того, чтобы или убивать или плодить себе подобных, бездарное правительство, резкий климат и лизоблюдов-придворных.

Он мог бы увлечься охотой, но это занятие оставалось прерогативой короля; он с удовольствием бы занимался армией — но армия находилась в полной власти фаворита; интриги отняли у него мать, и принцу остался лишь темный разврат в столичных притонах, в котором, как он надеялся, он все же утирал нос этому ненавистному красавцу колбаснику.

Фердинанд родился и жил для ненависти.

В последнее время он несколько сблизился с молодым герцогом Уруэнья, циничным человеком и прожженным картежником. Общение с ним вносило в жизнь Фердинанда аромат запретности и удальства; к тому же, ему нравилось, что герцог отнюдь не заискивает перед ним, а бывает порой так же прямолинеен и груб, как с последним маноло. Однако на Уруэнью всегда можно было положиться, и Фердинанд по-своему баловал его.

Вот и сейчас он ждал, когда герцог появится с ворохом утренних новостей, которые всегда касались ночных поножовщин, соблазненных монахинь, задушенных собак и прочих мерзостей, на какие был падок принц.

Когда Уруэнья вошел, Фердинанд курил, стряхивая пепел сигары прямо на ковер, и в его слегка косивших глазах застыли безразличие и скука.

Герцог, не спрашиваясь, сел за стол и закинул в рот пару маслин, запив их дорогим чаколе[91] прямо из бокала принца.

— Что же ты молчишь? — не выдержал Фердинанд.

— А жду, чтобы вы заговорили первым.

— Дождался?

— Разумеется. И за это у меня есть для вас забавная штучка.

Фердинанд расхохотался смехом, похожим на клекот попугая, подражающего человеческому голосу.

— Неужели ты держишь за дверью какую-нибудь красотку, которую вытащил из притона, оприходовал и теперь готов поделиться со мной?

— Об этом не стоило бы и говорить, — усмехнулся герцог. — Нет, здесь вещичка поинтересней. Помните, не так давно мы вернулись от монастыря Сан-Блас на гвардейской кобыле, взамен чего я послал обездоленному нами сержанту лошадку из ваших конюшен?

— Ты даже не поставил меня об этом в известность, мошенник!

— Не важно. Так вот, пару дней назад эта лошадка — между прочим, чистокровная аравийка, из самого Сайхута! — как ни в чем не бывало, явилась обратно!

— И что все это означает? — равнодушно спросил принц, все еще думая, что главная новость герцога заключается совсем не в этом. Но герцог упорно продолжал.

— И при этом никто не пришел за ней, и не потребовал обратно.

— Ну и что? — продолжая безучастно пыхтеть сигарой, тупо спросил Фердинанд.

Уруэнья сам налил себе второй бокал.

— А то, что этот сержантишка пропал.

— Но малый пропал, уехав к вашему достославному кузену-бастарду.

— Что?! К этому дылде святоше дону Луису?! С каких это пор Вальябрига сует нос в дела гвардии?! Да и зачем он… — но тут вдруг у Фердинанда мелькнула и своя мысль. — Уж не копает ли его преосвященство под меня яму?

— Не знаю, не знаю, Ваше Высочество, — задумчиво ответил Уруэнья. — Однако, парень оказался не прост. Ему удалось бежать от его высокопреосвященства.

— И где он сейчас?

— Увы, об этом не знает никто.

— Найди мне его, Уруэнья! Из-под земли достань…

* * *

Несколько дней Педро провел, знакомясь с огромным невидимым королевством мадридских нищих. Даже для него, уже немало повидавшего на своем небольшом веку, пообщавшегося и с разбойниками больших дорог, и с контрабандистами, этот своеобразный и пестрый мир стал настоящим открытием. Тайные тропы из старого винного подвала шли по всей столице, связывая тысячами нитей голодраное сообщество страны. Там имелась своя жесткая иерархия, своя гвардия и свои фавориты. Положение Гедеты или, как ее называли все за ту постоянную печаль, что хранило ее суровое лицо, старой Сауко, было не столь высоким, сколь надежным и уважаемым. Все признавали за ней твердость духа, ясность мысли и долгую жизнь, прожитую среди благородных, и потому одного ее слова, сказанного о Педро, оказалось достаточно, чтобы его безоговорочно приняли в сообщество. Кроме того, блестящее владение любым оружием и располагающая внешность еще нигде и никогда не являлись помехой.

Педро, которого уроки дона Гаспаро, а особенно учителя Су, привели к мысли, что внешняя сторона жизни имеет для человека духа ничтожно малое значение, с легкостью смирился с отсутствием удобств и даже некоторой роскоши, к которым привык за последние годы. Он мгновенно засыпал, завернувшись в капу, ел грубую пищу и носил лохмотья так, будто никогда в своей жизни ничем другим и не занимался. Первые несколько дней юноша просто отсыпался в подвале какого-то особняка, куда шел ход из старого винного погреба. Подвал был оборудован даже с комфортом: кровать, стол и непонятно откуда взявшееся роскошное вольтеровское кресло. Несколько раз Педро пытался заговорить с Гедетой о том, как она жила все эти годы после исчезновения из Бадалоны, и куда, собственно, она тогда исчезла, но дуэнья бросала на юношу строгий, полный скорби взгляд и переводила разговор на другую тему. Правда, Педро было не так-то легко заставить отказаться от любого его намерения, и вот однажды, не выдержав настойчивости расспросов, Гедета подошла к нему вплотную, положила на плечи высохшие руки и сказала тем властным голосом, каким когда-то разговаривала с босоногим мальчишкой на улице Ахо:

— Вот что, Перикито. Вроде ты и вырос, а ума, как я погляжу, так и не нажил. Кажется, я ясно сказала тебе еще тогда: не лезь туда, куда тебя не просят, а иначе я не поручусь за твою голову. Понял?

Педро хмыкнул в уже загустевшие усы и больше не заводил разговора об этом, про себя решив, что так или иначе сам разузнает тайну старухи. Скоро мальчишки-попрошайки донесли ему, что в городе все спокойно, и Педро решил, что кардинальским лазутчикам просто не пришло в голову искать его в самой столице, и все свои усилия они сосредоточили на въездах в город и по окрестным вентам. Надо было выбираться наверх и начинать действовать.

Первым делом Педро, которого вряд ли бы кто мог узнать в заросшем до глаз бородаче, в рваных альпаргатах, в обрывке верблюжьего одеяла, углом которого он закрывал почти наголо остриженную голову, отправился в сторону Сан-Бласа, чтобы поглазеть на утренний развод гвардии. Это мероприятие всегда собирало толпу зевак, причем не только простого люда, но и знати, среди которой непонятно откуда взялась мода приезжать на утренний развод и смотреть на дружные экзерсисы гвардейцев прямо из экипажей. Педро простоял среди толпы целый час, но, к своему величайшему сожалению, не увидел ни Хуана, ни Эрманиты, хотя граф Аланхэ был на месте и, как всегда, подтянут и строг. Значит, ситуация, скорее всего, все еще никак не разрешилась, и это очень не понравилось Педро. Остаток дня он провел в шатании по городу на шумных Пуэрто дель Соль и Витории, прислушиваясь к разговорам в кофейнях и около модных лавок. Но и там он не услышал ничего утешительного. Ругали Годоя, вновь занявшего пост премьера и теперь продававшего французам Португалию, язвили над королевой и жалели короля — ни о каком появлении новой знатной француженки не было и речи. Юноше показалось, что он снова попал в детство, в то самое утро, когда он бегал по Бадалоне, ища хотя бы кого-то из семейства Гризальва. И вот опять он, как и тогда, не нашел никого. Но теперь и ценность пропажи, и поле поисков стали гораздо больше…

Еще какое-то время, он, щедро раздавая оставшиеся деньги Уруэньи, пытался разузнать что-нибудь через сеть нищих, покрывавшую весь Мадрид, но и этот путь не принес успеха. Педро потемнел лицом, на котором сухим огнем горели измученные черные глаза, стал желчен и зол, а по ночам просыпался от ощущения, будто ему в лицо тычутся бархатные ноздри Эрманиты, и под рукой нервно вздрагивает ее шелковистая теплая шея.

Так прошел месяц, и бездействие окончательно замучило Педро. В конце концов, разве дон Гаспаро возродил его к жизни для того, чтобы он отсиживался теперь в этих вонючих нищенских подвалах?! И вот одним ясным от холода ранним осенним утром Педро решительно подошел к Гедете.

— Благословите меня, донья Гедета. Вы не захотели поведать мне о той тайне, которая связана с Клаудией и смертью доньи Марии, да пребудет душа ее в мире! — а я уверен, что тут тайна, и что в ней замешана эта дьяволица из Сарагосы. А между тем, может быть, открытие этой тайны дало бы мне сейчас нить к более успешным поискам. Но я найду ее и без вас. Прощайте.

Старая дуэнья легко провела рукой по его коротким жестким волосам.

— Ты сам знаешь о моей девочке гораздо больше, чем говоришь, — вздохнула она. — Но я счастлива уже тем, что она жива. Тайна же принадлежит не мне, и не мне раскрывать ее, Перикито. Надеюсь, что когда-нибудь ее раскрытие послужит на пользу и Клаудии, и тебе… и всем нам. А пока — до свидания, будь смел и тверд, мой мальчик, и помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. — С этими словами старуха перекрестила Педро и ушла не оборачиваясь.

Две слезы проползли по щекам юноши: Гедета слишком олицетворяла для него тот давний, теперь уже почти забытый мир детства, где пахло овцами, соленым морем, сушеными абрикосами и свежевыглаженными платьицами маленькой русоволосой девочки. Он снова вспомнил дона Рамиреса, вздохнул и отправился на Сан-Блас.

Развод гвардейцев прошел по обыкновению красиво и в срок, толпа разбежалась и разъехалась, и только один бородатый нищий остался стоять на углу улицы, ведущей к плацу. Он стоял, как стоят классические мадридские нищие — вызывающе сложив на груди руки и независимо насвистывая первые такты Кадисского марша[92]. Можно было подумать, что весь мир лежит у его ног, и он сам готов одарить деньгами кого угодно. Погода, с утра еще достаточно спокойная, теперь разразилась пронизывающим ветром, то и дело смешивающимся с острыми каплями дождя, приносимого с Алькараса. Руки и ноги Педро стали огненно-красными, но он продолжал стоять на месте все с тем же непринужденным, почти фатовским видом.

Наконец, у ворот плаца появилась одинокая фигура, легкой поступью направившаяся через площадь. Нищий весь сжался, как перед прыжком, и принял уже окончательно равнодушную позу. Едва закутанный в плащ гвардеец поравнялся с одиноким оборванцем, как нищий небрежным жестом протянул руку, почти преграждая ему дорогу.

— Пошел прочь! — процедил сквозь зубы офицер, даже не взглянув в сторону наглеца-оборванца, и собрался уже двинуться дальше. Но рука Педро крепко вцепилась в его суконный плащ.

— Постойте, Ваша Светлость, — тихо, но отчетливо произнес нищий, и что-то в его голосе остановило офицера. Он знал, что в такой час на пустынной Сан-Блас подобный бродяга может запросто зарезать кого угодно, но его остановило не это. Какие-то знакомые, зацепившие его за живое нотки прозвучали в этом просящем голосе. Граф спокойно обернулся.

— Убери руку, парень. Что тебе нужно? Если ты просто хочешь есть, то… — и офицер полез в глубокий карман плаща, но нищий тут же остановил его.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, мне нужны не деньги — мне нужно поговорить с вами.

— Поговорить? — изумился офицер, и на мгновение высоко приподнял тяжелые веки, под которыми отточенной сталью сверкнули серые глаза.

— Но обещайте… что вы не позовете сейчас же алькальдов, сеньор капитан.

— Алькальдов? Зачем? — но, произнеся эти последние слова, Аланхэ уже понял кто перед ним. — Нет, не позову, слово дворянина, — твердо закончил он. — Но не может же капитан королевской гвардии говорить с нищим, стоя посреди улицы. — Он быстро огляделся, но улица, к счастью, была пуста.

— Здесь, в двух шагах, есть отличное место, где никто никого ни о чем не спрашивает, — тихо ответил нищий и двинулся за угол, не оглядываясь. Граф Аланхэ последовал за ним. Вскоре оба уже сидели в одном из окраинных погребков, давно присмотренном Педро во время его странствий по городу. На полу стояли корзины с сушеными грибами и яблоками, а в глубине толстый трактирщик перетирал оловянные кружки. Аланхэ потребовал два стакана мансанильи.

— Я слушаю тебя, Сьерпес.

— Спасибо, Ваша Светлость, — просто ответил Педро и залпом выпил почти весь стакан. — Честно скажу, я обратился к вам не потому, что рассчитываю на вашу помощь, а только потому, что другого выхода у меня просто нет. Я, не задумываясь, вернулся бы прямо в казармы, если бы знал, что вы сможете защитить меня от длинных лап его высокопреосвященства.

— Да, к сожалению, здесь я бессилен, — опустил глаза Аланхэ.

— Теперь меня повсюду ищут его шпионы.

— Действительно, Пипаон не раз спрашивал меня о тебе, но я был уверен, что ты давно уже в подвалах Ла Гранхи.

Педро усмехнулся.

— Сидел бы. Но разве вы не могли сказать полковнику, что такой-то, дескать, такой-то, скорее всего, убит, поскольку лошадь вернулась в казармы без всадника?

— Лошадь? Но твоя лошадь к нам не вернулась.

Педро прикусил губы.

«Значит, они поймали ее. Сволочи! Но дело сейчас не в этом», — подумал он, а вслух сказал:

— Жаль, хорошая была лошадь. Но сейчас меня больше всего интересует другое, Ваша Светлость: где сержант Мартин?

— Последний раз я видел твоего товарища, когда проверял караул во внутреннем садике дворца графини Кастильофель. — «Сказать ли ему о том, кого и в каком наряде я видел в окне этого дворца? — подумал Аланхэ. — Но о ней он не спрашивает. Вероятно, не знает, что я уже в курсе их странной связки. Подождем», — Годой оставил его при себе и произвел в лейтенанты. Так что твой приятель неожиданно сделал великолепную карьеру и теперь постоянно находится при генералиссимусе.

— Как странно, Ваша Светлость, не правда ли?

— В Испании давно уже нет ничего странного, сержант. Но времени у меня мало — скажи, могу ли я помочь тебе еще чем-то, кроме того, что не заявлю коррехидору Мадрида и уже ответил на вопрос о Мартине? Обещаю тебе сделать все, что будет в моих силах, чтобы вернуть тебе доброе имя. Я умею ценить таких людей, как ты.

— Благодарю вас, Ваша Светлость. Но я думаю, что у вас вряд ли появится такая возможность.

— Тогда прощай, Сьерпес. Честно говоря, из тебя получился бы талантливый офицер, но, видно, не судьба. А жаль: боюсь, скоро нам предстоит такая баня с французами, что все прошлые войны покажутся лишь банальной игрой в солдатики. — Аланхэ встал и собирался уже выйти, но уже у самых дверей остановился, резко обернулся и спросил. — А тебе не кажется, сержант, что если бы ты откровенно сказал мне о своих неладах с кардиналом, я смог бы помочь тебе? Зачем ты ему понадобился?

Педро стиснул стакан так, что стекло лопнуло, и кровь, смешавшись с темным вином, закапала на стол.

— Ему нужен не я, Ваша Светлость, а кое-кто другой… Но этого я, увы, не имею права открыть вам…

* * *

Через несколько дней непроглядной ночью, какие бывают только на юге, Педро стоял в нише полуразрушенной часовни в парке Ретиро и ждал условленного знака. Ветер визжал и ухал в эвкалиптах и миндальных деревьях, словно филин, и юноша внимательно вслушивался в эту ночную какофонию, боясь пропустить сигнал. Наконец, где-то на другой стороне парка послышался нетерпеливый вороний крик и, оставив в условленном месте за пустым постаментом завязанные в платок деньги, Педро бросился на крик, на ходу доставая наваху. Он успел в самое время: два человека из последних сил отбивались от наседавших на них пятерых оборванцев.

— На помощь! На помощь! — слышался хриплый полузадушенный фальцет, заглушаемый градом ударов. Педро ринулся в самую гущу драки и без труда расшвырял нападавших, вооруженных только дубинами и парой коротких ножей. Трое убежали, но двоим пришлось нанести достаточно серьезные раны. Впрочем, по их крикам и стонам было ясно, что они вполне живы. Педро быстро осенил себя широким крестом.

— Хвала божьей матери дель Пилар! — выдохнул он и повернулся к тем двоим, что вставали теперь с земли, изрыгая проклятья и отряхиваясь.

— Сколько раз я говорил тебе, подонок, чтобы ты находил места поспокойней! — ярился тот, что был поменьше ростом и поплотнее.

— Но, в конце концов, только это еще может по-настоящему разгорячить вашу кровь, — отвечал второй. — Ведь к девкам вы давно холодны.

— А если бы нас прирезали здесь, как кроликов? — не унимался первый.

Педро, демонстративно вытерев наваху о полу бархатной куртки, спокойно приблизился к спорящим.

— Позвольте мне предложить вам свою помощь, Ваше Высочество, — обратился он с низким поклоном к тому, что поменьше.

— Как, ты знаешь, кто я?! — изумился Фердинанд, потирая вздувшееся плечо. — Проклятая страна — нигде невозможно скрыться от своих верноподданных!

— Долг верноподданных — хранить своего короля и его семью, — спокойно ответил Педро и поклонился еще раз. Его иссиня-черная борода сверкнула в свете выплывшей из-за туч луны. — Я пойду сзади на расстоянии нескольких шагов и буду гарантировать Вашему Высочеству полную безопасность до самого дворца.

— Хорошо, малый. Мы сумеем отблагодарить тебя, — усмехнулся Уруэнья и вдруг подошел поближе к неожиданному охраннику. — Э-э! Да мне, кажется, знакома твоя разбойничья физиономия, приятель! Ну-ка, повернись. — Педро послушно сделал строевой разворот на сто восемьдесят градусов. — Точно! Вы не поверите, дон Фердинанд, но перед нами тот самый беглый сержантишка… — Инфант мгновенно напрягся, — …который улизнул от этого выскочки святоши.

Педро стоял и спокойно смотрел на принца. Пока все развивалось именно так, как ему было нужно, но он все-таки решил подстраховаться.

— Я надеюсь, Ваше Высочество, вы не выдадите меня церковникам.

— Вот уж нет, — прохрипел принц. — Но надеюсь, что ты…

— Более преданного слуги вам будет не найти во всем мире, — склонился Педро, сверкнув при этом глазами на Уруэнью.

Фердинанд ехидно захихикал.

— Вот и отлично.

— Но чем ты теперь занимаешься и почему в таком виде? — подозрительно сощурил глаза герцог.

— Светает, — напомнил Педро. — Нам лучше добраться до места, пока не появилась четвертая стража. История моя недолга, и, если она действительно заинтересовала вас и его высочество, я охотно расскажу вам все по дороге.

— Пусть он проводит нас, — распорядился инфант, и вся троица бодро зашагала в направлении королевской резиденции.

— Давай, рассказывай, — добавил Уруэнья, своим тонким нюхом придворного интригана уже чуявший какой-то интересный оборот событий.

И Педро, не жалея красок, расписал им историю о том, как его преследует кардинал де Вальябрига. Он поставил на карту ненависти Фердинанда к человеку, сначала справедливо лишенному титула инфанта, а затем получившему его, да еще и благодаря колбаснику Годою — и не ошибся.

— Этот ублюдок посмел покуситься на гвардейца короля?! В конце концов, гвардия — единственное, что еще не подчиняется этим крысоловам в сутанах! — кипятился Фердинанд.

— Но за что тебя так преследует его высокопреосвященство? — осторожно поинтересовался хитрец Уруэнья.

— Ах, Ваше Сиятельство, — вздохнул юноша. — Несколько лет назад… — И тут он наплел трогательную историю о том, как Вальябрига, проезжая через их городок под Уэской и остановившись в богатом трактире, положил глаз на очаровательную дочку хозяина, которая была его, Педро, невестой. — Рассказывая эту небылицу, он почти верил в собственные слова. Как легко это могло быть на самом деле! Как прекрасно могла бы сложиться жизнь дочери трактирщика Клаудии и бравого сына алькальда Педро… И тогда ему пришлось выкрасть девушку и спрятать ее у дальних родственников, а самому завербоваться в солдаты, дабы избежать гнева всесильного кардинала. — Но вот кардинал случайно увидел меня в карауле дворца герцогини Осунской, когда там давалось представление, на котором присутствовали и его величество и… Словом, теперь я дезертир, которого ищут все, кому не лень, а пуще всех — святая инквизиция.

— Узнаю мерзкие привычки моего дорогого кузена, — скривился инфант.

— Девчонка, видно, была и впрямь хороша! — рассмеялся Уруэнья.

— При чем тут девчонка, когда бастард позволяет себе третировать мой народ?! Разрушать королевскую гвардию! — все дальше уходил в своем раздражении принц Астурийский. — Только король имеет право бранить и награждать, унижать и миловать. Я не позволю! Я укажу этому выродку его место! — Внезапно он остановился и схватил Педро за плечо. — Отныне ты можешь ничего не бояться — я беру тебя под свое личное покровительство — покровительство настоящего инфанта Испанского! Ты, как я вижу, парень, не промах, будешь… — Фердинанд вспомнил пронырливого Браулио, валета Годоя, которого знал весь двор, и решил завести себе такого же, а, может, даже и лучше, — … моим валетом. Следуй за нами.

И с этих пор Педро стал своим человеком в покоях принца. Фердинанд, следуя просьбе самого юноши, окрестил его новым именем — Санчо Арандано[93], и новоиспеченный Санчо стал незаменимым фактором во всех сомнительных предприятиях инфанта, которым молодой уроженец Каталонии сумел придать немало новых острых ощущений.

* * *

Граф Аланхэ, одетый в шелковый халат на беличьих шкурках, полулежал на диване в своем кабинете, окна которого выходили прямо на плац. Там, во всех направлениях рассекая воздух косыми линиями, бесновался дождь со снегом, который неожиданно бывает в Мадриде поздней осенью. Бешеная пляска струй доставляла ему какое-то странное наслаждение, и он, не отрываясь, смотрел в окно. Еще со вчерашнего дня после стакана мансанильи, выпитой в дешевом кабачке, у него разболелась голова, и хотя теперь от боли осталась лишь некая тянущая пустота, капитан предпочел сказаться больным. Он любил одинокие дни в своей казенной квартире, ради которой отказался от прекрасного дворца у моста Валькарке, пропахшего сладковатым запахом жженого сахарного тростника — у предков Аланхэ по материнской линии были обширные владения на Ямайке. Граф Гарсия Хоакин де Алькантара Доминго де Аланхэ, шестнадцатый маркиз Харандилья имел за своей спиной слишком длинный ряд безупречных предков, чтобы обращать внимание на какие бы то ни было бытовые условия; он везде был равен себе. Именно потому, что он обладал столь безупречной кровью, ни в одном поколении не подпорченной ни африканскими арабами, ни морисками[94], ни евреями, он мог себе позволить запросто общаться со своими солдатами, свысока разговаривать с придворными и предпочитать простую казенную квартиру наследственному дворцу.

Он родился в самом сердце Севильи и был единственным, очень поздним ребенком пятнадцатого маркиза Харандилья, известного тем, что не спускал Карлосу Третьему ни одной ошибки в охоте с гончими, которую король очень любил. Бледный хрупкий пепельнокудрый мальчик проводил целые дни один в огромном замке матери, построенном в горах Альпухарры после того, как ее предок в 1570 году выбил оттуда морисков. Замок по-прежнему отличался неприступностью и мрачностью, но маленькому Гарсии он казался настоящим раем; там царила его фантазия. С детства он разрывался между учебой и войной, то с головой уходя в божественную латынь и лукавые пьесы де Вега, то до изнеможения штурмуя рвы замка и рубя игрушечным мечом тыквы, словно головы мусульман или французов. Родители не препятствовали ему ни в чем и ни к чему не принуждали, и к пятнадцати годам дон Гарсия превратился в разумного, зрелого не по годам юношу с несколько необычной для южного испанца внешностью: пепельные волосы, стальные огромные серые глаза на смуглом, но бледном лице и узкая, как у женщины, кость. Однако это впечатление изнеженности было крайне обманчивым; дон Гарсия, хотя и мог вдруг порой занедужить от малейшего сквозняка, при необходимости умудрялся не спать по пять суток кряду, скакать на лошади по десять лиг без остановки и в совершенстве владел не только шпагой, но еще и палашом, и дагой.

Во время первой войны с французами, он совершенно открыто заявил отцу, лежавшему тогда уже при смерти, что отправляется в Руссильон, и действительно уехал туда простым волонтером. А через три месяца дон Гарсия уже получил чин сержанта и серебряную шпагу за храбрость. Отец перед смертью, однако, успел выхлопотать для него чин лейтенанта, и юного графа тотчас отозвали в Мадрид для несения службы в королевской гвардии. Там он сразу отказался от возможности жить во дворце, выбрав место рядом с казармой своих солдат. Последние его не просто любили, как любили Мануэля Годоя, то есть всегда были готовы выпить и посмеяться крепкому словцу генералиссимуса, а испытывали к нему какое-то нежное сокровенное чувство, которое заставляет не столько говорить, сколько думать о человеке с уважением. Женщины же, поначалу роем вившиеся вокруг необычного юноши, в конце концов, пасовали, постоянно натыкаясь на ледяной взор дымчатых, словно созданных не из плоти, а из топаза, глаз. Все они скоро оставили свои суетные помышления относительно этого странного новичка и создали графу в свете репутацию холодного бессердечного зазнайки. Привлечь его внимания не смогла даже любвеобильная герцогиня Альба, сопротивляться которой не мог ни один мужчина; она, однако, не присоединилась к хору отверженных, а всегда отзывалась о молодом Аланхэ с большой симпатией. Единственной светской женщиной — ибо с обитательницами окрестностей столицы дон Гарсия находил общий язык без труда — которой удалось быстро приручить юного лейтенанта, оказалась герцогиня Осуна, сделавшая это, как утверждала злая молва, отнюдь не женскими чарами, а мужским умом и образованностью. Как бы то ни было, отношения стареющей герцогини и странного юноши довольно быстро переросли в крепкую дружбу. Аланхэ даже был в курсе всех начинаний герцогини, включая и ее сельскохозяйственные новшества. Их слегка отдаляло друг от друга лишь то, что Аланхэ видел в отношении к нему Осуны сильное материнское начало, а она несколько досадовала именно на его сыновние чувства. Однако все это с лихвой перекрывалось блестящим интеллектуальным общением и горячей любовью обоих к Испании.

Когда герцогиня представила юноше, уже получившему за свои выдающиеся заслуги чин капитана, свою очередную протеже, маленькую француженку, та очень ему понравилась своей непосредственностью и откровенностью. И если бы не та роковая, столь поспешно высказанная ей фраза, свидетельствовавшая об ее ослеплении Годоем, то она, пожалуй, могла бы стать второй женщиной Мадрида, на которую граф Аланхэ обратил бы свое внимание. Однако врожденная брезгливость аристократа к выскочке-фавориту оказалась слишком сильна в доне Гарсии — она сразу же заглушила в нем всю симпатию к девушке. Правда, он не стал ни презирать ее, ни считать по-женски менее привлекательной, но в его сердце закралась жалость — чувство, которое, в конце концов, убивает любовь.

Сам еще совсем юноша граф почему-то часто вспоминал то утро на берегу Мансанареса, когда в жемчужном свете, шедшем от воды, она стояла перед ним в кружке играющих в жмурки, и всем своим существом излучала стремление к настоящей жизни, которую он уже отчаялся найти в других женщинах. Это стремление так и рвалось из ее дерзких глаз и упоительно манящего даже сквозь ткань тела. Но этот волшебный миг, миг, который мог перевернуть его жизнь, оказался слишком мимолетным. Уже в следующее мгновение появился этот мужлан в мундире гвардейского кирасира и затмил чистый божественный свет тяжелым облаком животных страстей. И почему-то ярче всего запомнил Аланхэ ту ножку в плоской французской туфельке, что выглянула из-под муслина, когда девушка безжизненно повисла в руках Годоя. «Если девушка ножку покажет, жди, скоро «да» тебе скажет», — крутился у него в голове неуместный припев старой тонадильи, и от этих слов у него снова мучительно заныла голова.

Разумеется, если бы не последние события с исчезновением этой странной троицы, он без труда сумел бы сделать над собой усилие и забыть француженку. Однако теперь дон Гарсия оказался вовлеченным в непонятную и, видимо, нехорошую историю, в которую попали три вполне симпатичных ему человека. И гордая свободная кровь Аланхэ закипала при одной только мысли о том, что самые ненавистные ему в столице персоны: сластолюбивый временщик и высокородный святоша, хуже того, иезуит — торжествуют над ними. Но что, кроме подчеркнутого презрения, может противопоставить им он? Впрочем, дон Гарсия понимал, что этот вопрос формален и пуст. Гораздо сильнее его грызло желание понять, откуда и зачем появилась в Мадриде французская дворянка Женевьева де Салиньи в сопровождении двух явно простых испанских парней? Офицерский чин из рук премьер-министра для Хуана Мартина не удивлял графа: человеку, снимавшему министров прямо из постели королевы, ничего не стоит пожаловать простому парню то, что дается только дворянам и только за определенные заслуги. Не удивляло его и столь быстрое падение девушки: она была слишком юна и слишком честна — такие не сопротивляются для приличия, а Годой все же действительно обладал сильным мужским обаянием. Но когда эта троица успела столкнуться с Вальябригой, причем так, что теперь его высокопреосвященство готов тратить свое драгоценнейшее время на поимку какого-то простого сержанта?

Дон Гарсия позвал вестового и приказал ему принести латуковых пилюль[95], а заодно и бутылку лучшего алеатико[96]. Приняв и то, и другое, он снова лег на диван и стал смотреть на пустынный плац, где теперь месил жижу его взвод, еще совсем недавно лишившийся двух лучших сержантов. «Надо было хотя бы узнать, где теперь можно его найти», — усмехнувшись над своим собственным высокомерием, подумал Аланхэ. О француженке он больше думать не стал.

* * *

Дон Мануэль вновь оказался на коне — и кому какое было дело до того, каким именно образом он вернул себе положение первого человека при дворе?! Разумеется, пришлось пережить несколько неприятных мгновений, но, в конце концов, Мария Луиза все-таки опытная женщина и знает толк в наслаждениях. А уж большое или малое удовольствие получает он от объятий «жирной пармской коровы», как зовет ее Альба, это и вообще его личное дело.

Главное, что вновь удалось наладить мирные отношения с Францией и при этом даже весьма польстить самолюбию королевской четы. Ведь после того, как Наполеон, взяв Италию, прогнал из Пармы их племянника, Карлос Четвертый и Мария Луиза, наконец-то, впервые смогли реабилитироваться. Годой договорился с Наполеоном через его брата Люсьена об образовании нового королевства Этрурии в Тоскане, на трон которого был посажен другой зять испанской королевской четы — и Мария Луиза была весьма довольна, что ей удалось пристроить еще одну из своих дочерей, Карлоту. Правда, никто в Аранхуэсе старался не думать о том, что за эту сомнительную честь пришлось отдать Франции испанские владения в Луизиане. Но туда из-за конфликта с англичанами давно уже стало трудно добираться; британский флот блокировал все пути. Да и что, в самом деле, пусть французы сами разбираются с этими вечно всем недовольными и воинственными индейцами, если им не лень. А, кроме того, еще неизвестно, удастся ли неугомонным французам удержать американские колонии в своей власти: ведь из своей благодатной страны их пытаются изгнать не только индейцы, на эти земли претендует еще и Англия.

Словом, так или иначе, но Годой вновь торжествовал. Торжествовала и Клаудиа, столь успешно начавшая свое восхождение при испанском дворе. Теперь она больше не сомневалась в том, что ее пребывание в безвестности, на положении очередной фаворитки Князя мира скоро придет к концу. Но время открытого появления все же еще не наступило. Прежде нужно было достичь того, чтобы Годой вновь занял ведущее положение при дворе, иначе она не сможет открыто назвать свое имя и, таким образом, став повсеместно известной, призвать ко двору отца, если, конечно же, тот еще жив. С таким шагом не стоило торопиться. Но уже одна мысль о том, что давняя мечта отца, в чудесное спасение которого девушка все еще очень хотела верить, наконец, сбудется, радовала ее несказанно. Не раз долгими вечерами, просиживая одна в ожидании своего блистательного возлюбленного, Клаудиа представляла себе, как отец, влачащий где-нибудь печальное нищенское существование, вдруг случайно, на площади или в лавке, узнает о том, что Клаудиа де Гризальва стала первой дамой королевства, и что она призывает своего отца явиться в королевский дворец и занять подобающее его положению место… И как будет счастлива она сама, когда однажды вдруг услышит, как дворецкий объявляет, что ее аудиенции просит сам сеньор Хосе Рамирес де Гризальва!..

В тот вечер Клаудилья как раз мечтала о своей будущей встрече с отцом, когда Мануэль неожиданно явился раньше положенного, и лицо его было мрачнее тучи.

— Что-то случилось, любимый? — девушка, сразу ощутив какую-то темную волну, шедшую от возлюбленного, поднялась ему навстречу с кушетки. Такие кушетки совсем недавно ввела в парижскую моду знаменитая мадам Рекамье, и Годой, разумеется, тут же заказал своей девочке такую же.

— Представляешь, милая моя малышка Жанлис, эта чертова кукла, ненасытное чудовище Наполеон, которому никак не сидится спокойно, взбесился окончательно!

— Что же… Чего он хочет?

— Поверишь ли, он требует, чтобы я немедленно объявил войну Португалии! А ведь король с королевой ни за что не согласятся идти войной против собственной дочери.

— Да, положенье, честно говоря, у тебя незавидное. Но слишком унывать тоже не стоит, Мануэлито. Ведь ты же сам недавно говорил мне, что в политике всегда можно что-нибудь придумать — и самую неприятную ситуацию превратить в самую приятную.

— Говорить я, разумеется, говорил, но имел в виду все-таки не такую идиотскую ситуацию, когда тебе велят объявить войну, а в противном случае объявят войну тебе. Люсьен даже откровенно признался мне, что все его попытки хотя бы немного попридержать резвость брата окончились крахом, и Наполеон уже выслал к нашим границам передовой отряд.

«Какой молодец, этот маленький корсиканец! — с невольным восхищением подумала Клаудиа. — Именно так и надо всегда действовать». Но вслух сказала:

— Но ведь в политике всякое требование выдвигается не просто так, а ради достижения каких-то конкретных результатов. Чего именно Наполеон хочет теперь? Ведь не завоевать же Португалию в самом деле — иначе он просто сделал бы это сам, опыта и… таланта у него достаточно.

— Да, он не хочет просто завоевать Португалию, ты совершенно права. И не нам он хочет ее подарить, обещая в случае военного конфликта военную поддержку…

— Которой, скорее всего, не окажет, — в тон ему добавила девушка.

— И это верно.

— Так чего же он, в таком случае, добивается?

— Ему нужно, чтобы Португалия закрыла свои порты для англичан. Как ты знаешь, британцы вовсю используют их как базу для ведения военных действий против Франции на континенте.

— А тебе не кажется, что требования Первого консула вполне логичны? Он требует у своего союзника, чтобы тот уговорил своих родственников не вредить ему — вот и все. По-моему, разумно.

— Да ты что? Как я их уговорю?

— А хотя бы точно так же, как Наполеон Бонапарт уговаривает тебя.

— То есть…

— То есть, на самом деле никто не хочет без особой нужды ввязываться в войну. Не хочет этого сам Наполеон. Не хочет и Португалия. Вышли к границам передовые части, а через дипломатов пошли неофициальную ноту, в которой предупреди Карлоту, что лучше пусть они с мужем подчинятся требованию родителей и останутся у власти, чем доведут дело до серьезного военного столкновения с Наполеоном. А также объясни их величествам, что в результате такого столкновения им все равно придется не только закрыть порты для англичан, но и лишиться трона, — спокойно предложила Клаудиа и на миг прижалась щекой к мундирному шитью. Но не успел Мануэль обнять ее, как девушка снова отстранилась и добавила с какой-то непонятной ему злостью. — Или стукни кулаком по столу и скажи этому Наполеону, чтобы он перестал совать свой нос в дела Пиренейского полуострова! — И после этих слов испытующе взглянула в глаза своего облеченного бременем нелегкой власти возлюбленного.

Мануэль опешил и от последних слов, и еще больше от странного жадного взгляда Клаудии. Ему всегда хотелось выглядеть в глазах своей славной маленькой девочки важным и достойным государственным мужем, но сейчас он ясно почувствовал, что не сможет поступить так, как советует ему поступить истинно испанская гордость. И в тот же миг ему вдруг стало пронзительно, до боли ясно, чего именно ждут от него в стране. И почему именно так не любит его народ Испании, причем, чем дальше, тем больше. Но изменить ни своего поведения, ни государственной политики он уже не мог. Слишком глубоко и слишком давно погрязла Испания в соглашательстве с революционной Францией. После стольких лет развала и коррупции ему просто не успеть мобилизовать армию, тем более, теперь, когда передовые отряды самой мобильной на свете армии, имеющей богатый боевой опыт и прекрасных решительных полководцев, уже стоят у границ Испании. Стоило один только раз отступить перед этими воинственными фанатиками, и теперь придется отступать все дальше и дальше…

Но ведь зато в их стране уже столько лет царит мир! И, кто знает на самом деле, что для нее лучше? Нет уж, он истинный Князь мира и не свернет с этого пути, как бы ни давили на него обстоятельства. Когда-нибудь далекие потомки верно поймут его по-настоящему добрые намерения по отношению к родной стране. А современники… Что ж, современники никогда не понимают своих героев. И, видя всю безвыходность своего положения, первый министр королевства пролепетал своей девочке с большими черными глазами, доверчиво смотрящими на него, что подобный ответ равносилен самоубийству, и что в результате здесь завтра же станет королем какой-нибудь очередной брат Наполеона. Сделал же он королем Италии Жозефа! А что может противопоставить ему Испания? Португалия в военном отношении слабый союзник…

— Да, дорогая моя малышка, — продолжал он уже более окрепшим голосом, — Португалия в военном отношении совершенно беспомощна, и ей достаточно лишь погрозить пальцем, чтобы она рассыпалась во прах…

— Ну, так и погрози ей пальцем, — спокойно прервала его Клаудиа, как бы давая понять, что больше здесь и говорить не о чем.

И Мануэль, правильно истолковав ее тон, забыл о государственных делах, сменив их на страстные объятия, в порыве неги называя Клаудиу своей музой, вдохновительницей, девой-воительницей и прочими наисладчайшими именами…

* * *

Для дона Мануэля наступил период лихорадочной деятельности. Это был один из счастливейших периодов во все продолжение совместной жизни Клаудии и Мануэля, решившего самостоятельно возглавить экспедиционный корпус, направляемый с угрозой вторжения в Португалию.

Никогда не забудет Клаудиа весь тот восторг приготовлений. Она заказала себе военный костюм, выбрав незаметную и удобную форму королевских егерей. Мануэль, смеясь, сам произвел ее в сержанты и только удивлялся, с какой быстротой она усвоила ружейные приемы, не говоря уже о стрельбе и владении шпагой. Вечерами они занимались стрельбой во внутреннем патио дворца, и когда, направляя ее руку, Мануэль другой крепко прижимал девушку к себе, ей казалось, что слаще мгновений она еще не переживала. Сеньор генералиссимус выехал раньше, во главе войск, а назавтра Хуан с эскортом из шести человек тайно вывез Клаудиу через другие ворота. На следующий день сразу за Кампаменто они соединились, и стройный егерь с выбивавшимися из-под суконной шапки волосами нырнул в огромную карету главнокомандующего…

Дорога шла через равнины Новой Кастилии, через горы Сиерры де Гуадалупе к благословенной земле Эстремадуры, прямо в Бадахос.

Все стояло в цвету, и фруктовые сады плавали в душистом молоке, которое розовело на персиках и грозилось задушить ароматом желтых бутонов наливающейся акации. Белыми и розовыми островами была окроплена сквозная зелень горных склонов. Казалось, цветут не только деревья, но и легким полдневным туманом цветет раскинувшееся впереди море.

Днями было уже жарко, и крупы лошадей лоснились потом. На стоянках лошади жадно тянули воду из ручьев под мшистыми арками крутых мостов.

Дорога змеилась впереди и в полдень пела пылью, а после заката становилась безмолвной от тяжелых рос. Ряд за рядом, светлея, вставали на западе горы.

Клаудиа любила эту поэзию дороги, навеваемые ей вольные мысли и безделье — сочетание сладости и легкой тоски. Где-то совсем далеко гремели и били волны отодвинутой дорожным бездельем судьбы. Настоящего не было, ибо было слишком много счастья. Мануэль! И больше никого — только бряцание уздечки, фырканье лошадей, узор восьми пляшущих копыт да сзади похрустывание осей обоза на поворотах.

Они ехали то шагом, вспоминая прошлое, которое, как казалось Клаудии, так неизбежно вело их друг к другу, то пускали лошадей рысцой, безвольно задумавшись и отдаваясь сиюминутной неге, то наддавали под гору, упиваясь ветром и пугая оглянувшихся случайных прохожих.

А ночами слышался лай собак, вдали мерцали огни маленьких вент, и было бесконечное счастье за тонкими холщовыми стенами военной палатки. Под утро их будил петушиный крик, и смыкалось воедино прошлое, настоящее и будущее. И огненная радость этого путешествия вдвоем, радость простой человеческой нежности — и мятный холодок неизвестности — все это придавало протекающим дням аромат какой-то неземной и в то же время насквозь земной и вечной прелести. Скоро впереди поднялись острозубые стены Бадахоса, затем влюбленные миновали границу, а дальше, как и ожидалось, бедные португальцы без единого выстрела покинули Оливенцу. Герцог Алькудиа, истинный Князь мира с триумфом вошел в этот приграничный город, где и принял благоразумную капитуляцию португальского монарха Жуана Седьмого. Все закончилось легко и просто, и главное — совсем без крови. Погода стояла прекрасная, португальцы встречали их едва не с радостью, и Клаудиа упросила Мануэля остаться здесь еще ненадолго — ей так хотелось остановить мгновение. Как-то вечером они вдвоем ужинали в саду за наспех накрытым походным столом, установленном на полковых барабанах. В воздухе разливался веселый аромат цветущих апельсинов, и нежные лепестки в изобилии падали на волосы, руки, одежду, пропитывая их радостью и желанием… Казалось, этому ароматному дождю не будет конца, но не успел еще заняться рассвет, как герцогу Алькудиа доставили письмо, посланное Марией Луизой из Аранхуэса. Прочитав поздравления с победой, Мануэль небрежно заглянул в конец, желая найти там обещания очередных наград и поместий, и вдруг нахмурился.

— Она требует тебя назад? — прикусила губы Клаудиа.

— Нет. На, прочти, — и он почти с отвращением передал ей листок.

В самом конце письма было следующее:

«Он умер от удара рогом прямо на арене, так что его не успели даже соборовать. Бык напал на него в тот момент, когда он собирался ударить его шпагой, разворотил ему грудную клетку, пропорол желудок до самой печени, разорвал посередке кишки и сломал с одной стороны четыре ребра, а с другой шесть, выпустил из него всю кровь, поднял на рога и держал. Многие ушли с площади, и я, друг мой Мануэль, тоже, не охотница я до коррид. Что-то теперь будет?»

Мануэль и Клаудиа молча переглянулись; дай Бог, чтобы эта новость оказалась единственной печалью Португальской кампании. Годой задумчиво присел на барабан, сминая апельсиновые лепестки. «Вот Пепе и дождался своего часа, — с грустью подумал он. — Двадцать четыре раза Петушок выживал после ударов рога, и вот… Сколько раз судьба может предупреждать нас? Неужели и мое нынешнее пребывание в Португалии есть тоже ничто иное, как предупреждение, и, в конце концов, однажды мне придется все-таки покинуть мою благодатную Испанию?»

Но Клаудиа, для которой Пепе был скорее символом, чем живым человеком, быстрее оправилась от грусти. Она коснулась золотых волос, убирая с глаз Мануэля упавший локон.

— Знаешь, мне действительно жалко королеву. Давай утешим ее… Давай пошлем ей в подарок венок, но не лавровый, как мужчине, а из апельсиновых веток! Я сама сплету прекрасный пышный венок, и гонец доставит его меньше, чем за сутки!

И они со смехом бросились ломать ветки, выбирая те, где были самые крупные и яркие соцветия.

Затем в Бадахосе, родном городе Мануэля, генералиссимус подписал невероятно выгодный для побежденного противника мир и получил от португальской стороны богатые дары. А когда победоносные испанские войска с триумфом вошли в Мадрид, королеву пронесли перед войсками в носилках, украшенных апельсиновыми ветвями, и на голове ее красовался изумительный венок из апельсиновых веток, хотя и изрядно увядший. И тогда эту войну окрестили Апельсиновой.

Король же от избытка чувств и, не зная, какой еще титул даровать своему любимому министру, истинному Князю мира, на этот раз окрестил его Адмиралом двух Индий, поскольку все остальные возможные титулы и звания давно уже были Годою присвоены.

Глава четвертая. Герцогиня Альба

После гибели Пепе Ильо герцогиню де Альба, или, как многие любили ее называть, «нашу Альву», словно подменили. Сначала она замкнулась, а через некоторое время неожиданно для всех заявила свои наследственные права на Сады Хуана Эрнандеса — излюбленное место отдыха и развлечений мадридцев. Здесь она принялась строить свой новый дворец Буэнависта, что, разумеется, оттолкнуло многих ее поклонников. По Мадриду начали распространяться обидные эпиграммы, вроде:

Нашей Альвы милый взор[97]

Ей несет один позор.

Однако герцогиня не обращала на это никакого внимания и упоенно продолжала строительство, горя желанием иметь свою Сикстинскую капеллу и свой Эрмитаж одновременно в одном еще большем, чем прежний, дворце.

И вот в разгар июля, когда весь двор по своему обыкновению отдыхал в Сан-Ильдефонсо, герцогине вдруг пришла в голову очередная взбалмошная мысль устроить в нескольких законченных залах своего еще недостроенного дворца изысканную вечеринку, на которую ей хотелось пригласить только наиболее знатных особ. Первое же приглашение она отправила в Аламеду, герцогу и герцогине Осуна.

Несказанно удивленная такой «наглостью» старой соперницы, Осуна, однако, не решилась отклонить вызов, да и любопытство ее на сей раз оказалось сильнее рассудка. Кроме того, герцогине в самом деле было интересно собственными глазами увидеть, действительно ли Альба изменилась так сильно, как об этом последнее время шептались не только при дворе, но и распевали на улицах. Герцог же, будучи тонким знатоком архитектуры и живописи, весьма интересовался тем, как подвигается строительство скандального дворца, и каковы успехи сумасбродки Альбы на новом поприще.

Судьба распорядилась так, что именно в этот июльский день 1802 года в Мадрид, покинув двор, примчался и Мануэль Годой. Он на всех парах «летел на крыльях любви» к своей юной возлюбленной, к своей божественной Женевьеве, к своей дорогой Жанлис, когда прямо посреди улицы его экипаж вдруг столкнулся с кортежем герцогини Альбы. Герцогине немедленно было доложено, что в экипаже находится сам премьер-министр, который очень просит его не задерживать.

— Так передайте этому важному индюку, что ему желает сказать несколько слов сама герцогиня де Уэскара.

Узнав о том, кто явился причиной его задержки, Мануэль поспешил выйти из экипажа и оказать почтение даме даже не столько потому, что уважал ее знатность, сколько потому, что видел в ней одну из лучших женщин королевства. Ах, как неистова была она в постели, как рычала в страсти, словно тигрица! И когда он склонился в почтительном полупоклоне перед носилками грандессы, было ясно, что премьер-министр явно не прочь оказаться жертвой ее всепоглощающего соблазна хотя бы еще раз. Герцогиня же, наоборот, питала к Годою неприязнь, если не сказать хуже — за то, что, едва вернувшись на пост премьера, он упрятал в тюрьму ее последнего любовника генерала Корнеля, занимавшего пост военного министра.

— Какая удача, Годой, что я встретила вас именно сегодня, — то ли зло, то ли и в саомо деле радостно приветствовала она дона Мануэля.

— Я каждую нашу встречу почитаю великой удачей, герцогиня, — учтиво ответил он.

— Ходят слухи, что вы достигли новых грандиозных успехов, сеньор счастливчик?

— И вы, герцогиня, можете сравнивать всю эту рутинную, скучную повседневную деятельность первого королевского чиновника с великолепной прелестью вашей независимой жизни?! Да это сравнение безжалостно, герцогиня! Это насмешка!

— Да, я горжусь своей независимостью, особенно от жирной пармской коровы, сеньор адмирал всех Индий? — не преминула уколоть его герцогиня.

— Ах, герцогиня, не поминайте всуе…

— Ну, хорошо, оставим. Не надо так пыжиться, сеньор Двуликий Янус, сменим разговор на более приятный для нас обоих. Сегодня я даю вечер в своем новом дворце и по такому случаю разрешаю вам привезти с собой любую из ваших женщин.

У Мануэля даже перехватило дух от неожиданности. Что ж, если ему сегодня дают карт-бланш, он уж сумеет использовать его со всем размахом! Он явится к Альбе с Женевьевой! Да, да! Вот это будет фурор! А, кроме того, спесивая Альба сможет окончательно убедится в том, какой он мужчина — гораздо лучше, чем какие-нибудь Корнели и, тем более, Гойи!

— Бесконечно вам признателен, герцогиня, и даю слово, что сегодня вечером непременно буду…

Несказанно обрадованный таким везением, Мануэль даже не помнил, как разъехался с герцогиней; все мысли его были поглощены предстоящей встречей с малышкой. Как она обрадуется! И как обрадует ее он! Наконец-то, он сможет подарить ей то, о чем она так просит все последнее время — совершенно открытый, официальный визит вдвоем к одной из виднейших грандесс королевства. Наконец-то…

Однако юная Жанлис против всех его ожиданий не запрыгала от счастья и не захлопала в ладоши.

— Но ведь герцогиня Альба сейчас несомненно очень зла на тебя, — озабоченно обратилась она к Мануэлю.

— И несомненно хочет вернуть себе расположение первого министра королевства, — весело успокоил ее он. — Ты разве забыла, моя перо, что теперь я снова премьер?

— Забыть это трудно, если вообще возможно, мой милый. Но герцогине до этого нет никакого дела. Она хочет только посмеяться над тобой. Ведь если бы приглашение было серьезным, как полагается, то ты должен был бы явиться на вечер не с кем попало, а с графиней Чинчон.

— Что значит с кем попало, Жанлис?! К тому же, графиня не знает, что я здесь, и мы не будем спешить открывать ей эту тайну. Альба же прямо сказала, что я могу привести с собой, кого захочу.

— Ах, вот как! Не надо щадить мою гордость, Мануэлито, она не пострадает от этого, лучше скажи прямо, что она бросила что-нибудь вроде: «Можешь прийти с любой из своих шлюх!»

— Ну, что ты, мой ангел! Герцогиня, конечно, не всегда сдержана или, лучше сказать, всегда не сдержана в своих выражениях, но на этот раз она действительно сказала не так.

— А как?

— С любой из своих женщин, — потупился Мануэль.

— Тем более, она готовит тебе ловушку. Вот увидишь, она сделает все, чтобы на этом вечере появилась и графиня Чинчон.

— Но она не может пригласить ее без мужа, за моей спиной. Ведь, как ты сама верно заметила, согласно этикету, я сам должен передать жене это приглашение.

— Для герцогини де Альба не существует правил — тебе это должно быть известно даже лучше, чем мне. — Мануэль прижал к своим щекам ладони Женевьевы, чтобы скрыть вспыхнувший румянец. — А где сейчас брат графини? — вдруг осторожно спросила девушка.

— Надеюсь, у себя в Толедо. Ведь он теперь еще и архиепископ Толедский.

— И еще вопрос: знает ли герцогиня что-нибудь обо мне?

— Нет, не думаю.

— В таком случае — западня готовится только для тебя, это уже проще. А ты не боишься ее ловушки?

— Какие глупости, Жанлис! Да и что она может сделать? Ну, предположим, там даже и окажется графиня Чинчон…

— И Пепа.

— Ах, проказница! Да уж не ревнуешь ли ты? — едва ли не рассмеялся Мануэль, пытаясь за шуткой скрыть мгновенную озабоченность.

— Конечно, ревную, мой милый. Причем, сразу ко всему свету, — рассмеялась Женевьева и, наконец, исполнила мечту Мануэля: закружилась по комнате и захлопала в ладоши.

* * *

И вот торжественный миг настал. Свершилось то самое, о чем столько лет втайне мечтала Клаудиа, что воображала себе, сидя на ступенях Мурнеты, чем спасалась в ледяном плену запертой часовни, в чем черпала силы долгие полтора года у дона Гаспаро. Она поднималась по парадной лестнице дворца Буэнависта под руку с первым министром королевства. Правда, это был еще не королевский дворец, и дворец даже вообще еще не достроенный. Но зато навстречу им весело и непринужденно шла сама знаменитая герцогиня де Альба, сияя улыбкой на уже стареющем, но все еще властно располагающем к себе лице.

— Вы можете не верить мне, герцог, но я в самом деле чрезвычайно рада видеть вас в своих владениях. И представьте же скорее вашу очаровательную спутницу. Где вы нашли такое сокровище?

— Женевьева де Салиньи, Ваше Сиятельство, дочь военно-морского министра Франции.

Герцогиня сразу взяла другой, более строгий, тон.

— Рада видеть вас, мадмуазель. А вы, герцог, воистину счастливчик: срываете самые лучшие цветы теперь уже не только в Испании.

Эта фраза про цветы, к сожалению, отдавала двусмысленностью, совершенно невозможной в отношении дочери министра союзной державы, но такова уж была герцогиня Альба. Опытная женщина сразу же оценила достоинства новой пассии премьера и поняла, что с такими данными эта девочка может достигнуть очень многого.

«Так вот она какая, эта скандальная героиня всех светских и не только светских историй», — думала в свою очередь Клаудиа, улыбаясь и любезно отвечая на приветствия. Отметив про себя двусмысленность комплимента, Клаудиа отнеслась к нему спокойно, хорошо сознавая свое положение пусть даже и министерской дочери, но здесь пока всего лишь сомнительной фаворитки. Со временем она сумеет поставить себя так, что будет уважаема гораздо больше любых жен, ведь Испания — страна не только жесточайшего этикета, но и полнейшей власти женщин. И девушка сначала исподволь, а потом уже вполне откровенно разглядывала несколько высохшее, но все еще полное необъяснимого обаяния лицо улыбавшейся всем и никому сорокалетней хозяйки дома. «Да, бедные мужчины. Подобных женщин стоит ослушаться всего один раз, чтобы потом кусать локти всю жизнь. Здесь, наверное, многие, даже несмотря на любовь и обожание, предпочли бы лучше никогда не встречаться с нею, чем оказаться в ее зависимости. Но слуг, вероятно, она содержит отлично и держится с ними запросто».

Клаудиа с Мануэлем вошли в залу.

— Взгляните-ка, герцогиня, какое очаровательное создание сопровождает сегодня нашего неутомимого дона Мануэля, — продолжала веселиться Альба, но Клаудиа уже не слышала этого, она, протягивая руки, быстрыми шагами шла к сдержанно улыбающейся Осуне.

— Рада вас видеть, дорогая Женевьева, в добром здравии и благополучии, — ласково пропела Осуна, а маркиз Пеньяфьель галантно склонился над тонкой кистью в россыпи бриллиантов.

— Ах, дорогой герцог, дорогая герцогиня, я тоже несказанно рада, что, наконец, могу лично выразить вам всю мою признательность за столь милостивое участие в моей судьбе. Вы получили мою записку?

— О, спасибо, она очень меня утешила.

— Как я вижу, мне не стоит утруждать себя церемонией знакомств, — даже не скрывая легкой ревнивой обиды, заметила Альба.

— О да, когда-то мне выпала честь представлять мадмуазель ее величеству.

— Чем тут же не преминул воспользоваться наш непобедимый генералиссимус, — опять откровенно съязвила Мария Терезия.

— Надеюсь, Ваше Сиятельство, вы хорошо заботитесь о моей юной протеже, — с учтивой улыбкой и легким полупоклоном обратилась Осуна к Князю мира.

— Я счастлив, Ваше Сиятельство, и сделаю все, что в моих силах, чтобы прелестная Женевьева никогда не пожалела о нашем знакомстве, — довольный явной любезностью Осуны, искренне ответил дон Мануэль.

— Думаю, вам не стоит беспокоиться, любезная Мария Хосефа, — не удержалась Альба. — Наш сеньор Двуликий Янус успевает везде.

Внизу послышался шум, шорох платьев и удары мажордомской булавы, и хозяйка ненадолго покинула гостиную. Но не успели еще первые гости обменяться и парой фраз, как Альба уже вводила в гостиную того, кто, собственно, вообще не нуждался в представлении.

— Его королевское высочество, принц Астурийский.

Клаудиа с любопытством взглянула на шедшего рядом с герцогиней низкорослого и по-крестьянски ширококостного юношу, который, несмотря на то, что был ее ровесником, выглядел почему-то как минимум вдвое старше. Сам же принц, в свою очередь, тоже принялся жадно разглядывать Клаудиу, но, будучи представляема, Клаудиа едва смогла скрыть чувство брезгливости от прикосновения его губ к своей перчатке. Фердинанд, наоборот, жадно и вожделенно обслюнявил тонкую белую лайку.

— Vous etez Francaise?[98] — постарался как можно изящнее произнести он.

— Oui, Votre Altese,[99] — в рифму и с легкой полуулыбкой ответила Женевьева, и Фердинанд почувствовал, как жуткая зависть к красавцу и баловню судьбы в очередной раз заливает все его существо.

Едва лишь все собравшиеся успели выразить свое почтение принцу Астурийскому, как в гостиной появилось еще одно лицо — дама, которую сейчас Годой желал видеть меньше всего на свете — графиня Кастильофель или, говоря проще, Пепа Тудо.

Однако Альба, как ни в чем не бывало, подвела ее к собравшимся, лишь искоса метнув беглый лукавый взгляд в сторону Двуликого Януса. Годой первым оказался у руки своей прежней возлюбленной.

— Какая приятная неожиданность! — и, опустив густые ресницы, премьер-министр склонился в поцелуе. — Я прямо с корабля и на бал. Любезная герцогиня передала мне приглашение, столкнувшись со мной буквально на дороге, и даже не предупредила о столь восхитительном сюрпризе, — Годой метнул полный злобы взгляд на Альбу.

Но та лишь расхохоталась в ответ, показав всему обществу прекрасно сохранившиеся зубы.

— О, да, сеньоры, сегодня воистину вечер сюрпризов, — продолжая смеяться, обратилась хозяйка замка ко всем и, заметив, что Мануэль не торопится представлять вновь прибывшей гостье Женевьеву, сама подвела девушку к Пепе. — Извольте любить и жаловать, графиня, — мадмуазель Женевьева де Салиньи, дочь господина де Салиньи, военно-морского министра Франции и, как я полагаю… новая пассия нашего адмирала всех Испаний.

— Сюрприз, приготовленный мне, особенно замечателен, герцогиня, — со змеиной улыбкой присела в легком реверансе графиня.

Клаудиа, чувствовавшая себя так, словно ее вывели перед всем обществом в неглиже и теперь злорадно разглядывают, все же заставила себя держать свои чувства в узде и так же мило и непринужденно улыбалась. Однако герцогиня Альба опытным глазом отметила при этом, что девушка все же ведет себя так, как положено любовнице, а не официальной гостье.

— Я счастлива представившейся возможностью, наконец, увидеть вас, графиня, — беззаботно прощебетала тем временем Клаудиа, в то же время с любопытством разглядывая Пепу. — Надеюсь, вы будете столь любезны, Ваша Светлость, чтобы уделить мне пару минут для интимного разговора.

— Разумеется, мадмуазель, — улыбнулась, даже слегка растерявшись от столь неожиданной наглости очередной соперницы, Пепа. — Мы поговорим с вами при первой же возможности. Буду даже рада этому, — добавила она, вдруг подумав о том, что и в самом деле следовало бы сказать этой дурочке пару слов наедине.

Альба же все продолжала смеяться, уверяя собравшихся, что гости явились еще не все. Герцог и герцогиня Осунские бесстрастно поглядывали на происходящее, вышколенно улыбаясь и отвечая на приветствия. Один Годой, похоже, пребывал в некоторой растерянности, не зная, с которой из своих дам теперь лучше находиться рядом. Почувствовав его замешательство, Клаудиа сама подошла к нему.

— Ваше Сиятельство, я на некоторое время оставлю вас, чтобы поговорить с герцогиней и герцогом Осуна. Я по ним так соскучилась, — по-детски добавила она, смягчая свое маленькое «предательство».

— О, конечно, мадмуазель, конечно, — обрадовался дон Мануэль, освободив себе руки наполовину.

В двусветной гостиной герцогини Альба произошло некоторое движение, и светлые платья дам оттенили темные костюмы мужчин.

Клаудиа подошла к Осунам, Годой — к Пепе, Фердинанд, насупившись, демонстративно уселся в одиночестве за угловой столик, а сама Альба вышла встречать новых гостей, еще раз предупредив, что сюрпризы еще не закончились. И вот, не успели даже раскрыться веера, как в гостиной появилась новая пара.

— Его высокопреосвященство дон Луис-Мария де Вальябрига, инфант Испании и его сестра графиня Чинчон, инфанта Испании! — торжественно объявила сама герцогиня Альба.

На мгновение в зале все окаменело, и только глаза самой хозяйки, быстро, словно хищные и хитрые зверьки, заметались по застывшим лицам.

Но уже в следующий момент начались взаимные приветствия. Так и не успев еще ничего придумать для Пепы, Годой кинулся к жене, мимоходом дежурной улыбкой поприветствовав шурина.

— Ах, дорогая Мате, я только сегодня прибыл в Мадрид, и герцогиня пригласила меня прямо с дороги, — однако широко распахнутые острые глазки сестры кардинала давно уже не выражали ничего помимо печали. — Ах, герцогиня, — обратился дон Мануэль к другой Марии Терезе, — сегодня и впрямь, как вы обещали, настоящий вечер сюрпризов!

Но Альба лишь слегка усмехнулась в ответ, весьма заинтригованная тем, что и кардинал, похоже, не в первый раз видит юную Женевьеву.

Клаудиа же, до сих пор все еще вполне свободно державшаяся, при этом новом сюрпризе вдруг вся внутренне похолодела. И когда кардинал тут же направился прямо к ней, перед мысленным взором девушки всплыла опаленная наплывающим на нее алым цветом надгробная плита на склепе сестры Анны. «За побег из монастыря…»

Однако Луис Мария повел себя неожиданно вполне по светски.

— Я несказанно рад снова видеть вас, дорогая Женевьева, — сладко пел он, протягивая девушке руку для поцелуя.

— Чрезвычайно признательна, Ваше Высокопреосвященство, что вы оставили свое странное заблуждение, — с явным французским акцентом, нежнейшим голосом пропела Клаудиа.

— Надеюсь, вы не держите на меня обиды? В моем положении приходится сталкиваться с такой массой людей, что ошибки неизбежны. И все же не понимаю, как я мог так ошибиться?! — посетовал кардинал. — Кстати, на днях один мой архиепископ как раз отправляется во Францию. Он мог бы передать вашему отцу привет или даже небольшое письмо, — с приятнейшей улыбкой неожиданно предложил он.

— Не стоит так утруждать себя, Ваше Высокопреосвященство. Я чрезвычайно благодарна вам за заботу, но привет, пусть даже от родной дочери, переданный члену революционного правительства через церковное лицо… Вы понимаете, у нас во Франции на это смотрят совсем по-другому… Вы же не хотите неприятностей господину де Салиньи, тем более, что он их ничем не заслужил.

— Ах, да, совсем забыл об этом, мадмуазель. Ведь в отличие от нас, революционеры не церемонятся при достижении своих целей. Кто знает, быть может, хотя бы в этом они умнее нас.

— Неужели вы действительно так считаете, Ваше Высокопреосвященство? Но, по-моему, это никак не может сделать их умнее. Пренебрежение условностями и церемониями как раз наоборот делает людей глупее и… вульгарнее.

— О, мадмуазель, я просто восхищен вашей мудростью! — с неподдельным восторгом воскликнул Вальябрига и собрался втянуть девушку в еще более скользкий разговор.

Но тут герцогиня Альба пригласила гостей к столу, и все разговоры на этом закончились или, по крайней мере, прервались на некоторое время.

Все проследовали в столовую, стены которой оказались сплошь увешаны картинами. На самом почетном месте висела картина Веласкеса, изображавшая сидящих у очага мужчин, а с ней соседствовал Вандейковский «Брак в Кане Галилейской». Все остальные картины представляли собой натюрморты фламандских, французских и испанских художников. Дичь, рыба, плоды и прочая снедь были выписаны столь сочно, что при одном взгляде на них начинали течь слюнки. Однако стол, ожидавший гостей, оказался гораздо менее роскошным: на нем было всего несколько блюд, причем, скорее, в народном духе, зато изысканных вин — в изобилии.

Сначала, согласно этикету, был усажен Фердинанд, затем сестра и брат Вальябриги, затем Князь мира, супруги герцог и герцогиня Осунские, графиня Кастильофель и Женевьева. Хитрая Альба устроила так, что Годой оказался рядом с женой, Фердинанд, к величайшему своему счастью, с Женевьевой; кардиналу же, пришлось удовольствоваться соседством с Пепой Тудо, графиней Кастильофель. Сама герцогиня Альба заняла место во главе стола, усадив рядом гостившего у нее кузена — дона Карлоса Пиньятелли.

Годой чувствовал себя не совсем ловко, сидя между своей официальной женой графиней Чинчон и Клаудией, да еще и напротив неофициальной жены Пепы, Клаудия тоже была весьма недовольна, но даже не столько соседством принца, сколько тем, что оказалась визави с кардиналом. Утешала она себя лишь тем, что ее возлюбленному, должно быть, приходится сейчас гораздо хуже. Но торжественный ужин начался, и за столом завязалась общая беседа.

— Как поживает наш с вами любимый монастырь, сеньор кардинал? — вдруг обратилась к дону Луису-Марии герцогиня Альба.

— Прекрасно, Ваше Сиятельство. Не так давно меня даже посетила его настоятельница, этот перл добродетели, мать Агнес, — добавил он, бросив беглый взгляд на Клаудиу.

— Но о каком монастыре вы говорите, Ваше Высокопреосвященство? — глядя прямо в глаза кардиналу, весело поинтересовалась девушка.

— О монастыре Святого Франциска в Уржеле, — откровенно возвращая ей взгляд, спокойно ответил кардинал.

— Так уж не за послушницу ли именно этого монастыря, Ваше Высокопреосвященство, вы приняли меня при первой нашей встрече?

— Именно так, мадмуазель, за сестру Анну, необычайно способную девушку, подававшую большие надежды.

— Почему подававшую? Разве вы уже не убедились в том, что эта сестра по-прежнему в монастыре и не имеет со мной ничего общего?

— Увы, дорогая Женевьева, сестра Анна исчезла из монастыря при весьма загадочных обстоятельствах…

— Так вы, Ваше Высокопреосвященство, приняли нашу гостью за ту исчезнувшую монашку?! — искренне удивилась Альба. — Но разве вы не верите в то, о чем говорят по всей Испании?! Сестра Анна чудесным образом вознеслась к Господу Богу прямо из своей кельи, и туда вот уже два года стекаются паломники чуть ли не со всего света. Девица стала славой монастыря, затмив даже мученическую смерть бывшей настоятельницы, и монастырь в народе теперь так и именуется — обитель Святой Анны. А вы, человек, к словам которого прислушивается столь множественная паства, святое лицо… — тут губы герцогини невольно дрогнули в подавляемой улыбке — … покровитель этого монастыря, наконец, вдруг хотите заявить всему миру, что это неправда?! Удивляюсь вам, Ваше Высокопреосвященство!

Вальябрига заметно смутился таким неожиданным поворотом и попытался загладить неловкость.

— Ну, что вы, герцогиня! Вы знаете мою щепетильность в подобных вопросах! Я и сам, встретив прекрасную Женевьеву в гостях у герцогини Осунской, был необычайно удивлен и обескуражен ее поразительным сходством с новообретенной святой…

— А мне кажется, Ваше Высокопреосвященство, — вдруг рассмеялась герцогиня Альба. — Вас просто искушает Господь Бог.

— Пожалуй, вы правы, — пробормотал с красным от смущения и едва ли не слившимся с цветом сутаны лицом Вальябрига.

Но Клаудиа уловила в его мимолетно брошенном на нее взгляде искру злости, если не сказать, настоящей ненависти, и поняла, что кардинал впервые ощутил свое полное поражение по-настоящему только теперь и именно с этого момента и на все времена стал одним из самых опасных и, что еще хуже, тайных ее врагов.

— Я не удивлюсь теперь, если завтра вы вдруг заявите, что и Святая Клара тоже самозванка, — не унималась Мария Тереза. — А ведь сам Папа Пий Седьмой особым эдиктом разрешил ей произнести обеты монахинь-капуцинок.

— Увы, герцогиня, — неожиданно разозлился кардинал. — Я сам еще совсем недавно дал ей разрешение устроить престол прямо в больнице напротив ее ложа. И теперь там ежедневно служат по несколько обеден, и в дарохранительнице даже выставлены Святые Дары.

— Кто из нас, Ваше Высокопреосвященство, не знает этого, — вдруг вступила в разговор графиня Кастильофель. — Я просто счастлива тем, что меня допустили к ее постели и позволили говорить с нею.

— И вам она тоже рассказала, что питается только евхаристическим хлебом? — вдруг с любопытством спросила у Пепы герцогиня Осуна.

— Да, — решительно ответила Пепа, в которой до сих пор был силен дух слепой народной веры во всяческие чудеса. — Она женщина героической добродетели. Ведь по особому призванию Святого Духа она предназначена быть монахиней-капуцинкой, но испытывает чрезвычайную скорбь оттого, что не имеет ни силы, ни здоровья, необходимых для жизни в общине и в монастыре. Бедняжка на всю жизнь прикована к постели…

— А в это время ее мать и духовник получают значительные суммы от богатых и знатных мадридских дам… а также других набожных лиц, — неопределенным тоном то ли обвинения, то ли поощрения закончила герцогиня Осуна.

Пепа вспыхнула, а герцогиня Альба, уже в который раз за этот странный вечер весело расхохотавшись, сказала:

— Вам я не удивляюсь, дорогая Мария Хосефа, — вы всегда были безбожницей и приверженцем чистого разума… Однако кардинал сегодня повергает меня в истинное смятение. Вы сказали «увы», Ваше Высокопреосвященство? Неужели вы, человек, призванный насаждать веру среди народа, сам же первый совершенно не верите в подобные проявления… хм… божественной воли?

— Вопрос о том, дорогая герцогиня, верю я сам или не верю, мы с вами здесь обсуждать не будем, — почти грубо ответил Вальябрига. — А вот всякие самозванства и самозванок я разоблачал и всегда буду разоблачать во славу Божию.

— Так вы считаете нашу Святую Клару самозванкой, Ваше Высокопреосвященство? — с ехидной улыбкой дерзко спросила Альба.

— Да! — неожиданно твердо ответил кардинал. — И даже скажу вам больше, герцогиня. До самого этого вечера я еще склонен был верить в то, что она, возможно, и в самом деле осенена Святым Духом. Но теперь, вот с этого самого момента, я уже абсолютно уверен, что эту вашу святую необходимо как можно скорее разоблачить и отправить на костер… чтобы другим неповадно было.

И ни от кого не укрылось, что эти последние слова кардинал адресовал прямо в лицо юной француженке.

За столом повисло тяжелое молчание.

«Ого, — подумал Мануэль, — похоже на то, что моя девочка не зря боится этого фанатика. Ради того, чтобы завладеть ею, он пойдет на все. Придется постоянно быть настороже и, быть может, дать в распоряжение Мартина еще пару десятков молодцов. Этот Хуан, судя по всему, парень надежный, раз уж малышка сама видит в нем верного защитника и уверяет меня, что доверять ему можно безоговорочно. Вот еще бы разыскать его товарища… Но от Аланхэ ничего не добьешься, кроме дежурного «пропал без вести».

«Ах, как падок этот проклятый святоша на девиц, — в это же время размышлял сидящий по другую руку от Клаудии Фердинанд. — Значит, мой новый валет не солгал мне о своих бедствиях. Рыжий жеребец готов отнять подругу даже у самого колбасника. Но погоди, чертов тонзурщик! За эту девочку тебе придется побороться еще и со мной. — Принц сладострастно зажмурился и стал похож на кота. — Не видать ее тебе, как своего длинного носа, блудодей!»

* * *

На улицах заметно темнело. Лиловый летний вечер начинал все больше окутывать мадридские улицы, скрывая очертания недостроенного дворца Буэнависта и придавая ему какую-то загадочную и тревожную прелесть. Во внутреннем дворе, еще заваленном досками и бочками со штукатуркой, сновали кучера, новомодные, несмотря на войну, грумы в английском вкусе, челядь Альбы и королевские гвардейцы. Последние, правда, не только хохотали на весь двор и ловили концы юбок сновавших служанок, но и выполняли свое непосредственное дело — охраняли все входы и выходы. У главной лестницы караул был особенно многочислен и сменялся каждые полчаса — об этом особо заботились командиры взводов, известный источник, откуда полковник Пипаон выбирал капитанов рот. Вот и сейчас проверить караул подошел невысокий, но бравый лейтенант с круглыми и зоркими, как у птицы, глазами. Он придирчиво осмотрел выправку и амуницию часовых, едва ли не засовывая нос под белые портупеи.

Наконец, лейтенант, проверив все до последних пуговиц и убедившись в полном порядке караулов, отошел в сторону и, встав у высокой пинии, где было уже совсем темно, принялся разглядывать звездное небо. Казалось, это достойное зрелище полностью поглотило его внимание, и ничто не могло отвлечь его от созерцания небесных светил. Однако он вдруг неожиданно, словно кошка, подпрыгнул и, развернувшись в воздухе, еще в прыжке поймал занесенную над ним руку. Рука принадлежала высокому бородачу, судя по цветам платья — из свиты принца Астурийского.

— Молодец! Молодец, старина, — тихо прошипел бородатый. — Даже по спине тебя без твоего желания не похлопать.

— Вот так встреча, — спокойно и почему-то тоже тихо произнес в ответ лейтенант, и его живые глаза подозрительно заблестели. Отвернувшись, он поспешно провел рукой по лицу и уже с любопытством стал разглядывать стоявшего перед ним в роскошном, придворном, ладно пригнанном, дабы не стеснять никаких движений, костюме сдержанно улыбавшегося бородача.

Улыбка на лице Педро была делом экстраординарным, впрочем, как и слезы на глазах Хуана.

Шли долгие секунды, а оба молодых человека, один высокий и стройный, другой пониже, но поплотней и покоренастей, так и продолжали стоять, один держа перехваченную руку другого, не зная, что делать дальше и рискуя вот-вот привлечь к себе чье-либо внимание.

— Где здесь можно спокойно поговорить? — наконец, взял себя в руки Педро. — У тебя теперь столько подчиненных, что сделать это, я думаю, нетрудно.

— В этом ты абсолютно прав, но есть одно «но» — здесь Вальябрига…

— Забудь об этом, пока здесь мы, — Хуан вопросительно вскинул глаза. — Я имею в виду свиту принца Астурийского, — спокойно пояснил Педро. — Если кардинал даже только попытается что-либо сделать, Фердинанд, которого я изрядно обработал в этом направлении, поднимет такую бучу, что услышат на другом конце света. Да и твой Мануэль пока еще кое-чего да стоит.

— Хорошо. Сейчас я проинструктирую караул, а ты иди вон туда, — Хуан махнул рукой на другую сторону курдонера[100], где в сумерках белели стройные колонны у выхода в сад. — Ротонда еще не достроена и потому пока пустует. Я буду там через пару минут.

Педро медленно и явно подавляя в себе желание обернуться, пошел в указанном направлении.

* * *

Тяжелое молчание, повисшее над столом в гостиной дворца, длилось всего несколько мгновений. Его нарушила хозяйка, быстро обведя всех своими темными живыми глазами:

— Ах, сеньоры, вы только взгляните на себя со стороны! К чертям серьезность! За праздничным столом она смешна и нелепа. Эй, музыканты, сыграйте нам что-нибудь повеселее. Я вижу, пришла пора показать вам, — заговорила она совсем о другом, — что мне уже удалось сделать, и похвастаться тем, что я еще задумала.

С этими словами герцогиня живо встала и вышла из-за стола, подавая пример остальным. Ему последовали с большой охотой, и в гостиной остался один Пиньятелли, то ли не интересуясь ее рассказами, то ли уже прекрасно зная все, что хотела показать гостям его кузина.

Пестрая вереница дам и кавалеров потянулась вслед за оживленной Альбой осматривать незаконченные залы и анфилады.

— А этот плафон Гойя распишет мне мифологическими сюжетами… — упоенно рассказывала герцогиня. Гости изображали на лицах восторг и одобрение, однако мысли их были далеки от того, чтобы представлять себе будущее великолепие дворца Марии Терезы и восхищаться грядущими гениальными росписями.

Годой, постоянно стремившийся избежать неловкости выбора меж трех дам, с удовольствием присоединился к Альбе, предоставив своему шурину полную возможность ухаживать за любимой сестрой. Однако, делая вид, что весьма заинтересован идеями и планами хозяйки относительно отделки будущего дворца, он постоянно поглядывал на двух остальных своих дам. Герцоги Осунские следовали за Альбой, механически поддерживая на лицах светское выражение заинтересованности. Однако Мария Хосефа, уже достаточно убедившаяся в том, что ее давняя соперница теперь не столь румяна и хороша, как в былые годы, тоже искоса наблюдала за Женевьевой.

Фердинанд же и вообще вряд ли пошел бы на эту импровизированную экскурсию, если бы здесь не было Клаудии, к его невероятной досаде оказавшейся в паре с Пепой Тудо. Он очень надеялся как-нибудь избавить девушку от столь унизительного соседства и потому постоянно держался неподалеку. Ему даже в голову не могло прийти, что Клаудиа, как ни влекло ее подальше от опасной соперницы, схватилась за нее, как за соломинку, лишь бы ни в коем случае не оказаться ни в какой другой в паре, тем более с вызывавшим в ней истинное физическое отвращение принцем Астурийским.

— И давно вы в Испании, мадмуазель? — с подчеркнутой любезностью тихо спросила Пепа у Женевьевы.

— Нет, Ваша Светлость. Я вообще еще живу на свете так мало, что для меня все недавно, — в тон ей ответила Клаудиа, несмотря ни на что, искренне наслаждаясь своим первым по-настоящему высокосветским вечером.

— Вы о чем-то хотели поговорить со мной? — все с той же улыбкой продолжила Пепа, вдруг взяв девушку под локоть и увлекая ее в боковой пустынный коридорчик, где на полу еще видны были потеки краски.

Фердинанд был вынужден с досадой проследовать за остальной компанией. Однако, пройдя несколько шагов, он сделал вид, что заинтересовался одним из недоделанных картушей в форме раковины, и остановился недалеко от угла, за который свернули уединившиеся дамы. Тупо уставившись в стену, но, изображая на лице восторженную оценку знатока, он весь превратился в слух.

— О, вы так любезны, графиня, — донесся до него звонкий голос Женевьевы, от которого у принца по телу пробежала нервная дрожь. — Я еще совсем неопытна в светских делах и потому просто хотела предложить вам свою дружбу.

— Да, я вижу, что вы и в самом деле еще очень неопытны, — пропела Пепа, явно собираясь с мыслями, и горя желанием преподать этой девочке первый урок.

Фердинанд даже побагровел: как эта вчерашняя маха смеет таким пренебрежительным тоном разговаривать с дворянкой, француженкой, дочерью министра?! Он качнулся в сторону коридора, но тут, судя по шуршанию юбок и затихающим голосам, стало ясно, что от него удаляются не только гости, продолжающие экскурсию, но и обе интересующие его особы. Принца окончательно разобрала досада: догонять Альбу ему не хотелось, а шпионить за Пепой и Женевьевой, не зная расположения комнат и коридоров, он все же не решился.

* * *

Педро и Хуан сидели на сваленных на полу свежеоструганных досках, из-за колонн наблюдая постепенно затухающее оживление двора. Со стороны можно было подумать, что здесь в ничего не значащем пустом разговоре коротают время два давно надоевших друг другу приятеля, ибо правило никогда не привлекать к себе особого внимания было выучено ими отлично.

— Ну, вот, таким образом я в очередной раз превратился в другого человека, и зовут меня ныне Санчо Арандано, — улыбаясь, закончил Педро рассказ о своих последних злоключениях.

— Хорошее имя, старина, — задумчиво ответил Хуан и уже в который раз нервно огляделся в поисках какой-нибудь веточки. Не найдя ее, он шпагой спокойно отщепил от стоящей у стены доски длинную лучинку и прикусил ее белыми зубами.

— Для такого дела взял бы у меня наваху, что ли, — улыбнулся Педро и, сев поудобнее, внимательно выслушал историю о том, как Хуан, сопровождая Годоя и Клаудиу во время апельсиновой войны, сначала оказался в Бадахосе, потом в Португалии, потом опять в Бадахосе и, наконец, снова вернулся в Мадрид.

— И напоследок вот что, старина: все это время я видел только одно — Клаудита по-настоящему счастлива, — закончил он. — Извини, если сможешь.

— Увы, я знаю. Сам сегодня видел, как она шла с ним под руку… Такого света в ее лице я не видел еще никогда. Даже тогда, когда вытащил ее из этого склепа… В сущности, она ведь совсем еще ребенок, и неизвестно, что ждет ее впереди. Ах, Хуан, все последнее время меня утешало лишь одно — сознание, что ты постоянно с ней рядом.

— Да уж, старина. Не знаю, чего там она напела этому кердо, однако он чрезвычайно мне доверяет и всегда бесконечно любезен. — Хуан выразительно посмотрел на свой лейтенантский шарф. — Кстати, когда ты в последний раз писал в Памплону? Или отсутствие письменного стола и…

— Обижаешь, дружище. У меня, между прочим, приличные апартаменты. Как раз неподалеку от кордегардии загуанете[101], благодаря чему я в курсе всех передвижений королевских особ. Я отправляю отчет каждый месяц, день в день.

— Не хотел обидеть тебя, старина. Просто все это время мы с Женевьевой очень за тебя беспокоились, потому что твоих следов нигде не мог отыскать даже Мануэль. А с обратной почтой о тебе не было ни намека.

— Точно так же, как о тебе и о ней, хотя Женевьева, я думаю, тоже не пропустила ни одного курьера. Это ведь главное правило: никто ни слова не говорит о других.

— Ага, смотри-ка! — Хуан встал, спрятавшись за колонну. — Похоже, нашей девочке теперь станет полегче дышать в этом вертепе, кардинал изволит увозить свою сестру.

«Нашей девочке»! Сердце Педро горестно заныло. О, чтобы он не отдал, чтобы услышать хотя бы из уст Хуана «твоей»!

Он тоже поднялся и прильнул к колонне, откуда было хорошо видно внутреннее крыльцо дворца, и увидел, как графиня Чинчон медленно спускается со ступеней в сопровождении кардинала. Даже издалека было заметно, что она не в себе.

— Бедняжка, да она в полуобмороке! Видно, там действительно жарко, — озабоченно заметил Педро. — Как-то там наша Женевьева?

— Я уже сказал тебе, что теперь ей будет полегче, — хладнокровно отозвался Хуан, не любивший ничего повторять дважды и считавшей это непростительной потерей времени.

Однако на этот раз непогрешимый воин ошибся. Кардинал, против всяких ожиданий, не доставил Клаудии никаких неприятностей — скорее наоборот, ей было любопытно не только посмотреть на него, но и послушать, о чем он говорит. И внимательное наблюдение ясно дало ей понять, что Вальябрига по-прежнему влюблен в нее со всем пылом человека, не привыкшего к отказам, а посему, стоит только правильно повести себя, как он превратится из лютого врага в самого преданного друга. А главное, будучи кардиналом и архиепископом Толедским, то есть фактически первым церковным чином Испании, он не может претендовать на официальное бракосочетание. Предложить же просто любовную связь знатной иностранке, дочери французского министра он не осмелится. Бедная девочка в ослеплении своего чувства к Годою и, не сомневаясь в его ответной любви, совершенно не подумала о том, в каком качестве была приведена на этот вечер, а потому наивно полагала, что могла бы ограничиться в этом направлении всего лишь простым флиртом.

В этом смысле ее гораздо больше беспокоил принц Астурийский. Он являлся наследником престола и не привык ограничивать себя ни в чем, особенно в том, что касалось женщин. К тому же, он вызывал у нее такое отвращение, что Клаудиа чрезвычайно боялась не только его возможной настойчивости, но даже простых знаков внимания с его стороны. И все же даже не принца более всего опасалась сейчас Клаудиа. Гораздо сильнее расстраивало и портило очарование ее первого светского раута присутствие Пепы Тудо. Несмотря на то, что внутренне девушка была уже готова к подобной встрече, ей не стало от этого легче. Заранее придумав, как вести себя с этой дамой в случае их неожиданного столкновения, Клаудиа сразу же перешла в наступление, стремясь обезоружить самую опасную свою соперницу полным признанием ее превосходства. Однако она не учла ни низкого происхождения Пепы, ни ее тайной ненависти, которую вообще трудно себе представить девушке, переживающей свой первый настоящий роман. Пепа действительно любила своего хабладора, давно научившись закрывать глаза не только на его связь с королевой, которую вообще считала едва ли не государственным долгом, но и на его дежурные влюбленности. Но связь с молоденькой девочкой, тем более, почти годящейся ей в дочери, очень насторожила ее. Может быть, своим косным, но восприимчивым умом крестьянки она даже поняла, что Мануэль изменился в общении с этой девочкой — и изменился в лучшую сторону. И это не просто не понравилось Пепе, а испугало ее, и потому она решила никоим образом не церемониться с наглой, неизвестно откуда появившейся девчонкой, и после нескольких дежурных любезностей откровенно заявила, как заявляла когда-то своим товаркам в Кастуэре под Бадахосом:

— Знаешь что, моя милая, я тебе вот что скажу: ты особо не обольщайся. Так просто я тебе Мануэля не отдам. Ты пока еще слишком мала, чтобы тягаться со мной. Так что мой тебе добрый совет: пока еще не поздно, найди-ка себе при дворе кого-нибудь другого. Что далеко ходить: вон, хотя бы принца Фердинанда, — с усмешкой добавила она. — Он так на тебя смотрит, что долго трудиться не придется.

— Ах, графиня, спасибо за откровенность, — с легким вздохом ответила Клаудиа. — Только вы гораздо опытнее меня, а потому и принца Астурийского вам соблазнить гораздо легче. Стоит вам только поманить его пальчиком, как он тут же упадет к вашим ногам.

— А ты останешься с Мануэлем? — рассмеялась Пепа. — Ну, уж нет, милая. Я лучше расскажу ему, что ты и в самом деле беглая монашка, которая скрывается здесь под чужим именем, и он сразу же перепугается и прогонит тебя вон.

— Но с какой это стати вы вдруг поверили в эту нелепицу? — простодушно спросила Клаудиа.

— Надо быть полной дурой, чтобы не понять того, что сказал сегодня за столом кардинал. Только такие простачки, как мой Мануэлито, наивны, словно дети, и не видят того, что творится у них под носом.

— Пожалуй, вы опять правы, графиня. Он действительно чересчур наивен. И потому, если вы сочините про меня такую прелестную сказку, то и я расскажу ему не хуже, а, может быть, даже гораздо интересней. Я скажу ему, что вы оболгали меня из боязни.

— Из боязни? — удивилась Пепа, искренне расхохотавшись, и ее звонкий хохот эхом пронесся по пустым необжитым залам Буэнависты. — Ты что, и в самом деле думаешь, что я тебя боюсь, крошка?

— О, что вы, графиня! Зачем вам меня бояться, когда я только что и совершенно искренне предложила вам свою дружбу. Но если вы начнете говорить ему про меня всякий вздор, то я расстроюсь и с горя могу случайно попросить дона Мануэля повнимательнее посмотреть в глаза его любимого сына.

Пепа даже задохнулась от неожиданности, и на мгновение зеленоватая бледность превратила ее красивое лицо в жуткую маску. Но еще больший ужас охватил ее, когда она взглянула в огромные горящие глаза этой странной девочки, до боли знакомые, но не покорные и ласковые, а спокойно разглядывающие ее в сознании своей полной безнаказанности. Пепа почувствовала, что теряет сознание, но железное здоровье и долгая привычка держать себя в руках взяли верх, графиня Кастильофель резко взмахнула веером перед самым носом соперницы и надменно улыбнулась. Однако ее мгновенного замешательства оказалось вполне достаточно, чтобы Клаудии стало ясно: она попала в цель.

— Какие дикие мысли посещают эту взбалмошную головку! — Почти кокетливо произнесла Пепа, быстро играя веером и продолжая лихорадочно думать: «Неужели девчонка знакома с той ведьмой? Нет, глупости, этого не может быть. Кто еще? Старикашка давно отправился в мир иной… Тот парень? Кстати, где он? Его давно не видно у Мануэля… Ладно, об этом я еще успею подумать на досуге, а пока придется быть с ней поосторожнее. С этими ведьмами шутки плохи. Недаром даже Вальябрига сегодня так злился. Если уж он перед ней бессилен…»

— Но вам же пришло в голову нечто подобное, а я по сравнению с вами — неопытное дитя.

— Ладно, милая. Наш Мануэль в самом деле настолько мнителен, что легко верит и в более несусветный вздор. А потому — давай пока останемся друзьями. Пока. А дальше… поживем, увидим, кто будет прав, и что кому достанется.

Затем, склонившись друг перед другом в почтительном полупоклоне, обе женщины на какое-то время растерянно замерли, не зная, куда идти. Они оказались в пустом зале, белизну которого особенно подчеркивали быстро наползающие сумерки. Вокруг стояла неправдоподобная тишина, и обеих вдруг охватило мимолетное, но чрезвычайно сильное ощущение того, что этот недостроенный дворец уже полон каких-то темных тайн, к которым они только что добавили свою — и что место это дурное. Пепа и Клаудиа невольно переглянулись, проверяя свои ощущения, и почти бегом пустились в разные стороны, уже не задумываясь о дороге. Графиня Кастильофель, испуганная и раздраженная сверх всякой меры, быстро вышла на улицу через какой-то боковой выход и немедленно отправилась к себе, а Клаудиа стала разыскивать остальных гостей. Торжество переполняло ее. Это была ее первая настоящая победа. Девушка кружила по хитросплетениям то богато отделанных, то совершенно пустых комнат, и мысли ее кружились вместе с ней. Неужели ей удалось справиться с самой страшной своей соперницей? Клаудиа знала, что королеву Мануэль не любил никогда, а вот с Пепой его связывало слишком многое, не говоря уже о продолжительности их знакомства и общем ребенке. Значит, все же не общем… Но Мануэль обожает малыша, в этом Клаудиа с радостью убеждалась не раз, когда порой они все втроем устраивали в покоях премьера веселую возню. Но кто же мог быть его отцом? В том, что Пепа по-прежнему любила своего Мануэля, Клаудии сомневаться не приходилось. Но тогда кто? И каким образом?

В здании стало совсем темно. Девушка подошла к окну, за которым струился желтоватый свет фонарей, и выглянула наружу. Под ней расстилался курдонер, в связи с разъездом гостей уже изрядно опустевший. Теперь там оставалась в карауле лишь королевская гвардия. И, глядя на парадные белые мундиры гвардейцев, Клаудиа вдруг с пронзительной тоской вспомнила Педро. Стыд бросился ей в лицо: за это время она ни разу, ни разу не вспомнила о нем, о том, благодаря упорству, ловкости и любви которого она стояла сейчас в этом прекрасном дворце. Педро! Вот кто мог бы узнать все! И снова щеки ее залил румянец — неужели она вспоминает о нем только тогда, когда ей что-нибудь нужно?!

Торжество ее сразу увяло. Клаудиа стиснула губы, провела рукой по лицу, словно заставляя себя прогнать недавнее ликование и, собравшись с духом, быстро проследовала в уже знакомые залы. Но там тоже оказалось пустынно и тихо. И тут, пройдя еще немного, она неожиданно наткнулась в маленькой малиновой гостиной на одиноко скучающего принца Астурийского.

— Вы изволили секретничать слишком долго, мадмуазель — все уже разъехались, — с улыбкой и легким полупоклоном сообщил он.

— И герцогиня Осуна?

— Да, мадмуазель, — все с той же сладкой улыбкой ответил Фердинанд. — Прощаясь с герцогиней Альбой, она чрезвычайно благодарила ее за вечер, и, в частности, за то, что имела счастье увидеть вас в добром здравии и полном благополучии. А на прощание попросила и впредь выказывать вам самое дружеское расположение и заботу.

— А…

— Вы хотите спросить, мадмуазель, где дон Мануэль? — Принц поднялся и, подойдя почти вплотную к Клаудии, взял ее руку и прижался к ней губами. Девушка, не смея отнять руки, стояла, едва дыша и стараясь не смотреть на напомаженный черный затылок. Губы принца, казалось, прожигали тонкую лайку перчатки. Наконец он оторвался, но руки ее так и не выпустил. — Герцогиня Альба, как всегда, весьма своеобразно восприняла просьбу герцогини Осуны позаботиться о вас. — Принц Астурийский опять сделал большую паузу и нехорошо улыбнулся, показав желтые лошадиные зубы, после чего сладострастно продолжил: — Она затащила вашего покровителя к себе в постель. Они наслаждаются там, в недоделанном алькове. И Альба, без сомнения, внушает нашему премьер-министру, чтобы он поосторожнее вел себя с беглыми монашками.

Клаудиа заставила себя не покраснеть, не побледнеть и даже не прикусить губу. Проклятый дворец! Предчувствие не обмануло ее…

— И даже вы, Ваше Высочество, поверили в этот вздор, — спокойно сказала она, изо всех сил стараясь не улыбаться. Клаудиа всегда была примерной ученицей и потому теперь твердо держалась однажды выученного урока — ни в коем случае не улыбаться тому, кого не желаешь покорить.

Как-то раз дон Гаспаро отвел ее в сторону и очень серьезно спросил:

— А знаете ли вы о том, что необычайно, божественно красивы?

— Да, мне что-то говорили об этом, — растерявшись, ответила она тогда.

— Я вижу, вы не совсем меня поняли, — продолжил дон Гаспаро. — Вы необычайно красивы, то есть ваша красота практически безупречна, и это — страшно.

— Но почему? — растерялась девушка еще больше.

— Я думаю, вы поймете это со временем и сами. Пока же примите один добрый совет. Старайтесь как можно меньше улыбаться… мужчинам. Ибо улыбка является поощрением. — Затем, несколько мгновений молча разглядывавший Клаудиу герцог, добавил: — Мария Стюарт была не столь красива как вы, но погубила своей улыбкой многих…

Воспоминание о доне Гаспаро придало девушке сил. «Только не улыбаться, не плакать и не делать никаких экстраординарных жестов», — подумала она. Ее теперь может спасти одно безразличие.

— Бросьте, мадмуазель, это не вздор. Мой кузен Вальябрига высказался достаточно ясно. Но этот жеребец явно влюблен в вас и потому пока не спускает с цепи свою свору. Что ж… я его понимаю: в вас и в самом деле нельзя не влюбиться. Но вы не бойтесь, божественная Женевьева, кажется, я верно запомнил ваше имя? Я вас не выдам, даже несмотря на то, что все и так уже знают — вы и есть та самая беглая сестра Анна. — И, вдруг не выдержав серьезности тона, принц Астурийский по-мальчишески хихикнул: — Святая.

— Как вы любезны, Ваше Высочество. Я просто очарована вашей галантностью. Несомненно, вы отлично танцуете, а я так мечтала потанцевать в этот вечер. Давайте же поможем моему маленькому горю.

— Эй, музыканты! — сразу же оживился Фердинанд и за руку, которую так до сих пор и не выпускал, вывел Клаудиу прямо на середину смежного с гостиной пустого зала, который, по словам Альбы, намеревался расписать Гойя.

Откуда ни возьмись в зале и впрямь появились музыканты, и ночную пустоту дворца наполнили звуки менуэта. Как ни странно Фердинанд действительно хорошо танцевал, и в то время, пока одинокая странная пара молодых людей грациозно выделывала в пустом зале причудливые фигуры танца, другая пара, но людей уже не столь молодых, и в самом деле предавалась страсти в алькове герцогини Альбы. Дон Мануэль не смог устоять перед капризом женщины, каждый волосок на теле которой вызывал у него желание…

Глава пятая. Необъявленная дуэль

— Странно, все гости уже разъехались, а за нами даже не посылали. Чем ты это объяснишь, старина? — стараясь не показать своего беспокойства, обратился к Педро Хуан.

Педро поднял глаза к черному небу и заставил себя отрешиться от любых эмоций.

— Насколько я понимаю, Фердинанд с Альбой — пара невозможная, — начал вслух размышлять он. — Значит, либо они остались на ночной ужин вчетвером, либо… — тут Педро замолчал, не решаясь произнести вслух того, о чем даже помыслить, казалось, был не в силах.

Но в следующее мгновение, словно в ответ на их молчаливый вопрос, на парадном крыльце неожиданно появилась странная пара. Фердинанд вел за руку, словно в танце, грустно сияющую Клаудиту. Оба были одинакового роста и ступали плавно и неслышно, словно завороженные. Педро с Хуаном молча смотрели на эту удивительную пару, изо всех сил удерживая себя от того, чтобы не броситься им навстречу. Однако, в их услугах пока явно не нуждались.

— Куда прикажете ехать, мадмуазель: в королевский дворец или в ваши апартаменты? — Даже не пытаясь скрывать своей страсти, спросил Фердинанд.

— О, Ваше Высочество, вы необыкновенно любезны, и я всегда буду помнить о вашей доброте. Но ведь вечер еще не закончился, не правда ли? И, кажется, мы еще не попрощались с хозяйкой замка.

— Стоит ли так беспокоиться об этой Альбе — она-то о вас совершенно не беспокоится.

— Она — другое дело. Посудите сами, Ваше Высочество, кто я для нее? Тем более, если она, как вы утверждаете, действительно поверила в этот вздор.

Фердинанд едва удержался, чтобы грубо не схватить девушку и не бросить ей прямо в соблазнительно спокойное лицо: «А разве это неправда?» Ему вообще уже начала надоедать эта игра. И он уже давно бы сбросил все эти тяжкие оковы галантности и вел себя в привычной грубой и откровенной манере. Но принц Астурийский был далеко не так глуп, как считал двор во главе с его августейшими родителями — он понимал, что этим сразу же оттолкнет от себя еще неопытную девочку, возможно, впервые в жизни оказавшуюся в таком высоком обществе и… в таком щекотливом положении. И Фердинанд всеми силами старался вести себя в соответствии с ее романтическими представлениями об особах такого высокого ранга, как он. А потому лишь почтительно заметил:

— Каждый верит в то, во что ему больше всего хочется верить.

Странная, шествующая почти в танце пара неуклонно приближалась к недостроенной ротонде, за колоннами которой, затаив дыхание, стояли Педро с Хуаном. Клаудиа, которая, несмотря на всю сложность своего положения, не переставала внимательно замечать все вокруг, в этом явно обыгрывала принца, ничего и никого, кроме своей очаровательной спутницы, не видевшего. И этим обостренным восприятием, которое возникает у впечатлительных и тонких натур в минуты опасности или высшего напряжения сил, она отчетливо ощутила, что за ними кто-то наблюдает. Поэтому, поравнявшись с ротондой, девушка вдруг остановилась и сказала:

— Ах, Ваше Высочество, вы только посмотрите, какое сегодня небо! Какие звезды! И все они сияют так ярко, что не предпочесть ни одну!

Принц поднял голову, увидел на редкость удачное расположение звезд и, будучи человеком, по-своему увлекающимся, стал демонстрировать своей спутнице прекрасное знание звездного неба, указывая и называя созвездия. Клаудиа поддакивала и ахала, пытаясь улучить момент и встать к ближайшей колонне так, чтобы можно было увидеть ее обратную сторону. Вокруг царила полнейшая тишина, но чутьем девушка знала, что в ротонде кто-то есть. Кто-то болезненно и жадно следит за каждым ее движением, впитывает каждое слово, каждый шорох платья. И это мог быть только мужчина. Клаудиа понимала, что поскольку гвардия еще стоит на своих постах, этим человеком вполне мог быть и Хуан, но… Хуан не стал бы прятаться, а в своей обычной манере встал бы где-нибудь на ступенях и откровенно смотрел на них, словно исполняя долг службы. Но кто же тогда? Неужели… Вальябрига? Нехороший холодок пополз у нее по спине — от представителя святой инквизиции можно ожидать чего угодно, и если он не стоит там сам, то там вполне мог оказаться один из его клевретов. Несколько секунд молчаливой борьбы — и от нее снова не останется и следа, как после отправки в монастырь… Клаудиа инстинктивно схватилась за рукав увлекшегося принца, и в этот момент как спасение и надежда до нее донесся едва различимый шепот, одно дыхание:

— Клаудиа…

Педро! Педро! Бог услышал ее! И в следующее же мгновение неожиданный прилив бодрости и отваги буквально пронизал все ее существо.

— Ваше Высочество, как я вижу, вы настоящий знаток звездного неба, — оживленно подхватила она и вдруг еще более звонким голосом продолжила: — Когда со мной рядом такой надежный друг, я не боюсь ничего на свете! Пойдемте же, Ваше Высочество, разыщем наших нескромных заговорщиков и выразим им свое глубочайшее… почтение.

Каждый из трех молодых мужчин принял комплимент Клаудии на свой счет. Принц был чрезвычайно польщен таким доверием и, довольный сверх меры, бубнил себе под нос, что теперь никому не даст в обиду эту очаровательную девочку. Хуан посчитал, что их подопечной хватило сообразительности, и она догадалась о его присутствии в этой темной недостроенной ротонде: ведь Клаудии еще ничего не известно о новой роли Педро. И только Педро, безошибочно чувствуя любящим сердцем, точно знал, что слова эти были обращены лишь к нему одному. Ощущение необычайного восторга и настоящего счастья переполнило все его существо, однако он не выдал этого чувства ни одним мускулом даже стоящему рядом Хуану.

Принцу Астурийскому совсем не хотелось покидать столь романтическое место и снова встречаться с ненавидимыми им в равной мере Альбой и Мануэлем, однако, подбодренный таким дивным заявлением своей очаровательной, как выяснилось, сверстницы и увлеченный ее оживленным порывом, он не смог устоять и тоже едва не бегом бросился с ней обратно во дворец.

Педро с Хуаном многозначительно переглянулись, снова уселись на кипу досок и надолго задумались каждый о своем.

А Клаудиа с Фердинандом тем временем уже взбегали по горделиво возвышающемуся на фоне темного неба парадному входу дворца.

И, поднимаясь при трепетном свете факелов по величественной парадной лестнице, ведущей во внутренние покои, девушка вновь восхитилась мрачновато поглядывавшими на нее со стен портретами кисти великих испанцев Хосе Рибейры, Франсиско Сурбарана и Диего Веласкеса, которых в просторных коридорах сменили игривые гобелены Гойи. Его яркие желтые и красные цвета смотрелись особенно тревожно в гудящем неровном факельном свете…

* * *

— Ну, а теперь можешь отправляться к другим своим женщинам, — вдруг охладила никак не угасавший пыл Годоя Альба и, посмотрев в его внезапно ставшие печальными глаза, добавила с усмешкой: — Если они еще ждут… тебя.

— Но, Каэтана, от тебя невозможно оторваться… — вздохнул Мануэль, давно все понявший и только оттягивавший время. Вокруг было тихо, как в склепе, и влажный холод нежилого помещения стоял в воздухе, даже несмотря на июльскую жару. Тело быстро остывало от ласк, и Мануэль невольно поежился. От Альбы не ускользнуло это движение.

— Не хочешь уходить? Еще бы! — невесело рассмеялась она. — Ведь за этими дверьми тебя ожидает такая бездна удовольствия…

— Я вижу, ты совсем не любишь меня, — грустно признался Мануэль, встал и начал медленно собирать разбросанную по алькову одежду. Наконец, он оделся, но ощущение могильной промозглости не исчезало.

— О, мой вечный и сиюминутный Мануэлито! От кого бы мне и слышать о любви, но только не от тебя. Иди же, возможно, по неопытности малышка еще простит тебе эту пару часов отсутствия.

В нас, верно, бес посеял

Зерно раздора,

Но тем желанней ласка,

чем злее ссора!

— неожиданно пропела Альба, не скрывая издевки и откровенно не спеша вставать.

— Жаль, мы могли бы быть замечательной парой…

— Парой, Мануэлито? Ты и впрямь не шутишь? Или, может быть, ты все же хотел сказать — четверней, квадригой, или лучше… цугом? О, любвеобильный государственный муж! Скажи-ка мне, мой милый, могу ли я рассчитывать хотя бы на роль старшей наложницы? Или, быть может, ты предложишь мне тайно обвенчаться, как с Пепой? — все сильнее смеялась герцогиня.

— Ты только смеешься надо мной.

— Только смеюсь? А разве то, чем мы с тобой сейчас занимались, тебе не понравилось?

— О, Каэтана…

— А если я попрошу тебя плюнуть на всех остальных гостей и остаться со мной до утра?

— Ах, Каэтана…

— Боишься, сеньор Двуликий Янус! Боишься, что эта монашка сбежит и от тебя.

— Но, Каэтана…

— Быстро же ты доказал мне свою любовь, подонок.

Последнее слово Альба произнесла зря — Годой не относился к тому роду мужчин, которых возбуждают подобные обращения; он ценил в страсти откровенность и хотя бы на полчаса самые добрые чувства друг к другу. Дон Мануэль пригладил волосы, встряхнул кружева манжет, и голос его прозвучал уже безразлично, если не холодно:

— Ваше Сиятельство, пора выйти к гостям. Наше отсутствие и так уже слишком затянулось.

— Трус, бабник! Отвернись, дай мне одеться — не хочу доставлять тебе этого последнего удовольствия. И имей в виду, я отпускаю тебя сейчас лишь потому, что мне слишком не терпится посмотреть, как ты будешь ползать на брюхе перед своей смазливой девчонкой.

Герцогиня Альба хотела было добавить «на глазах у Пепы и у Чинчон», но сдержалась, ибо прекрасно понимала, что обе эти дамы, скорее всего, уже удалились, обрадовавшись возможности не прощаться с хозяйкой дома.

* * *

В столовой, куда вышел Мануэль, никого не было, и последние свечи догорали, то и дело поднимая призрачные спирали умирающего дыма. Где-то, видимо, в другом конце дворца, уже приступили к работе плотники, и удары их топоров или молотков неприятно отдавались по всем помещениям, вдруг почему-то напомнив Годою звук вбиваемых в крышку гроба гвоздей.

— Проклятая тварь! — выругался он и почувствовал, что отчаянно мерзнет. Подойдя к столу, он, не глядя, взял первый попавшийся бокал и сделал хороший глоток портвейна. Озноб ушел, но какая-то тяжесть все еще продолжала давить на широкие плечи Мануэля.

«Ради чего она устроила эту комедию? — подумал он. — Неужели лишь для того, чтобы насолить не имеющей к ней никакого отношения бедной девочке?» При воспоминании о Женевьеве Мануэль болезненно поморщился — он не хотел причинить ей зла, но как объяснить восемнадцатилетней женщине, что физическая измена не… Додумать эту замечательную мысль он не успел: в столовой неожиданно появились Фердинанд и Клаудиа, причем, со стороны, явно противоположной той, куда уводила их Альба.

— Как неудачно, что вы отстали от нашей экскурсии — дворец удивительно не похож на… — начал растерявшийся Мануэль, но за спиной его послышался шорох платья, и резкий голос Альбы произнес:

— Оставьте, Годой, — усмехнулась герцогиня, внимательно разглядывая сразу же остановившуюся девушку. — Я думаю, они не столь любопытны, как вы, и не с таким пылом интересуются интимными деталями моего туалета.

— Вы хотите сказать, Ваше Сиятельство, — вдруг с улыбкой обратилась к ней Клаудиа, — что демонстрировали его сиятельству ваш гардероб?

— Ах, моя милая, — рассмеялась Альба, — до гардероба мы даже не дошли. Его сиятельству хватило и того, что на мне…

Фердинанд незаметно отошел в сторону и с большим любопытством стал наблюдать за происходящим. Он прекрасно понимал, что уж его-то эти господа стесняться не станут и предвкушал редкостное развлечение.

— Дорогая, герцогиня шутит, — задыхаясь от ярости, прервал Альбу Мануэль. — Мы в самом деле решили осмотреть и альков…

— Где наш непобедимый генералиссимус проявил такое горячее любопытство, что постель, пожалуй, до сих пор еще пышет жаром, — все так же смеясь и не сводя глаз с Клаудии, продолжала герцогиня. — Но, кажется, уже поздно, а наш десерт так и остался нетронутым. Я думаю, не стоит возвращаться к несколько неудачному началу — лучше перейдем в одну из малых гостиных, где дам давно ждут вино и фрукты, а мужчин сигары и ликеры, — нисколько не смущаясь молчанием, встретившим ее последние слова, добавила она и, не оглядываясь, вышла из столовой, отчетливо стуча каблуками. Мануэля передернуло, словно от зубной боли.

Все трое молча проследовали за Альбой, как загипнотизированные, не отрывая глаз от наспех повязанного красного банта у нее на спине. Почему-то этот шелковый бант больше всего раздражал Фердинанда, и с каждым шагом принц злился все больше, не зная, как теперь выпутываться из дурацких игрищ двух первых распутников королевства, а главное, как защитить юную, столь очаровавшую его девочку, от этой старой ведьмы.

Клаудиа, спокойно двигавшаяся теперь вслед за всеми лишь благодаря недюжинной силе воли и железным урокам герцогини д'Эстре, выглядела спокойной и всячески пыталась собраться с мыслями. Девушка старалась не думать пока о своей поруганной любви, понимая, что подумать об этом у нее еще будет достаточно времени, быть может, даже слишком много. Теперь же всю силу своей натуры она должна бросить не на месть предавшему ее Мануэлю, а на отражение прямого и открытого вызова герцогини Альбы. Что еще там приготовила она на десерт? Если Клаудиа сейчас спасует, отступит, сдастся, то на ее придворной карьере можно будет тут же поставить крест. Годой, как бы ни был увлечен ею, отступится от нее, едва только увидит ее посрамленной, а защитить ее от Альбы сейчас не сможет ни он, ни даже Фердинанд. Рассчитывать приходилось только на свои собственные силы. Клаудиа на мгновение зажмурилась и увидела перед собой темное печальное лицо отца, покрытый копотью, в нескольких местах потрескавшийся герб рода де Гризальва над старым очагом их дома в Бадалоне — и две скрещенные шпаги словно пронзили ее сердце.

Порог зеленой гостиной она переступила уже не растерянной девушкой, а женщиной, готовой отвечать за каждое свое слово и каждый свой поступок. Золотая пелена, полгода закрывавшая эти горячие глаза, упала, и, может быть, в первый раз Клаудиа ощутила себя не просто маленькой Клаудитой, а Клаудией Рамирес де Гризальва. Впрочем, для начала она решила, что избранная ей с самого начала тактика — оставаться спокойной и предупредительной, несмотря ни на что — пока еще вполне уместна. Ни в коем случае нельзя позволить вывести себя из равновесия. Альба ведь тоже ни на йоту не отступает от своего эффектного поведения, и в этом перед ней пасует даже сама Мария Луиза.

Но трудность задачи только еще более вдохновила Клаудиу.

Отвратительнее всех, пожалуй, чувствовал себя Годой. Ему вдруг вспомнилось, как Женевьева с самого начала предупреждала его о ловушке, как он хорохорился в связи с этим и как легкомысленно воскликнул: «Какие глупости, Жанлис! Да и что она может сделать?». Вспомнив свою жалкую фразу, Мануэль едва не прикусил губы. Но что делать теперь? Перед такими женщинами, как Альба, бессильны все, разве кроме какого-нибудь Пепе Ильо, который мог бы запросто осадить герцогиню, как зарвавшуюся маху. Но даже Пепе теперь гниет в могиле отчасти по ее вине… Мысль о могиле, пришедшая ему в голову уже второй раз за эту ночь, неприятно поразила Мануэля, человека несуеверного, но, как все испанцы, умевшего видеть знаки, даваемые свыше. И надо же было ему вчера столкнуться с этой проклятой герцогиней на Санта дель Соль!

Наконец все четверо оказались в малой зеленой гостиной, хотя, скорее, ее следовало бы назвать кабинетом: панели мореного дуба на стенах, кордовская кожа на диванах, тусклое золото книжных корешков за стеклами шкафов. Однако у окна действительно стояли столики с десертом, а у дивана на курительном подносе лежали сигары. Впрочем, ни один из четверых не прикоснулся ни к регалиям, ни к йемасам и туронсам[102]. Словно повинуясь какому-то единому замыслу, все расселись в некоем странном, но достаточно логичном порядке. Фердинанд устроился в углу около шкафов, явно намереваясь остаться пока лишь зрителем готовящегося фарса, Годой — в кресле неподалеку от двух диванов, на которых друг напротив друга сели дамы. Тем не менее, инстинктивно он все-таки отодвинулся от них подальше.

Оставалось ждать первого выпада, и по правилам любой дуэли, как оскорбленному, он полагался Клаудии. На секунду она вспомнила чудный сад под Памплоной и двух юношей, которые научили ее, что за парадом всегда должен следовать рипост — и не заставила себя долго ждать.

— Как я счастлива, Ваше Сиятельство, что, наконец, впервые увидела вас собственными глазами. Вы — самая удивительная достопримечательность Мадрида, но до сих пор я о вас только слышала, и вот сегодня удача улыбнулась мне, — с улыбкой пропела она.

— Представляю, чего вы наслушались! Но, надеюсь, вы не разочарованы, моя милая?

— Ничуть, Ваше Сиятельство. Даже более того, с удовольствием поучилась бы у вас брать от жизни все, что пожелаешь.

— А этому и не нужно учиться — надо просто ничего не бояться и смело брать все, что пожелаешь.

— Однако далеко не всем удается делать это, как вам, с такой легкостью и естественностью.

— Точно так же, как далеко не всем удается родиться герцогиней… или герцогом, — добавила Альба, с усмешкой взглянув при этом на Годоя. Мануэль нахмурился и отвернулся, как бы давая понять, что вся эта затея ему отвратительна и уж тем более недостойна мужчины — так что пусть она не втягивает его в свою грязную игру. — Да не кривись ты, сеньор герцог не от рождения, — рассмеялась она. — Ты ведь, благодаря своему положению, тоже берешь от жизни все, что пожелаешь. Твои просительницы рассказывают фантастические истории…

— Если б среди них оказалась хотя бы одна достойная, я уже давно бы остановился, — начиная терять терпение, огрызнулся Мануэль. — И прошу вас, герцогиня, оставьте ваши благоприобретенные в общении со служителями корриды манеры…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что, наконец, нашел свой идеал? — не обращая внимания на просьбу и продолжая откровенно издеваться над господином премьер-министром, спросила Альба.

— Вы совершенно правы, Ваше Сиятельство, — сухо ответил Мануэль, понимая, что герцогиня находится в одном из тех своих состояний, когда море ей по колено и все попытки остановить ее бесполезны.

— В таком случае, что же тогда так интересовало тебя сегодня под моей юбкой? — Альба вытянула стройную сухую ногу, выставив всем на обозрение полуспущенный ажурный чулок. — Неужели там есть нечто, что для тебя превыше всякого идеала? — расхохоталась она.

Фердинанд в углу тоже невольно прыснул, а по лицу Клаудии пробежала усмешка, по которой умный человек мог догадаться, что девушка дождалась первой ошибки соперницы.

— Ты прекрасно знаешь, Каэтана, что перед такой женщиной, как ты, устоять невозможно, — честно ответил Годой, пытаясь сохранить хотя бы остатки мужского достоинства. Однако Клаудиа ясно почувствовала в этом ответе и другое — желание сохранить возможность и впредь бывать в постели этой женщины.

— Так же, как и… — Альба едва не сказала «перед жирной пармской коровой», но, бросив взгляд на насупившегося в углу Фердинанда, продолжила: — перед любой другой юбкой в королевстве. Ты так до сих пор и не знаешь, что там прячут?

— Вы напрасно издеваетесь надо мной, герцогиня, — опустив голову, пробормотал дон Мануэль, окончательно потерявший надежду перевести этот фарс в шутку, но пытавшийся хотя бы сохранить лицо.

И Клаудиа, заметив, что оба мужчины уже уязвлены герцогиней сверх всякой меры, решила сыграть перед этой циничной женщиной на их беспомощности.

— Но, Ваше Сиятельство, почему же вы не допускаете даже мысли, что ситуация однажды может вдруг измениться?

— Ах, мадмуазель, — Альба, откинувшись на спинку дивана, закинула руки за голову, отчего грудь ее бесстыдно выпятилась, — какая ты все-таки еще дурочка. Неужели ты до сих пор не поняла, что наш сеньор Двуликий Янус, подобно флюгеру, всегда устремляется вслед за легким дуновением юбки. И эта ситуация не изменится никогда.

— Так вы совсем не верите в любовь, Ваше Сиятельство?

Герцогиня рассмеялась до слез и потом еще долго вытирала кончиком ажурной накидки глаза.

— Ах, мадмуазель, — сквозь смех едва выговорила она, — как ты меня насмешила! Да ты, я вижу, воистину еще совсем наивное дитя. Похоже, тебе никогда не доводилось жить при дворе, раз ты говоришь о таком вздоре.

— Что вы, Ваше Сиятельство, напротив. Я вижу, это вам никогда не доводилось жить при французском дворе, ибо у нас во Франции именно любовь ценится превыше всего; и ради нее прощаются даже многочисленные мелкие увлечения на стороне.

— Да что ты такое говоришь, моя милая? — вдруг перестав смеяться, холодными глазами посмотрела на нее Альба, успевшая заметить, как приободрились после этих слов и Годой, и Фердинанд. — Мне кажется, все, что я слышала до сих пор про Версаль, отнюдь не подтверждает твоих слов. Такой свободы нравов, как во Франции, сегодня, пожалуй, нет больше нигде в Европе.

— Да, Ваше Сиятельство, я знаю это всеобщее мнение. Но, заметьте, оно сложилось еще во времена Марии Стюарт и Франциска Первого. Один придворный духовник даже написал тогда стихотворение:

Если вы желаете принадлежать двору

Изгнанницей которого стала сама Венера,

Я, его сын, вас предам еретическому костру.

Но если вы все же решили принять их веру,

Положите свое благородное сердце к их ногам,

Под надежный залог, как у них говорится,

Отдайте им тот пустячок, что храните своим женихам,

И забудьте о крыльях любви, мои девицы.[103]

Однако, Ваше Сиятельство, именно среди самого разнузданного разгула свободной любви и ценятся более всего истинные чувства и подлинная страсть, которые поражают человека однажды и навсегда. И я ни за что не поверю, Ваше Сиятельство, что вы с вашим богатым опытом жизни и любви не знаете того, о чем я сейчас говорю вам.

И только в этот момент герцогиня вдруг поняла или, вернее, почувствовала инстинктом стареющей женщины, что сидящая перед ней девочка совсем непроста, а потому с ней не удастся разделаться так легко, как она рассчитывала.

По маленькой гостиной словно пробежал электрический разряд. Фердинад даже невольно приподнялся со стула, не веря своим ушам, а Мануэль и вовсе воспрянул духом. Он с воодушевлением и довольно изящно пересказал Альбе по-испански содержание французского стихотворения и от себя добавил:

— Так не является ли это, Каэтана, лучшим доказательством того, что мадмуазель истинная француженка. Вряд ли какая-нибудь испанская монашка из бедных могла бы знать наизусть стихотворение, известное лишь при французском дворе.

Этим дон Мануэль невольно выдал то, что герцогиня и в самом деле не только поверила в версию кардинала Вальябриги, но и говорила об этом в алькове. Клаудиа мгновенно поняла это и скромно опустила длинные ресницы, торжествуя вторую маленькую победу. Но поняла это и Альба, а потому зло осадила Мануэля:

— А тебе, сеньор Двуликий Янус, лучше и вообще помолчать, поскольку ты все равно ничего не смыслишь в том, о чем мы сейчас говорим. И говорим, кстати, не с тобой, — дон Мануэль хотел было возмутиться, но, столкнувшись с жестким взглядом герцогини, промолчал и отвернулся. — Так ты, милая, значит, поешь о любви, — серьезно обратилась Альба к Клаудии. — Посмотрела бы я, что бы ты запела, если б тебя в тринадцать лет выдали замуж за человека, которому от тебя нужен один лишь титул.

— Ах, Ваше Сиятельство, я знаю вашу историю, но я не об этом, — уже чувствуя себя вполне уверенно, ответила Клаудиа. — Браки высокопоставленных особ при дворе никогда не заключаются по любви. Но любви не прикажешь, и вы это прекрасно знаете.

— Да, не прикажешь. Но ее так легко потерять, особенно если ты не имеешь возможности отдаться ей полностью…

— Более того, даже наверняка потеряешь, — с готовностью подхватила Клаудиа, чувствуя, что нащупывает потихоньку тропинку, способную вывести ее на спасительную дорогу.

Однако герцогине вовсе не хотелось уступить смазливой малышке ни в чем. Да, у нее несомненно большое будущее — стоит только посмотреть на ее летящие бедра, фарфоровую с легким смуглым отливом кожу, редкого оттенка волосы и огненные глаза. Весь облик девочки так и источал здоровый и обольстительный соблазн сочного плода. Какая она, к черту, француженка, она испанка до кончиков ногтей!

Альба ни на секунду не сомневалась в том, что столь рискованно ведущая себя девочка и есть та самая беглая монашка, из-за которой бедный монастырь практически перестал нуждаться в покровителях. И герцогиню коробило от одной только мысли, как незаслуженно высоко вознеслась эта зазнайка. Вызволила же ее оттуда и теперь надежно прикрывает, конечно же, эта чертова вобла Осуна, проклятая безбожница и несносная противница веры. Ей только дай возможность насолить церковникам где и как угодно! А болван Мануэль, хотя и воистину Двуликий Янус, не видит ничего дальше своего носа. Да и стоит ли этому удивляться, если он сам — лишь такой же баловень судьбы. Так что, шалишь, малышка, и не надейся на возможность со мной подружиться. Альба во что бы то ни стало решила указать девочке ее место, чтобы беглая монашка после того, что сделала, даже и не помышляла ни о какой счастливой жизни. «Я заставлю ее раскрыть все карты, — подумала она. — Вальябрига не знает как, а уж я найду способ!»

— Вот я и удивляюсь, сестрица, что ты все еще на что-то надеешься. Тем более, с этим ветрогоном.

Клаудиа быстро взглянула на Мануэля. Тот вспыхнул.

— Почему же ты считаешь, что я не способен на настоящую любовь? — запальчиво обратился он к Альбе.

— А тебе было сказано молчать, юбочник. Не то получишь отставку.

И Клаудиа со стыдом и обидой увидела, как ее бравый гвардеец, легендарный герой, явившийся за ней на белом коне, смутился и спасовал. Он явно не решался сказать Альбе, что готов отказаться от нее, и та уверенно держала его на этом поводке. Но самое ужасное открытие заключалось в том, что из пронзительного взгляда герцогини и намеренного обращения «сестрица», девушке стало окончательно ясно: Альба даже не сомневается в ее монашеском прошлом. Хуже того — герцогиня никогда не простит ей счастливого избавления от монастырских оков и при первой же возможности устроит громкое разоблачение. На поддержку Мануэля рассчитывать тоже больше не приходилось, поскольку, судя по всему, стать единовластной хозяйкой в его сердце Клаудии не удалось. Теперь все зависело от этой сорокалетней, все пережившей и все перевидавшей женщины. Злая горечь захлестнула сознание Клаудии: ей, еще не жившей, ничего не видавшей, даже еще не до конца насладившейся первой своей любовью, придется отступить, умереть или еще хуже, сгнить заживо где-нибудь в подвалах инквизиции из-за каприза и праздной ненасытности этой женщины! Неужели все эти годы тоски и каторжного труда над собой пойдут прахом, рассыплются только для того, чтобы герцогиня Альба в очередной раз усмехнулась и прибавила еще одно радужное перо к своей и без того скандальной славе?

Мозг ее лихорадочно работал в поисках какой-нибудь лазейки, ибо ожидание становилось равносильным полному поражению и — костру. О, если бы костру! Девушка вспомнила красивую женщину в огненном ореоле на площади Уржеля — и сейчас даже позавидовала ей. Нет, ее ждет не костер, а чудовищная церковная епитимья, жизнь в каменном склепе, без света, без книг, без любви… И она решилась.

— Я вижу, Ваше Сиятельство, ваша власть над сеньором первым министром непоколебима. И вы не собираетесь от нее отказываться, — спокойно глядя в глаза Альбы, сказала она. — Однако я тоже кое-что умею. — Тут Клаудиа встала и, не спеша, подошла к столу. Все в неверном колеблющемся от бесчисленных сквозняков свете свечей с интересом наблюдали, как она взяла два бокала, налила в них вина, не позволив вмешаться лакеям, и с бесстрастным лицом вернулась, держа бокалы за едва ощутимые ножки. — Я предлагаю вам, Ваше Сиятельство, выпить со мной за любовь, — спокойно произнесла девушка, протягивая бокал герцогине. — Отныне пусть Бог рассудит: кому из нас двоих уйти, а кому остаться. — Затем, немного помолчав, Клаудиа добавила: — Или вы, Ваше Сиятельство, боитесь принять от меня пари?

— Я уже давно ничего не боюсь, моя милая, — равнодушно ответила Альба, тем не менее с любопытством разглядывая стоящую перед ней странную девушку. Клаудиа, помедлив мгновение, в которое тоже внимательно разглядывала герцогиню, решительно выпила свое вино до дна. Однако герцогиня и тут не последовала ее примеру; она взглянула на Годоя, отметила, с каким неподдельным интересом наблюдает тот за происходящим, и — рассмеялась. — Я вижу, сеньор генералиссимус, ты не прочь сегодня успеть еще в одну постель. Не буду тебя задерживать, сеньор Двуликий Янус, — с этими словами Альба, сделав небольшой глоток, поставила бокал на стоящий неподалеку круглый резной столик и встала. В конце концов, она тоже уже почувствовала себя уставшей от всей этой печальной комедии.

Сразу же поднялись и мужчины, после чего всем осталось только раскланяться и пожелать друг другу спокойной ночи.

За окнами начинало светать — неотвратимо приближалось утро.

* * *

С наслаждением вдохнула Клаудиа прохладный предрассветный воздух. Заждавшиеся слуги суетились вокруг карет его высочества принца Астурийского и его сиятельства герцога Алькудиа. Сдержанно простившись с принцем и еще раз поблагодарив его за проявленные доброту и заботу, девушка попросила Мануэля подождать ее в карете. Ей хотелось хотя бы мгновение постоять одной, хотя бы мгновение просто посмотреть в тишину и покой бесстрастного сада. Она ни о чем не жалела: судьба не дарит подарков, она только дает взаймы, и рано или поздно ее дары надо возвращать, и возвращать сторицей. Дворец Буэнависта, угловатый и сырой, нависал над Клаудией мрачной громадой, словно склеп. «Чему суждено быть похороненному в этом склепе — моим или ее надеждам? Моей или ее жизни?» Она подняла голову и невольно нашла глазами окна, лившие во двор неровный желтый свет — значит, Альба еще не спит. Да теперь уже вряд ли будет… Перед глазами девушки вновь возникло светившееся в свете свечей красноватыми отблесками лицо возносящейся мадонны Мурильо, магической картины, висевшей за спиной сидящей с бокалом в руках герцогини Альбы.

Постояв еще немного и убедившись, что свет так и не гаснет, Клаудиа медленно двинулась по влажному от утренней росы песку к карете Мануэля. Как еще вчера она бежала бы туда, предвкушая тайные ласки в бархатной темноте! Теперь же надо как-то собраться с духом и пережить те полчаса, что отделяют их от дворца премьера. Она замедлила шаг и улыбнулась Хуану, который, словно и не было бессонной ночи, вертелся вокруг кареты на массивном рыжем жеребце, зорко следя за всем происходящим вокруг. Уже приподняв платье, чтобы поставить ногу на ажурную ступеньку, которую собирался выдвинуть лакей, Клаудиа в последний раз обернулась на дворец, отчетливо вырисовывавшийся в голубоватой дымке, и неожиданно увидела, что почти рядом с нею, возникнув словно из-под земли, стоит бородач в костюме свиты инфанта Испанского. Неуловимым движением оттеснив лакея, бородач сам опустил ступеньку кареты и замер, придерживая ее рукой. Клаудиа неуверенно поставила ногу, и в тот же миг снизу на нее глянули родные, всепонимающие и всепрощающие глаза.

«Ничего не бойся!» — сказали ей эти глаза, и она печально ответила им: «Самое страшное уже позади».

* * *

На следующий день весь Мадрид был потрясен неожиданной новостью — скоропостижно скончалась герцогиня де Альба. Она все утро страдала от невыносимой боли, сердце ее лихорадочно билось, и несчастная корчилась так, будто кто-то пожирал ее изнутри. Простыни были мокры от пота, который тек струями и, в конце концов, к двум часам по полудни сердце ее не выдержало. Никаких следов яда обнаружено не было, и причиной смерти герцогини, недавно отметившей свое сорокалетие, была объявлена унесшая уже много жизней лихорадка, свирепствующая в провинции, из которой только что вернулась Альба.

Тело усопшей было выставлено в дворцовой капелле, куда допускались все желавшие проститься с герцогиней. Народ валил туда толпами. Быстро разнеслась весть о том, что герцогиня, несмотря на все свои последние мучения, успела в минуты затиший составить завещание. Должно быть, несчастная чувствовала, что умирает. Поскольку прямых наследников у Марии Терезы не было, титул герцога Альбы достался ее дальнему родственнику графу Бервику. Двоюродному же своему брату, и без того безмерно богатому гранду, герцогиня отписала в наследство совсем небольшую сумму. Все основные свои богатства она завещала слугам.

С самого дня смерти Альбы все, не стесняясь, принялись говорить о том, что ее, конечно же, отравила королева, а потому для расследования этого неожиданного случая была назначена правительственная комиссия. Комиссию возглавил лично премьер-министр дон Мануэль Годой. Глухо поговаривали, что с ним на последнем приеме у герцогини присутствовала какая-то француженка по имени Женевьева. Все решили, что это, скорее всего, была дочь бывшего французского посла, место которого занимал ныне сеньор Люсьен Бонапарт. Но никто из гостей, будто по какому-то тайному сговору, не сказал об этом на допросах ни слова. Самой дочери посла Женевьевы д'Авре в Мадриде не оказалось, и полиции допросить ее не удалось. Кроме того, Годой предложил не вмешивать в это дело иностранцев, тем более, французов. Впрочем, в ходе следствия версия отравления всерьез даже не рассматривалась, поэтому об отсутствии еще одной возможной свидетельницы никто особо не беспокоился.

В результате тщательного расследования, опроса лечащего врача герцогини, всех последних ее гостей, а также слуг, было выяснено, что герцогиня скончалась от лихорадки. Завещание ее, как составленное в невменяемом состоянии, Годой аннулировал и все имущество герцогини изъял в государственную казну: ему вновь пришлось выполнить волю королевы, и слышать ничего не хотевшей о том, чтобы потакать якобинским замашкам покойной. И вновь это не добавило ему ни народной любви, ни уважения в дворцовых кругах. Тем более, что перстни покойной Марии Терезы скоро откровеннол засверкали на руках жадной до всяческих украшений Марии Луизы. А недостроенный дворец Буэнависта выкупил у казны сам премьер-министр.

Похороны герцогини вылились в целую народную процессию. Все думали и говорили разное. И только два человека во всем королевстве в эти дни с мистическим ужасом вспоминали слова, прозвучавшие из пркрасных улыбающихся уст огнеглазой загадочной девочки: «Я предлагаю вам, Ваше Сиятельство, выпить со мной за любовь. Отныне пусть Бог рассудит — кому из нас двоих уйти, а кому остаться».

Фердинанд при этом неизменно приходил к мысли, что француженка либо действительно святая, либо ведьма, ибо, как принц ни следил за ее движениями, он не заметил, чтобы девушка подсыпала что-нибудь в бокал герцогини. «Возможно, — думал принц, — Годой знает несколько больше, иначе он непременно вызвал бы из Сан Ильдефонсо Пераля[104] и попросил произвести вскрытие».

Сам же Мануэль и в мыслях не держал, что его Женевьева, его Жанлис, могла отравить кого-нибудь. К тому же, расследование вполне убедило его в совершенной естественности смерти герцогини. Его смущало только одно: он отлично помнил, что той сладостной последней ночью Альба была совершенно здорова. Сам он действительно дрожал от сырости и еще какого-то непонятного чувства, но Каэтана спокойно сидела на постели совершенно обнаженная, не выказывая ни малейших признаков недомогания… Впрочем Мануэль, будучи человеком здравым, все же в глубине души верил, что сильным чувством можно добиться очень многого, и пожелай тогда малышка — а уж как этого было не пожелать ей, когда Каэтана так разошлась, что он и сам был готов пожелать именно того же! — ее смерти, это могло запросто и случиться. В глубине души он порадовался этому открытию как свидетельству любви Жанлис к себе, но все-таки стал поглядывать на свою девочку с некоторым внутренним трепетом, инстинктивно опасаясь причинять ей какие-либо неприятности и едва ли не клянясь самому себе не оставлять малышку до конца своих дней. «Неужели в тот странный вечер у Каэтаны свершилось не одно, а сразу два пророчества, — думал он, — и я и в самом деле, наконец-то, нашел подлинное сокровище? Но Пепа, Пепа…»

Глава шестая. Месть графини Кастильофель

Пепа вернулась домой, уже окончательно взяв себя в руки. Несмотря на неожиданно выпавший ей высокий дворянский титул, она сохранила и здравый крестьянский смысл, и пренебрежение ко многим условностям. В этом она почти сравнялась с герцогиней Осуна, но, если так можно выразиться, подошла к подобному взгляду на жизнь не сверху, а снизу. Вот и сейчас она не стала ни метаться по комнатам, ни рвать кружева, ни хлестать по щекам горничных — Пепа просто легла, приказала подать себе кальян, к которому пристрастилась еще в юности, в пору первых ее утех с Мануэлем, и принялась бурно вдыхать его чарующий аромат. Надышавшись вдоволь и пропитав благовонным дымом весь будуар, она, наконец, прилегла на кушетку и спокойно задумалась о том, как жить дальше.

Первым делом нужно было узнать, кто именно сообщил девчонке тайну, которую знали только четыре человека во всем мире, один из которых уже мертв. Сама она, разумеется, не в счет — значит, из четверых остаются лишь двое. Из этих же двоих, пожалуй, самой правдоподобной выглядела версия насчет Браулио, ибо француженка, — впрочем, к чертям, какая она француженка, она самая настоящая испанка! — неизбежно однажды должна была столкнуться с ним в каком-либо из дворцов Мануэля. И все же эта версия, несмотря на ее кажущуюся логичность, почему-то не казалась Пепе убедительной. Сама будучи плоть от плоти истинной представительницей этой страны и ее народа, Пепа своим острым звериным чутьем чувствовала, что разгадка кроется где-то гораздо глубже, а вовсе не на обманчивой поверхности. Об этом твердило Пепе то же чутье, благодаря которому она отчетливо знала, что Женевьева отнюдь никакая не француженка, ибо только у испанки могут быть такие неповторимые движения запястьями, дающиеся долгими занятиями фламенко или любым другим народным танцем. Только испанка может быть столь бесстрастной и бешеной в один и тот же момент. А прячущегося под ангельской маской дьявола неистовства Пепа рассмотрела в девчонке сразу же. Разве все эти Осуны и Альбы, да и она сама, не были такими?!

Дурманящий запах ее любимых лимона и лавра, вывезенный из Эстремадуры, плыл по спальне, застывая под потолком причудливыми сизыми кольцами, и, прикрыв тяжелые веки, Пепа, как наяву вновь увидела тот вечер перед грозой. Вся Кастуэра казалась тогда окутанной черным плащом, через который вспышками страсти прорывались кровавые сполохи недалекой грозы. Отец послал ее в тот вечер за молоком на другой конец городка, и она возвращалась, неся тяжелый кувшин на плече, отчего грудь ее казалась еще пышнее и выше. Холодный ветер облеплял старое платье вокруг упругих бедер, и именно так, чувствуя себя почти голой, она ступила на площадь Санта-Исидро. И там, в мерцающем лиловом свете у самого входа в харчевню, стоял тот, кто поначалу показался ей настоящим святым Георгием — стройный парень в золотом шлеме волос. При виде его Пепа инстинктивно прижала руки к груди, и кувшин упал… А он подошел к ней, стоявшей в девственно белой луже молока, и его горячие пальцы сомкнулись у нее на плечах…

Прошло много лет, и за все эти годы, заставив себя спокойно относится ко всем изменам Мануэля, Пепа тайно продолжала любить его ничуть не меньше, чем в ту грозовую ночь. И потому ее ум и чувства работали теперь изо всех сил. Конечно, с Браулио надо переговорить, это ясно, но главное все же — ведьма. У Пепы, как у любой уважающей себя махи, были свои связи в темном мире мадридских трущоб, но она пользовалась ими редко, всегда предпочитая полагаться на собственные силы. Однако теперь пора пришла. Для начала ей нужно только выяснить, откуда и сколько утекло информации, а там посмотрим…

В этих раздумьях графиня задремала, но проспала недолго и пробудилась еще до рассвета. Она встала и прошла в спальню Игнасио. Мальчик, которому уже исполнилось десять, высокий, но слишком худой, спал на спине, широко разметав руки. Заслонив рукой свечку, Пепа долго вглядывалась в привычные, но странные черты, с годами становившиеся для нее все более чужими. В этом бледно-смуглом лице было нечто недоступное пониманию молодой женщины — возможно, оно обладало слишком большим аристократизмом, какого при всей их красоте не имелось ни у нее, ни у Мануэля. Она еще долго рассматривала капризные губы, выпуклый лоб и упрямый подбородок, почему-то с облегчением вздохнула, поглядев на плотно закрытые веки ребенка, перекрестилась и неслышно вышла в совершенном смущении.

Через несколько дней, деля с Мануэлем обязательный послеполуденный кофе — единственную привилегию, которую не смог у нее отобрать никто из многочисленных женщин ее возлюбленного — графиня Кастильофель, словно ненароком, завела разговор об интересующем ее человеке.

— Послушай, хабладор, неужели с годами у тебя стало настолько больше времени, что ты сам устраиваешь все свои темные делишки в Лавапьес и Маравильяс?

Мануэль, который с появлением Женевьевы практически перестал бывать там, даже поперхнулся от неожиданности.

— К чему этот странный вопрос? Или ты не знаешь, что государственные дела не оставляют мне ни минуты свободного времени?

— Знаю, поэтому и удивляюсь, что твоего прохвоста нигде не видно. Или, наоборот, работы у него слишком много?

— Ах, вот ты про что! Нет, Браулио действительно повезло — делать ему теперь почти нечего, и он, кажется, воспользовавшись своей волей, уже обрюхатил половину служанок по всем дворцам, включая королевский.

Пепа мгновенно представила себе наглое ленивое лицо годоевского валета и с ужасом подумала, а уж не своего ли отпрыска… Но женщина быстро отогнала от себя эту мысль и, небрежно, потянувшись, чтобы разошлись кружева на груди, спросила:

— В таком случае, не одолжишь ли ты мне его на пару дней?

— Ты собралась в Лавапьес? — расхохотался Мануэль и распахнул кружева на ее груди еще шире. — Думаю, можно найти удовольствие и поближе. — После первой измены Женевьеве ему, как обычно бывает в таких ситуациях, стало уже все равно, и он был совсем не прочь помириться с Пепой по-настоящему.

Но та кокетливо отвела его руку. Пепа не сомневалась, что, в конце концов, этот мужчина все равно останется с ней, и девочка недолго будет наслаждаться своей сомнительной победой. Однако для полного триумфа надо узнать как можно больше, чтобы не оставить сопернице никакой лазейки. Делить с ней своего Мануэлито, которому посвятила всю жизнь, графиня не собиралась.

— Я жду ответа, — спокойно глядя в глаза Мануэля, сказала она.

— Ах, да возьми его хоть совсем, Пепа! — сразу же согласился он, отводя взгляд от будоражащих кровь серых глаз. — Я давно уже не нуждаюсь в услугах этого зажиревшего лентяя! В последнее время он стал совершенно бесполезным. Вот у коротышки Фердинанда валет — это да! Где он только его выкопал? Красавец, пройдоха, оружием владеет не хуже нашей ледышки Аланхэ, а, главное, сразу видно — умница. — Мануэль обладал редким при дворе уменьем сразу видеть достойных людей, к какому бы слою общества они ни принадлежали. — Я даже хотел было перекупить его, куда там! И что хорошего такой человек может находить на службе у этого выродка?!

— Но ведь у тебя тоже есть перл — твой Мартин…

— Мартин? Да, но ведь он — лицо официальное, и многих дел с ним не провернешь. Ну вот, мне уже опять пора, — вздохнул герцог Алькудиа. — Так что если ты, милая Пепа, более не имеешь желания меня удерживать, вынужден откланяться и проститься с тобой до завтра. — И, галантно поцеловав кончики пальцев особенно соблазнительной сегодня Пепы, грустно добавил: — Дела, дела… Теперь у нас обоих с тобой только… дела.

* * *

После его ухода Пепа всерьез задумалась о вскользь брошенной характеристике нового валета принца Астурийского. Мануэлито просто так хвалить никого не станет, это она знала точно. Но для начала надо было разобраться с Браулио.

Однако Браулио графиня Кастильофель смогла увидеть лишь месяц спустя, поскольку в те дни его вообще не оказалось в столице. Как сообщил ей Мануэль на следующий день, у пройдохи имелись какие-то родственники под Ируном, и он ездил туда не реже пары раз в год.

— Ты совсем распустил прислугу! — в сердцах попеняла Пепа, поскольку слова Женевьевы так и стояли у нее в ушах денно и нощно. Кто знает, когда наглой девчонке взбредет в голову осуществить свою угрозу на деле? Правда, Пепа пока не давала для этого никаких поводов, но всем известна неожиданная откровенность, обуревающая людей, когда они отдыхают от бурных ласк…

Но вот Браулио все-таки появился, и Годой немедленно отправил его прямо во дворец графини Кастильофель. Пепа встретила годоевского валета гневная, как фурия, и заставила его на протяжение всего разговора простоять на пороге.

— Какого черта ты шляешься неделями неизвестно где! — кричала она.

Браулио насторожился. Его путешествия в Ирун к мифическим родственникам прикрывали совершенно иные дела, о которых во всей Испании знала еще, может быть, лишь пара человек, не более. Впрочем, он вовсе не собирался пасовать перед этой бывшей махой.

— Во-первых, я, кажется, служу его сиятельству, а не вам, а, во-вторых, его сиятельству отлично известно, что у меня под Ируном слепая тетка, у которой я единственный кормилец! Так что нечего тут кричать… графиня, — ухмыльнулся он и тут же, чтобы поубавить ее спеси, сахарным голосом добавил. — Ну, а как здоровье вашего драгоценного отпрыска?

Пепа тут же прикусила губу.

— Именно по этому поводу ты мне и нужен. Кто проболтался о нем новой девчонке герцога? Ты?!

— Зачем?! — вполне искренне удивился Браулио.

— Кто знает — может быть, она посулила тебе несметные деньги, чтобы убрать меня с дороги?

— Какие деньги, графиня? — рассмеялся валет. — Она нища, как церковная крыса, и живет только благодеяниями его сиятельства. Кстати, раз вы уж вспомнили о деньгах, то действительно было бы неплохо получить сколько-нибудь…

— Не надо меня шантажировать, Браулио. Я дам тебе денег — и много, но лишь в том случае, если ты, во-первых, узнаешь, откуда все это дошло до ее ушей, а, во-вторых… если…если ты сумеешь докопаться, кто она на самом деле и откуда свалилась на нашу голову.

— Хм… А вы не обращались с таким вопросом к нашей даме из Сарагосы?

— А ты найди ее — тогда мы и поговорим втроем. И пока не найдешь ее и не выяснишь того, что мне нужно, не смей даже появляться здесь, мошенник!

Браулио криво усмехнулся, но, спускаясь по лестнице, улыбался уже едва не во весь рот: мало того, что дело сулило верные деньги, оно еще надежно прикрывало в глазах графини ту темную деятельность, которая приносила ему основной доход, уже не говоря о полностью удовлетворенном честолюбии.

* * *

Как ни странно, на этот раз исполнить поручения графини Кастильофель оказалось не так-то просто. Ведьма словно сквозь землю провалилась. Да и годоевская малышка, которую довольно-таки проницательный Браулио давно уже, в общем-то, раскусил, поняв, что она вовсе никакая не француженка, а испанка чистой воды, оказалась отнюдь не легким орешком. Дело в том, что валет решил прежде всего окончательно убедиться в этом своем открытии, поймав малышку на лжи, и ему казалось, что он, как истинный француз, в два счета расколет эту девчонку, но Браулио просчитался. Хотя поначалу все, вроде бы, пошло вполне успешно.

Каждое утро, чистя первую перемену платья герцога, Браулио устраивался буквально на пороге гардеробной, находившейся не так далеко от спальни, и начинал тихонько мурлыкать на прекрасном французском старую трубадурскую песенку:

Роща вздыхает, шумя листвой,

Песню поет ручеек лесной,

Смотрит поляна, полна мольбой,

Льет слезу небосклон —

Все о моей Марион,

Кем я навеки пленен…[105]

Разумеется, Женевьева, если она была действительно француженкой, не могла не обратить на это внимания. Так и вышло — девушка подошла к Браулио и спросила:

— Но откуда вы знаете эту песню, ведь ее поют только у меня родине?

— Да ведь вы, сеньора, как я слышал, из Монпелье?

— О, да! — и Женевьева живо изобразила тоску по незабываемым местам детства.

Браулио же в это время едва не подпрыгнул от радости: он поймал эту девицу первым же пробным шаром! Песенка, которую он мурлыкал, пелась только в Нормандии и обычно лишь на нормандском диалекте.

— Вот и я оттуда, — признался он, тоже приняв печальный вид. — Сам я, конечно, кровный кастилец, но родителей моих занесла нелегкая на берега Лионского залива, и они так и осели в Монпелье, где суждено было родиться и мне… — Браулио закатил глаза и стал вспоминать, словно перебирая святые для него события. — Какие там заливные луга на каналах Сете, помните? Я приносил домой полные корзины рыбы! А как в восемьдесят девятом выбирали депутатов!

Клаудиа поначалу продолжала беспечно слушать болтовню валета, но после столь неуместного упоминания о депутатах вдруг ясно почувствовала, что он провокатор и враг. Интересно было бы узнать для начала, объектом чьих происков стала она на этот раз? И почему в качестве орудия этот «кто-то» выбрал столь ничтожное создание? Впрочем, это и делается чаще всего именно через таких вот людей, поскольку так проще… и надежней. Но все же, кто стоит за ним и что уже успел выяснить этот нахальный слуга? Надо дать ему разговориться побольше.

— Да, мне тогда было совсем немного лет, но я все же помню, как под окнами нашего дома кричала толпа, провожая отца в Париж!

— А разве у господина Салиньи была и дочка?

— Увы, мать так боялась народного энтузиазма, что меня постоянно держали с гувернантками загородом. Брат — иное дело! — Поговорив еще немного, Клаудиа решила, что пора повернуть разговор в иное русло. — Ах, как приятно встретить здесь, вдали от дома, своего соотечественника, ну, или почти соотечественника! Я непременно поделюсь своей радостью с его сиятельством. — Она внимательно посмотрела на слугу, и увидела, что лицо его при этих словах слегка дрогнуло.

— В таком случае, у меня к вам, сеньора, есть одна маленькая просьба — как к соотечественнице. Герцог не держит у себя на службе никого, кроме испанцев — уж такая у него прихоть. Мне с таким трудом удалось добиться этого места… так что… может, вы не станете говорить ему о том, что, хотя я и истинный испанец, родился-то я во Франции?

— О, конечно, конечно, я сама не хочу терять такого милого собеседника, с которым можно иногда поболтать о нашем милом Монпелье!..

* * *

Последующие недели превратились для Клаудии в тайный, но непрекращающийся бой. Правда, Браулио не слишком часто показывался ей на глаза, но когда встречал ее, то непременно заговаривал о Франции вообще и особенно о том, на чем по его — да и по ее мнению — можно было подловить человека незнающего. Они болтали о цветах, растущих на прибрежных болотах, о доме господина Салиньи на улице дю Обр д'Оссон, о порогах на реке Эро и тому подобных милых мелочах. Скоро, взяв себя в руки, Клаудиа во время этих бесед неожиданно с интересом отметила, что говорит этот слуга Мануэля с явным парижским акцентом. Ей, обладавшей идеальным языковым слухом, стало даже стыдно, как она не заметила этого раньше. «Итсинный кастилец» с изысканным парижским выговором?! Нет, так не бывает… Но, к сожалению, помочь ей разобраться в столь таинственном вопросе не мог сейчас никто: от Хуана, которого она видела почти ежедневно и который один сумел поддержать ее в первые страшные дни после вечера у герцогини Альба, в этом случае не было никакого толку. А паутина намеков и вопросов Браулио становилась все плотней и хитроумней, так что порой Клаудиа с трудом выбиралась из нее, и уже не могла ручаться, что в следующий раз ей это удастся.

Все эти месяцы она и так жила в сильнейшем напряжении всех своих душевных и умственных сил. И девушка все чаще и чаще вспоминала о том, как вдруг однажды, вскоре после женитьбы принца Фердинанда на племяннице казненной французской королевы, Мануэль с удивлением сообщил ей последнюю мадридскую новость. Святая Клара вместе с матерью и духовником была разоблачена и заключена в тюрьму инквизиции. Бедняжке грозил костер. А ведь после вечера у герцогини к тому моменту прошло всего около двух месяцев. Вальябрига быстро исполнил свою угрозу, не побоявшись ни слухов, ни осуждения двора, ни самого Папы, наконец. О самом же кардинале все это время у Клаудии не было никаких известий. Что если именно им инспирирована эта подозрительность годоевского валета?..

Не зная, что ответить на подобный вопрос, и опасаясь даже в мыслях представлять себе красную фигуру каноника, Клаудиа невольно вспомнила о герцогине Альба. «Пресвятая Дева Мария, упокой душу несчастной рабы твоей», — прошептала девушка и перекрестилась. Думать о герцогине тоже было невыносимо тяжело.

Как ни странно, она обнаружила, что рана, нанесенная ей тогда столь грубой изменой Мануэля, оказалась не смертельной. Не убив ее саму, она все же стала медленно с холодной рассудочностью подтачивать ее чувство. С каждым днем, засыпая в сладких объятиях, Клаудиа просыпалась со все более проницательным зрением, которое позволяло ей замечать то бестактность, сделанную возлюбленным, то явный огрех в его образовании, то просто душевный изъян. И если поначалу на это еще можно было закрывать глаза, цепляясь за свое чувство, как за последнюю надежду, то постепенно подобные мелочи стали окружать девушку просто со всех сторон. Продолжая внешне вести все ту же упоительную жизнь, читая любые доставляемые ей отовсюду книги, прогуливаясь верхом, покупая наряды, которых никогда не имела раньше, Клаудиа с ужасом видела, как душит ее сеть постепенно всплывающих на поверхность убийственных мелочей. Порой Мануэль все еще бывал по-прежнему обольстителен, особенно, когда с неподдельным жаром увлекал ее на ближайший диван или когда начинал говорить о грядущих преобразованиях Испании. Сколько раз, сидя прямо на коврах после страстных объятий они обсуждали будущее их великой несчастной страны! Но весь этот сильный чистый огонь угасал под страшным дуновением повседневности, в которой безраздельно господствовали лишь мелочность, тщеславие, суета и сладострастие, рядившееся в костюм любви. Поначалу Клаудиа даже находила какое-то странное удовольствие в опасных беседах с вальяжным валетом, ибо они давали ей ощущение остроты и настоящей жизни, которая с самого детства представлялась ей неотделимой от подлинной борьбы за возрождение рода. Но мало-помалу ловушка, в которой она вновь неожиданно оказалась, становилась все более очевидной. И все менее могла она безоглядно наслаждаться своим нынешним положением, ибо действительность вновь требовала от нее какого-то решительного действия.

И тогда, зная, что помощи ждать абсолютно неоткуда, Клаудиа решилась на самый простой, хотя и довольно-таки опасный шаг. В одну из очередных бесед о городском парке Монпелье, она вдруг доверительно и покровительственно положила руку на плечо валета.

— Но признайтесь, Браулио, ведь на самом деле вы никакой не испанец, а самый настоящий парижанин. Тихо, молчите, я не собираюсь выдавать вас никому — в то время как наша родина борется против половины Европы, позорно было бы совершать предательство по отношению к соотечественнику… чем бы он ни занимался. И если вы здесь для пользы Франции — я сама готова помогать вам.

Черные глаза валета вспыхнули ненавистью, впрочем, тут же притушенной.

— Его сиятельство вчера поздно вернулся из дворца Кастильофель, и сеньора, вероятно, дурно спала сегодня, — с непередаваемой наглостью ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Ей мерещатся какие-то романтические истории. Увы, я должен разочаровать вас, а если вам надо доказательств, то поищите их у святой инквизиции — она обладает богатыми архивами.

С этими словами Браулио повернулся и, не дождавшись разрешения, вышел.

Это означало, что теперь ей объявлена уже открытая война.

* * *

В тот же вечер Браулио вынужден был снова явиться к Пепе, которая не любила, да и не хотела ждать долго.

— Ну, что? — потребовала она, бросив на стол достаточно увесистый кошелек.

— Мои люди сбились с ног, графиня, — мрачно ответил валет, — но проклятой ведьмы нигде нет. Она словно сквозь землю провалилась.

— Интересно, как это в прошлый раз ты умудрился найти ее за гораздо меньший срок? — съязвила Пепа.

— Я и сам теперь удивляюсь, — еще мрачнее пробурчал Браулио. — Да и вообще, — вдруг поднял он голову, — скажите прямо, ради чего затеяли вы все эти розыски? Чего вам не живется спокойно? Этой девчонке сейчас, ей-богу, не до вас и… даже не до его сиятельства — уж поверьте мне.

— Да как ты смеешь?! — и холеная рука Пепы взлетела перед лицом Браулио.

— Остановись, Пепа Тудо, — спокойно ответил тот, без всякого стеснения перехватывая ее руку. — Иначе наживешь врага не только в девчонке, но и во мне — и тогда быстренько отправишься прямиком в свою развалину на окраину Кастуэры, если и вообще не на Альборан[106]. Поняла? И благодари Бога, что ты мне самому нужна здесь.

Пепа была умной женщиной и не заставила повторять угрозу дважды. Она просто выложила на стол еще один кошелек.

А поздно ночью, когда загрохотал ливень и по Чамартину-де-ла-Роса помчались потоки воды, человек в серой капе, доходившей до земли и делавшей его похожим на водяной столб, условным стуком постучал в маленькую калитку в ограде сада французского посольства.

Калитка немедленно открылась, и другая фигура, сверкавшая в свете молний белыми чулками, проводила первую в небольшое полуподвальное помещение, выходившее окнами в сад. Впрочем, там было тепло, а обстановка поражала истинно французским изяществом. На окнах висели тяжелые плотные шторы. Человек, приведший гостя, зажег канделябр и тотчас удалился, не обменявшись с пришедшим ни словом.

Спустя некоторое время тихо приоткрылась другая дверь, и из-за таких же плотных гардин показался невысокий худощавый мужчина с орлиным профилем. Он вошел в комнату так, словно уже знал, кого там увидит, и сел прямо напротив, лишь движением головы выдав свое любопытство.

— Я знаю, что нарушил все писаные и неписаные правила, но другого выхода у меня нет.

— А если этим поступком вы не только не спасете себя, но и погубите ваше дело? — вопросом ответил худощавый человек, и в его голосе явственно прозвучал легкий акцент жителя средиземноморских островов. — В любом случае вы не имели права…

— Когда я штурмовал Бастилию, я тоже не имел на это права, однако… Впрочем, я пришел не для того, чтобы спорить, и, в конце концов, подчиняюсь я все-таки не вам.

Хозяин пробарабанил по столу марш девятого кавалерийского полка.

— Хорошо. Говорите.

— Меня интересует семья бывшего депутата Генеральных Штатов от Монпелье, ныне заместителя морского министра господина де Салиньи.

— В данный момент я не могу вам сказать этого. Я, как вы знаете, не из старых и лично никогда Салиньи не знал. Но я запрошу Париж или, дабы ускорить дело, хотя бы Рим, ибо там сидит граф Труайя, он из бывших.

— Нет, — с каменным лицом ответил явно непрошеный гость, — у меня нет времени. Поговорите с кем-нибудь из посольства сейчас же, у вас безусловно есть люди, жившие в Париже десять лет назад. И пусть ваша информация будет заверена печатью посольства. Я готов ждать до рассвета. Но не больше.

Хозяин дернул плечом и неохотно вышел. Гость задул свечи, оставив в канделябре всего одну, сложил на груди руки, вытянул ноги и, прикрыв лицо капой, погрузился если не в сон, то в бдительное отдохновение.

Спустя несколько часов дверь снова раскрылась, пропустив полосу света, и человек в белых чулках молча положил перед спящим гостем лист бумаги.

— А, хорошо, — вдруг бодрым голосом ответил тот и впился глазами в лежащий на столе лист. Там было написано всего несколько строк. — Отлично, отлично… Я так и думал. Передайте мою благодарность господину послу и проводите меня до калитки.

Но вот калитка захлопнулась, и серая фигура растворилась в пелене непрекращающегося дождя.

* * *

Долгое отсутствие Браулио, который после их столь неудачного для Клаудии разговора исчез, насторожило ее не на шутку. Она даже решилась как-то раз, придав своему тону безразличие и скуку, спросить о нем у Мануэля.

— Послушай, а куда вдруг пропал твой валет, который так мило умел петь по утрам французские песенки.

— Французские? — удивился Мануэль, как обычно, по утрам к великой досаде Клаудии, не торопившийся покидать постель. — Неужели этот прохвост решил соблазнить и тебя? Знаешь, у него в любовницах пол-Мадрида! И что это вы все о нем спрашиваете… — тут вдруг Мануэль осекся, но было уже поздно — Клаудиа сразу же обратила внимание на это «вы все» и, сама начав ласкать его, капризно спросила:

— Кто это «мы все»?

— Ну, ты… и еще некоторые…

— Кто же еще, кроме меня, мог у тебя о нем спрашивать? Неужели королева?

— Ну, при чем тут королева! — досадливо отмахнулся Мануэль. — Конечно, не королева, а… — Он лихорадочно придумывал подходящее имя.

— … графиня Кастильофель! — торжествующе закончила Клаудиа, которой сразу стало ясно, кто в данном случае оказался за спиной Браулио.

— Да хоть бы и она! — вспылил Мануэль, раздосадованный тем, что эта его нелепая оговорка так неудачно прервала начавшийся было новый порыв страсти. — Я, в конце концов, не слежу за ним, а делишек у него в столице немало.

С одной стороны, новость о том, что Браулио действует по поручению Пепы, даже обрадовало Клаудиу: она была невысокого мнения об умственных способностях новоиспеченной графини. К тому же, против нее у девушки имелся сильный, хотя еще и не до конца проверенный козырь. С Пепой справиться можно, это не всесильный кардинал, который пока почему-то не подает о себе никаких известий. Но столь длительное молчание валета гораздо страшнее Пепиных происков. С другой стороны, борьба с графиней Кастильофель требовала конкретных доказательств. Совершено и неопровержимо конкретных — иначе компромат из оружия превращался в неумную вспышку ревности и жалкие попытки очернить соперницу.

Но что же делать? Какие доказательства, документы, аргументы и откуда может она взять, будучи в этом государстве практически никем. Легкой тенью без имени, без положения. Пушинкой, которую при первом же удобном случае готов сдуть в бездну не один влиятельный человек. А кто может ей помочь? Мануэль, этот, как сказала покойная герцогиня Альба «ветрогон»? Увы! Хуан? Но он теперь, как любимчик генералиссимуса, должен постоянно находиться при нем, а, кроме того, имеет немало действительно серьезных забот по службе. Так кто же? Опять получается, что в этом деле ей может помочь только один человек — Педро. Да, именно Педро, по рассказам Хуана, живущий теперь на приволье и болтающийся со своим принцем по всем злачным местам столицы.

Но и Хуана вот уже третий день нет во дворце, ибо Годой отправил его с каким-то очередным поручением в Португалию. Узнав, что лейтенант Мартин обязан явиться через неделю, Клаудиа немного успокоилась. Время пока не очень торопило ее; выезжала она мало, и возможность встретиться с Пепой равнялась почти нулю. И вот, получив некоторую передышку из-за отсутствия Хуана и валета Браулио, Клаудиа, дабы немного забыться, с упоением отдалась чтению новой, запрещенной испанской цензурой, но доставленной ей через герцогиню Осуна, книги Шатобриана «Гений христианства». Книгу эту провез в дипломатическом багаже посол Австрии, как любой утонченный иностранец в этой стране, конечно же, друживший с Марией Хосефой.

Чтение оказалось воистину увлекательным, и, открыв том утром, Клаудиа оторвалась от толстых, шероховатых, неровно обрезанных страниц лишь тогда, когда почувствовала за спиной чье-то присутствие. Она неохотно подняла глаза, увидела, что небо за окном налилось тяжелым пурпуром позднего заката, вздохнула и неохотно обернулась.

На пороге стоял улыбающийся Браулио.

— Рад видеть сеньору в добром здравии и за столь благочестивым занятием, — он кивнул на книгу в ее руках.

— Вы так неожиданно исчезли, а ведь я совсем не хотела вас напугать, — почти приветливо ответила Клаудиа, уже точно зная, что Браулио совсем не испанец, а француз, чувствуя себя все же немного уверенней.

— Вы так задели мои чувства, сеньора, что я не выдержал и решил вправду посетить наши родные места, о которых мы с вами так много говорили… — Валет сделал угрожающую паузу, и сердце Клаудии на миг похолодело. А если он действительно добрался до Монпелье и узнал, что дочь депутата де Салиньи умерла как раз накануне выборов в Генеральные Штаты? Впрочем, кто будет там разговаривать с каким-то испанцем, слугой, лакеем — пусть даже самого Князя мира. Это здесь Мануэль — Князь мира, а там, во Франции, он только глупый фаворит старой королевы, не больше. Хотя, если он и в самом деле француз… — Так вот, — вернул ее к действительности голос Браулио, — представьте себе, что там ничего не изменилось, Эро все так же неспокойна, рыбы по-прежнему много, дом господина де Салиньи все так же покрыт охряной краской… — Браулио не мог отказать себе в удовольствии помучить девушку подольше и был готов перечислять бессмысленные подробности до бесконечности.

Но Клаудиа властно остановила его:

— И что же, надеюсь, меня там тоже еще помнят?

Но вместо ответа валет шагнул к ней, вынул из-за обшлага бумагу, неторопливо развернул ее и бесстрастным голосом прочел:

— Александр Жозеф-Мария де Салиньи, родился 4 августа 1756 года в Руане, был избран депутатом от дворянства Монпелье в 1789 году; в 1793 году, как бывший, заключен в тюрьму, но освобожден и в 1795 году выбран начальником департамента Луары; в 1799 году назначен членом Государственного совета и помощником министра по морским делам. — Браулио перевел дух и победно улыбнулся, но в ответ услышал равнодушное:

— Я, вероятно, лучше вашего знаю биографию своего отца.

— Но вы еще не дослушали до конца, сеньора, — одними губами улыбнулся валет и продолжил. — Семья графа состоит из жены Элизабет Флоранс, урожденной маркизы де Понтийяк и сына Шарля Генриха Никола, двадцати семи лет, коменданта города Мелюн… — Тут он снова сделал эффектную паузу и закончил. — Дочь, Женевьева Мария, умерла от скарлатины в 1789 году. Справка заверена французским посольством в Мадриде, сеньора. — Браулио насмешливо посмотрел прямо в глаза Клаудии. — Так что, вас нет на этом свете, мадмуазель, уже целых тринадцать лет…

Глава седьмая. Перстень с гранатом

После ухода несносного валета, которого по всем правилам давно надо было бы рассчитать, Пепа, однако, не стала бесноваться, как сделала бы в юности, а в задумчивости стала прогуливаться по многочисленным залам своего дворца. Ее не интересовало, какие дела связывают Браулио и Мануэля, они нуждаются друг в друге — с нее достаточно и этого. Но как она сама смогла очутиться в такой зависимости? Увы, десять лет назад положение Пепы, несмотря на жизнь в шатком домишке на окраине Мадрида, было гораздо прочнее, чем сейчас. Мануэль любил ее тайно — и, значит, искренне. Неужели ей казалось мало той его любви, что она впуталась в эту историю? Слезы показались в больших серых глазах Пепы и, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, она направилась в классную комнату, где как раз в это время занимался Игнасио.

Выдержанный мальчик не вскочил при ее появлении и не бросился ей на шею, как делал в детстве, а только поднял от книги точеную, в крупных смоляных завитках голову, и улыбнулся обезоруживающей улыбкой, которой покорял всех.

— Добрый вечер, мама. Ты прости, но мне нужно позаниматься еще с четверть часа. Я дочитаю Горация и буду в твоем распоряжении.

Зачем мальчишке в десять лет читать какую-то заумь на латыни, когда в его возрасте надо бегать по лугам и лесам, мимоходом уже задирая юбки девчонкам! Как делал, например, его отец, — подумала Пепа, имея в виду Мануэля, и в смятении от этой своей неожиданной мысли даже прикрыла рот рукой. Кто мог знать, чем занимался в такие годы его отец?!

— Нет, Игнасильо, я пришла просто проведать тебя. Тебе ничего не нужно?

Мальчик снова с удивлением оторвался от книги.

— Нет. Я только хотел спросить, почему папа приходит теперь так редко?

Пепа с тоской посмотрела в черные, широко распахнутые и светящиеся каким-то внутренним огнем глаза, и вдруг почувствовала, что сознание вот-вот оставит ее. Где она видела эти глаза? Где?!

Ничего не ответив, графиня, изо всех сил сдерживая себя, постаралась как можно спокойнее покинуть классную комнату. Надо найти ведьму во что бы то ни стало! От проклятого бездаря Браулио толку не будет, он, по крайней мере, пока молчит — и то слава Богу! Значит, остается только расхваленный Мануэлем фактор принца Астурийского. Пепа, как почти всякая придворная дама, терпеть не могла наследника престола не по причине его отвратительных человеческих качеств, но, скорее, из-за его отталкивающего физического обличья. Она всегда очень сочувствовала дамам, на которых принц обращал внимание, а теперь вот самой придется каким-то образом просить у него слугу. Пепа вспомнила запах, которым всегда несло от инфанта — смесь двух ужасных, перебивающих друг друга ароматов эвкалипта и пачулей — и с трудом подавила тошноту. Нет, самой лезть в пасть к этому выродку… Впрочем, у такой женщины, как она, есть и другое средство. И, быстро присев к палисандровому столику, Пепа набросала своими каракулями короткую записку.

* * *

Клаудиа еще нашла в себе силы улыбнуться. Спокойно закрыв книгу так, чтобы ее названия не увидел этот мерзавец, отошла и прислонилась спиной к стене. Ей казалось, что теплый кремовый штоф, которого касались ее обнаженные лопатки, может теперь дать ей хотя бы какую-то опору и защиту.

— Давайте поговорим спокойно, — наконец, тихо вымолвила она, пытаясь выиграть время. — Я уважаю в вас достойного противника, как, надеюсь, и вы во мне. — Браулио, с любопытством уставившись на девушку, спокойно уселся на тот стул, с которого она только что встала. — Вы узнали, что мной раскрыто ваше подлинное происхождение и вероятность каких-то ваших занятий, с этим связанных — в ответ вы припираете меня к стене, — она усмехнулась буквальности этой идиомы, — моим подлинным происхождением. Впрочем, подлинного-то вы все равно не знаете. Короче, мы квиты и… молчим.

— В принципе вы совершенно правы, сеньора. И я вполне мог бы заключить с вами этот негласный договор, если бы здесь не присутствовало еще одно весьма досадное обстоятельство. Дело в том, что ваше происхождение меня, в общем-то, интересует мало и только как контроружие против вас. Но есть еще одна вещь, которая касается моего соответствия занимаемой должности и, буду откровенным, моих доходов.

— Что же вы хотите узнать еще? — Стараясь унять дрожь в голосе, смело спросила Клаудиа.

— Я хочу узнать всего лишь то, от кого вам стало известно, что сын графини Кастильофель не является сыном его сиятельства? — решил играть в открытую Браулио, полагая, что теперь девчонка все равно уже полностью в его руках.

На мгновение девушка увидела перед собой манящие блестящие глаза, при взгляде в которые она каждый раз, словно проваливалась куда-то, и улыбнулась.

— Но, послушайте, разве это может быть тайной для любого разумного человека? Посмотрите сами: у графини глаза серые, как небо над грозовым морем, а у Ма… у герцога — голубые, как день. Что же тут удивительного? Странно, что герцог сам этого до сих пор не заметил… или не захотел заметить.

Ответ был обезоруживающим, но Браулио не понравилась именно эта его простота.

— Звучит убедительно, но если за все десять лет эта мысль здесь никому не пришла в голову, а вы появляетесь и осмеливаетесь говорить это прямо в лицо графине… Значит, у вас есть на то основания.

Клаудиа почти обрадовалась. Значит, ее слепой удар попал в цель и не только оцарапал противника, но нанес ему серьезную рану. Настолько серьезную, что вокруг этого поднялась целая буря со шпионами и шантажом. Неужели это стоило бы делать из-за простого адюльтера, каких полно при любом дворе? За этим явно крылось нечто большее. Но именно поэтому и последствия могут оказаться для нее самой гораздо страшнее, если не сказать плачевнее. Однако девушка твердо решила пока стоять на своем.

— Я и вообще не знала, что это тайна, и упомянула сие обстоятельство просто в порыве, не больше. Я полагала, что происхождение Игнасио — здесь ни для кого не секрет.

Браулио понял, что сейчас больше он все равно ничего от нее не добьется. У него еще будет время вынудить у девчонки признание, но пока надо просто держать ее на привязи. И чем короче окажется этот поводок, тем лучше. В конце концов, он рискует не только своей карьерой, но и успехами прекрасной родины…

— В таком духе мы можем разговаривать бесконечно, сеньора, а потому я буду иметь смелость поставить вам условие: или вы в течение трех дней называете мне имя того, кто сообщил вам столь неприятный для всех секрет — или я иду… нет, не к его светлости, а прямо к его высокопреосвященству… — Браулио не терял времени даром и за прошедшие недели смог выяснить достаточно для того, чтобы теперь нанести этот смертельный удар. — Спокойной ночи, сеньора, — и, не дав ей ничего ответить, валет уверенными шагами вышел из комнаты.

Это был полный крах.

Конечно, она могла бы назвать любое пришедшее на ум имя, и пока обман раскрывается, выиграть еще какое-то время. Но дальше ей уже никто не даст никакой отсрочки. Можно попытаться предложить Мануэлю уехать на море, в Малагу, в Марбеллу, но инквизиция найдет ее везде. Добраться до Памплоны ей вряд ли удастся, да и возвращением туда она лишь перечеркнет все то, чего уже добилась, и закроет себе любую дальнейшую дорогу. Гонцу к дону Гаспаро не обернуться туда и обратно за три дня, да и ей не удастся связаться с ним в середине месяца. Хуана нет и он еще не скоро здесь появится. Педро! Ах, Педро! Говорят, он служит исполнителем темных и тайных дел принца Астурийского, но через кого и как сообщить ему? Мысль о том, что можно просто попросить аудиенции у инфанта даже не пришла девушке в голову, поскольку одно воспоминание о его потных руках и выпяченном животе приводило Клаудиу в содрогание.

Горькие слезы хлынули из глаз Клаудии. В них она, ни разу не плакавшая после заточения в лесной часовне, изливала теперь и тоску по умершей матери, по так и не рожденному брату, по пропавшему отцу, по поруганной любви, по юности, прошедшей в работе и опасениях, по пропавшему втуне появлению при мадридском дворе… Жизнь при дворе оказалась полна мерзостей, сказочный принц — неглупым, но ленивым, слабовольным и сластолюбивым господином средних лет, а славное имя де Гризальва так и покоилось в забвении, никому не интересное и никем не уважаемое. А тем временем Педро, единственный, кто любит ее по-настоящему, теперь по ее милости вел странную жизнь одинокого волка. Педро! К кому ей обратиться теперь? Прожив несколько лет во дворце Князя мира совершенной затворницей, Клаудиа не испытывала никакой потребности завязать знакомства с кем-либо из придворных кругов — ей вполне хватало Мануэля и дружбы герцогини Осуна. Но теперь герцогиня ей не поможет. Перед мысленным взором девушки вновь скучной вереницей промелькнули лица придворных, одинаково унылые, капризные, надменные, порочные, и ни на одном не могла она задержаться. Но вдруг… среди всего этого хоровода масок всплыло матовое лицо, на котором из-под тяжелых выпуклых век смотрели на мир серые ледяные глаза. Аланхэ! Он — друг Осуна, он — подлинный аристократ, и как бы он ни относился к любовнице всесильного фаворита, по крайней мере, он никогда не выдаст ее.

Клаудиа посмотрела на часы. Розовая пастушка уже подходила к своему белому барашку, и спустя минуту по комнате, освещенной лишь уличными фонарями, полилась трогательная мелодия:

Я, бедная пастушка,

Пасу своих овечек,

Но скоро хлынет дождик,

А мне укрыться нечем…

Клаудиа вдруг вспомнила, что эту песенку очень любила несчастная французская королева, закончившая свои дни на гильотине, и ей на секунду стало совсем страшно. Но девушка все же заставила себя выглянуть в окно. Там, как она и ожидала, как раз происходил вечерний развод гвардии, охранявшей генералиссимуса. Оставалось надеяться, что сегодня караул несет вторая рота. Действительно, как обычно, к середине смены своей отточенной, но медленной походкой подошел капитан Аланхэ.

— Дон Гарсия! — преодолевая стыд, как простая субретка, прямо из окна крикнула Клаудиа, стараясь не смотреть Аланхэ в лицо. — Дон Гарсия, не будете ли вы так любезны на минутку подняться ко мне?

Тяжелые глаза на мгновение облили ее презрительным холодом, но граф немедленно опустил голову и слегка щелкнул каблуками ботфорт.

— Слушаюсь, мадмуазель.

Все эти годы он упорно называл ее только так, и всячески старался избегать любого общения.

Клаудиа присела около небольшого столика, за которым они с Мануэлем так любили когда-то ужинать вдвоем, брызгаясь вином и бегая друг за другом, словно дети. Иногда Мануэль приводил с собой и Игнасио, и тогда они шалили втроем. В такие часы, в изнеможении падая с мальчиком на ковер и целуя его в пахнущую сладким детским потом макушку, Клаудиа чувствовала себя совсем счастливой, счастливой, как в детстве, когда у нее еще были дом и семья. Ах, если бы малыш все-таки родился, разве так пошла бы ее жизнь?! Они жили бы втроем с Гедетой, нет, взяли бы еще и Педро, и какой могла бы быть эта жизнь…

Но ее печальные мечты прервал тонкий звон шпор у так и не закрытой Браулио двери.

— Прошу вас, граф, зайдите. — Клаудиа понимала, что единственным ее спасением сейчас может стать только серьезность и полная искренность. — Садитесь, — она указала на парный стул напротив, но Аланхэ остался стоять при входе, почтительно склонив голову. Правда, Клаудии показалось, что он делает это лишь для того, чтобы вовсе не смотреть на нее. — Дело в том, что мне больше не к кому обратиться здесь, — не медля более начала она. — Вы — единственный человек, который может мне помочь, — и затем после небольшой паузы добавила: — И которому я действительно доверяю.

Аланхэ усмехнулся, но в усмешке его была почти боль.

— А как же ваши доблестные защитники, Хуан и Сьерпес?

— Хуан в Португалии, и моя просьба к вам как раз и касается Педро Серпьеса. Говорят, он теперь служит у принца Астурийского, и я… — тут вдруг Клаудиа с ужасом вспомнила, что Педро теперь известен при дворе под именем Санчо Арандано. Уж не выдала ли она его?

Но видя спокойствие Аланхэ, она вдруг поняла, что тот знает больше, чем должен, — …прошу вас, помогите мне! — И девушка, не в силах больше сдерживаться, вновь заплакала.

Дон Гарсия посмотрел на плачущую француженку со сложным чувством презрения и жалости. Еще услышав ее голос из окна, он сразу почувствовал, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и, идя многочисленными переходами, пытался понять, что именно могло вдруг случиться. Он знал от Осуны, что ее протеже не перестает много заниматься и работать над собой, но одновременно каждый день видел, как много времени проводит она со своим кердо и каким взглядом на него смотрит. Видеть это почему-то было для дона Гарсии непрекращающейся пыткой, и он пытался убедить себя, будто дело здесь лишь в том, что его эстетическое чувство не выносит зрелища искренней прекрасной юности, попираемой ничтожеством. И он мог бы заставить себя вообще не видеть этого… Однако Аланхэ все же вынужден был признать, что здесь его задевало нечто совсем иное. Но что? Ах, слишком эта девушка с яркими черными глазами, вся огонь, вся красота, вся противоречие, напоминала графу его несчастную родину, растоптанную Бурбонами, задушенную инквизицией, растерзанную невежеством и предрассудками выродков! Но простить ей то поспешное объятие на берегу Мансанареса он все никак не мог.

— Думаю, чем зря тратить время на слезы, вам лучше было бы объясниться откровенно. Я — офицер, более того — солдат, и просьба женщины для меня закон.

— О, если бы это было так просто! Если бы вы потеряли в жизни все: родителей, близких, юность, любовь…

— Я потерял отца, близких у меня никогда не было, юность моя прошла в одиночестве уединенного замка и на поле боя в горах Перпиньяна, а любовь… Любви нет, мадмуазель. Есть только ослепление похоти, любопытство, честолюбие или каприз.

— Вы говорите о любви к женщине, — всхлипнула Клаудиа, — но есть еще иная любовь — любовь к родине.

— В таком случае, эта любовь должна удовлетворять вас — Франция, в отличие от моей униженной родины, процветает, — зло ответил он, и длинные пальцы в перстнях, побелев, стиснули эфес шпаги.

— О, дон Гарсия! — это невольно вырвавшееся восклицание девушки затронуло в Аланхэ что-то самое глубинное, темное, неотделимое от томных ночей Севильи, от раскаленного добела солнца Альпухарры, от темной крови корриды и от смуглых крестьян, взрывающих плугом сухую землю.

— Говорите, мадмуазель. Я полагаю, сейчас время дорого не столько мне, сколько вам.

— Благодарю вас, дон Гарсия, вы правы, и… прошу простить меня.

Клаудиа открыла шкатулку, легким летящим почерком набросала записку и запечатала ее тем кольцом, что носили лишь три человека во всей Испании.

— У меня осталось всего три дня, — откровенно призналась она и положила узкую белую полоску бумаги в подставленную ладонь, которая, словно серебряной чешуей, сверкала оборотной стороной колец. — И, пожалуйста, не думайте обо мне дурно, дон Гарсия.

* * *

Служба у принца Астурийского была для Педро хороша уже тем, что не оставляла ему практически ни одной свободной минуты. Фантазии и аппетиты инфанта, умело подогреваемые герцогом Уруэньей, были воистину непомерны. Но, как ни странно, Педро, который думал, что ему придется трудиться на своем новом поприще с отвращением, скоро обнаружил, что при всей своей мерзости, Фердинанд далеко не глуп и даже подвержен порывам своеобразной доброты. И в его ненависти к своему народу, увы, было немало верных оценок.

Правда, разговоры, которые он вел с Педро, были нечасты. Основное время уходило на подслушивание, подглядывание, совращение барышень и устройство диких оргий в мадридских пригородах. Причем, все это должно было выглядеть совершенно естественным, а потому Педро очень пригодились здесь как его знакомства с контрабандистами и нищими, так и изысканность манер, обретенная у дона Гаспаро. Тем не менее, он постоянно ходил по лезвию ножа, что, впрочем, совсем не пугало его и особенно восхищало принца.

Педро даже радовался, что не видит Клаудиу, а с Хуаном встречается лишь изредка. Они порой позволяли себе сойтись в каком-нибудь грязном кабачке Барахаса или Лос Оливос[107], оба приходя туда из разных мест и не одновременно; Хуан — в солдатском обличье, Педро, сменив свой весьма роскошный и своеобразный бархатный костюм на простую капу и чамберго[108]. Друзья чаще всего долго сидели молча, пили агуардьенте и смотрели на женщин, сидящих здесь с открытыми лицами, ибо женщин под вуалью, атапад, в народе не любили. Кабачки всегда были полны народа, и говорили там все обычно мало, блюдя кастильскую важность. К потолку уходили крутые кольца сигарного дыма, по углам бренчала неизменная гитара или мандолина. Иногда они брали женщин на несколько часов, но никогда на ночь, никогда не встречались в одном и том же месте дважды подряд, а бывало и так, что один напрасно дожидался другого. В таких случаях недождавшийся просто оставлял в условленном месте записку о месте новой встречи, и все шло своим чередом.

Педро не спрашивал про Клаудиу, ибо понимал, что, если будут какие-нибудь изменения в ее положении, Хуан сам скажет об этом. Порой, когда родное лицо вдруг начинало забываться наяву и появляться только во снах, Педро позволял себе роскошь отправиться ко дворцу печальной памяти герцогини Альба, который вскоре по ее смерти занял Годой и, достроив его, поселил там свою юную фаворитку. Смешавшись с беспрерывно сновавшими у дворца Буэнависта и по примыкавшему к нему парку людьми, он входил во внутренний двор и останавливался за колонной, за которой в ту памятную всем ночь, они с Хуаном наблюдали за разъездом гостей. И порой, очень редко, ему удавалось увидеть ее в окне. Тогда он украдкой целовал кусок потерявшей цвет ткани, лежащий теперь в серебряной коробочке, горячо молился пресвятой деве дель Пилар и, не оборачиваясь, уходил.

А с Хуаном, если они и говорили о чем-то, то, в основном о грядущей войне, которая им обоим, хотя и по весьма разным признакам, представлялась уже неизбежной.

— Наполеон захватил Италию, в конце прошлого года вошел в Берлин, а сейчас уже в Варшаве. В конце концов не оставит он в покое и нас, — угрюмо твердил Педро.

— Да уж, Перикито, в казармах лишь об этом и говорят, — зло соглашался Хуан. — А самое ужасное, гвардия ждет приказа сложить оружие, а не…

— Мир, мир, и ничего кроме мира, мир любой ценой. Этот Князь мира давно уже превратился в настоящую французскую подстилку, — сжимая кулаки, отводил глаза в темный угол кабачка Педро.

— Что, надоела мирная жизнь? — усмехался Хуан.

— Мирная жизнь бывает разной, дружище. Мы живем, как собаки, питаясь отходами с французского стола.

— А кто задает сегодня тон в Испании? Ты думаешь — этот кердо?

— Твой кердо давно уже не задает никакого тона. Беда как раз в том и есть, что французы сейчас являются большими хозяевами в нашей стране, чем даже король с королевой.

— Правильно. Королева — итальянка, королю не надо в этой жизни ничего, кроме охоты, генералиссимус — лакей и подстилка… Эх, видел бы ты, с какой помпой готовится он отметить свое сорокалетие!

— А что скажешь насчет моего господина?

— В народе говорят, что теперь вся надежда лишь на него, Перикито. Он молод, он испанец…

— Он идиот, который не любит никого на всем белом свете. Но надо признать, что в своем роде он, дружище, редчайший тип, поскольку не любит даже самого себя. Меньше всего на свете желал бы я нашей стране такого правителя.

— Ах, Педро, это ужасно. Но что же тогда остается нам делать?

— Служить своему господину, Хуанито.

— Да, тут ты абсолютно прав. Выпьем, старина, за единственного достойного человека во всей Испании…

* * *

В этот день Педро предвкушал свободный вечер и встречу с другом в маленьком винном погребке Карабанчеля[109]. С утра день выдался ясным и легким, как перистые облака над соборами; у Фердинанда болел желудок, и потому все дела оказались отложены. Однако ближе к вечеру город обложили свинцовые облака, предвещавшие самую страшную грозу — без дождя. На сердце у Педро было неспокойно. Он несколько раз опускался на колени перед маленькой копией Сарагосской девы, но слова молитв не шли у него с языка. Тогда он решил выйти пораньше и, напевая, как всегда, когда какая-то тяжесть лежала у него на сердце, романс о Фатьме и Редуане, стал одеваться.

Так смени же гнев на милость!

все уладится легко —

От проклятий до объятий,

Видит Бог, недалеко![110]

Он надел порядком истрепанный костюм, состоящий из ярко-зеленого жилета и короткой красной куртки, которая с трудом влезла на его еще более раздавшиеся за последние годы плечи, и опоясался широким шарфом. Но не успел он заткнуть за пояс старую наваху, как раздалось три сухих четких удара в дверь. Педро уже хотел было крикнуть «Войдите!», но за дверями послышался какой-то шум, смех, шорох женского платья, и стук повторился вновь; но на этот раз он явно принадлежал капризной женской ручке.

«Что за чертовщина?» — удивился Педро, но, верный завету учителя Су, решил пока предоставить ситуации возможность развиваться без его вмешательства.

— Я говорю вам, сеньор офицер, он дома! Я сама видела, как он проходил мимо загуането! — утверждал веселый голосок, принадлежавший какой-то красотке, которых немало водилось в запутанных переходах королевского дворца.

— Но мне сказали, что он ушел сегодня с утра, — возразил мужской голос, и, вздрогнув, Педро узнал своего бывшего командира. Этот ровный голос, словно серый лионский бархат, нельзя было спутать ни с чем. Педро неслышно подошел к двери и рывком распахнул ее.

В темном коридоре стояли, едва не касаясь друг друга, граф Аланхэ и какая-то бойкая субретка в пене кружев торшон[111].

— Чем обязан такой чести, ваша светлость? — почти растерянно спросил Педро.

— Прежде — дама, — насмешливо улыбнулся Аланхэ, но девушка, оказавшись меж двух таких по-разному красивых мужчин, совсем растерялась и только переводила восторженный взгляд с одного на другого. — Ну, что же вы, сеньора?

— Я… Я… я могу зайти к дону Санчесу и попозже, — пролепетала девушка, все-таки отдавшая предпочтение более классическому типу, но Педро твердо предупредил, что покидает дворец надолго. — Тогда вам записка, сеньор, прошу! — И проворными пальчиками она скользнула за корсаж. — Если соблаговолите написать ответ, я с удовольствием зайду в назначенный час.

— Постой, — Педро тут же развернул записку, и брови его взлетели вверх. — Что за ерунда! Ты, случайно, не ошиблась, красотка?

— Вы можете найти меня в третьей комнате от крайнего перехода второго этажа, — пискнула она и умчалась, сверкая зелеными чулками.

— Прошу вас, ваша светлость.

Но Аланхэ уже доставал из-за обшлага узкую полоску бумаги.

— В сущности, мое поручение ничем не отличается от поручения этой легкомысленной особы, — снова одними губами улыбнулся граф. — Вам письмо. Но мое вам лучше будет прочесть наедине. Кстати, если вам вдруг понадобится лейтенант Мартин, то знайте, что он появится в Мадриде только в следующий четверг.

Педро с благодарностью посмотрел на капитана, но ничего не ответил. Оба попрощались и уже развернулись в разные стороны, как вдруг какая-то сила одновременно заставила их снова посмотреть друг на друга.

— Я больше не предлагаю вам свою помощь, Сьерпес — думаю, возможностей у вас теперь, как ни странно, больше, чем у меня. Но… если… — И граф де Аланхэ, шестнадцатый маркиз Харандилья спокойно снял тугую перчатку и открыто протянул хрупкую ладонь Педро Сьерпесу, незаконнорожденному сыну береговой прачки и морского офицера. И Педро благодарно сжал ее в своей смуглой сильной руке.

— Санчо Арандано всегда к вашим услугам, — на всякий случай напомнил он.

Как только Аланхэ скрылся в дымном сумраке коридора, Педро последовал его совету и не стал читать письмо на пороге, а вернулся к себе и лег на узкий диван, задумчиво подперев голову. Почему графу не хотелось высказать ему свою просьбу на словах? К чему эта таинственность? Педро долго смотрел на узкую полоску бумаги, пока вдруг до его сознания не дошло, что она запечатана оттиском с изображением быка. Юноша провел рукой по глазам, словно пытаясь избавиться от наваждения. «Бык, сила и страсть, власть и плодородие, весна и солнце… Уперев рога в землю, он вызывает землетрясения…», — всплыли у него в памяти слова дона Гаспаро. Это была точная копия его перстня. Педро сломал воск и жадно прочитал послание Клаудии.

«Случайно обнаружила тайну г. К., ее сын — не сын М. Теперь на карте моя жизнь. Браулио получил во французском консульстве уничтожающий меня документ, сам он француз, хотя у меня нет доказательств. Его интересует, кто еще знает тайну. У меня осталось три дня, если А. передаст тебе письмо сегодня. Сделай что-нибудь!

Твоя К.»

Педро вспыхнул от радости — вот оно, то долгожданное, вымечтанное, святое «твоя»! Но в следующий же миг его радостный жар сменился могильным холодом. А если бы эта записка попала в чужие руки! Как она могла так довериться Аланхэ!? И в следующее мгновение сухой укол ревности вонзился в сердце Педро, но он привычно одеронул себя. «Аланхэ нельзя не довериться! Тем более, Хуана нет, а время не ждет. Итак, у этого мерзавца есть доказательства того, что дочь Салиньи давным-давно умерла, — спокойно глядя на наползающие сумерки рассуждал он. — И вся эта буча поднялась из-за опасений Пепы». Первым порывом юноши было пойти и в эту же ночь убрать лакея — тайному фактору принца Астурийского сделать это совсем не трудно. Но, кто знает, владеет он этой тайной один или у него есть сообщники, которых это убийство толкнет на самые непредсказуемые и отчаянные шаги? И почему так всполошилась Пепа? В конце концов, ее мальчишка родился не вчера, и все знают, что кердо в нем души не чает… Педро чуть не бегом бросился в угол, куда сгоряча бросил скомканную первую записку. Не зажигая света, в неверных сполохах сухой грозы он снова прочитал корявые строчки:

«Любезный дон Санчес от всего сердца жду вас у себя во дворце и хорошо бы около полуночи. Можете рассчитывать на самый радушный прием.

Пепа».

Поначалу, прочитав это дикое послание, Педро счел его или за происки каких-то недоброжелателей, или за воспаленный бред пресытившейся всем махи-графини, но теперь он вдруг понял, что это — звенья одной цепи. Как бы там ни было, приглашение Пепы давало ему дополнительный шанс прояснить что-либо в сложившейся ситуации. Поэтому, не раздумывая более ни о чем, Педро сбросил с себя лохмотья и переоделся в костюм, в котором чувствовал себя гораздо комфортнее: белая рубашка тончайшего батиста, шнурованная красная куртка, шнурованные же по поясу и ляжкам штаны и высокие, до колен мягкие без каблуков сапоги. Мимоходом глянув в полутемное зеркало, он сдернул с волос сетку, и его роскошные кудри рухнули на широкие плечи угольно-черными кольцами. Затем, тщательно проверив свое оружие, Педро усмехнулся и вышел в ночь.

Он не стал искать третью комнату от крайнего перехода второго этажа, поскольку тратить времени на субретку, явно желавшую мимоходом полюбезничать с ним, не хотел. Он направился прямо к графине. Во дворце Кастильофель царила сонная тишина, лишь временами нарушаемая то тут, то там переливчатым звоном мелодии курантов, которые, как известно, христианнейший король дарил своему фавориту, а тот, в свою очередь, сплавлял их Пепе. Педро в мягких сапогах неслышно шагал по пустым коридорам, даже не удивляясь их пустоте: суеверная челядь несомненно боялась гроз, а уж сухих — тем более. В воздухе густо пахло благовониями, воскуряемыми перед статуями мадонн. Где, черт возьми, искать эту Пепу? Неужели она тоже, словно какая-то старая дуэнья, спряталась от грозы в углу чулана?! И Педро, не стесняясь, стал распахивать все попадавшиеся ему двери, но в ответ слышал лишь испуганный визг или недовольное бурчание. Наконец, в конце очередного коридора он увидел зеленый свет за неплотно прикрытой дверью, и решительно направился прямо туда.

К его удивлению, он увидел не будуар и не альков, а комнату, снизу доверху заставленную книгами, скелетами животных, глобусами и даже астролябией. Посередине стоял массивный стол, и за ним, склонив к книге красивую голову, сидел мальчик лет десяти. Услышав шум, он приподнялся в кресле и спокойно посмотрел на неожиданно возникшего в дверях мужчину… И Педро, которому вдруг показалось, что он во сне, невольно прикусил губу до крови: на него с доверчивым детским любопытством смотрела маленькая девочка из далекой Мурнеты.

Он быстро осенил себя крестным знамением и в холодном поту прислонился к косяку.

— Вам нехорошо, сеньор? — обеспокоенно спросило видение, и чары рассеялись. К Педро подходил высокий мальчик с такими же, как у него самого, отливающими синевой кудрями.

— Все в порядке, малыш, — сверкнул зубами Педро. — Это все, должно быть, гроза.

— Да, сегодня необыкновенная гроза. Я наблюдал за ней несколько часов и делал подробнейшие записи, но пока затишье, и… — на губах мальчика возникла извиняющаяся улыбка, отчего сердце Педро снова стиснула невидимая рука, и кивнул на книгу, — … вот, решил почитать. — На столе лежала какая-то латинская книга. — Но, может быть, я все-таки могу вам чем-то помочь?

— Нет, малыш… Впрочем, да, — решился вдруг Педро. — Скажи-ка мне, как попасть к графине?

— К маме? — удивился мальчик, и у Педро все вновь поплыло перед глазами. Неужели это тот самый ребенок, из-за которого… Да, разумеется, кердо не имеет к нему ни малейшего отношения… Но Пепа? Педро заставил себя до малейших подробностей вспомнить обличье графини, которую видел всего несколько раз. Лицо, несколько округлое, простое с несколько широковатым носом, белоснежная кожа, очень пышная грудь… нежные пепельные волосы — или пудра?.. а глаза? Да… серые… серые… — Да вам опять дурно! — воскликнул мальчик и, вытащив из кармана шелковый платок, резким, до боли знакомым движением развернул его.

— Возьмите, вы весь в поту.

— Постой, все нормально, все даже отлично, малыш. Скажи-ка мне лучше, как тебя зовут, и когда ты появился на свет, чтобы украсить собой этот темный и мрачный город?

Теперь смутился мальчик.

— Как, сеньор, разве вы не знаете, что меня зовут Игнасио Рамон Хесус Йольди… граф де Кастильофель, — с небольшой заминкой докончил он. — А родился я шестнадцатого апреля тысяча восемьсот девяносто четвертого года от рождества Господа нашего…

Но Педро не дал ему договорить и, неожиданно подхватив на руки, прижал к себе изо всех сил.

— Игнасио! Неизвестный[112]! Неведомый малыш! Как я люблю тебя! — горячо шептал юноша, спрятав лицо в волосах ребенка.

Но мальчик решительно высвободился из медвежьих рук странного незнакомца.

— Вам, кажется, нужна была мама, сеньор? Она, скорее всего, на втором этаже, в китайском кабинете. — И, демонстративно усевшись в кресло, юный граф Кастильофель снова занялся своей книгой.

Педро, шатаясь, как пьяный, отправился на второй этаж. Он шел, не видя ничего вокруг, и вновь свежий апрельский ветер омывал ему лицо; а затем… бросал ему пыль в глаза на пустынной Сарагосской дороге; он лениво колыхал темные воды Эбро и проносился над головами молящихся в пустынном соборе Пресвятой девы дель Пилар… Он приносил с собой грохот копыт, писк новорожденных ягнят и скрип деревянного ящика на морском берегу… И Педро, задыхаясь, рванул на груди шнуровку.

* * *

Пепа действительно оказалась в китайском кабинете, который, правда, скорее, напоминал будуар. Графиня Кастильофель полулежала на хрупком лаковом диванчике с драконами вместо ножек. Едва Педро появился на пороге, она лениво протянула ему руку, почти до плеча выскользнувшую из рукава изумрудного халата.

— Ах, вот вы какой, дон Санчес! — жеманно протянула она. — И впрямь — черничка!

Педро смотрел на как бы случайно демонстрируемые прелести и никак не мог решить только одного: до или после? Однако, будучи настоящим рыцарем удачи и учеником китайского мастера, всегда говорившего, что ничего в жизни не происходит случайно и ничто не повторяется дважды, мягко и по-кошачьи скользнув вперед, прильнул губами к розовому колену.

Отдаваться Пепа умела и любила, а потому поболтать они смогли только под утро.

— Как это, служа у такого ублюдка, ты не превратился в его подобие! — вполне искренне рассмеялась она, наматывая на пальцы синеватые в предрассветной мгле локоны, а Педро с холодной жадностью рассматривал все изгибы, все краски и линии ее лица. Нет, ничего, ничего даже близко напоминающего… — Я даже умудрилась забыть, что, в общем-то, звала тебя совсем не для этого. — Педро никак не отреагировал на такое вступление и только томно потянулся. — Ты же знаешь, — вдруг, наклонившись над ним, жарко выдохнула она, — Мануэль разлюбил меня! Он проводит дни и ночи у этой своей француженки, а я… — Тут Пепа вполне натурально всхлипнула. — Что я без него? Самозванка, графиня, чьему титулу знает здесь цену последний чисперо! Меня даже толком не принимают при дворе. Мне нужно вернуть его, понимаешь, очень нужно!

Педро приготовился совсем к другому разговору и потому даже несколько растерялся.

— Но я-то тут при чем? Если тебе было хорошо со мной, я готов приходить сюда хоть каждую ночь, но вернуть тебе премьер-министра я не в силах. — «Какая злая ирония, — меж тем думал он. — Вот мы лежим с ней после ночи любви и мечтаем только об одном — как разлучить другую пару… Если бы она знала, что в этом я готов способствовать ей, как только могу!»

— Нет-нет, ты можешь! Именно ты! Скажи, ты веришь в любовные зелья?

«Что за дурацкий разговор!» — подумал Педро, а вслух произнес:

— Но ведь это пахнет известными подвалами.

— Если все делать так, как нужно, тайно, то ничего! Честное слово, ничего! Есть люди… Они могут все… Корни, травы, вынутый след… Когда-то давно, очень давно была одна женщина… — Педро мгновенно насторожился и еще крепче притянул к себе податливое тело. — Она буквально творила чудеса… Ты, я знаю, бываешь везде, все знают о черных мессах инфанта… Найди мне ее, Санчо!

Восторг близкой победы заливал душу Педро. Неужели его смутные догадки и последнее внезапное озарение оказались истиной?!

— Но как я стану искать неизвестно кого и неизвестно где? — почти ласково упрекнул он лежавшую в его объятиях женщину, расчетливо позволяя Пепе говорить только в короткие промежутки между поцелуями.

— Но я знаю… знаю. Ее можно найти, то есть можно было найти… в предместье Кампаменто… там, где одичавшие миндальные деревья… Такая высокая, глаза в пол-лица, ужас!

— А если спросить, то кого? — все еще не веря удаче, уточнял Педро, боясь только одного, чтобы заветное имя не слетело у него с губ раньше.

— О, я не могу, не могу, Санчо… Ты сам увидишь и скажешь только одно: площадь Альмиранте у святого Иосифа. Приведи ее ко мне, приведи, как хочешь, хоть силой! Я дам тебе денег, сколько тебе нужно…

И, вновь овладевая Пепой, Педро все же успел попросить ее назвать имя, и вытянул, вынудил, выудил прерывающийся шепот, от которого сердце его едва не выпрыгнуло из груди — Пре-сен-та-си-о-на-та…

* * *

Времени оставалось мало. Весь следующий день после ночи у Пепы Педро был занят делами принца и не мог вырваться из дворца ни на шаг. Единственное, что ему удалось сделать за это время, лишь переброситься несколькими словами с Уруэньей о Браулио, пока они сидели вдвоем за карточным столиком и ожидали окончания обеда принца.

— Говорят, если в бокал с вином залетела муха, то кастилец попросит заменить бокал, арагонец выпьет вино вместе с мухой, а каталонец вытащит муху и заставит ее вернуть в бокал то вино, которое она уже успела проглотить, — осторожно начал Педро, припомнив старый испанский анекдот. — А я вот тут как-то видел мельком этого безликого годоевского прихвостня, и, право, затруднился бы сказать, к кому из выше названных представителей нашей благословенной страны его можно было бы отнести. Одно могу сказать точно, он не мадридец, для этого не надо и к гадалке ходить.

— Потому что мадридец выпьет вино вместе с мухой и в виде компенсации потребует подать еще такой же, — зевая, ответил герцог. — Так ты имеешь в виду этого странного типа Браулио? И верно, весьма темная личность. Не удивлюсь, если вдруг однажды выяснится, что он и вовсе не испанец, а французский шпион.

— Да уж, нашего славного премьера можно обвинить в чем угодно, только не в проницательности.

— Что верно, то верно. Я бы на его месте давно уже познакомил бы этого мерзавца с нашей прелестной Санта Касой[113].

Педро подумал, что, в крайнем случае, можно составить пару доносов и дело окажется в шляпе. Однако это требует времени, да и противно его природе; юноша привык действовать стремительно и по-мужски. А потому разговор с герцогом Уруэньей насчет валета Годоя он счел целесообразным на этом и закончить, ибо уже прекрасно понял, что большее не узнает ничего интересного, а привлекать излишнего внимания своим интересом не стоило.

Утром второго дня он заявил, что подвернул ногу и потребовал отдыха. Лежа у себя, Педро смотрел на сначала густо желтеющий, потом розовеющий и синеющий воздух за окнами и ждал того самого вечернего часа, когда все предметы начинает окутывать призрачная дымка — легкого часа любовников и воров.

Он прекрасно понимал, что ведьма нужна Пепе совсем не для того, чтобы приворотить Мануэля. «Ей не дает покоя мысль, кто мог выдать ее тайну Клаудии, — размышлял он. — Для меня этого вопроса не существует. Клаудита достаточно проницательна, чтобы сразу же обнаружить эту истину. Однако, судя по всему, она даже не подозревает, кто именно отец этого мальчика». И Педро, искренне пообещавший Пепе поспособствовать ей в возвращении любви дона Мануэля, решил все же за оставшееся время попробовать разыскать старую повитуху, хотя и совсем не ради Пепеных целей.

Вот, наконец, колокол дворцовой церкви отбил половину седьмого, и Педро, надев форму цагуанете, смешался с солдатами, кишащими в этот час на лестницах и в переходах. Незаметно выведя свою Эрманиту из королевских конюшен, о чем поставил в известность лишь глубоко преданного ему конюха, он быстро спустился по узкому переулку, вышел в парк и поспешил прямо на север. Верная Эрманита прекрасно знала все городские пути, и потому Педро мог спокойно предаваться мечтам или воспоминаниям, из чего обычно предпочитал последнее. Но мечты его всегда оказывались слишком несбыточны.

У него в памяти навсегда остался тот день, когда на следующее утро после столь удачно инсценированного им покушения на его высочество они втроем пришли в королевский дворец и сразу же направились в огромный внутренний двор. Там конюхи выводили лошадей, которых готовили к охоте его величества. Инфант и герцог замедлили шаги, и Педро понял, что сделали они это намеренно. Разумеется, сейчас они начнут подстраивать ему всевозможные испытания и ловушки — что ж, этого следовало ожидать. На что еще можно надеяться, напросившись на такого рода службу к такому человеку. Педро шел, готовый к любому подвоху, удару сзади или даже просто оскорбительной ситуации. Но все оказалось гораздо проще, его спутники обменивались замечаниями о выводимых лошадях, и Уруэнья, словно невзначай, вдруг обратился к нему с неожиданным вопросом:

— Послушай, приятель, ты, верно, понимаешь толк в лошадях, если уж собрался служить его высочеству.

«Начинается», — подумал Педро, но в ответ только равнодушно пожал плечами и довольно дерзко огрызнулся:

— Вы все еще сомневаетесь в моих способностях…

— Пожалуй, уже нет, но принцу всегда нужны доказательства, такой уж он у нас матерьялист, — ухмыльнулся герцог и указал куда-то в дальний угол двора, где в клубах пыли возились конюхи. — Видишь, какая там поднялась пылища? Эта скотина испортит сегодня всю охоту его величеству — раскапризничалась, как… королева. Смотри, как беснуется и не дает увести себя. Иди-ка, приведи ее в чувство.

— Как давно она здесь? — как бы небрежно поинтересовался Педро.

— Да так, с некоторых пор…

— И репу пробовали, и битый кирпич? — Педро позволил себе нотки знатока, но в ответ получил не менее профессиональное:

— И даже волка со сладкой водой.[114]

Последнее средство считалось самым радикальным, однако отступать было уже поздно.

Педро усмехнулся, изображая превосходство старика над глупыми детьми, и решительно двинулся прямо к облаку пыли. Он шел, не оглядываясь, и вполне равнодушно думал о том, что, может быть, через несколько минут закончится его так удачно начавшаяся новая карьера, и ему, в лучшем случае, придется все же покинуть Мадрид… Неожиданно из белой мучной взвеси на мгновение мелькнул до боли знакомый горбоносый профиль.

— Эрманита! — забыв обо всем, крикнул Педро, и в ответ раздалось неуверенное робкое ржание. — Эрманита, девочка моя! — И в следующую же минуту он грубо растолкал конюхов, обругав их последними словами, взял поводья и на мгновение прильнул губами к бархатному уху своей красавицы, уже однажды так успешно спасшей его и вынесшей со двора коварного кардинала. Затем одним ловким скользящим движением он вскочил прямо на незаседланную кобылу, и вновь прижался лицом к горячей, влажной, капризно выгнутой шее. — Милая моя, сладкая… — Он дрожащими пальцами гладил вздрагивавшую в ответ на его ласку тонкую кожу и все шептал и шептал в напрягшееся резное ухо. — Ты здесь, ты жива… Эрманита…

Когда же удивленные видом отстраненных конюхов, тот час же вылетевших из пыльного облака, принц Фердинанд и Уруэнья подошли поближе и увидели Педро, горделиво восседающего верхом на смирно стоящей, хотя все еще и нервно вздрагивавшей и фыркающей кобыле, сидящий на ней юноша даже не обернулся в их сторону, задумчиво глядя куда-то поверх голов.

— Смотри-ка, не соврал! И впрямь тот мой подарок «душа его души», — удовлетворенно и с явным облегчением выдохнул Фердинанд. «Похоже, на него действительно можно положиться, — подумал при этом он, а затем его пронзила дикая, болезненная зависть. — Надо же, этого красавца любят даже животные…»

С того дня Педро не расставался с Сестрицей ни на день.

* * *

Соскучившаяся по просторам Эрманита быстро добралась до полей, за которыми начинались развилки в южные предместья, и остановилась, вопросительно повернув голову. Педро ласково потрепал ее по шее:

— Давай-ка вон туда, — и они легкой рысью двинулись в сторону Кампаменто.

Дорога оказалась почти пустынной, а редкие путники, издалека завидев всадника в форме цагуанете, справедливо пользовавшейся недоброй славой, жались поближе к обочинам и старались побыстрей проскочить мимо. Сумерки все плотнее обнимали землю и грозили вот-вот перейти в полную непроглядную ночь. Педро уже довольно долго петлял по неказистым кривым улочкам предместья, но не видел не то что столь необходимой ему теперь ведьмы, но и вообще никого. Не было нигде видно и одичавших миндальных деревьев. Впрочем, теперь Педро было уже не тринадцать лет, хотя времени, как и тогда, в запасе практически не оставалось. И все же он, не спеша, проезжал по улицам, заворачивал за полуразрушенные каменные ограды и нагло заглядывал в лицо случайным редким прохожим. На небе ярко высветились звезды, а он все кружил на недоумевающей Эрманите по Кампаменто. Кобыла косила шоколадным глазом и нетерпеливо всхрапывала, словно о чем-то спрашивая. Наконец, Педро пришла в голову та мысль, которая неизбежно в конце концов посещает всех людей, тонко чувствующих природу и животных — он бросил поводья и похлопал лошадь по холке.

— Иди сама, моя красавица, иди! Быть может, ты лучше меня знаешь, куда нам надо.

И кобыла, как ни странно, вдруг уверенно затрусила вперед, как будто только и ждала подобного приказания.

Через пару минут они выехали из предместья и стали спускаться по глинистой тропинке, петлявшей между дубами. Недавно прошедшие дожди не оставили и следа на растрескавшейся жадной земле, но по кустам еще стоял аромат мокрого можжевельника и ковыля. Внизу тропинка совсем сузилась от наступавших с обеих сторон зарослей ежевики и папоротника, и в ноздри Педро ударил резкий запах прелой древесины. Вдали в черневших диких каштанах кричали ночные птицы. Юноша поежился, но поскольку Эрманита шла по-прежнему легко и уверенно, поводьев так и не взял.

Вот они подъехали к каштанам, между которых оказался высохший пруд, а дальше уступами поднимались заброшенные виноградники и действительно одичавшие миндальные деревья.

— Стой, нам, наверное, сюда не надо, — не совсем уверенно произнес Педро, но лошадь все шла и шла дальше. Наконец за поворотом он увидел три каменных креста и четыре мраморные могильные плиты. Время уже разъело камень, а мхи позеленили его. Только тут Эрманита упрямо остановилась, несколько раз взмахнула неподвязанным хвостом и, как ни в чем не бывало, нагнулась щипать траву. Педро спрыгнул с нее и едва не поскользнулся на скользком мраморе, которого в темноте не заметил. Вокруг стояла неправдоподобная тишина, за которой, однако, угадывалась напряженная ночная жизнь, и он понял, что теперь ему остается одно — ждать.

Педро расседлал Эрманиту, снял широкий мавританский вальтрап[115] и, завернувшись в него поплотнее, сел на первую попавшуюся могильную плиту. Он долго и напряженно вслушивался в обманчивую, как ему казалось, тишину, но ничего так и не услышал. В конце концов, сам не зная как юноша задремал, тем более, что лошадь не выказывала никаких признаков беспокойства.

Проснулся он от того, что откуда-то сверху по склону скатился камешек, и тут же на тропинку выскочил орленок, который, хлопая крыльями, запрыгал к кустам. Педро заставил себя не шевелиться, и его выдержка немедленно была вознаграждена: на тропинку вслед за орленком вышла девочка. Лицо ее в лунном свете казалось мертвенно-бледным, но длинные волосы отливали густым золотом.

Она подняла голубые глаза, спокойно посмотрела на Педро и ласково провела рукой по шее Эрманиты. Та тихонько заржала.

— Тише, — сказала девочка. — Муэрдаго совсем испугается. Иди сюда, дурачок, иди!

Орленок, бывший, вероятно, прирученным, появился из кустов и неуклюже заковылял к хозяйке. — Вот так-то. А ты сидишь здесь зря.

— Это ты мне? — опешил Педро, не отводивший взгляда от девочки.

— Кому же еще? Ведь ясно же было сказано: в Мадриде сам узнаешь все, что нужно знать, но не больше. Зачем ты пришел сюда?

— Затем, что времени ждать у меня больше нет. То, что мне нужно узнать, мне нужно узнать немедленно. Слышишь? — Педро еще хотел прибавить «дьявольское отродье», но слова эти так и застыли у него на губах.

Девочка в ответ печально улыбнулась, напомнив ему другую улыбку, виденную где-то совсем недавно, но женскую… или мужскую..?

— А сам-то ты знаешь, что хочешь узнать?

— Да. Теперь — знаю.

— Ну, если знаешь, так, значит, и узнаешь, — невозмутимо ответила девочка.

— Когда?!

— Когда? — Она вдруг рассмеялась и прижала к себе свою птицу. — Да тебе осталось лишь перестать сомневаться — вот и все!

И с этими словами она ринулась вверх по склону. Однако Педро быстро бросился вслед, но, совершенно того не ожидая, догнал беглянку с большим трудом. Он стиснул худые плечики. Голубые, почти прозрачные глаза посмотрели на него без страха и удивления.

— Кто ты?!

— Альбахака[116]. Пусти меня, ты, сумасшедший! Больше от меня ты все равно ничего не узнаешь, а если не будешь дураком, то все и так получишь.

И вдруг, сам не зная как, растворяясь в этих голубых, как залив у Бадалоны, глазах, Педро прошептал прямо в лицо этой девочке доверчиво и страстно:

— Но я ведь не ошибаюсь, скажи!

— Нет, не ошибаешься. Но поторопись. — И неуловимым движением она выскользнула из его рук, как голубая змейка, после чего скрылась в кустах, где давно уже призывно клекотал ее орленок.

Теперь уже Педро мчался к городу на полном галопе, и в голове у него возникали и тут же обрывались какие-то странные слова, видения и мысли. На центральных улицах он взял себя в руки и заставил Эрманиту идти медленно, надеясь увидеть, услышать или еще каким-нибудь неведомым образом ощутить обещанный девочкой знак. Но улицы были тихи и мертвы.

Успев вернуться во дворец еще затемно, и отведя Эрманиту в стойло, все так же медленно и то и дело оглядываясь, он стал подниматься к себе. Ночной дворец, как всегда, переполняли какие-то неведомые шорохи, отдаленные вздохи и стоны, тонкий звон часов и оружия, и, так же, как всегда, разливался запах дорогих ароматов, прикрывавших неприятные миазмы разложения и пресыщенности. Остановившись перед своими апартаментами, Педро еще раз огляделся кругом, словно вор, но опять ничего не увидел, а утром, которое уже робко просачивалось сквозь шторы, заканчивалось отведенное ему время. Тогда он, не глядя, рухнул на кровать второй комнаты, служившей и спальней, и кабинетом, а чаще всего — местом для упражнений с оружием, и неожиданно ощутил острую боль в виске.

По лицу потекла тонкая струйка крови. Педро зажег свечу и тут же увидел лежавшую прямо в изголовье небольшую металлическую шкатулку с призывно торчащим в замочной скважине ключом.

Он жадно схватил ее, открыл и при тусклом неверном свете увидел на дне женский перстень, к которому черным воском была припечатана простая серая бумага.

И все-таки сначала он долго рассматривал перстень. Это был явно видавший виды перстень, ибо таких давно уже не делали. На нем сверкал крупный дорогой, но достаточно просто ограненный гранат.

— Гранат… — прошептал Педро, — власть и победа… Значит, я действительно не ошибся… — Потом он уже спокойней вскрыл записку.

«Предъявите сие кольцо нужному лицу и напомните ему, что доказательства, опровергнуть которые невозможно, живы».

Педро провел рукой по лицу, словно отгоняя наваждение, затем решительно сбрил бороду, умылся, тщательно спрятал под сетку свои роскошные вновь отросшие кудри, переоделся в костюм обыкновенного мадридца, каковые бродят по улицам тысячами, и снова вышел на улицу, сунув наваху за пояс, а кольцо в карман.

Но путь его на этот раз лежал отнюдь не ко дворцу графини Кастильофель, а прямо к резиденции премьер-министра. Козырей у него на руках было не так уж и много, но, с другой стороны, шел он все же не с пустыми руками. И если грамотно распорядиться имеющимися сведениями, можно достичь многого… очень многого.

Во дворце Буэнависта уже царила утренняя суматоха, поскольку герцог Алькудиа, несмотря на все свое сибаритство, вставал рано, предпочитая с утра быстро разделаться со всеми делами, чтобы вторую половину дня со спокойной совестью посвятить удовольствиям. Педро уверенно направился прямо к третьему подъезду, которым обычно пользовалась прислуга, но не самая простая, а привилегированная. Однако на полуплощадке между первым и вторым этажом дорогу ему вдруг преградили два гвардейца с примкнутыми байонетами. Педро чертыхнулся, вспомнив, что Хуана нет, как нет и времени добираться сейчас до графа Аланхэ. Никакие ссылки на принца Астурийского здесь не работали, скорее, наоборот, а рассвет уже стремительно вступал в свои права.

«Проклятый кердо охраняет себя, как невинную девицу!» — со злобой подумал Педро, понимая, что в покои Клаудии ему тоже пробраться не удастся. Также не было смысла стоять где-нибудь за углом неизвестно сколько времени, рассчитывая на то, что валет за чем-нибудь выйдет из дворца. А что если негодяй уже прямо в эти минуты идет на половину фаворитки, чтобы поставить ее перед фактом полнейшего крушения не только всех ее надежд, но и самой жизни. И Клаудии даже нечего будет бросить ему в лицо!

— Дьявольщина!

Но тут вдруг это случайно сорвавшееся с его уст ругательство, напомнило ему слова, сорвавшиеся совсем недавно с жарких губ Пепы: «Площадь Альмиранте у святого Иосифа…»

И Педро, свысока посмотрев на гвардейцев, властным тоном приказал:

— Передайте сеньору Браулио, что к нему пришел человек с площади Альмиранте. И побыстрее. У меня нет времени.

Тон Педро был настолько непререкаем, что один из солдат тут же ушел куда-то в глубины дворца. Но в следующее мгновение Педро пришла в голову повергшая его в ужас мысль о том, что, услышав эти слова, валет может немедленно покинуть дворец другим ходом и, пока не поздно, отправиться прямиком к зеленым братьям. Однако, с другой стороны, еще непонятно, что лежит на его весах, и чем именно рискует он сам… Придется немного подождать.

Спустя несколько минут гвардеец вернулся и жестом предложил Педро следовать за ним.

Юноша очутился в небольшом, но элегантно отделанном помещении, которое вряд ли можно было назвать жилищем валета. Даже у него самого обстановка была гораздо проще. В кресле у окна сидел человек среднего роста, имевший на удивление незапоминающееся лицо. Узнать его на улице или среди дворцовой челяди было бы практически невозможно. При появлении Педро этот безликий человек лишь слегка повернул коротко стриженую голову в направлении вошедшего и снова как будто бы углубился в свои бумаги. Педро, тоже молча, слегка скосил глаза в сторону стоящего в дверях гвардейца. Браулио досадливо махнул рукой, и гвардеец вышел, прикрыв за собой дверь.

— Надеюсь, вы прекрасно понимаете цель моего визита? — сразу же начал Педро.

— Безусловно, поскольку о площади Альмиранте никто здесь не слышал уже лет десять.

— Да, именно десять, вы не ошиблись. Итак, времени у меня мало, поэтому приступим к делу немедленно, — однако, прежде чем говорить дальше, Педро мгновение, как учил его мастер восточных единоборств Су, жестким взглядом смотрел прямо в глаза серому человеку, и, увидев, как тот занервничал, понял, что этот поединок им уже выиграл. «Он трусоват, и достаточно будет только хорошенько припугнуть его», — подумал юноша. А вслух сказал. — Я предлагаю вам полное молчание в обмен на ваше. Если же вас не устраивает простое молчание, готов обменяться с вами более материальными знаками нашего договора: вы отдаете мне все документы, порочащие определенную особу, а я вам в ответ дарю вот это. — И Педро положил на ладонь гранатовый перстень, который кровавым отблеском вспыхнул в первых утренних лучах, заглянувшего в боковое окно солнца.

Браулио лишь криво усмехнулся.

— Ну, во-первых, перстень еще не доказательство, а, во-вторых, мне ничего не стоит вызвать сейчас стражу и просто забрать его у вас.

— На что я вам отвечу следующее: пока гвардеец войдет, вы уже будете мертвы. — И Педро, умевший двигаться молниеносно, в мгновение ока приставил прямо к горлу сидящего валета наваху. Тот скривился, но не дрогнул. — Затем я сдамся вашей охране и получу награду у вашего хозяина за устранение французского шпиона. Он — человек разумный и предпочтет лучше остаться с известной особой, чем бороться за сомнительную честь трупа, до которого здесь нет никому никакого дела. Но это не главное, — сказал он затем, отступив на шаг и убрав нож, — кроме перстня, есть и еще одно очень важное и живое доказательство, заполучить которое вам не удастся никак.

Лицо Браулио стало серым; он был потрясен, уничтожен, раздавлен. Да, он выяснил, откуда девчонка знает тайну. Но лучше бы он никогда не выяснял этого, ибо это ставит теперь под угрозу его собственное дальнейшее существование.

— Проклятая ведьма! Ведь она утверждала, что девчонка…

— Да-да, прелестная девчонка, голубоглазая, как… Скажем, как небеса над Бадахосом, — и после этого Педро вполне добродушным тоном добавил. — Итак, доблестный мсье Браулио, у вас положение незавидное. Вы обо мне ничего не знаете, мой же хозяин знает о вас все. И если вы вдруг совершите что-нибудь такое, что может ему не понравиться, вас тут же уберут, как французского шпиона. И ваш хозяин только скажет нам за это спасибо.

— Послушайте… Но…

— Но успокойтесь. Мы занимаемся отнюдь не вашей персоной, и нас пока вполне устраивает нынешнее status quo. Для чего — вам знать необязательно. Поэтому отдайте мне компрометирующие документы и передайте интересующейся особе вот этот перстень. — Педро снова сделал длинную паузу, а через несколько мгновений, все так же твердо посмотрев в уже явно испуганные глаза серого человека, спросил: — Так вы согласны на мое предложение или вам больше по душе другие варианты?

Вместо ответа Браулио встал и, отперев ореховое бюро, достал оттуда лист веленевой бумаги.

Педро взял лист, внимательно прочитал написанное, почти весело усмехнулся и спросил:

— И это все?

— Да, все, — хрипло выдавил валет.

Посмотрев ему в глаза Педро понял, что он говорит правду, и, протянув было валету перстень, вдруг передумал.

— Впрочем, зачем он вам. Я лучше сам все объясню известной особе, и избавлю вас от этой неприятности. — Педро сунул перстень в карман и весело спросил. — Послушайте, Браулио, у вас есть вино?

— Разумеется, — растерянно ответил тот.

— Тогда давайте выпьем за воскрешаемость мертвых и за смертность живых, а?

Браулио молча наполнил бокалы темным бордо.

— Какая кислятина эти ваши французские вина! — Педро развязно хлопнул валета по плечу. — Не расстраивайтесь, старина. Может быть, когда-нибудь вы вспомните обо мне и этом моем посещении с благодарностью. А теперь прощайте.

* * *

Все утро третьего дня Клаудиа провела, запершись у себя в кабинете. Ни от Педро, ни от Аланхэ никаких известий не было. Она привела в порядок все свои бумаги, что-то сожгла, что-то аккуратно сложила и написала короткую записку, в которой просила отдать все свои наряды — горничным, а все драгоценности — герцогине Осунской. Теперь оставалось самое сложное: написать письма Мануэлю и Педро. Впрочем, писать последнему было невозможно, она не могла подвергать риску ни его, ни Хуана. Клаудиа взяла перо и глубоко задумалась…

«Мануэль, о мой Мануэль, мой принц на белом коне Бабьеке, которого я так любила и в которого так верила!

Не печалься о моем исчезновении: я все равно уже больше не люблю тебя, но ты открыл мне мир, и потому благодарность к тебе, почти похожая на любовь, навсегда останется в моем сердце. Ты мог бы стать воистину великим человеком, но ты слишком суетен и слишком привязан к земному. Увы, я так и не смогла оторвать тебя от праха и поднять до вершин духа и тех дел, без которых наша страна гибнет. Только поэтому я ухожу с тяжелым сердцем, с сердцем, в котором уже нет места надежде. Увы, я знаю, что даже моя смерть не заставит тебя по-другому взглянуть на жизнь и попытаться спасти Испанию, и… впереди у нее и тебя страшные времена. Постарайся приготовиться к ним и встретить их мужественно. Прощай же, не сумевший и не оправдавший, но так долго и страстно любимый мной Мануэль!

Твоя во второй и последний раз вознесшаяся святая Анна».

Она запечатала письмо простой печаткой и спрятала перстень с тельцом так, чтобы уже никто не смог его найти и опознать по нему ее связь ни с лейтенантом королевской гвардии, ни с фактором испанского инфанта.

Однако время шло, а никто не появлялся. Прошел день, за ним второй, все было тихо, и лишь через неделю Браулио, случайно встретившийся ей в коридоре около кабинета Мануэля, спокойно улыбнулся и сказал:

— А почему бы нам снова не начать вспоминать нашу замечательную французскую родину, сеньора?

И Клаудиа поняла, что Педро опять сумел сделать невозможное. Она тут же заперлась в кабинете и первым делом уничтожила письмо, показавшееся ей теперь таким глупым. Однако слова, высказанные в нем, уже прозвучали в ее душе, и теперь от них было более не избавиться. Ее первая любовь умерла…

И глядя на нежный серый пепел в пустом камине, по странной игре ассоциаций Клаудиа почему-то вдруг вспомнила тяжелые серые глаза под тяжелыми веками на презрительном чистом лице. Странная теплота вдруг разлилась по ее груди — что было бы с нею сейчас, если бы не он? Этот холодный юноша дон Гарсия…

Глава восьмая. Трафальгар

Окна были закрыты, и по стеклам хлестал косой дождь. Подобная погода в такую пору — обычное дело у северных границ Испании. Дон Гаспаро стоял у высокого полукруглого окна и задумчиво наблюдал за тем, как сопротивляются ветру и дождю последние оставшиеся на деревьях листья.

— Итак, фигуры расставлены. Пора начинать игру, — донесся до него голос человека, сидевшего неподалеку от пылающего камина в мягком кожаном кресле, служившем уже десятому поколению владельцев замка. Голос этот принадлежал графу Херонимо де Милано. Дон Гаспаро повернулся к своему гостю, но не успел еще ничего ответить, как граф де Милано вдруг спросил: — А вы уверены, что при катастрофе не пострадает девушка?

— Абсолютно, ваша светлость. Она уже излечилась от своего ослепления, а Педро с Хуаном практически возглавляют оба противных лагеря. Так что, теперь самое время послать в Мадрид наветту[117].

— И у вас уже есть подходящая кандидатура? — то ли спросил, то ли просто уточнил граф.

— Да, Ваша Светлость. Как раз только вчера вернулся из Кадиса небезызвестный вам дон Стефан, граф де Мурсиа. Впрочем, я еще не успел толком переговорить с ним.

— Что же, граф де Мурсиа вполне годится на эту роль. Одобряю ваш выбор, мой друг. Кстати, я что-то давненько его не видел и даже ничего о нем не слышал.

— Все эти годы он жил в качестве частного лица, проникаясь идеями и настроениями среднего слоя Испании. И вот вчера, наконец, заявил мне, что с него довольно подобных развлечений и что теперь он не прочь заняться каким-нибудь настоящим делом.

— Любопытно было бы послушать о его приключениях. Насколько я помню, де Мурсиа — личность весьма обаятельная и к тому же — неплохой рассказчик.

— Вы совершенно правы, Ваша Светлость. Я еще утром передал ему мое желание видеть его, и он должен появиться с минуты на минуту.

— Прекрасно, мой друг, прекрасно. Вы чрезвычайно предусмотрительны и великолепно умеете ценить время.

— И это, — усмехнулся дон Гаспаро, — заметьте, Ваша Светлость, несмотря на всеобщее заблуждение, полагающее, будто лишь человек, чье время ограничено, умеет по-настоящему ценить его. Наоборот, лишь не думая о конце, можно работать по-настоящему плодотворно, а не кое-как и наспех.

— Да, мой друг. Смерть дурной наставник, она портит нравы и вынуждает совершать бесконечное количество ошибок. Однако по-настоящему начинаешь понимать это лишь после того, как минуешь первую сотню.

— Да, как ни странно, это действительно так, ваша светлость. Лишь на второй сотне я, наконец, полностью успокоился, и далее дела потекли на удивление легко. Но неужели после первой тысячи не появляется никаких новых ощущений?

— Нет, мой ненасытный друг, — весело рассмеялся граф де Милано, — принципиально никаких новых ощущений уже не возникает. А что, неужели вас не устраивает состояние божественной благодати?

— Ну что вы, граф, как можно, — тоже усмехнулся дон Гаспаро. — И все-таки, порой странно видеть, — вновь с грустным вздохом добавил он, — как люди могут находить эту жизнь скучной. Я не говорю о тех, кто считает ее ужасной; эти несчастные просто запутались в лабиринтах чужих и собственных хитросплетений. Но встречаются ведь по-настоящему неглупые и даже талантливые люди, которые не понимают, что истинное благо никогда не может ни утомить, ни наскучить.

— Безбожники, друг мой, безбожники. Я уже тысячу лет не удивляюсь этому; возможно в этом и заключается мое единственное и особое достижение по отношению к вам.

— Ах, да, пожалуй, опять вы правы, Ваша Светлость, и все это и в самом деле гораздо проще, чем порой хотелось бы думать. Только через отрицание божественности дара он и оказывается не оцененным по достоинству.

В этот момент слуга доложил, что прибыл граф де Мурсиа.

— Просите, — распорядился дон Гаспаро, после чего отошел от окна и тоже сел в кресло, стоявшее по другую сторону камина.

Еще через пару мгновений дверь снова распахнулась, и в комнату быстрым и бодрым шагом сильного собранного человека вошел высокий мужчина весьма крепкого телосложения.

— Бо дио, друзья мои! — на каталанском наречии приветствовал он обоих. — Если б вы только знали, как счастлив я снова видеть вас, — широко и приветливо улыбаясь, сказал он и остановился прямо посередине комнаты.

— Мы тоже чрезвычайно рады видеть вас, дон Стефан, — с легкой улыбкой ответил вошедшему дон Гаспаро и указал ему на широкий турецкий диван, — располагайтесь, граф. Как я понимаю, за эти годы вы вдоволь насиделись и на жестких табуретах в вентах, и на каменных скамьях церквей, и просто на соломе.

— О, да, мой проницательный дон Гаспаро, я насиделся, а еще более, как вы обычно любите выражаться, накувыркался, предостаточно. Любому добропорядочному сеньору хватит на десять жизней. Но особенно славно, друзья мои, покувыркался я в последние дни. Держу пари, вы еще ничего не знаете о Трафальгаре!

— Догадываюсь, что вы, любезный граф, имеете в виду мыс Трафальгар, — лукаво улыбнувшись, предположил граф де Милано, — где, по всей видимости, адмирал Нельсон дал бой соединенным испанскому и французскому флотам.

— Вы удивительно проницательны, Ваша Светлость! Это действительно так, и смею заметить, свой последний бой, ваша светлость! — торжественно произнес граф де Мурсиа.

— Адмирал Горацио Нельсон погиб?! — удивился дон Гаспаро и даже приподнялся в кресле.

— Увы, сеньоры. Замечательный флотоводец скончался от ран к вечеру двадцать первого дня прошлого месяца.[118]

Наступила торжественная тишина, длившаяся довольно долго, после чего дон Гаспаро почти неслышно три раза щелкнул пальцами, и в каминную тоже бесшумной походкой тотчас вошел лакей. На серебряном подносе сверкали три бокала и темнела запыленная бутылка.

— Я думаю, нам следует почтить память этого выдающегося человека, сеньоры, — тихо сказал он и жестом отпустил слугу, занявшись вином сам.

— Нельсон был бы совершенно великолепен и даже достоин лучшей участи, если бы не опозорил себя расстрелом двух тысяч безоружных пленных в Португалии, — спокойно вставил де Милано и продолжил, обратившись к гостю. — И все-таки он был непобедимым флотоводцем, поэтому я, так же, как и вы, дон Стефан, готов держать пари, что франко-испанский флот в этом сражении не победил. Ибо, насколько я понимаю диспозицию, само то, что битва произошла у мыса, а не в акватории, уже заранее предрекало победу англичан. Франко-испанскому командованию не следовало покидать Кадисской бухты. Они должны были навязать англичанам условия боя наиболее выгодные для себя, а не для противника.

— Вы совершенно правы, дон Херонимо, — сделав глоток вина, грустно ответил дон Стефан. — Но, к сожалению, нашей объединенной эскадрой командовал этот бездарный француз, адмирал Вильнев. Ему нужно было во что бы то ни стало выполнить приказ Наполеона и прорвать блокаду. И он посчитал, что простого численного перевеса в количестве кораблей для этого вполне достаточно.

— Но что же наши замечательные флотоводцы? Я не сомневаюсь, что и Чурукка, и Гравина вполне могли указать Вильневу на столь явную стратегическую ошибку. Или их там не было? — спросил дон Гаспаро, который, казалось, больше, чем разговором о несчастном адмирале, был поглощен смакованием прекрасного вина, приготовленного из местного винограда.

После этих слов хозяина дон Стефан встал и печально склонил на грудь лобастую голову.

— Сеньоры, — медленно произнес он, глядя на маслянисто переливающуюся жемчугом жидкость в своем бокале. — Должен сообщить вам и вторую горестную новость: адмирал Чурукка тоже погиб в этом сражении, а адмирал Гравина умер от ран.

В зале снова повисло тяжелое молчание, на этот раз еще более продолжительное. Дон Стефан тяжело вздохнул и решительно выпил бокал до дна, после чего вновь сел. Хозяин посмотрел на него как на варвара, но с полным пониманием и ничего не сказал, а, лишь слегка пригубив вино, встал, вновь наполнил бокал де Мурсии и подбросил в камин пару поленьев.

— Жаль, Гравина был замечательным человеком, — заметил он. — Только, к сожалению, слишком вспыльчивым. Впрочем, пожалуй, как все испанцы, обожженные солнцем и фанатизмом и обнаруживающие все черты желчного темперамента в самом крайнем его проявлении.

— Да, да, Ваше Сиятельство, именно это нас всех и погубило, — вновь оживился дон Стефан, который, по-видимому, был человеком дела, не склонным к напрасному расточению чувств. — Накануне сражения Вильнев вызвал на совет Гравину, и тот отправился к нему на борт «Буцентавра» в сопровождении генерал-лейтенанта Алавы и других командиров эскадр. Но, как только Вильнев заявил о своем желании покинуть бухту и выйти навстречу англичанам, все представители испанской стороны, как один, выступили против. Поверите ли, дело едва не дошло до настоящего скандала! А уж когда Галиано позволил себе крепкие выражения в адрес адмирала Магона… их с трудом удалось развести; еще несколько секунд — и дуэль стала бы неизбежной. Гравина, кстати, тоже не удержался и едва ли не открыто обвинил Вильнева в бездарности. Однако вместо того, чтобы наотрез отказаться принять план француза и постараться переубедить собрание, Гравина резко высказался в том смысле, что он не боится выйти со своим флотом навстречу англичанам, но перекладывает всю ответственность за этот маневр на главнокомандующего, который и будет нести на своих плечах весь позор предстоящего поражения.

— Ах, Гравина, Гравина, — вздохнул дон Гаспаро. — Я, конечно, прекрасно понимаю его чувства. Все мы, испанцы, таковы: за один момент красивого благородного гнева без колебаний отдаем сотни, а порой и тысячи чужих жизней. И все-таки на таком посту следовало бы быть гораздо сдержанней.

— Все так, и все не так, любезный мой друг, дон Гаспаро, — с грустью в лице заметил граф де Милано. — К сожалению, эта история является лишь прекрасной иллюстрацией того, о чем мы с вами говорили незадолго до этого. Именно мысли о конце и проистекающая из этого поспешность, а главное — неумение ценить божественность дара, и толкают людей на совершение непоправимых ошибок. Да, друзья, Гравина и весь испанский флот оказались заложниками амбиций бездарного флотоводца. Вашему доблестному Гравине и не удалось бы никого переубедить, ибо для того, чтобы в чем-нибудь переубедить безграмотного человека, его сначала, как минимум, нужно сделать грамотным. На это Гравине понадобились бы годы упорного труда, к которому Вильнев совершенно не был расположен. Ведь этому французу, уже изрядно взгретому Наполеоном за поражение на Ниле[119], хотелось теперь лишь одного — решительно выйти в море, напасть на лучшего флотоводца мира и сходу разбить его. И тем стяжать себе лавры нового Цезаря. Откуда неграмотному человеку знать, что сходу без тщательной предварительной подготовки в этом мире не достигается ничего.

— Пожалуй, вы правы, граф, — задумчиво согласился дон Стефан. — Наши флотоводцы и в самом деле оказались заложниками амбиций Вильнева, и им оставалось лишь с честью погибнуть в бою. Что они и сделали.

— Но, тем не менее, признайтесь, граф, все это очень напоминает самоубийство офицера, не сумевшего спасти своих подчиненных, — заметил дон Гаспаро, а затем сразу же сменил тему: — А что, потери нашего флота значительны?

— Ах, Ваше Сиятельство, значительны — не то слово. Испанский флот потерпел сокрушительное поражение. До Кадиса добралось лишь несколько испанских кораблей, да и те изрядно потрепанные.

— Насколько я понимаю, вы, мой друг, также участвовали в этом сражении? — вновь в своей полувопросительной-полуутвердительной манере обратился к дону Стефану де Милано.

— О, да! — Оживился тот. — Я находился на борту «Святой Анны», — при этих словах оба его собеседника многозначительно переглянулись, — одного из немногих судов, вернувшихся в порт. Мы сражались под командованием славного генерала дона Игнасио де Алавы и потеряли девяносто семь матросов и пять офицеров…

— Жаркое же было дело! — с пылом воскликнул дон Гаспаро, что позволял себе крайне редко. — Но что именно произошло при встрече флотов? Не могли бы вы вкратце передать нам суть сражения?

— Охотно, Ваше Сиятельство. Не успели англичане и появиться на горизонте, как все мы были просто шокированы первым же нелепым маневром француза. Вильнев дал команду повернуть корабли фордевинд, что сразу же превратило нас из грозной атакующей силы в беспомощную цепочку. Ох уж это пристрастие к жесткой тактике вести бой в линию. Нельсон наплевал на все правила. Он ударил по нашей цепочке двумя плотными группами. В результате наш флагман с Гравиной оказался в арьергарде. Нельсон не замедлил воспользоваться ошибкой француза и двумя колоннами рассек наш строй на три группы, не имеющие возможности даже помочь друг другу. В то же время на каждый наш корабль смогло обрушиться сразу по пять-шесть английских и громить нас по одиночке и по очереди. Наша «Святая Анна» вступила в бой одной из первых. Чуррука, шедший за нами, успел прикрыть нас сзади от подхода пяти английских судов, однако ему самому уже не удалось вырваться из этого пекла.

— А как же вам удалось вырваться?

— О, это целая история! Генерал Алава был ранен, его помощник, капитан Гардоки, тоже, причем, весьма тяжело. Каким чудом уцелел я, одному Богу известно.

— Бог, как известно, всегда бережет своих людей, — не то насмешливо, не то проникновенно заметил де Милано.

— Спасибо, Ваша Светлость, — с легким поклоном поблагодарил его дон Стефан и продолжил: — В общем, сеньоры, понеся такие тяжелые потери, мы, в конце концов, вынуждены были сдаться в несколько раз превосходящему нас противнику.

— О, граф, так вы остались живы лишь благодаря милости английских матросов? — поразился дон Гаспаро.

— Отчасти да. И все же не совсем так, Ваше Сиятельство, ибо благодаря милости английских матросов я не сидел бы сейчас здесь с вами. Дело заключается в следующем: едва только Гравина понял, что произошло непоправимое, он решил сделать все возможное, лишь бы спасти как можно большую часть своего флота. Сам он к этому времени был уже ранен, а его «Принц Астурийский» после отчаянного сражения с пятью английскими судами при поддержке всего двух своих изрядно поврежден. Увидев, что в сложившейся ситуации всем остается лишь бесславная гибель, он на обломке мачты поднял сигнал отступления. В результате успело уйти еще шесть наших кораблей. Двадцать они взяли в плен.

— А ушло всего шесть?! Поразительно, черт побери! — снова позволил себе маленькую слабость дон Гаспаро, говоривший в этот день гораздо больше своего первого гостя.

— Да, всего шесть из шестнадцати испанских.

— А как же спаслась «Святая Анна»? Она стала седьмой? — заинтересовался дон Гаспаро.

— Куда там?! Ведь дело тем не закончилось, — продолжал дон Стефан. — Гравина, осмотрев выведенные им из боя силы и оценив ситуацию, решил под покровом ночи идти вызволять своих попавших в плен к англичанам товарищей.

— Гравина — молодец, — не удержался и де Милано.

— Вот именно! И только благодаря его мужеству и находчивости я и сижу сейчас здесь с вами. Едва заметив приближение наших кораблей, мы сразу же и неожиданно для противника напали на охранявших нас английских матросов, разоружили их и вновь завладели кораблем. Испанский флаг снова гордо взвился над мачтами, и тут началось сражение еще более отчаянное, чем предыдущее, потому что теперь, как с той, так и с другой стороны, бились раненные матросы и изрядно потрепанные в бою суда. Однако поскольку на этом участке баталии перевес оказался явно на нашей стороне, Гравине удалось отбить «Святую Анну», и нас, увы, на буксире, оттащили в Кадисскую бухту.

— Ваш славный корабль был уже настолько поврежден, что стал неспособен даже самостоятельно передвигаться? — в который раз уточнил дон Гаспаро.

— Совершенно! С разбитым такелажем, израненным и измотанным экипажем, практически уже без боеприпасов… но зато с пленными английскими моряками.

— Да вы настоящие герои, дон Стефан! — на этот раз вполне искренне восхитился де Милано.

— И все же я говорю «увы», сеньоры, поскольку мы были уже совершенно беспомощны, в результате чего не только не помогли больше ничем Гравине, но еще и лишили его одного французского фрегата «Фемида», вынужденного тянуть нас в порт. Сам адмирал на трех оставшихся на ходу кораблях отправился вызволять «Святого Хуана», «Багаму» и «Сан-Ильдефонсо». Но в это время, сеньоры, к нашему несчастью, на море разыгрался шторм, который и довершил трагедию испанского флота. Гравина не догнал уходивших в сомкнутом строю англичан и решил вернуться в порт. Но горести наши на этом не закончились, и его корабли уже у самого побережья буря разбила в щепки.

— В таком случае получается, что от испанского флота фактически вообще ничего не осталось? — Вопрос этот прозвучал почти приговором.

— Увы, это так и есть, сеньоры.

— А как же французы?

— Французы тоже понесли немалые потери. Сам Вильнев бился до конца и был взят в плен. Один только трус адмирал Дюмуартен сразу же увел четыре своих корабля и не участвовал в битве.

— В общем, французы опять изрядно потрудились для славы и процветания нашего замечательного отечества, — едко заметил дон Гаспаро.

— Остается только в который раз произнести незаменимое в таких случаях слово «Увы!» — вздохнул граф де Мурсиа. — И так не кончится до тех пор, пока испанцы будут проводить дни уныло и праздно, предаваясь не делам, а лишь горделивым мыслям… А уж если быть совсем откровенными, сеньоры, то надо говорить и еще жестче: так будет до тех пор, пока у штурвала Испании стоит этот бесхребетный любвеобильный кабан.

— Что, любезнейший дон Стефан, не любят в народе Князя мира? — лукаво полюбопытствовал дон Херонимо.

— Не то слово, Ваша Светлость. Вся Испания его просто ненавидит, обвиняя во всех бедах нашего злосчастного королевства. Вот и теперь, наш флот разбит, все в трауре, а он получил от их императорских величеств в награду Ленту чести.

Два человека в креслах многозначительно обменялись взглядами, но сделали это так, что окончательно расстроившийся к концу беседы граф де Мурсиа, ничего не заметил.

* * *

В тот день неприятности у премьер-министра начались с самого утра. Цыпленок, выращенный на чистом овсе с цикориевым салатом — любимое блюдо дона Мануэля, будучи подан в это время года, оказался испорченным перезрелыми листьями. Министр в сердцах швырнул салфетку, которая задела золотое кольцо, покатившееся и столкнувшее со стола бокал. Нерасторопный слуга не успел подхватить его, и хрусталь с отвратительно тонким звоном разбился. В бешенстве запустив в лакея первым попавшимся под руку предметом, коим, к счастью лакея, всего лишь оказался апельсин, Мануэль обернулся и увидел откровенно презрительные глаза Женевьевы. Это окончательно вывело его из терпения.

— Послушай, Жанлис, — едва не крикнул он, — ты, видно, совсем забыла, кто я! — Упрек был нелепый, и Мануэль тотчас это почувствовал и без еще более сузившихся глаз Женевьевы. — Ты в последнее время постоянно смеешься надо мной!

— Ты сам вынуждаешь меня это делать. — В голосе девушки не слышалось ни огорчения, ни вызова, и это злило еще больше.

Несколько лет назад, как раз какое-то время спустя после смерти несчастной Альбы, Женевьева сильно изменилась. И чем жарче она отдавалась ему ночами, тем насмешливей становилась она днем. Ее, казалось, перестали интересовать все праздники, которые Мануэль так любил устраивать у себя, зная о невозможности для нее присутствовать на праздниках придворных; она разлюбила ездить на корриду, на море, на турниры и народные гулянья. Все чаще она уезжала в Аламеду к герцогам Осуна и проводила там недели напролет, вероятно, занимаясь с этой старой и уже неинтересной мужчинам Марией Хосефой всякой ерундой типа экономики или чтения богомерзких французских книжонок. Потом ей зачем-то понадобилось учить никому неизвестный польский язык, и Мануэль с ума сходил, слыша, как с ее прелестных темных губ слетают какие-то невообразимые «ш» и «щ». Сам же он с годами только привязался к ней еще больше. И дело здесь было не только в том, что в постели Жанлис превратилась в роскошную, знающую себе цену, изобретательную любовницу, но еще и в ее быстрой сообразительности, особенно в том, что касалось политической жизни.

Сколького им уже удалось достигнуть! Власть инквизиции ограничена, литература и живопись начинают процветать в Испании все больше и больше, а в последнее время в Саламанке даже стали вновь возрождаться науки. Слава Богу, на факультетах естественных наук вновь изучают положенное, а не одни лишь хитрые приемы тавромахии, как при Аранде! Но с какими трудностями приходится добиваться этого! Вот и теперь проект открытия по всей Испании городских больниц для малоимущих продвигался еле-еле. И все чаще Мануэль начинал раздражаться, не видя возможности объяснить этой девочке, что многие из ее прекрасных предложений бесполезно даже пытаться провести в жизнь. Потому что при дворе, девизом которого является фраза «Королю нужны не философы, а послушные подданные» никому и дела нет до действительного процветания Испании.

И все-таки Мануэль уже не мог больше обходиться без ее советов. Больше того, первого министра королевства нередко даже посещала крамольная мысль о том, каким бы счастьем могло вдруг оказаться для Испании внезапное, по мановению волшебной палочки случившееся исчезновение всей королевской семьи и воцарение на троне их с Женевьевой… К тому же, Марии Луизе, этой испанской Мессалине, было уже под шестьдесят, и Годой каждый раз прикасался к ней со все большим отвращением. Иногда, загнанный в угол пренебрежением Женевьевы, физической омерзительностью королевы и тяжелой ситуацией в стране, где теперь почему-то все смотрели на него как на мерзавца, он пытался найти утешение в доступных женщинах или Пепе. Но просительниц больше не было, махи из Манолерии смотрели на него едва ли не с ненавистью и не льстились более ни на какие деньги, а Пепа… Пепа несколько лет назад вдруг замкнулась, и из гордой эстремадурской красавицы, олицетворявшей для Мануэля родину и юность, превратилась в усердную богомолку. Она то и дело ездила по всевозможным монастырям и замаливала какие-то несуществующие грехи. Между этими поездками она каким-то чудом все-таки умудрилась родить ему еще одного мальчика, но к нему Мануэль был равнодушен, да и малыш оказался слишком обыкновенным — не то, что первенец и красавец Игнасильо. Конечно, поначалу Мануэля немного смущали столь откровенно черные глаза мальчугана, но потом он вспомнил, что его бабка по матери была черноглазой. Да и Пепин отец, цыган-полукровка, тоже был черноглазым, и в юности Мануэль даже немного его побаивался. И с тех пор у Мануэля не было по этому поводу никаких сомнений, на которые, к тому же, не имелось ни времени, ни охоты.

Несколько раз Мануэль пробовал завести речь о детях и с Женевьевой, но в ответ встречал такую ледяную улыбку, а в глазах ее видел такой всячески скрываемый, но все-таки прорывающийся страх, что прекращал эти разговоры первым. Впрочем, к великой и тайной радости Князя мира Жанлис очень любила Игнасио, часто возилась и занималась с ним, и мальчик тоже отвечал девушке взаимностью. Так что порой при взгляде на них Мануэлю даже казалось, что перед ним не возлюбленная и сын, а двое его детей, причем, мальчиков, особенно когда они в верховых костюмах возвращались с прогулки — или девочек, когда рядились во всевозможные костюмы, ставя домашние пьесы.

Однако жить с Женевьевой ему с каждым днем становилось все трудней. В ее присутствии он все чаще и чаще начинал себя чувствовать какой-то пустышкой, идиотским шаром с горячим воздухом внутри, который недавно показывал на Кастеллано[120] некий заезжий француз. И Мануэль начинал внутренне бесноваться, из-за этого совершая все новые и новые ошибки.

Вот и сейчас холодный ответ Женевьевы задел его за живое.

— Я вынуждаю?! А, может быть, это ты своими насмешками провоцируешь меня? Я тружусь дни и ночи напролет, страна окружена шпионами и врагами, король — безмозглое чучело, Фердинанд только и знает, что плести против меня интриги, а ты… Ты вместо того, чтобы помочь мне, насмешничаешь и возишься с этим старым синим чулком Осуной! Да ты просто больше не любишь меня!

И в наступившей на миг тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием старого Клавеля, дремавшего перед столом, вдруг прозвучали убийственные слова Женевьевы.

— Да, Мануэль, на этот раз ты не ошибся: я больше не люблю тебя.

— Что?! — Годой даже задохнулся. Он рванул на полной белой шее крахмальный платок, раздался неприятный звук разрываемой ткани.

Женевьева медленно встала.

— Вероятно, я должна была сказать тебе об этом раньше, как только… как только поняла это сама. Но я не сделала этого, и потому ни в чем не виню тебя — только себя. И поэтому я остаюсь с тобой… и буду с тобой и далее, — с усилием закончила она.

— Ты снова смеешься надо мной! — не помня себя, закричал Мануэль и, подскочив к ней, стиснул узкие девичьи плечи. Клаудиа не дрогнула и не сделала попытки вырваться — она лишь печально отвернулась. И тогда ее взгляд упал на распахнутую настежь дверь, в которой, застыв подобно мраморному изваянию, стоял полковник королевской гвардии. И его серые глаза обожгли ее льдом.

— Ваше высочество, конвой ждет, чтобы сопровождать вас на корриду. Вы опаздываете уже на двенадцать минут, — бесстрастным голосом сказал полковник и не отвел взгляда.

Клаудиа вспыхнула до корней волос и оттолкнула Мануэля с такой недюжинной и не подозреваемой в столь хрупком теле силой, что тот едва не упал на стол.

— Вам было приказано ждать внизу, полковник! Вы пойдете под трибунал! — взвизгнул герцог Алькудиа и выбежал из столовой.

* * *

На начало мая, как всегда, в Мадриде была назначена торжественная коррида, и в воскресенье мадридцы, уже несколько дней пребывавшие в невероятном возбуждении, наконец-то, с наслаждением и, затаив дыхание, наблюдали за изящными и всегда безошибочно точными движениями их любимца, красивого и артистичного Рубио Кальехона. С гибелью Пепе Ильо и ухода со сцены Педро Ромеро все лавры безоговорочно достались этому тореадору, равнодушному к славе и аплодисментам, зато принесшему в искусство боя быков новую изощренную эстетику. Опытный матадор изящно и легко выполнял свою привычную работу, и его алый плащ порхал над ареной, словно великолепная экзотическая бабочка огромных размеров. Бык был разъярен уже сверх всякой меры, однако его ненавистный противник каждый раз неуловимым движением ускользал от удара огромных рогов, вновь оставляя перед выпученными глазами гиганта лишь пустоту и затаившие дыхание трибуны за барьером. Неумолимо приближалась долгожданная кульминационная развязка этого завораживающего танца, как вдруг все трибуны, словно по мановению волшебной палочки, разразились пронзительным и презрительным свистом.

Кальехон в первые мгновения даже растерялся, чего с ним не бывало, пожалуй, ни разу за всю его тореадорскую карьеру. Неужели он что-то сделал не так?! Неужели допустил какую-нибудь позорную ошибку?! Но что это могло бы быть! Или, может быть, всем просто-напросто уже надоела его однообразная, хотя и безукоризненная манера ведения боя? Все соскучились по терзающим нервы рискованным сбоям Пепе Ильо? Но перестать быть собой тореадор не мог и, несмотря на сумбур мыслей, тело его, вышколенное годами практики, продолжало вести изящную игру.

Однако уже в следующее мгновение опытный и всегда предельно собранный матадор с облегчением обнаружил причину негодования трибун — в своей отдельной ложе появился дон Мануэль Годой, Князь мира, Двуликий Янус, Адмирал двух Индий — ненавистный народу Испании временщик, продавший Франции их славу и гордость.

Рубио Кальехон, призвав на помощь все свое искусство, начал в изысканной пантомиме тянуть время, чтобы как можно дольше не приступать к заключительной стадии поединка, краем глаза наблюдая за происходящим на трибунах. Бык был измотан, и потому Кальехону удалось увидеть и бледность Годоя, довольно быстро догадавшегося о том, что происходит, и заметить, как премьер что-то сказал адъютанту, после чего расторопный дежурный офицер пулей выскочил из его ложи. Свист трибун становился все более яростным, от него закладывало уши, а по лопаткам начинал пробегать озноб. От яростных криков и свиста качался даже гобелен с вытканным на нем гербом Кастилии — символом королевской ложи, где в этот первый день праздника находился лишь один принц Астурийский со своим верным валетом. Валет этот давно намозолил глаза всей столице, многие мадридские дамы на него заглядывались, многие мужчины тайно бормотали проклятия, но никто толком так и не знал, где взял Фердинанд это сумрачное исчадие ада. Ходили слухи, что красавец-валет устраивает самые грязные дела принца, поговаривали, что на его руках немало крови… И вот этот не то слуга, не то приятель наследника испанского трона неожиданно встал навстречу вошедшему в ложу офицеру, и свист трибун, словно по мановению волшебной палочки, стих. Все глаза неотрывно следили за тем, что происходит в королевской ложе. Даже бык, казалось, на какие-то мгновения заинтересовался этим, остановившись и тупо уставившись на принца Фердинанда.

— Женевьева просила передать тебе, что граф де Мурсиа прибыл из Памплоны, — одними губами прошептал офицер бородачу и услышал или, вернее, точно так же прочел по губам:

— Понял. Что нужно твоему кердо?

— Позволения его высочества отменить корриду, — усмехнувшись, громко, чтобы слышали в соседних ложах, ответил адъютант.

— Что?! — не поверил своим ушам принц.

— Ваше Высочество, премьер-министр просит вашего позволения разогнать наглую чернь с помощью гвардии, — лениво, но еще громче, чем адъютант, повторил валет.

Принц Астурийский криво и злорадно ухмыльнулся на радость публики, которая окончательно смолкла, наблюдая за сценой в ложе и примерно догадываясь о том, что там происходит.

— Лейтенант, передайте сеньору премьер-министру, что его высочество не могут дать своего позволения на такое беззаконие, — ответил за Фердинанда Педро, даже не обернувшись, ибо прекрасно знал, что его патрон мог ответить еще и похлеще.

На губах принца змеилась удовлетворенная улыбка, а валет твердой рукой взял адъютанта под локоть и довел до самого выхода из ложи.

— Рад был видеть тебя, старина. Передай, что мое содействие обеспечено.

Как только адъютант Годоя покинул ложу их католических величеств, свист и крики возобновились с новой силой. Коррида оказалась на грани срыва. Рубио Кальехон уже из последних сил сдерживал разъяренного быка, считая для себя недостойным прибегать к помощи матадоров и бандерильеро. Но вот он, наконец, увидел, как вернувшийся адъютант что-то прошептал на ухо своему патрону, после чего тот резко встал и покинул ложу.

Свист на трибунах мгновенно стих, и публика взорвалась долгими восторженными аплодисментами в адрес принца Астурийского. Через некоторое время овации переросли в рев, и улыбка на губах его высочества из презрительной сделалась сладкой. Принц величественно привстал и милостиво махнул рукой в сторону арены.

Рубио Кадьехон одним из первых отреагировал на этот жест его высочества. Он тут же эффектным движением бросил плащ стоявшему наготове бандерильеро и выхватил шпагу из ножен. Трибуны вновь затаили дыхание, глядя, как их любимый герой стоит теперь перед быком с одной лишь шпагой в руках, готовый к смертельному поединку. В загривке быка колыхались, страшно его нервируя, красивые пестрые бандерильи, и озверевшее животное, собираясь с силами для последнего броска в упор смотрело на своего истязателя, не позволяя ему приблизиться ни на шаг. В какую бы сторону Рубио ни двинулся, бык тут же поворачивал навстречу ему свои огромные, готовые к бою рога. Опытный эспада прекрасно знал, что лишь разум позволяет совершить заклание и одержать победу в этой страшной игре, а расхожее мнение о том, что работа тореадора проходит на ловкости тела и порывах страсти — это только всеобщая иллюзия. И потому немало повидавший на своем веку Рубио понимал, что давать слишком много отдыха этому могучему животному опасно и надо рассчитать каждое движение, каждый жест, даже каждое внутреннее намерение. И вот, хотя и сам он был уже изрядно измотан этим затянувшимся поединком, тореро собрал в кулак все свое мужество и весь свой опыт, сделал стремительное обманное движение влево, затем еще несколько не менее стремительных выпадов и, наконец, ловко вонзил по самую рукоять свою шпагу в загривок опоздавшего всего на один краткий миг животного. Последовала эффектная пауза, зафиксировавшая победное положение тореадора. Затем Кальехон не менее изящным движением извлек шпагу, и бык рухнул на арену бездыханным. Трибуны снова взорвались, на сей раз — восторгом восхищения.

* * *

Первый день большого праздника корриды принес всем горожанам и гостям города величайшее наслаждение. Но это был лишь первый день большого праздника. Мадридцы вовсю готовились к по-настоящему великим боям следующего дня, как вдруг весь город повергло в гробовое молчание неожиданное известие.

Утром в понедельник на стенах повсюду был расклеен новый королевский указ, в котором говорилось, что коррида — «варварский и кровавый обычай», который давно уже следовало прекратить, и что, наконец, «организация и проведение коррид с этого дня и впредь запрещается по всей Испании».

Испания до боли стиснула навахи и затаилась.

Глава девятая. Принц Астурийский

Фердинанд сидел в своем роскошном большом кабинете и перед зеркалом корчил себе рожи одна отвратительнее другой. На душе у него скребли кошки. Он проклинал отца, который никогда не был с ним добр или просто приветлив, проклинал мать, чуравшуюся своего старшего сына и безрассудно обожавшую мерзкого красавчика Франсиско де Пауло — этот плод преступной любви, который, между прочим, не делал вообще ничего! Не читал, не писал и даже не думал, существуя словно простое животное. Такое впечатление, что мать специально вырастила его идиотом, дабы в полной мере изливать на него свою нелепую любовь. А уж что этот ублюдок Франсиско вытворял по отношению ко всем — можно со стыда сгореть! Но более всего инфанта душил гнев в отношении истинного отца маленького злобного принца. Ничтожный выскочка, баловень судьбы, похотливое животное, которому все преподносилось, да и сейчас преподносится на блюдечке, в то время как он, Фердинанд, наследный принц, с детства не видит ничего — ни любви, ни ласки, ни даже мало-мальски человеческого внимания к себе.

«Конечно, — едва не со слезами думал он, — кому захочется общаться с таким уродом?! — И принц снова скорчил себе мерзкую гримасу, которая, однако, не намного испортила его и без того некрасивое лицо. — Вот и у этой красивой и милой девочки никогда не возникнет даже мысли о том, что можно было бы полюбить меня, даже несмотря на то, что я принц! Наследник престола! Меня! Меня! Будто я и не человек уже вовсе!» И Фердинанду, как всегда при подобных мыслях, захотелось разнести и уничтожить все вокруг.

Детство его действительно было тяжелым и постоянно сопровождалось нехорошими знамениями: в четыре года он перенес тяжелую болезнь, причиной которой оказался какой-то дефект крови. Его еле спас отваром лекарственных трав Оливарес, придворный хирург дворца Ла Гранха. В семь лет его любимый учитель географии прямо на уроке вдруг упал и испустил дух от кровоизлияния в мозг. Но самое неприятное произошло дальше — воспитателем Фернандо по странной прихоти судьбы — или не судьбы, а кого-нибудь другого? — назначили дона Хавьера Кабреру, человека до крайности преданного Годою. Кабрера составил для подопечного нелепейшее расписание занятий, начинавшихся в шесть утра, куда, помимо реальных предметов, вроде латыни, истории и элоквенции[121], входили посещения августейших родителей по пять раз на дню и бесконечные молитвы. Весь день принца оказался занят бессмысленными действиями, гулять ему запрещали, а то, что этот нелепый рыхлый подросток может что-то чувствовать, даже не приходило никому в голову. Только, пожалуй, сам Князь мира понимал, что наследник не так прост и несколько раз даже предлагал отослать его подальше, например, отправить в Америку для укрепления королевской власти в испанских владениях. С годами взаимная ненависть обоих превратилась уже почти в животное чувство, от которого у Годоя даже начинала болеть голова, а у инфанта пробуждалась какая-то дикая похоть. Но это были уже запредельные чувства, а чисто земным являлась ненависть принца к родителям.

Как он ненавидел их! Ненавидел за равнодушие, за лживость, за тупость и пороки, но больше всего за то, что они произвели его на свет таким рахитичным, мерзким уродом, который с одышкой уже в двадцать лет не имел в этом мире даже малейшей надежды на простое человеческое чувство, тем более, чувство, исходящее от женщины.

Тут мысли Фердинанда невольно перенеслись к Марии Антонии, принцессе Неаполитанской, на которой его женили вскоре после смерти Альбы. Он вспомнил, как в первый раз оказавшись в одной постели с этой высокой белокурой девушкой, спасовал, не столько увидев, сколько, скорее, почувствовав, с каким отвращением ожидает новобрачная прикосновений уродливого молодого супруга. Сколько лет приучал он себя к этому огромному, на его взгляд, телу и к отвернувшемуся в дальний угол комнаты лицу. В конце концов, ему все же удалось добиться своего, после чего, убедившись, что он никакой не импотент, принцесса резко переменила свое отношение. Разумеется, он не импотент, если учесть все его похождения по притонам! Но так хотелось получить хотя бы немного любви… хотя бы немного человеческого тепла… Но едва только к молодоженам пришло лишь жалкое подобие этого, у принцессы начался туберкулез. Ей запрещали даже гулять в саду, потом у нее был выкидыш, и, в конце концов, по весне она умерла в Аранхуэсе, измученная душой и телом.

При воспоминании об умершей Фернандо, не стыдясь, заплакал, но тут же вспомнил, что мать снова намерена его женить — причем женить так, чтобы окончательно унизить, женить на свояченице этой твари Годоя!

«Вот так! Вот так! — приговаривал он, вытирая слезы рукой и снова начав корчить рожи. — О таких сладких девочках, как любовница колбасника, при одном взгляде на которую забываешь обо всем на свете, тебе, урод, и мечтать нечего», — прошипел он в зеркало, высунув язык, и скорчил очередное, почти страшное в своем уродстве лицо.

Но тут раздался легкий стук в дверь.

— Войдите! Кто там еще?! — огрызнулся принц, но отвернулся от зеркала и принял в своем кресле величественную позу, откинувшись и выпятив нижнюю губу.

В кабинет вошел Санчо Арандано, еще один весьма достойный представитель мужской породы из этого ненавистного окружающего мира.

— Я желаю доброго утра Вашему Высочеству, и не просто так, а подкрепленного добрыми вестями, — дон Санчо широко улыбнулся.

— Чего там у тебя такое? — все еще недовольно, но, уже начиная, как всегда, поддаваться обаянию своего странного, из самых недр столицы появившегося валета, буркнул принц. Он всегда испытывал в присутствии Арандано спутанные ощущения зависимости, восхищения и даже симпатии. Но самое главное — с этим парнем всегда было интересно. Разумеется, принц никогда не показывал своих чувств, но заметно отличал дона Санчо от всех и прощал ему многое из того, за что другие платились тюрьмой, если еще чем-нибудь не хуже. Ах, если бы только он был менее красив!

— Народ, Ваше Высочество, народ… — начал было все с той же широкой улыбкой Санчо, но почему-то замолчал.

Принц посчитал, что валет нарочно дразнит его, испытывая пределы терпения, и потому снова нахмурился и огрызнулся, словно затравленная собачонка:

— Ну, что, «народ, народ»… давай, договаривай.

Педро вовсе не собирался дразнить принца и еще менее того хотел испытывать его терпение. Ему просто не совсем понравилось выражение одутловатого лица, и он попытался разобраться, не случилось ли за время его отсутствия чего-нибудь, что могло переменить отношение принца к своему верному Санчо. Однако, видя, как огрызнулся принц, попросив его выложить новости поскорее, Педро понял, что причина плохого настроения Фердинанда меньше всего имеет отношение к нему, и спокойно и тихо, но, правда, уже без улыбки, продолжил:

— Прежде чем говорить дальше, Ваше Высочество, я хотел бы убедиться, что нас с вами никто не слышит.

— Ага, так твои новости носят характер государственной важности, — злорадно прохрипел принц. — Давай же, выкладывай, Санчо, не бойся, мы здесь одни.

— Народ вас любит, Ваше Высочество, и ждет — не дождется, когда вы займете отцовский трон, — с бесстрастным лицом выложил Педро.

У принца Астурийского на мгновение даже перехватило дыхание. Он судорожно выпрямился в кресле и, слегка приоткрыв рот, во все глаза уставился на сообщающего такие дикие новости валета.

— Это что еще такое? Откуда такие сведения? — не сказал, а жадно выдохнул инфант.

— Я думаю, в последний раз на корриде, Ваше Высочество, вы сами имели случай убедиться в этом.

Принц вспомнил о том приятнейшем моменте своей жизни, когда вся публика мадридской корриды, стоя, аплодировала ему. Ах, какое несказанное блаженство он испытал тогда! Но потом, следуя многолетней привычке, Фердинанд затоптал в себе это сладостное чувство, тысячу раз отравив его язвительными уколами рассудка. Теперь же принц вспомнил и то, что был обязан блаженством того момента отчасти и этому, стоявшему сейчас перед ним человеку. Он заулыбался, и боль стала постепенно уходить. Ведь, в сущности, Фердинанд был не столько жестоким и не умным, сколько несчастным и заброшенным ребенком. И для счастья ему надо было совсем немного. Педро понял тайну инфанта на второй же день своей службы у него и поначалу пользовался этим как всесильным средством, а со временем и вообще по-своему даже привязался к этому несчастному уроду.

— А что еще может меня в этом убедить? — спросил принц, уже обретя человеческий тон и едва ли не начиная светится тихой человеческой радостью.

— Почему же только «что», Ваше Высочество? Я буду рад представить вам человека, много лет прожившего в Кадисе и даже участвовавшего в Трафальгарском сражении, можно сказать, одного из его героев. И он почтет за счастье стать верным слугой Вашего Высочества.

— Что это за человек? И почему ты считаешь, что на него можно положиться? — на всякий случай осторожно спросил принц, хотя уже само желание героя Трафальгара служить ему невероятно льстило самолюбию Фердинанда.

— Я некоторое время приглядывался к нему, убедился в безупречности его происхождения и в несомненности его героического поведения в бою, я слушал стороной то, о чем говорит он и что говорят о нем, и, наконец, пришел к выводу, что такого человека во что бы то ни стало следует привлечь на вашу сторону. Когда же однажды в разговоре он мимоходом бросил, что из всех особ королевского дома наиболее перспективным считает именно вас, и именно потому службу вашему высочеству предпочел бы любой другой, я решился представить его вам, дабы вы сами оценили его достоинства и решили, осчастливить его своим покровительством или же… — Педро намеренно не закончил фразу и многозначительно посмотрел в глаза принцу.

Фердинанд таял на глазах. В который уже раз его верный валет доставляет ему несказанное удовольствие! В конце концов, и в самом деле, кто он, если не король, пусть и будущий? Конечно, судьба обделила старшего сына монарха внешностью и здоровьем, но он все же принц Астурийский! Уже принц и в любом случае, рано или поздно, — король! А будущее приближается к реальности с каждым днем все больше. Так чему удивляться, если многие хотят подольститься к нему, чтобы получать чины и блага. И кто присоединится раньше, тот больше всех и получит впоследствии. А еще больше будет облагодетельствован тот, кто проявит больше преданности и усердия… У него на руках единственная козырная карта, и ему остается разыгрывать только ее. «Кто знает, может быть и Женевьева…» — но тут Фердинанд остановился, опасаясь продолжения мысли, которая одинаково и грела, и жалила его изболевшуюся душу.

— Хорошо. Представь мне его, Санчо. Сегодня же после обеда, зачем тянуть. Так как, ты говоришь, его зовут?

— Его зовут дон Стефан Ансельмо Поланко-и-Фонтеча, граф де Мурсиа, ваше высочество.

* * *

Весь день принц Астурийский провел в благодушном настроении. Прогуливаясь по дворцу, он даже игриво ущипнул за соблазнительный локоть одну из пробегавших мимо фрейлин ее величества. Та лишь слегка вскрикнула: «Ах, Ваше Высочество!» и после легкого книксена, густо залившись румянцем, понеслась дальше. Принцу больше всего польстил именно этот румянец на персиковых щеках, и, к счастью своему, он не знал, что про себя при этом девушка в ужасе страстно молилась о том, чтобы Господь избавил ее от такого высочайшего внимания.

Обедал Фердинанд также с особенным аппетитом, попросив, как всегда накрыть стол у себя в кабинете. Он мысленно уже представлял себя королем и предпочитал обедать с незримыми сотрапезниками, которыми мог манипулировать согласно полному собственному произволу. Каждый живой человек при этом лишь разрушал его игру, а потому за дверь высылались даже лакеи.

Но вот обед был окончен, стол убран. Промелькнул в блаженном отдохновении и послеобеденный час сиесты. Настало время вечернего приема посетителей.

И в следующее же мгновение после седьмого удара часов, висевших над камином, мягко и почти бесшумно возникший в дверях лакей объявил:

— Ваше Высочество, его светлость граф де Мурсиа просит вашей аудиенции.

— Мы позволяем ему предстать перед нами, — неожиданно зло огрызнулся Фердинанд, и настроение его почему-то сразу же испортилось.

Еще через мгновение в кабинет вошел крепкий, высокий, изящно одетый мужчина средних лет. Остановившись прямо посередине кабинета на почтительном расстоянии от принца, он изысканно поклонился и бесстрастно представился:

— Дон Стефан Ансельмо Поланко-и-Фортеча, граф де Мурсиа, Ваше Высочество, к вашим услугам.

Принц с завистью пожирал глазами статную осанку и благородное открытое лицо посетителя и молчал, не зная, что сказать. При виде этого очередного достойного представителя человеческого рода горькая обида на судьбу вновь пронзила все его существо. Как жаль, что в этой жизни нельзя довольствоваться лишь одними представлениями о людях и постоянно приходится сталкиваться с их плотью и кровью!

— Что привело вас в Мадрид, граф? — наконец спросил принц, внутренне кляня себя за то, что согласился на столь нелепую встречу, но, тем не менее, чувствуя, что против воли улыбается этому незнакомому сорокалетнему мужчине.

— Ах, ваше высочество, я солдат, и потому скажу вам прямо, без всяких обиняков, — с серьезной миной начал граф. — Мне больно смотреть на то, что происходит в нашей дорогой Испании в последние годы. Страна превращается в беспомощного нищего голодранца, которым помыкает уже любой, кому только не лень…

Злоба Фердинанда мгновенно прошла, нелепая улыбка исчезла, и теперь он с любопытством смотрел на мужественного человека, так искренне переживавшего за судьбу их родины. Инфант почесывал синеватую от щетины лошадиную челюсть и упоенно слушал бесконечный вдохновенный рассказ о бедствиях в провинции, о беспомощности военного руководства, о наглости французов… Впрочем, скоро ему пришел в голову и вполне резонный вопрос: а ради чего, собственно, этот человек рассказывает ему подобное? Уж не хочет ли он этим самым сказать ему, наследному принцу, что его родители плохо заботятся о своей стране? И не следует ли, таким образом, разоблачив его, арестовать и предать суду? И не это ли следует ему сделать как истинному сыну своих родителей?

Но, позвольте… ведь он не только сын своих родителей, но и сын своей страны. А потому не следует торопиться с выводами. И с этой мыслью Фердинанд, считая себя мудрым и проницательным политиком, сделав вид, что задает вопрос с простодушным чистосердечием неопытного юнца, осторожно спросил:

— Но для чего вы рассказываете мне все это, граф?

— Я опять скажу вам прямо, Ваше Высочество, скажу, как старый солдат, прошедший огонь, воду и медные трубы. Скажу, потому что мне уже нечего больше бояться в этом мире. Вся надежда страны — только на вас. Король и королева уже в летах и более не изменятся; они так и будут продолжать вести гибельную для страны политику. Годой и вообще действует, как французский шпион, ибо все, что он делает, идет лишь на пользу нашим врагам…

И вновь на принца обрушилась длинная исповедь гражданина, откровенно недовольного как внешней, так и внутренней политикой, проводимой двором. «Видно, он и в самом деле отчаянно отважен, — подумал Фердинанд. — Ведь даже говоря вещи, уже навязшие в зубах у любого жителя Испании, он один решается говорить их совершенно открыто, да еще и ему, принцу Астурийскому, члену королевской семьи, наследнику престола…» Так вот в чем дело! Да, он говорит все это именно наследнику престола!..

— Но в таком случае, что же вы предлагаете? Уж не убить ли моих родителей и Годоя? — хитро сощурившись, вдруг напрямую спросил принц.

— Ах, ваше высочество. Вы, я смотрю, зрите в корень, — ничуть не смутившись такой резкостью, ответил граф де Мурсиа. — Однако жизнь и смерть людей находится не в нашей власти, а в руце Божией. И с моей стороны было бы не только излишней самонадеянностью призывать вас к этому, но еще и неприлично как истинному христианину и много повидавшему на своем веку человеку. И все же давайте взглянем на это дело с другой стороны. Как бы мы того ни хотели, рано или поздно Бог призовет вашего отца и вашу матушку к себе. Когда это произойдет — через пять, десять или двадцать лет — только вопрос времени. Но когда это произойдет, согласно салическому порядку престолонаследия[122], трон Испании займете вы, Ваше Высочество. И, как бы надолго не откладывался волею судеб этот момент, согласно моему глубокому убеждению, готовиться к нему нужно уже сейчас…

— И как вы предлагаете мне к нему готовиться? — начал терять терпение принц Астурийский.

— Для начала заключить новый брак, который принесет вам наибольшую политическую выгоду, — будто почувствовав настроение принца, без лишних предисловий заявил ему граф. И он не ошибся, Фердинанду сразу же вновь стало любопытно.

— И кто та счастливая особа, на которой вы предложили бы мне жениться?

— На французской принцессе, на одной из сестер Наполеона, Ваше Высочество. И я мог бы взять на себя конфиденциальные переговоры на этот счет.

В комнате повисло напряженное молчание, во время которого отчетливо слышалось сопение озадаченного принца.

— Вы только представьте себе, Ваше Высочество, — выждав некоторое время и вволю насладившись произведенным эффектом, продолжил граф. — Таким ходом вы сразу же выбьете все козыри из рук этого временщика. Наполеон далеко не глуп, он быстро оценит все выгоды подобного союза и с этого момента сделает ставку на вас. А союз, даже тайный, с таким могущественным человеком — уже сам по себе является колоссальной поддержкой. К тому же он удержит этого великого завоевателя от мысли покорять нашу страну силой оружия. В конце концов, Испания может вполне процветать и находясь в дружественных отношениях с Францией — для этого достаточно только не слушаться их во всем и постоянно осуществлять собственное независимое правление, несущее выгоду, в первую очередь, своему народу. И, честно скажу вам, Ваше Высочество, думаю, вы сполна способны реализовать эту великую потенцию. А я на этой стезе готов быть вашим покорным и преданным слугой, — с поклоном закончил граф, и в кабинете повисла почти зловещая тишина. В воздухе явственно запахло политическим заговором и провокацией.

Фердинанд, не обращая внимания на посетителя, прополоскал рот коньяком, небрежно сплюнул на пол и растер плевок ногой. Он был потрясен столь неожиданным поворотом разговора, поначалу показавшегося ему нудным и вполне заурядным, а главное — излишним. Свататься к Наполеону — какова идея! Вот это ход! У него в памяти еще свежо было гнусное предложение матери жениться на сестре графини Чинчон. Экий бред, жениться на перезрелой идиотке лишь для того, чтобы стать родственником мерзкого временщика! Принц отказался наотрез. И вот теперь такое неожиданное предложение! Но насколько это в самом деле реально? «А вдруг Наполеон откажется, и что тогда?!» — мелькнула у Фердинанда мысль, повергшая его в настоящее смятение. Он уже вновь представил себе, как корчится, запершись у себя в кабинете, от нового ничем не заслуженного унижения.

Тут, словно прочитав по лицу принца все его страхи и сомнения, граф де Мурсиа сказал едва ли не отеческим тоном:

— Я прекрасно понимаю, ваше высочество, как непросто бывает порой осуществить все то, что в прожектах и планах представляется простым и прекрасным. Однако поверьте моему опыту. Здесь главное затеять дело. Само по себе предложение заключить брак может быть подано лишь как пробный камень. Например, его можно было бы облечь хотя бы в следующую форму. «Наследный принц испанской короны неожиданно овдовел. Почему бы вам, господин император, не воспользоваться этим положением и не породниться с ним? Принц, возможно, заинтересовался бы вашим к нему подобным вниманием». И так далее, и так далее, слово за слово. Впрочем, ваше высочество, вы и сами прекрасно знаете, как ведутся все эти дипломатические переговоры. В конце концов, можете быть уверены, что в результате этих переговоров если не брак с его сестрой, то союз с самим Наполеоном будет заключен обязательно.

— Благодарю вас, граф, — вдруг решительно поднялся Фердинанд, давая понять, что аудиенция закончена. — Я обдумаю ваше предложение и, в случае необходимости, воспользуюсь вашими услугами.

— Буду рад служить вам, Ваше Высочество, — элегантно поклонился граф и покинул кабинет, выходя спиной вперед, чем уже оказывал принцу королевскую почесть.

У Фердинанда внутри все клокотало от радости. Он едва дождался, пока граф выйдет, чтобы не сорваться еще при нем в безумную пляску. Вот она, вот она настоящая жизнь! Наконец-то она начинается! Ай, да Санчо! Прекрасный, прекрасный слуга! Прекрасный нюх!..

* * *

Этим же вечером на исповеди Фердинанд решил посоветоваться по поводу случившегося со своим учителем и духовным наставником Эскоикисом. Святой отец Пилар Хуан Эскоикис, был назначен принцу учителем географии, математики и французского языка самим Князем мира, когда Фердинанду исполнилось одиннадцать лет. Годой полагал, что приставил к принцу своего человека и надеялся с его помощью постоянно быть в курсе всех дел и чаяний наследника престола, то есть попросту рассчитывал получить еще одного наушника и соглядатая. Однако бывший гвардеец просчитался. Эскоикис, несмотря на всю свою благодарность премьер-министру за назначение на такую завидную для всякого священника должность, сразу же взял сторону юного принца, полагая такое свое поведение более перспективным. Жажда власти у него была не меньше, чем у самого Мануэля. Прекрасно разбираясь в искусстве обхождения, святой отец очень скоро смог и в самом деле стать по-настоящему доверенным лицом подрастающего наследника. Каждый раз, благословляя его, он сулил принцу большое будущее и обещал ему неустанно молиться за него Богу денно и нощно.

Вот и сегодня он начал с того, что Господь не оставит принца своим вниманием и дарует ему долгие лета и достойное правление благословенной Испанией.

— Послушай, падре, — вдруг прервал его молитвенное бормотание Фердинанд, — А что ты думаешь по поводу возможности моей новой женитьбы?

— Ах, Ваше Высочество, вам и в самом деле не мешало бы жениться вновь. Вы так трогательно заботились о вашей безвременно почившей, царство ей небесное, супруге Марии Антонии, вы были так счастливы, Ваше Высочество. А как вы ухаживали за ней все ее последние дни, ни на минуту не отлучаясь от постели несчастной…

— Ах, оставь, оставь это, падре! Не береди рану, а лучше скажи, кого ты видишь теперь в роли возможной претендентки на эту должность?

— Но, Ваше Высочество, браки совершаются на небесах, и супруга — это не должность…

— Да перестань ты молоть вздор. Для королей это всегда должность, а теперь и для меня тоже, ибо теперь я знаю, что никого больше не полюблю.

— Не надо так говорить, Ваше Высочество. Человек предполагает…

— А Бог располагает. Знаю, знаю. Но тебя я спрашиваю совсем не об этом. Что, если мне взять в жены одну из сестер Наполеона? Как ты думаешь? — отчаявшись заставить священника разговориться, наконец, напрямую спросил принц.

— Одну из сестер Наполеона? — машинально повторил Эскоикис, лихорадочно обдумывая этот неожиданный поворот. Он и сам давно уже хотел подтолкнуть принца к каким-нибудь решительным действиям по направлению к трону, но все не знал, как и с чего начать. И вдруг такая удача… — Ах, Ваше Высочество, кажется, вам пришла в голову блестящая мысль. Вам и действительно надо бы жениться, а такой во всех отношениях выгодный брак пошел бы вам на пользу и в политическом отношении…

— Но что, если Наполеон не согласится? Что тогда? Ведь такое страшное унижение невозможно!

— Ну, что вы, Ваше Высочество. Зачем же ему отказываться? Ведь для него, бродяги без роду, без племени — это великая честь. А, впрочем, зачем же сразу и предлагать? Сначала можно просто осторожно и стороной выяснить, как он на это посмотрит. А там уж и предлагать…

— А если он даже и слышать об этом не захочет?

— Такого не бывает в политике, Ваше Высочество. Обычно все предложения выслушиваются и потом высказываются встречные пожелания. Так что, в любом случае…

— Так что в любом случае удастся заключить с Наполеоном союз. А союз, хотя бы и тайный с человеком такого размаха… — с ухмылкой начал принц, но не закончил.

— Да, Ваше Высочество, вы абсолютно правы. Я вижу, сам Бог вразумляет вас и направляет на верный путь. Пора уже перестать сидеть, сложа руки, и ждать, когда судьба проявит к вам милость…

— Так что же, святой отец, уж не советуешь ли ты мне поторопить отца и мать убраться с этого света? — сощурившись, неожиданно спросил принц, и посмотрел прямо в глаза своему духовному наставнику.

Эскоикис прекрасно знал, что принц ненавидит Марию Луизу и дона Карлоса, а те отвечают ему взаимностью. Но все же и сан, и обычное человеческое разумение не могли позволить канонику откровенно сказать принцу об этом единственно верном, на его взгляд, решении. Он не мог решиться сказать такое, даже на сто процентов будучи уверенным, что мнения их совпадают и что принц никогда не выдаст своего учителя и духовника. С другой стороны, упустить, наконец, представившийся ему столь долгожданный шанс и не подтолкнуть принца к решительным действиям он тоже не мог. Никому не ведомо, сколько еще протянет эта чертова кукла, крепыш Карлос, плюющий с высокой колокольни на все государственные дела, заботы и беспокойства и пропадающий целыми днями на охоте. Страна же тем временем все более разваливается под руководством бездарного соглашателя Мануэля.

В конце концов, Испания давно ждет от них решительных действий, подумал каноник и отважно сказал:

— Вы не должны думать об этом, Ваше Высочество. Вашими действиями должно всегда руководить только благо Испании — и только оно. Все остальное вы смело можете предоставить промыслу Божию, ибо Господь всегда видит благое намерение и помогает слуге своему.

Бедный святоша, замолчал на какое-то время, опасаясь, что высказался слишком замысловато, и принц не поймет истинного пафоса его высказывания. Однако все его опасения на этот счет оказались напрасными. По мнению принца, его духовник, наоборот, высказался вполне откровенно, и потому все вопросы Фердинанда отпали сами собой. Теперь оставалось лишь поблагодарить наставника, и, получив от него благословение, отправиться в свои покои с твердым намерением начать действовать тотчас же.

«Графа я отправлю к Наполеону, раз он сам вызвался. Пусть-ка выяснит, насколько мне возможно заручиться его поддержкой. А Эскоикису придется выяснить, на кого из многочисленных придворных в Эскориале можно положиться…» — и с этими благодатными мыслями принц Астурийский впервые за долгое время сладко заснул.

* * *

Для Мануэля настали воистину черные дни. Пепа по-прежнему богомольничала и дулась на него, Женевьева почти перестала скрывать охлаждение, и только одна Мария Луиза оставалась по-прежнему ненасытной и властной любовницей. «Надо что-то делать, как-то выпутываться из этой идиотской ситуации», — думал уже которую ночь не спавший огорченный премьер, направляясь по коридору Прадо в покои королевы. Причем под «идиотской ситуацией» он прежде всего понимал не что иное, как слишком затянувшуюся размолвку с Пепой.

Королева приняла его, по старинному испанскому обычаю сидя на возвышении под балдахином. Она была вся в черном, глаза ее лихорадочно блестели, а пышная прическа была заколота любимой алмазной стрелой, которую она когда-то подарила Мануэлю, а потом в пору разрыва потребовала обратно.

— Я давно уже собираюсь спросить тебя, милый чико, что за француженку прячешь ты в Буэнависте от всего света? Говорят, она юна и весьма хороша собой?! — отчасти зло, отчасти ехидно спросила она у почтительно склонившегося перед ней министра.

— Никто ее не прячет, ваше величество, и вам она прекрасно известна. Это дочь морского министра Франции, Женевьева де Салиньи. Девушка и в самом деле пользуется моим покровительством, а еще больше — покровительством герцогини Осуна. Но по нашему обоюдному мнению, она слишком молода и чиста, чтобы вести придворную жизнь. К тому же, отец отправил ее в Испании именно для того, чтобы содержать подальше от мерзостей французского двора. Неужели мы нарушим его пожелания и вовлечем невинную душу в водоворот еще более опасный?

Мария Луиза, ожидавшая всего чего угодно — запирательства, смущения, наконец, откровенной лжи — несколько растерялась от столь внезапной и почти злой откровенности своего фаворита. А потому неожиданно даже для самой себя вдруг спросила:

— Зачем же ты так обижаешь наш двор? Разве он гораздо более развратен, чем французский?

— Я этого не говорил, Ваше Величество, а сказал лишь то, что девушку оградили от соблазнов Парижа, прислав к герцогине, вовсе не для того, чтобы бросить на растерзание соблазнам мадридским.

— А разве ты не влюблен в нее безумно? — все же не выдержала Мария Луиза.

— Уже нет, Ваше Величество. И в качестве доказательства этого хотел бы просить вас за совсем другую особу.

— Какую еще особу? — насторожилась королева, все еще не придя в себя от того, что разговор их развивается совсем не так, как бы ей того хотелось.

— За графиню Кастильофель, Ваше Величество, — все так же зло и с какой-то отчаянной решимостью продолжал Годой. — Право же, это и в самом деле несправедливо, что она до сих пор все еще не принята при дворе и не причислена к пятистам тридцати пяти особам de titulo. Пора бы нам исправить эту ошибку.

— Ах, несчастный, ты все еще любишь эту свою Пепу, — неожиданно успокоилась королева, прекрасно понимая, какой бывает единственная настоящая страсть, поглощающая человека на всю его жизнь без остатка. Мария Луиза растаяла. За последние десять лет она уже успела привыкнуть к существованию этой своей соперницы и понимала, что ее присутствие ничем не грозит ей самой. Поэтому она милостиво улыбнулась своему Мануэлито. — Ну что же, я и в самом деле не вижу к этому особых препятствий, — закончила она.

Мануэль внутренне торжествовал. Сделав откровенный и достаточно опасный ход, он добился им даже большего, чем рассчитывал. Причем, на удивление, ему при этом почти не пришлось врать! Зато теперь Пепа опять вернется к нему!

И королева при этом свидании была вознаграждена тоже по-королевски…

* * *

Пепа, услышав от Мануэля, явившегося к ней на очередную чашку кофе, столь ошеломительную новость, даже поначалу не поверила своему хабладору, однако улыбнулась ему вполне признательно. Когда же вскоре она получила от маркиза де Ариса, первого королевского камергера, приглашение в Эскориал на день рождения короля, то все сомнения ее рассеялись окончательно.

Приглашение ко двору на один из восьми самых торжественных дворцовых праздников, Пепа восприняла как свою окончательную победу над злой судьбой, так жестоко посмеявшейся над ненй в последние годы — и немедленно приступила к торжественным приготовлениям. Первым делом она послала в Малагу нарочного, чтобы он доставил к этому дню ее законного супруга графа Кастильофеля, присутствие которого на такой церемонии было решительно необходимо. Что же касается туалетов, то Мануэль сам предоставил ей неограниченный кредит и возможность заказать лучшие платья и туфли из Парижа по дипломатическим каналам. Но самым большим подарком оказалась та ночь, которую они провели во дворце графини накануне дня рождения короля. Пепа, сама уже изрядно истомившаяся размолвкой, наконец-то, сдалась на настойчивые притязания Мануэля, в душе торжествуя, что это произошло отнюдь не в ущерб ее щепетильной испанской гордости.

И вот день ее торжества настал.

Замок Эль Эскориал располагался примерно в десяти лигах к северо-западу от Мадрида. Огромной и внушительной глыбой смотрелся он на темном фоне Сьерра-Гуадаррамы. Испанцы считали это замечательное творение, принадлежащее к лучшим творениям европейского зодчества, восьмым чудом света. Построенный мрачным властелином Испании второй половины шестнадцатого века Филиппом Вторым в честь особо чтимого испанцами святого Лаврентия, принявшего мученическую кончину, в плане он представлял собой решетку, на которой был когда-то зажарен святой.

Филипп не пожалел ничего для строительства этой святыни. Он выписывал со всех концов света самые ценные сорта дерева, мрамор белый, коричневый и зеленый с красными прожилками, яшму и многое другое. Караваны тянулись к месту строительства со всех концов света, и в результате выросло здание, построенное на века. Оно имело шестнадцать внутренних дворов, две тысячи шестьсот семьдесят три окна, тысяча девятьсот сорок дверей, тысячу восемьсот шестьдесят покоев, восемьдесят шесть лестниц, восемьдесят девять фонтанов и пятьдесят один колокол. Внутри замка находилась огромная библиотека, более двухсот статуй и более полутора тысяч картин, среди которых красовались полотна Леонардо, Веронезе, Рафаэля, Рубенса, Ван-Дейка и других великих художников.

И вот к этому грандиозному творению человеческих рук Пепа подъехала в раззолоченной карете вместе с едва передвигающим ноги супругом, который, будто специально нарушая обещания Мануэля, все никак не хотел отправляться на тот свет. Впервые в жизни бывшая маха вступила в главную резиденцию испанских королей. Она торжественно прошествовала в общем потоке первых грандов королевства по залам и коридорам, под которыми покоился прах испанских монархов, мимо бравшей на караул стражи, мимо почтительно склоняющихся лакеев. А где-то далеко позади ее лакеи почти тащили под руки графа Кастильофеля.

Наконец, Пепу встретила камерера-майор маркиза де Монте Альгре, в обязанности которой входило готовить дам, впервые представляемых ко двору. Но вот все формальности и приготовления окончены, и все гости приглашены в аванзал, где уже гремели фанфары. Затем вдруг все стихло, раздались три удара жезлом, и по залу пронесся возглас:

— Их католические величества!

Король с королевой торжественно прошествовали к трону. В свите их величеств Пепа тотчас увидела инфанта Мануэля под руку с инфантой Марией Терезой, и они с Мануэлито обменялись радостными мимолетными взглядами.

Инфанта выглядела бледной и безжизненной, а брат ее, кардинал Луис-Мария де Бурбон, шедший следом за кузинами, совершенно бесстрастно скользил глазами по лицам придворных. И только один инфант Фердинанд, принц Астурийский, следовавший сразу за их католическими величествами, даже не скрывал своей злости. Накануне король и королева, следуя настоятельным советам лучшего друга семьи, объявили ему, что в целях государственной безопасности и ввиду нависшей над страной угрозой вторжения Наполеона, официальное признание совершеннолетия принца и, тем самым, его права на занятие трона отодвигается до исполнения ему тридцатилетнего возраста…

Глава десятая. Король Карлос Четвертый

Карлос стал королем когда ему исполнилось сорок лет. Он разделял любовь отца к природе, охоте и верховой езде, но, к несчастью, не обладал его проницательностью. Еще будучи принцем Астурийским, он проявил себя вполне кротким любителем музыки и живописи, склонным к простой жизни, но никогда не проявлял силы характера, и отец не доверял ему никаких ответственных дел. Увы, долгие годы отстраненного и равнодушного свидетеля при правившем отце едва ли пошли Карлу на пользу.

Став королем Карлосом Четвертым, бывший принц долго никак не мог определиться в своих отношениях с министрами, сначала с Флоридабланкой, затем с Арандой, пока, наконец, не успокоился, доверив все государственные дела молодому и энергичному любовнику королевы Годою. Этот гвардеец больше всех устраивал нового монарха, ибо никоим образом не докучал ему делами, тем самым полностью предоставив королю возможность жить, как ему заблагорассудится. О большем Карлос и не мечтал; до сорока лет не занимаясь никакими государственными делами, он не имел никакого желания заниматься ими и после, вполне справедливо полагая, что подобного рода вещами должны заниматься те, кому это нравится и кто это умеет делать. Например, его энергичная жена-итальянка. Впрочем, та тоже предпочитала тратить большую часть своей энергии на любовные игры, чем изрядно и скоро утомила своего супруга, любителя весьма простой и размеренной жизни. И он был несказанно признателен молодому неутомимому гвардейцу еще и за то, что тот избавил его от навязчивых желаний супруги.

В конце концов, у Карлоса был свой богатый и насыщенный мир — длинноствольные ружья, прекрасные борзые и быстрые скакуны. В этом он действительно знал толк, и умел обращаться получше многих. Впрочем, были у него еще и другие увлечения, например, часы и живопись. Причем, благодаря последнему увлечению все резиденция короля украсилась множеством прекраснейших полотен, что впоследствии даже позволило сделать Прадо национальным музеем. Однако лошади и собаки занимали его воображение все-таки гораздо сильнее.

Этому способствовал и вполне здоровый образ жизни. Спал король всегда один, вставал каждый день в пять часов утра и, прежде всего, отправлялся в церковь, где выстаивал две службы, а после легко завтракал. Карлос никогда не курил, не пил вина и не употреблял даже кофе. После завтрака он спускался в мастерские, где, сняв камзол и оставшись в одной рубашке, работал за кузнеца, за часовщика, за плотника, за слесаря и за кожевенника. Причем, был во всех этих ремеслах весьма искусен. Как-то раз он даже поднес в подарок одному из послов прекрасные сверкающие сапоги собственного изготовления. Посол был в восторге, ибо вторых таких сапог не нашлось бы во всей Европе.

После мастерских король обычно отправлялся на конюшню, где состязался с конюхами, играя в барру. В этом занятии он обычно всегда выходил победителем, ибо был крепок телом и по-богатырски силен. Еще в юности его сравнивали с резвым бычком, а уж теперь, в зрелые годы, он и вовсе стал походить на хорошо содержащегося буйвола.

В одиннадцать Карлос обычно устраивал непродолжительный пятнадцатиминутный прием, на котором встречался с другими членами королевской семьи и министрами. Затем завтракал второй раз, уже более обильно. Впрочем, обильность эта тоже была относительной, поскольку на десерт себе Карлос всегда требовал стакан очень холодной воды и кусочек черного хлеба. Он с наслаждением макал хлеб в воду, посасывал его и, жмурясь от удовольствия, уверял, что лучшего лакомства в мире и не бывает. Завтракал он тоже всегда один.

После второго завтрака, если в этот день не было никакой дневной церковной службы, король, наконец, отправлялся на охоту. Его сопровождала многочисленная свита, возглавляли которую главный конюший, первый конюший и капитан королевской гвардии. Далее следовали загонщики, оружейники, врачи.

Перед обедом король вновь устраивал получасовой прием, а по вечерам давал концерт для близких друзей, где сам играл на скрипке. Знатоки тайком уверяли, что играл Карлос отвратительно, однако сам себя он считал подлинным виртуозом.

После концерта Карлос обычно дремал за карточным столом до ужина. Ужинал в девять вместе с королевой, а ровно в одиннадцать ложился в постель в своей одинокой спальне. Он был тих и благообразен, если этот раз и навсегда установленный обиход ничем не нарушался — и приходил в истинную ярость, крича и ругаясь, как сапожник, если что либо выбивало его из привычной колеи. Все непредвиденные события и срочные неотложные дела он считал лишь капризами избалованных лентяев и эгоистов, а потому полагал, что им нет прощения. Умел же Годой за много лет ни разу ничем не нарушить спокойного обихода жизни его величества, а дела, между тем, делались, и королевство стояло! И это, по мнению короля, являлось наивысшей положительной оценкой деятельности министра.

Какова же была досада короля, когда однажды, собираясь преклонить голову ровно с одиннадцатым ударом его наиболее любимых и потому помещенных в спальне часов, он вдруг обнаружил на подушке какую-то бумагу. Карлос знаком велел камердинеру поднести канделябр, в котором ради экономии горело не пять, а всего две свечи, поближе, и, едва не чертыхаясь от злости, прочел на злосчастном листке истыканные восклицательными знаками во всех направлениях[123] три одинаковых слова: «Срочно! Срочно! Срочно!»

— Кто здесь был?! — гневно потребовал он у камердинера.

— Право, ваше величество… никого… то есть я никого не видел… — испуганно залепетал слуга. — Даже ума не приложу, кто и когда мог здесь оказаться… — Но король уже не слушал его, а сидя на ложе в длинной ночной рубашке и в белом колпаке, толстыми, непривыкшими к бумаге пальцами нервно пытался развернуть странное послание.

«Берегитесь! Во дворце готовится заговор! Трону грозит опасность! Королева будет отравлена! Немедленно примите мер! Предупреждающий вас верный подданный не имеет возможности сделать это другими средствами».

Подписи, как ни вертел Карлос в руках странный клочок, разумеется, не оказалось.

Камердинер, державший канделябр из последних сил, трясся всем телом и ожидал неминуемой бури, урагана или землетрясения. Однако, против всех его ожиданий, ничего подобного не последовало. Король некоторое время сидел молча, явно растерянный, и чесал под рубашкой грудь. Взгляд его продолжал тупо разглядывать странную надпись на обороте: «Срочно! Срочно! Срочно!» Сначала он ничего не мог понять, но скоро перед его мысленным взором неожиданно всплыло лицо старшего сына. Король с ужасом вспомнил, как поразила его тогда ненависть, с которой Фердинанд смотрел на мать, предложившую ему брак с сестрой графини Чинчон. У самого Карлоса в душе тогда разливалось благодарное чувство к супруге за такую заботу об их сыне, а на глаза даже готовы были навернуться слезы. И вдруг, как гром среди ясного неба, его ударила эта неожиданно злая, резкая фраза, слетевшая с уст принца: «Никогда, никогда я не породнюсь с этим ублюдком!» И сейчас, в полутемной спальне король снова явственно увидел сверкнувшую в глазах сына ненависть. Тогда он склонен был объяснить себе ее неприязнью принца к Годою, которую тот никогда и не скрывал, но теперь эта глухая непримиримая злоба Фердинанда вдруг ударила его прямо в сердце совсем иной мыслью. Карлосу неожиданно стало страшно, по-настоящему страшно, быть может, впервые за всю его долгую жизнь.

В следующее же мгновение король встал и инстинктивно скомкал бумагу в кулаке.

— Одеваться!

Сразу же с облегчением поставив канделябр на столик рядом с кроватью, камердинер трижды хлопнул в ладоши. В следующее мгновение в дверях появились недоумевающие физиономии гардеробных его величества, еще не успевших уложить платье короля на ночь.

— Одежду его величества короля Карлоса Четвертого! — торжественно и привычным голосом распорядился камердинер, будто уже наступило утро.

Гардеробные лакеи, сразу же сообразив, что произошло нечто уж слишком экстраординарное, бросились выполнять это распоряжение, словно прихваченные борзыми зайцы.

— Книгу! Дайте мне книгу, быстрее! — нетерпеливо крикнул король, начав одеваться.

— Какую, ваше величество? — растерялся камердинер.

— Все равно какую, только побыстрее!

Камердинер кинулся в смежную комнату и, к счастью своему, увидел там на столике томик стихов старика Ириарте, который давно уже перестал быть запрещенным поэтом и переживал теперь свое второе рождение. Дежурные офицеры любили коротать с ним ночные часы.

Одевшись, Карлос взял в руку книгу, даже не взглянув на ее название, и решительным шагом направился по коридорам дворца в известном ему одному направлении. Впрочем, сопровождавший его все с тем же канделябром, в котором одна свеча уже погасла, и едва поспевавший за размашистыми шагами монарха камердинер очень скоро понял, куда направляется король. Карлос шел прямо к покоям принца Астурийского.

Оттолкнув растерявшегося лакея Фердинанда и резко открыв дверь кабинета, Карлос увидел, что сын сидит за рабочим столом и что-то пишет. И снова ему вспомнились предупреждения, постоянно нашептываемые в последние дни, о том, что принц постоянно что-то пишет. «Следовало бы проверить, ваше величество, что именно». Король только усмехался на все предостережения и отвечал, что инфант, вероятно, вновь увлекся переводом какой-нибудь греческой трагедии, дабы забыть о безвременной кончине супруги. Но теперь от этой уверенности не осталось и следа.

— Фернандо, я принес тебе книгу, — обратился к нему Карлос с заранее заготовленной фразой, но не сдержался и тут же с порога спросил: — А что ты там пишешь?

Фердинанд совершенно онемел от неожиданности и смотрел на отца застывшими от ужаса глазами.

Король подошел к нему и взял со стола бумагу. И прочел распоряжение министру Кабальеро подготовить проект первых постановлений по смене власти в Испании. Быстро просмотрев содержание бумаги, Карлос уже окончательно перестал в чем-либо сомневаться.

— Загуанете сюда! — распорядился король и, не говоря более ни слова онемевшему от страха сыну, лично произвел у него в кабинете настоящий обыск.

Забрав все найденные у Фердинанда в кабинете бумаги, Карлос распорядился немедленно сменить всю прислугу принца, его самого оставить под охраной гвардейцев, а также немедленно арестовать Кабальеро. Затем со всеми бумагами в руках направился прямо в покои королевы.

Камеристки уже успели предупредить Марию Луизу, что случилось нечто непредвиденное, и к ней идет сам король. Королева только что собралась вожделенно предаться страсти с давно не ласкавшим ее Мануэлем, как вдруг, к своей необычайной досаде и к невероятному облегчению Князя мира, вынуждена была накинуть пеньюар и выйти из алькова в будуар.

— В чем дело, Карлос? — недовольным тоном встретила она супруга, в ужасе подумав, уж не возжелал ли он вдруг исполнить свои супружеские обязанности.

— А вот, полюбуйся-ка, матушка, — с красным от с трудом сдерживаемого гнева лицом сунул он ей в руки целый ворох бумаг. — Почитай, почитай, что пишет наш разлюбезный сыночек.

Королева в полном недоумении стала просматривать оказавшиеся у нее в руках листы, машинально проговаривая вполголоса отдельно выхватываемые строки то из одного, то из другого документа.

— … королеву Марию Луизу отстранить от всех дел и от всех должностей и в тот же день отправить в отдаленное поместье… кортесы разогнать… премьер-министром назначить Эфиальта… Что это за галиматья, чикаро? — все еще с полным недоумением вновь обратилась королева к супругу. И пребывавший в приятном безделье Мануэль вдруг услышал, как христианнейший монарх громовым голосом заорал в ответ:

— Заговор, моя дорогая! Заговор! Наш милый сынок, наш маленький Фернандито хочет уморить тебя и меня да поскорее, а сам занять трон Испании … — Мануэль спрыгнул с постели и в чем был, то есть прямо безо всего, подошел к тяжелой портьере, чтобы не пропустить ни единого слова. Смелость его оказалась вознаграждена: он услышал детали, которые, по всей видимости вновь выхватив из рук королевы бумаги, одну за одной вычитывал король. — … временщика Годоя немедленно отдать под суд… — эти слова, произнесенные громовым голосом короля и разнесшиеся едва ли не по всему дворцу, крайне не понравились Мануэлю, если не сказать хуже. Затем послышались вопли королевы, крик и беготня лакеев. — Его самого надо отдать под суд! — кричал, надрываясь, король. — Казнить, казнить, казнить негодяя немедленно!..

Затем неожиданно все стихло. Выждав еще немного и не слыша более ни звука, Мануэль наспех оделся и заглянул в щелку. Будуар был пуст. Тогда, держа сапоги в руках и прижимая шпоры, чтобы не звякнули, он стал пробираться тайными ходами, которыми не пользовался уже со времен начала своего романа с королевой. «Хорошо еще, что благодаря своей любвеобильности эта карга не приказала их все заделать!» — подумал он, привычной рукой нащупывая потайные кнопки и отодвигая уходящие в стены двери. Наконец, он добрался до дверей, выходивших прямо в кордегардию, и облегченно вздохнул, встретив там лишь пару гвардейцев. Те, увидев князя Мира в столь нетрадиционном наряде, лишь привычно хмыкнули и отдали честь. Годой спокойно натянул ботфорты и через пару минут уже ехал в карете к себе. Конечно, этот Фердинанд идиот и мерзавец, но он, по крайней мере, избавил его от столь неприятной обязанности. Уж теперь-то королеве будет не до него.

Действительно и королеве, и другим обитателям Прадо было теперь не до Мануэля. Повсюду носились взбудораженные слуги со свечами, а по углам шушукались, прикрываясь веерами и фартуками, горничные. То тут, то там раздавался звон шпор, лязг оружия и топот солдатских сапог, и на полдворца разносился крик его величества. Это король Карлос орал на принца Астурийского в его собственном кабинете. Орал как на последнего проштрафившегося конюха.

Вскоре в громовой бас вплелись, перебивая его, и истошные визги королевы:

— На колени, на колени, тварь, проси прощения!

— Вы не могли бы унизить будущего короля Испании сильнее, мадам, — огрызнулся, словно затравленная собака, наследник.

— Да какой ты король! — закричал в ответ Карлос, и его с надрывом поддержала Мария Луиза:

— Не бывать этому! Не бывать! Никогда не бывать!..

* * *

Над Мадридом висела беспросветная темная ночь. На бархатном небе не было видно ни единой звезды, и даже фонари сторожей, бродивших, как лунатики, по пустынным улицам, не рассеивали мрака. Наоборот, от этих размытых пятен мутного света тьма казалась еще непроницаемей и глуше. Со всех сторон виднелись лишь сплошные черные громады, над которыми торчали крыши, купола, башни, печные трубы, а флюгера и аркбутаны врезались в небо, подобно мачтам огромного корабля. «Да, именно в этот день два года назад я узнала о Трафальгарском разгроме, — печально подумала Клаудиа. — Было точно так же пасмурно, и из сада тянуло холодом, когда явился Мануэль и объявил мне это. Как печален он был тогда. Ах, Мануэль, Мануэль, где ты теперь?»

Девушка сидела у открытого окна спальни и глядела в ночь — настоящую мадридскую ночь, которая в детстве казалась ей полной чудес и волшебных неожиданностей. Но сегодняшняя ночь не сулила ничего, кроме одиночества. В последнее время Мануэль заметно от нее отдалился. Клаудиа знала, что ее возлюбленный опять вернулся к Пепе Тудо, но теперь ее больше расстраивало даже не это, а то, что стала окончательно ясна вся бессмысленность ее надежд занять ведущее положение при испанском дворе. Надо было искать какой-то выход из той новой тюрьмы, в которой она оказалась. Но просто возвращаться к дону Гаспаро, так ничего и не добившись, было и обидно, и стыдно, и Клаудиа лихорадочно искала любой возможности снова изменить свою судьбу, на этот раз уже совершенно самостоятельно. В поисках неожиданного хода она перебирала историю, этикет, философию, политику и многое другое, пока, в конце концов, не решила затеять весьма рискованную игру, толкнув Мануэля в объятия Наполеона. В случае неудачи это грозило ей потерей не только всего того материального благополучия и спокойствия, в которых она последние годы жила, но, возможно, и жизни. Зато в случае выигрыша… И Клаудиа решилась, ловко подала свой план Мануэлю и теперь вот уже третью неделю ждала, когда он вернется и сообщит, что вышло из этой ее затеи. Но сегодня ей, кажется, придется просидеть одной еще одну ночь, с тоской понимая, что единственным развлечением для нее теперь стало ожидание неизвестного финала переговоров премьера.

Часы пробили половину первого. Вероятно, следовало перестать ждать и пойти спать, но неожиданно на лестнице послышались гулкие шаги, дверь распахнулась и, принеся с собой ночную прохладу и запах вянущих листьев, в спальню ворвался Мануэль. Густые волосы его были растрепаны, и грудь поднималась от быстрой ходьбы. Даже не припав к ее руке, Мануэль упал на хрупкий стульчик, едва не развалившийся под напором его вальяжного тела. «Неужели все-таки полный крах?» — подумала девушка, обернувшись к нему и продолжая спокойно стоять у окна в ожидании заключительного рокового удара.

— Дорогая, дорогая Жанлис, — едва выговорил он, переводя дыхание. — Ты не представляешь, что творится сейчас во дворце!

— Во дворце? — Клаудиа отошла от окна и с любопытством посмотрела на Годоя. — Разве во дворце еще может что-нибудь происходить?

— О, Господи, перестань же смеяться, я говорю совершенно серьезно!

— В таком случае успокойся и расскажи толком, что именно происходит сейчас во дворце.

— Заговор, дорогая моя, настоящий заговор.

— Фердинанд?

— Да. Король получил от кого-то анонимную записку и тотчас отправился в кабинет Фердинанда. Там, учинив обыск, он нашел бумаги, полностью изобличающие принца — и теперь в Прадо переполох.

— Наконец-то.

— Что «наконец-то»? — удивился Мануэль.

— Наконец-то нарыв прорвался, и теперь начнет выходить гной.

— Ты так спокойно говоришь об этом…

— Но из-за чего волноваться? — Клаудиа улыбнулась и поднесла к губам Мануэля зажженную пахитоску. — Тебе же, как я вижу, удалось и на этот раз избежать опасности. А ведь одной из первых мер принц, несомненно, считал устранение тебя.

— Да уж. Судя по тем бумагам, что читал нам вслух король, эта слюнявая жаба собиралась первым делом посадить меня в тюрьму без всякого суда и следствия, а королеву сослать в отдаленные имения.

— И при этом оставить короля на месте.

— Вот именно! Однако его величество ничуть не порадовался такой милости…

— Разумеется. Подобное решение, конечно, не делает чести уму принца, хотя…

— Что «хотя»? — переспросил уже вновь попавший под обаяние Клаудии и соблазн женской спальни сразу же успокоившийся Мануэль. Он расслабился и с наслаждением вдохнул пряный возбуждающий дым. Как легко и внятно эта девочка всегда умеет подать любое событие! И где умудряется она добывать такие пахитоски?

— Хотя все это лишь вполне естественные формальности. В результате переворота король оказался бы перед жестким выбором, либо удовлетворить все требования заговорщиков, то есть, поменять весь кабинет министров и уступить место сыну, либо…

— Ты думаешь, они не остановились бы перед насилием?

— Я думаю так же, как, скорее всего, думают и они. Карлос согласился бы с первым вариантом и отправился в добровольную ссылку вместе с дражайшей супругой. Они, как мне кажется, даже особо не расстроились бы, а стали бы жить себе припеваючи, уже и вовсе ничем себя не сдерживая. Так что… этот заговор не столько против них, сколько против тебя, мой милый.

— Ты так думаешь? — Настроение Мануэля снова испортилось.

— Абсолютно в этом уверена. А в каком состоянии твой договор с Наполеоном? Ты успел заключить с ним соглашение?

— Неделю назад мы тайно договорились о захвате Португалии. Я как раз возвращался с переговоров и еще не успел ничего сообщить тебе, как в Прадо, куда отправился первым делом, узнал все эти события.

— Отлично, в таком случае, быть может, еще не все потеряно. Скажи мне, о чем именно удалось вам договориться? И удалось ли подписать какие-нибудь бумаги?

— Мы совместными усилиями захватываем Португалию, командовать при этом войсками будет лучший друг самого Бонапарта, генерал-полковник Жюно. Все считают, что после захвата Лиссабона Наполеон, наконец-то, пожалует и ему титул маршала Франции. Правда, сам Жюно втайне надеется стать королем Португалии, но, насколько мне известно, до этого дело вряд ли дойдет.

— Ладно, Бог с ним с Жюно. Что тебе удалось подписать?

— Мы ничего не подписывали, Жанлис.

— Плохо.

— Но это же тайное соглашение. Мне следует титул принца Альгарве и вся южная половина Португалии. Так что, уже совсем скоро, Жанлис, мы станем с тобой королем и королевой, хотя и не всей Португалии, но маленькой собственной страны! А здесь пусть все хоть перегрызут друг друга!

«Вот оно! — подумала Клаудиа. — Как близко и как возможно самое высокое достижение в этом свете! Королева!..» — грустно усмехнулась она, но вслух сказала:

— Ты, разумеется, как всегда, забыл графиню Чинчон… и Пепу… Но свободы, конечно, будет больше. Только как бы теперь из-за этого глупого заговора Наполеон не пересмотрел свои планы.

— Не вижу смысла отказываться от исполнения нашего соглашения в связи с заговором. Что меняет арест принца Астурийского?

— Видишь ли, Мануэлито… Представь себе: во время твоего отсутствия в столице, при дворе едва не происходит переворот. Ты же ничего об этом не знаешь. Однако, где гарантия, что об этом не знал и Наполеон, который вел с тобой переговоры для вида, причем, наверняка, не лично…

— Да, мы договаривались не с ним. Но я встречался с самим Талейрном!

— С Талейраном? — удивленно вскинула брови Клаудиа, а затем отвернувшись задумчиво добавила: — La parole a ete donnee pour cacher sa pensee.[124]

— Что ты сказала? — удивился в свою очередь дон Мануэль. А сам подумал: «Боже мой, и откуда она все знает? Уж не переписывается ли она тайно с отцом? Господи, — вдруг пронзила его еще более ужасная мысль, — я столько с ней живу, а ведь, в сущности, ничего о ней не знаю».

— Знаешь, что говорит Талейран; не слушайся первого движения души, оно, как правило, всегда благородно. Этому человеку ни в чем нельзя верить. Тебя, возможно, специально удалили из Мадрида на это время.

— Но для чего? Ведь соглашение это выгодно обеим сторонам?

— К сожалению, Мануэлито, я все более опасаюсь, что никакой выгоды для Испании в нем нет. Бонапарту нужен не ты, а твое согласие на захват Португалии. Тем более что возглавлять вторжение будешь даже не ты. Здесь же, в Мадриде, на основании твоего согласия тебя было бы только легче свергнуть. Поэтому, хорошо, что ты ничего не подписал.

— О, черт! Жанлис! Девочка моя! А ведь и верно, все это очень правдоподобно выглядит.

— Не бросайся в крайности, Мануэль. Может быть так, но может быть и совсем иначе. Теперь я уже не поручусь ни за что. — Клаудиа снова отошла к окну и долго смотрела в ночь. Где-то над Алькаррией уже начинало светлеть.

— Но в таком случае — что же нам теперь делать, дорогая?

— Сейчас, как никогда, придется быть предельно настороже. Ты не должен упустить ни единого нюанса из начавшегося расследования заговора — а, я думаю, оно уже началось. Внимательно изучи все мельчайшие детали. Все имена. Узнай, кого именно арестовали и кого где содержат. Одно дело тюрьма Монклоа, другое — дворцовая гауптвахта. Кроме того, необходимо знать подробности обвинения и меры пресечения…

* * *

Ночь была испорчена окончательно для всех обитателей Прадо. Помимо чудовищности самого заговора, Карлос был взбешен нарушением своей привычной жизни, а Мария Луиза — исчезновением Мануэля. Именно последнее обстоятельство бесило ее больше всего и раздувало ненависть к сыну до последних пределов.

Принца под конвоем цагуанете немедленно отвели в отдаленные покои дворца, где заперли, даже не дав ни воды, ни сигар. А уже утром было объявлено, что старший сын короля Карлоса Четвертого Фердинанд за попытку учинения государственного переворота и покушения на жизнь их католических величеств лишается права наследования вообще. Принцем Астурийским был объявлен его младший брат Дон Карлос Мариа Исидро, а сам бывший инфант Фердинанд приговаривался к пожизненному заключению.

В тот же день была взята под стражу вся челядь принца Астурийского, включая водовоза и сапожника, а за его ближайшими друзьями, герцогом Уруэнья, Эскоикисом и герцогом Инфантадо, учредили строжайший надзор.

Нигде не удалось обнаружить лишь верного валета принца, этого стремительного Санчо Арандано, и не так давно прибывшего в Мадрид из Парижа графа де Мурсиа, который в последнее время несколько раз конфиденциально беседовал с Фердинандом. Впрочем, поговаривали, что последний, как профессиональный моряк, отправился в итальянские порты, дабы присмотреть для разгромленного испанского флота несколько новых фрегатов.

Узнав об исчезновении Арандано, граф Аланхэ нисколько не удивился, хотя и несколько разочаровался. Именно от него и можно было узнать, вероятно, самые интересные подробности. Впрочем, весь этот кукольный заговор мало интересовал дона Гарсию, понимавшего, что заговоры делаются не так и не такими людьми. «Боже мой, несчастная страна, где даже мятеж не умеют устроить как следует!» — вздохнул он, и тем самым положил конец своим размышлениям о случившемся. Однако, когда спустя несколько дней он получил приглашение на Леганитос, в библиотеку графини Осуны, где она теперь проводила большую часть времени, то с удовольствием принял его.

Осуна, постаревшая и теперь со смертью Альбы и откровенной старостью королевы уже не скрывавшая своих лет, встретила его в огромном зале, где стены от пола до потолка были уставлены книгами.

— Я полагал, что вы увлекаетесь лишь книгами из index expurgatorius[125], донья Мария Хосефа, — улыбнулся Аланхэ, и улыбка, так редко трогавшая бледные губы, сделала его лицо совсем юным.

— Отчего же, граф? Есть много и других довольно интересных вещей. Вот, например, не хотите ли послушать одну презабавную сайнете[126], которую мне совсем недавно доставили из королевского дворца.

— Из дворца? — усмехнулся Аланхэ. — И там нынче еще увлекаются театром?

— Именно сейчас! Так садитесь, я сама прочту вам.

И Аланхэ покорно утонул в глубоком кожаном кресле. Бойкая пьеска выводила на сцену некое семейство доньи Фелипы, дона Диего и их сына дона Агустино, а, кроме того, там еще действовали красавец дон Нуньо и принцесса, на которой собирались женить сына — донья Петра. Сюжет же заключался в том, что донья Фелипа высказывала различные замечания, а ей на все давались остроумные ответы, целью которых было изобличение в ее глазах красавца дона Нуньо. В выражениях автор явно не стеснялся, и к концу пьесы дон Агустин наотрез отказывался жениться на донье Петре, свояченице красавца.

— Забавно. Я первый бы начал аплодировать такой сайнете на сцене. Но меня как человека военного интересует другое: действительно ли в этой истории замешан Наполеон?

Осуна сняла очки в тонкой серебряной оправе.

— Думаю, что да, дон Гарсия. Иначе этот сумасшедший не рискнул бы писать ни сайнете, ни еще один прелюбопытный документ в роде сказания, в котором королевская чета и Годой обозначены готскими именами: Леогвильд, Госвинда и Сисберт, а сам инфант в роли святого Эрменегильда объявляет, что на головы всех троих скоро обрушится гроза, а не то и что-нибудь похуже.

— Как я вижу, Фердинанд неплохо образован.

— Боюсь, он читал даже слишком много романов.

— Но это все баловство, герцогиня — а где серьезные улики?

— Кто бывает в Прадо каждый день, дон Гарсия — я или вы?

— Я не слушаю досужих разговоров и не вхож к Годою. Кстати, зато от него не отходит один из ваших старых протеже, прибывших с маленькой француженкой.

— Высокий красавец, вынырнувший из небытия?

— Нет, другой.

— А! Так он?..

— Сделал блестящую для простолюдина карьеру.

— А первый?

Аланхэ опустил матово-молочные веки.

— К сожалению, опять пропал. Так что же улики?

— В бумагах принца найден доклад королю, где в резком тоне осуждаются две жены Годоя, его распутство, его торговля должностями, пенсиями и пребендами[127]. Кроме того, требование посадить в тюрьму несчастную Пепу с детьми, низложить самого князя и конфисковать его имущество.

— В чью же пользу?

Но вопрос графа остался без ответа.

— Еще раскрыт шифр, при помощи которого инфант вел переписку с Эскоикисом.

— И это все?

— Для Совета Кастилии достаточно. Впрочем, есть самое неприятное: декрет принца о назначении Инфантадо главнокомандующим морскими и сухопутными войсками, причем начинается он так: «Поелику Богу было угодно призвать к себе душу короля, нашего родителя…» ну, и в том же духе.

— Я не верю, что это ничтожество могло решиться…

— Я думаю, его слишком долго держали за ребенка, и потому весь этот смехотворный заговор тоже больше похож на игры подростка.

— Вероятно, с вами не согласятся ни король, ни, тем более, Годой…

Аланхэ пробыл у герцогини до позднего вечера, и только возвращаясь в казармы по хрустким от неожиданно раннего мороза улицам, признался себе, что так долго разговаривал с Осуной в большей степени лишь потому, что надеялся услышать от нее хотя бы что-нибудь о Женевьеве де Салиньи. Причем, услышать что-нибудь хорошее, но о ней во весь вечер не было сказано герцогиней ни слова.

* * *

Ни король, ни королева, как справедливо высказался дон Гарсия, совсем не считали заговор своего старшего сына игрой. Более того — они были в ужасе, что их трон так неожиданно зашатался по милости собственного чада. Правда, один раз в Марии Луизе все-таки взыграли материнские чувства: когда в Совете Кастилии дочитали последнюю бумагу, отобранную у принца, и министр юстиции маркиз Кабальеро, который, как выяснилось, не имел к заговору никакого отношения, объявил, что бывший инфант заслуживает смертной казни по целым семи статьям. Королева, казалось, опешила, услышав такое, и долго молча изучала одноглазое, багровое, нечистое лицо министра. Карлос опустил голову, судьи старались не смотреть друг на друга. Неожиданно Мария Луиза заявила:

— Дайте мне этот лист, маркиз, я хочу сама удостовериться…

Но как только Кабальеро подал ей бумагу, она схватила ее и, не читая, сунула за корсаж. — Да как ты смел говорить такое?! — взвизгнула она. — Или ты забыл, что инфант — мой сын?! Его обманули, запугали, но хватит! Я уничтожу все эти гнусные улики!..

Она еще долго кричала, топая ногами и ругаясь, как торговка, пока суд не поднялся и в гробовой тишине не вышел из зала. Карлос перестал вообще что-либо понимать и поспешил в свои покои. Теперь, когда Фердинанд находился под охраной загуанете и не смел и шагу сделать без его ведома, он уже не казался Карлосу таким чудовищем. Король вообще был человеком отходчивым. Теперь его гораздо больше пугали таинственные сообщники сына. А что если их много? Если ими наводнены все дворцы? Король пугливо отшатнулся от консоли в полуосвещенном ради экономии коридоре своей части Прадо. Лучше бы, конечно, сейчас, как всегда, находиться в Эскориале[128]. Но, увы, из-за этого нелепого заговора в королевстве отменены все ритуалы и торжества, и даже день рождения его величества пришлось праздновать не с обычным размахом. Но Карлос решил взять реванш на следующий год, когда ему исполнится шестьдесят. И чтобы отвлечься от грустных мыслей, король приказал узнать у лейб-конюшего, какая завтра ожидается погода.

Погода обещала быть идеальной для охоты. В ночь неожиданно выпал снег, ровный, тихий, самый невыгодный для зайцев, когда они вынуждены петлять по девственно белой поверхности, оставляя отчетливые следы. Карлос поднялся засветло и решил тотчас же порадовать себя своим самым любимым занятием. Такое случалось нередко, и во дворце поднялась привычная оживленная суета. Вскоре в отличнейшем настроении и в сопровождении всей охотничьей гвардии король выехал из Северных ворот в направлении загородного замка Ла Флориды, в долину Мансанареса. На свежем снегу кортеж выглядел особенно впечатляюще: шестьдесят гончих шли на смычках под надзором четырех выжлятников и ловчего, одетых в красные куртки и узкие синие штаны с лампасами. У ловчего для отличия куртка и шапка были обшиты золотым позументом. Борзятники были одеты тоже однообразно: в верблюжьи полукафтаны, с черными нашивками по воротникам, обшлагам и карманам. У каждого на пунцовой гарусной тесьме с кистями висел рог, а в поводу они держали свежих кровных лошадей. Сам король щеголял в высокой меховой шапке, а рядом с ним бежал красивый рослый кобель хортой гончей по кличке Пронто. Глядя на безоблачное небо, где уже в полном блеске победно сияло солнце, Карлос забыл и о непутевом сыне, и об угрозе трону, а главное, о необходимости принимать какие-то решения. Перед ним мелькали пленительные картины охоты: то азартный рев гончих, то кураж доезжачего, то удалой мах борзых…

Синие тени лежали по небольшим оврагам и скоро появились первые заячьи следы.

— Смотри, сдвоил! — сказал довольный Карлос, увидев, как заяц хитроумно и ловко запутал следы, но все заметили это и без него. Собаки уже вовсю крутили хвостами, просясь в дело, и, наконец, граф Куадрос, главный доезжачий, торжественно разомкнул смычку и кинул первую пару собак в небольшую рощицу. Вскоре за ними ринулись и остальные. И начался дружный гон; скачка многочисленной поющей на все голоса своры гончих, и над всем этим мерцающим, лающим и переливающимся великолепием то и дело взвивалась сладостная мелодия рога…

В роще стоял стон, казалось, проснулся и оживился весь мир. Скоро лес превратился в ад, с фаготистыми голосами собак сливались покрики выжлятников, кусты затрещали, земля пошла ходуном. Карлос, слушая этот ожесточенный рев, сам кричал что-то, не помня себя от восторга, горячась и наслаждаясь, словно ребенок.

Наконец, гончие выставили зайца прямо на него, и, повинуясь мановению царственной руки, Пронто широким махом пошел на перехват. Расстояние быстро сокращалось, но опытный матерый заяц вдруг отсел, и Пронто по инерции промчался вперед еще добрых двадцать кан.

— О, господи, пресвятая дева Аточская… — прошептали пухлые губы короля. Однако Пронто справился, развернулся и снова пошел в угонку. О, что были теперь все государственные заговоры мира в сравнении с этими вынимающими душу моментами!..

Охота в тот день удалась на славу, и удовлетворенный, размякший Карлос решил заехать отблагодарить за такое счастье святого Антония Падуанского. Часовня, посвященная ему, стояла как раз на обратном пути королевской охоты и не так давно была расписана первым придворным живописцем Гойей: на куполе художник изобразил сотворенное святым чудо, а на сводах притвора, боковых приделах и оконных амбразурах — херувимов и прочие ангельские чины. С тех пор Карлос полюбил церковку еще больше, ибо ангелы получились необыкновенно красивыми, плотскими и аппетитно-здоровыми.

Вот и теперь он стоял посреди церкви, тускло освещенной, но все равно радостной, и горячо молился. За стенами ржали кони, и слышался усталый счастливый гул остальной охоты. Неожиданно шум смолк, и заинтригованный король поспешил к выходу узнать в чем дело, но еще в притворе столкнулся с дворцовым скороходом.

— Ваше величество! — хрипя и снимая шапку, рухнул он на колени.

— Что случилось?

— Принц Астурийский…

— Что?!

— Принц Астурийский, Фердинанд заговорил!

И Карлос, осенив себя широким крестом, грузно упал перед аналоем на колени.

* * *

Через два дня весь Мадрид высыпал на улицы. Люди собирались кучками, возбужденно переговаривались и совали друг другу свежую «Мадридскую газету».

— Все это враки! — безапелляционно заявлял кто-то. — С чего бы это принц вдруг стал пороть такой вздор?

— А вот к тебе пришли бы ночью да сунули к горлу наваху — ты бы и не то написал! — возмущался другой.

— Послушайте, все это снова лишь происки проклятого кердо!

Граф Аланхэ, еще с самого раннего утра видевший эти людские толпы с балкона своей служебной квартиры, немедленно отправил ординарца купить газету. Испытывая к подобного рода изданиям какую-то необъяснимую брезгливость, дон Гарсия, все же изрядно заинтригованный происходящим, взял листок, не снимая перчаток, и пробежал глазами первую страницу.

— Ничего иного не стоило и ожидать, — процедил он сквозь зубы. — О, проклятая гнилая кровь!

Манифест, оповещавший испанский народ о раскаянии принца-заговорщика, начинался напыщенными словами: «Голос природы удерживает мстящую руку, и если легкомысленный сын умоляет о милосердии, любящий отец не может не внять мольбе…» Далее шла еще большая низость — два письма Фердинанда, одно — отцу, другое — матери. На секунду дон Гарсия увидел перед собой лошадиное сизое лицо с обвисшим бурбонским носом и поймал себя на желании пойти и немедленно влепить инфанту пощечину. «Впрочем, он не стоит даже этого», — оборвал он себя, но отвратительные письма накрепко засели у него в памяти.

Королю Фердинанд писал, словно десятилетний мальчишка:

«Папочка, я совершил преступление. Я подвел Ваше Величество и как короля и как отца, но я глубоко раскаиваюсь и впредь обещаю нижайше вам повиноваться. Без ведома Вашего Величества я не должен был делать ничего, и сам не понимаю, как такое случилось. Теперь же я выдал всех виновных и молю Ваше Величество простить меня за то, что сотворил такую ложь, и позволить признательному сыну припасть к Вашим августейшим стопам».

Письмо Марии Луизе было не лучше:

«Мамочка, я раскаиваюсь в ужасном преступлении, совершенном мною против родителей и государей, и покорнейше прошу Ваше Величество замолвить за меня слово перед Его Величеством. Надеюсь, он разрешит, чтобы благодарный сын припал к его ногам».

От чтения газеты у Аланхэ чудовищно разболелась голова. Он лег и потребовал льда на голову и бутылку шампанского.

«Пора покинуть эту страну, пора! Это не народ, это слепые котята, которые только и ждут Наполеона, чтобы тот посадил на престол эту мразь… Но, Боже мой, я не задумываясь, уехал бы куда угодно — а Англию, в Персию, в Поднебесную, наконец, если бы верил в добрые намерения Бонапарта, как они! — На плацу отбивали шаг его гвардейцы, и стук сапог по каменным плитам отдавался в висках адским грохотом. — Но ведь этот капрал, шутя завоевавший Европу, никогда не откажется наложить лапу и на мою несчастную родину. У него здесь и так больше двадцати тысяч, а на самом деле будет достаточно и трех полков. Все-таки хорошо, что девочка — француженка, — вдруг совершенно неожиданно подумал он. — Ее не тронут… И, может быть, тогда, когда здесь начнутся большие дела, кончится вся тайна, все то, что так мучает меня со времени игры в жмурки в долине Сан-Исидро, все эти восемь лет…»

* * *

Спустя несколько недель жизнь в столице возвратилась в свою колею, будто бы ничего и не происходило ни в отдаленных комнатах Прадо, ни в пышном зале Совета Кастилии. Карлос, согласившись с просьбами Марии Луизы, простил первенца, высказав надежду, что тот докажет свое искреннее раскаяние примерным поведением и послушанием, и вернул ему титул принца Астурийского. Никто не воспринял всерьез требования королевского прокурора о смертной казни Эскоикису и герцогу Уруэнье, а также применения всевозможных жестких мер к челяди — и вскоре всех простили окончательно и бесповоротно. Правда, на всякий случай осторожный Карлос все-таки сослал Уруэнью в Африку, а Эскоикиса в монастырь.

Когда Мануэль передал все эти последние новости Жанлис, та печально вздохнула и произнесла загадочную фразу:

— Бедный король, он сам себе подписал отставку.

И как Годой ни добивался от нее объяснений этого странного заключения, девушка лишь отворачивалась и печально смотрела куда-то мимо своего покровителя.

Но вскоре он и сам понял все то, о чем молчала умница Жанлис. К марту следующего года под видом подготовки вторжения в Португалию Наполеон беспрепятственно оккупировал несколько областей Испании, и корпус Мюрата, великого герцога Берга и шурина императора, стоял уже у ворот Мадрида. Всем стало ясно, что французский император собирается аннексировать весь Пиренейский полуостров.

Годой, все еще веривший в силу своего тайного соглашения с Бонапартом, на заседании Государственного совета в присутствии короля и принца Астурийского, предложил королевской чете бежать через пока еще свободную Севилью в Америку и отсидеться там до тех пор, пока инфант, возглавив королевскую гвардию, не отстоит независимость их родины.

Фердинанд горячо поддержал Годоя, даже назвав его лично истинным другом монархии — однако совет разошелся, не приняв окончательного решения.

Мануэль решил подождать развития событий, Фердинанд же, напротив, начал действовать. К вечеру в его кабинете опять появился Эскоикис.

— Итак, святой отец, вы оказались абсолютно правы, посоветовав мне срочно раскаяться. Как только я оказался на свободе, дело сразу пошло на лад, и вот Наполеон уже у ворот Мадрида, — после первых приветствий и благословения, сразу же приступил к делу принц. — Теперь осталось завершить последний акт драмы и… finita la сomedia. Для этого вы должны тотчас же оповестить верных нам людей, что Годой предатель, и этой же ночью мы должны окончательно низвергнуть его…

Глава одиннадцатая. Аранхуэс

Южная резиденция королей, расположенная неподалеку от того места, где Харама сливается с Тахо, всю зиму простояла почти пустой. Карлос не любил ее за то, что там водилось мало дичи, а королева — за присутствие рядом Аламеды, поместья герцогини Осуны, всегда коловшее ей глаза своей изысканностью. И потому, даже несмотря на то, что теперь в Аранхуэсе часто жил Годой, Мария Луиза появлялась там редко.

Зато сам Мануэль с удовольствием проводил там время, предаваясь, в основном, чтению и возне с маленькой дочкой, которую родила ему графиня Чинчон. К счастью, сама она, будучи вновь беременной, не выходила со своей половины. Иногда приезжала Пепа с мальчиками, но теперь она чаще держалась отчужденно и сухо, смотрела куда-то поверх его головы и постоянно оглядывалась, словно ожидая чего-то и в то же время боясь увидеть. Игнасильо исполнилось уже четырнадцать, он был весел, строен, красив, умен, дьявольски образован, но нездешний огонь, нередко вспыхивавший в его глазах, пугал Мануэля. К тому же, мальчик почти не интересовался ни оружием, ни лошадьми, а заводил с отцом какие-то странные разговоры о мировом разуме, судьбах народов и тому подобной ерунде. Это тоже огорчало Мануэля, желавшего видеть сына блестящим военным.

Но самой непереносимой тяжестью легли на его плечи в эту бесснежную зиму его отношения с Женевьевой. Как человек, живущий настоящим, а не прошлым или будущим, Мануэль постарался напрочь вычеркнуть из памяти те слова, что она бросила ему в лицо в день злосчастной корриды. Это отнюдь не означало, что он не понял и не обдумал их — напротив, он много размышлял над причиной такого непонятного отношения к себе и пришел к выводу, что все дело в вынужденном уединении Женевьевы. Конечно, ему следовало больше вывозить ее, наплевав на всяких кардиналов и прочие толки. Надо было добиться признания девочки при дворе и заставить всех видеть в ней не его содержанку, а соперницу самой королевы, подобно Альбе. Но исправить эти ошибки теперь было практически невозможно, а раз так, то самое лучшее — забыть услышанное однажды и сделать вид, что ничего не произошло. Женевьева нужна ему, как ни одна другая женщина, и она сама сказала, что останется с ним несмотря ни на что.

Он перевез ее из Мадрида в Аранхуэс, где царила большая свобода, где рядом была ее любимая Осуна, где они жили как муж с женой, словно и не существовало никаких Чинчон и Пепы. И, как ни странно, отношения их внешне стали гораздо лучше, не стало ни ссор, ни размолвок, ни упреков…

Но Мануэль понимал, что между ними бездна, которую ему не перепрыгнуть, даже несмотря на всю его великую мужскую силу.

И все чаще он замечал, что Женевьева смотрит на него уже не с насмешкой, а с каким-то глубоко затаенным сожалением, почти с болью. К сожалению, то, что творилось теперь в стране, также отнюдь не способствовало улучшению ее положения. Дон Мануэль сделал отчаянное усилие над собой и пошел на переговоры с Бонапартом о разделе Португалии. Казалось, переговоры прошли удачно, но французская сторона до сих пор молчала и потихоньку наводняла войсками Испанию, нигде не встречая даже намека на сопротивление. Годой еще пытался подтолкнуть к принятию хотя бы какого-нибудь решения Государственный совет, но все его попытки заканчивались ничем.

Приближался двадцать четвертый день рождения Женевьевы, и, помимо драгоценностей, валансьенских кружев и книг, Мануэль откровенно спросил ее, чего бы ей хотелось получить в этот мартовский день. Втайне он надеялся преподнести ей в подарок достижения своей тайной дипломатии и тем самым не только доказать свою любовь, но и продемонстрировать собственную политическую состоятельность.

— Может, съездим на Калье де Десенганьо? Я уже справлялся: у Фраголо появились новые духи, ликеры времен Людовика Четырнадцатого и, главное, редчайшие китайские табакерки, знаешь, такие черного лака…

— Ах, Мануэлито, больше всего мне хотелось бы свободы. Я хочу прожить этот день так, как мне захочется. А от тебя я попрошу только одного: пригласи Игнасио, я давно обещала ему верховую прогулку.

Мануэль удивился, но промолчал, заметив лишь, что весеннее равноденствие в этом году падает на начало предпасхального поста, и потому любые праздники будут запрещены.

— Впрочем, это не мешает тебе, тем более, что и церковь это одобряет, перенести все на несколько дней раньше, например, на восемнадцатое. Ведь это как раз воскресенье.

— Хорошо.

Утром того дня зарядил мелкий нудный дождь, и все — дома, одежда, деревья и дороги — вмиг пропиталось тяжелой влагой. Однако, как только приехал Игнасио, Женевьева переоделась в амазонку, и они вместе с мальчиком отправились в королевские конюшни выбирать лошадей.

— Давай съездим в Толедо, — предложила Клаудиа. — Я там никогда еще не была, а до него отсюда — рукой подать — всего лиг десять.

— Отлично, но, знаешь, давай поедем по правому берегу, потому что, когда утром я ехал через город, на улицах было полно какого-то подозрительного народа. Я ни разу не видел в этой дыре такого количества торговцев и ремесленников.

— Так ведь сейчас последние дни перед постом — вот они и собираются.

Игнасио, казалось, успокоился, но они все же переправились на тот берег и поехали крупной рысью вдоль Тахо. Оба молчали, с Игнасио было легко молчать. Дождь кончился, но над водой стоял синеватый туман, окутывавший все в сказочное покрывало. Как непохоже было это хмурое утро на то, когда она впервые ехала на Мансанарес в день святого Исидора! Прошло всего восемь лет, но если тогда все горело жаром мечты, то теперь холодная морось ложилась не только на лицо и платье, но и на душу. Чего она добилась за эти годы? Только спокойной, сытой, полной роскоши жизни? А потеряла? О, неужели потеряла она гораздо больше?! Веру в любовь, надежду на возрождение Испании, юность, мечту найти отца, Педро… Последние годы она видела его редко, но даже и в эти короткие мгновения не могла перемолвиться с ним и словом. Разумеется, Хуан немало говорил о нем, но и сам Хуан стал совсем другим — жестким волевым военным, которому не было дела до чьих-нибудь душевных переживаний. Даже герцогиня Осуна по смерти маркиза Пеньяфеля замкнулась и месяцами жила в Кадисе, пресыщенная и уставшая от неизменяющегося мира.

Клаудиа горько усмехнулась и искоса посмотрела на ехавшего рядом с ней мальчика. Ах, если бы тогда родился ее брат! Вот с кем она могла бы быть теперь откровенна!

Клаудиа прикусила губу, вспомнив тот апрельский день, что развеял ее мечты о брате. А ведь Игнасио родился всего лишь на два дня позднее! — вдруг пронзила ее неожиданная мысль, и Клаудиа сказала:

— У меня в детстве умер маленький брат, то есть просто не выжил в родах, и я до сих пор порой представляю его себе живым, говорю с ним, что-то рассказываю… И если ты не против, давай я буду считать братом тебя. Тем более, даже твой отец говорит, что мы ужасно похожи!

— Но ты больше не любишь моего отца, — отвернувшись, ответил Игнасио, дернув поводья. Рука Клаудии упала, и дальше лошади побежали уже врозь.

Но до Толедо в этот день им было не суждено добраться: дождь, как казалось поначалу, кончавшийся, полил с удвоенной силой, и они были вынуждены вернуться. На обратном пути оба снова молчали. «Вот чем заканчивается желание свободы — стоило единственный раз сказать то, что было у меня на душе, и даже ребенок отвернулся…» — горько подумала Клаудиа.

На мосту происходило уже настоящее столпотворение, и вид насупившихся мрачных людей крайне не понравился девушке. Но, перебравшись в город, она вдруг вспомнила, что сегодня похороны сардинки[129], и немного успокоилась.

Дождь вскоре тоже прекратился, и вскоре все улицы буквально запрудил угрюмый, но жаждущий развлечений народ. Над головами людей то тут, то там развевались флаги с дьявольским ликом луны, парни тащили маски, которыми обычно пугают детей, а девицы, наряженные мужчинами, заводили ненасытные пляски.

Но ни Клаудиа, ни Игнасио даже не улыбнулись, глядя на буйство толпы, ибо на этот раз что-то мешало поверить в истинное веселье маскарада, что-то в нем было натужное, словно вслед крались пепел и мрак.

— Ты останешься к обеду? — тихо спросила Клаудиа.

— Да, мама обещала заехать за мной.

У дворца Годоя народу стало еще больше, а музыка и танцы еще безумней. Всадники с трудом пробивали себе дорогу.

— Смотрите-ка, небось, тоже любимчики кердо! — кричали из толпы.

— Ну да, и девчонка, и парень — ведь этой свинье все равно, кого драть!

Клаудиа вспыхнула, а Игнасио, наоборот, побледнел, как мел.

— Всем бы им камень на шею да в Хараму! — подытожил полупьяный голос, и толпа не на шутку заволновалась.

— Молчи и поезжай, как ни в чем не бывало, — шепнула Клаудиа мальчику, но он и без ее совета держался в седле неподвижно, как каменный.

Близстоящие мужчины в масках, изображавших то смерть, то пройдоху-аптекаря, уже стали протягивать руки и хватать коней за края вальтрапов, и Клаудиа поняла, что еще несколько минут — и они погибли.

Но впереди вдруг послышалось хлопанье бича, и толпа невольно подалась туда, на время забыв о двух всадниках. Игнасио приподнялся в стременах.

— Королева, — прошептал он. — Вероятно, она навещала отца.

Королевский кучер, не глядя, нахлестывал и шестерку лошадей, и стоявших вокруг людей. Они нехотя расступались, пропуская карету. На мгновение Клаудиа увидела в окне искаженное ненавистью лицо старухи с выбившимися из-под парика прядями и глазами, как у затравленного коршуна.

Игнасио тронул ее коленом.

— Пока они заняты старой лисой, надо успеть проскочить к воротам сада. Спешиваемся!

Они спрыгнули с коней и, бросив их, слились с толпой, пробиваясь к купам мутно-зеленых деревьев за чугунной оградой. Через пару минут работы локтями и плечами, они оказались в безопасности, отделавшись лишь порванными манжетами и потерянными шляпами.

— Не говори отцу ничего, — шепнул Игнасио, когда на площадке третьего этажа они расходились по своим помещениям.

— Не скажу, — опустила голову Клаудиа.

Переодевшись, она просидела у себя до обеда, стараясь не смотреть в окна и не слышать все нараставшего шума, которому уныло вторил снова начавшийся дождь. Чтобы занять себя и не думать о том, что может означать эта злобность толпы, Клаудиа попыталась вспомнить все свои дни рождения — и к своему ужасу, смогла вспомнить лишь несколько, да и то из прежней жизни с родителями. Тогда, испугавшись, что память изменяет ей, она стала перебирать безделушки на туалетном столике, прежде принадлежавшем несчастной Марии Антуанетте. Этот вычурный столик был очень ценным, подаренным ей Мануэлем в первый счастливый год их жизни. Вот духи Франжипан — они так напоминали ей пору цветения слив в Андалусии… Вот Санпарейль, запах, говоривший о бездонных ночах по дороге в Бадахос… Вот пачули — аромат корриды и смерти, а вот флакон с амброй — она редко открывала притертую пробку, слишком оттуда пахло той ночью в Аламеде, когда Педро залез к ней в окно. Где он теперь?..

Внизу раздались мерные удары часов, призывающие к обеду, и девушка спустилась в парадную столовую.

Стол был накрыт на троих, и на голубоватой от крахмала скатерти у каждого прибора стояли букетики розового клевера. «А мне пока только клевер», — вспомнились Клаудии ее собственные слова в парке дворца дона Гаспаро десять лет назад, и молодая женщина печально улыбнулась, тронув нежные, свернутые трубочкой лепестки — А мне опять только клевер, — прошептала она и теперь.

В окнах отражались свечи, зажженные среди бела дня и не дававшие видеть, что происходит на улице, но подходить к окнам не хотелось.

Вошедшие мужчины склонились к ее руке, и все молча сели. Разговор шел ни о чем, и никто не смотрел друг другу в глаза. Шум за стенами усиливался, и рокотал теперь, как морской прибой в шторм.

— Не понимаю, отчего и в этом году Папа разрешил празднование похорон сардинки, ведь англичане больше не завозят к нам рыбу целыми судами, — заметил, наконец, Мануэль, уже не имевший возможности не обращать внимания на рвущиеся снаружи звуки. Он был несколько расстроен результатом сегодняшнего заседания Государственного совета, вновь так и не принявшего никаких определенных решений. Хотя, похоже, ему сегодня все же удалось превратить в друга одного из самых злейших своих врагов. Однако пока Мануэль не стал ничего говорить об этой своей маленькой победе Жанлис, надеясь хотя бы в ближайшие дни добиться чего-то более определенного.

— Народ устал за эту зиму, столько надежд, столько неожиданностей…

— Им тоже нужны развлечения, отец, — пробормотал Игнасио.

— Но не под моими же окнами!

Все вяло водили вилками по тарелкам, так что даже неожиданное появление мажордома показалось всем развлечением.

— Что случилось? Народ требует меня на балкон? — криво улыбнулся Мануэль.

— Нет, ваше высочество, прибыла графиня де Кастильофель.

— Распорядитесь подать еще один прибор, — приказал Мануэль, но его перебила поспешно вошедшая Пепа:

— Не надо никаких приборов, Мануэль. Мы уезжаем и немедленно. Разве ты не видишь, что творится вокруг?

— Разумеется, не вижу, поскольку я обедаю.

— Так встань и посмотри. Игнасио, поднимайся, возможно, мы еще успеем… Со стороны сада еще можно…

— Мы не успеем, — спокойно ответил мальчик. — И я не оставлю отца и… Женевьеву, — с усилием закончил он.

Только тут Пепа, которая, будучи вся переполнена ужасом, не видела ничего вокруг, заметила Клаудиу. Девушка сидела, опустив голову и почти касаясь локонами черных кудрей Игнасио. В следующий момент они одновременно подняли головы, и Пепа вдруг даже вскрикнула, зажав себе рот рукой.

— Да, теперь вы точно не успеете, Пепа. — сказал Годой, отходя от окна. — Удивляюсь еще, как ты смогла прорваться сюда. Но волноваться нечего, ворота крепкие, гвардейцы на карауле. Да еще и вопрос, мятеж ли это.

Но, словно опровергая его слова, со стороны половины графини Чинчон раздался душераздирающий крик и топот нескольких бегущих ног.

Все застыли, а через минуту в столовую вбежала Чинчон, в пеньюаре, с выбившимися из чепчика волосами, придерживая обеими руками огромный живот.

— Что, дорогая, неужели началось? — так и оставшись стоять посередине зала, спросил Мануэль.

Несчастная инфанта затравленно озиралась по сторонам. За ней стояли две камеристки, одна из которых держала на руках куксившуюся девочку.

— Да, — одними губами прошептала Чинчон.

— Так ступай к себе, сейчас я пошлю за акушером.

— О, нет, нет! — вдруг разрыдалась измученная женщина и упала в подставленное ей мажордомом кресло. — Там… Они штурмуют ворота… О-о-о! — еще громче взвыла она. — Ненавижу! Ненавижу этот народ! И тебя… негодяй, подонок, животное! Теперь нас всех убьют, всех… как котят… из-за тебя, из-за твоего скотства…

Клаудиа и Игнасио снова одновременно встали из-за стола. Теперь, даже несмотря на вопли Чинчон, до ушей всех присутствующих отчетливо донеслись громкие угрожающие выкрики.

— Хватайте кердо! На живодерню его!

— Бревна, тащите бревна!

В окно с дребезгом влетел камень и упал прямо у ног Клаудии, осыпав при этом дождем осколков Игнасио.

Пепа, до сих пор так и стоявшая с безумными глазами, устремленными на Клаудиу, бросилась к сыну и прижала его к себе.

— Мы стоим здесь, как в театре теней, — вывернулся из ее объятий мальчик. — Быстро в соседний зал, где нет света, или лучше в глухой коридор!

Все бросились к дверям и вовремя, потому что камни теперь посыпались градом. Чинчон потеряла сознание, и Мануэлю с мажордомом пришлось нести ее прямо в кресле.

В полутемном и узком, едва освещаемом единственным факелом коридоре разместиться удалось с трудом. Клаудиа стояла, прижавшись к стене и ощущая голыми плечами нежный шелк гобелена. Напротив в причудливом тусклом свете факела мерцал изящно выписанный юноша с глазами, напоминающими изюм, он заботливо держал зеленый парасоль над головой девушки в голубом корсаже, и от мигания пламени казалось, будто края зонта тихо колышутся от сдерживаемого страстного дыхания красавицы… Или это кто-то дышит в щеку ей самой?

— Женевьева, если мы останемся здесь, то смерть неизбежна. Они не простят никому, даже несчастной Чинчон, которую чуть не силой выдали за отца… ты хорошо знаешь дворец?

— Да, но… нас слишком много…

— Надо пройти ко мне, там вы с мамой переоденетесь в мужское, я в женское и…

— А беременная женщина и малышка?

Но тут раздался бодрый голос Мануэля:

— Если только народ не подстрекают французы, и с ними нет солдат, то все обойдется. — Он нашел глазами Клаудиу. — Очень жаль, Жанлис, что в твой праздник происходит такой беспорядок. Но чернь, как известно, не считается ни с чем! Впрочем, гвардия, слава богу, мне предана, и каждого, кто только перешагнет порог дворца, ждет достойная встреча!

Клаудиа безуспешно попыталась вспомнить, какая рота несла сегодня караул, а тем временем спасительные минуты мчались мимо. Удары слышались все отчетливей, и теперь к ним добавился скрежет взламываемого железа вперемешку со звоном стекол.

— Сейчас я спущусь в кордегардию и сам разберусь, в чем дело, — решился, наконец, Мануэль. — Оставайтесь здесь и никуда не уходите! — И он исчез, хлопнув дверью, отчего факел мигнул и едва не погас совсем.

Игнасио снова коснулся уха Клаудии.

— Решайся же, через минуту будет поздно… Слышишь, они уже лезут по приставным лестницам на второй этаж!

И Клаудиа неслышно повернулась, чтобы выскользнуть вслед за Игнасио, но факел вновь мигнул, и в проеме появилась невысокая коренастая фигура в треуголке. Человек перевел дыхание и быстро обвел глазами жавшихся к стенам женщин и кудрявого мальчика, который при его появлении смело шагнул ему навстречу. Но офицер легко оттолкнул его и, на ходу снимая плащ, подошел к Клаудии.

— Вы, мадам, отправляетесь со мной. Французское государство не разбрасывается своими подданными. — Он галантно подставил локоть, и Клаудиа смело оперлась на него. Они уже подходили к дверям, как Пепа бешеной кошкой прыгнула к ним и сзади повисла на плечах у девушки. В ухо ей ударил жаркий, почти безумный шепот:

— Я все знаю, знаю, я догадалась! Так возьми его с собой, спаси! Спаси! — И она толкнула Игнасио так, что мальчик влетел прямо между Клаудией и офицером.

— Мама… — обернулся Игнасио с немым вопросом в глазах.

— Иди с ними, одной мне будет легче спастись…

Господи, действительно, если можно спасти еще хотя бы кого-то, хотя бы мальчика, который в отличие от всех их, связавших свою судьбу с Князем мира по собственной воле, не виновен ни в чем…

— Мсье Мартин, — твердо произнесла Клаудиа, — мальчика я беру с собой.

— Тогда пусть возьмет оружие, — недовольно бросил офицер и сунул Игнасио в руку небольшую дагу. — Еще неизвестно, удастся ли нам и вообще выбраться…

* * *

В Мадриде, испугавшись бунта, Карлос Четвертый добровольно отрекся от престола в пользу сына. В Испании был провозглашен новый король — Фердинанд Седьмой.

Интермедия

Двадцать третьего марта 1808 года в Мадрид во главе французских войск вошел Иоахим Мюрат.

Народ, собравшийся на улицах и площадях, в некотором смущении вежливо рукоплескал императорскому маршалу. Шурин Наполеона ехал на серебристой лошади, разукрашенный, как павлин: черные длинные кудри, шуба из сибирской лисы, алый кивер с экзотическими перьями и ярко-красные сапоги. За ним следовали кирасиры императорской гвардии — они заслужили более бурных приветствий, однако шедшая за ними пехота резервного легиона или, как она еще называлась, отряды Временных полков, была встречена с некоторым замешательством. Никто не ожидал, что императорские войска окажутся так нестройно марширующими, так дурно одетыми, так унизительно потрепанными. Старики, ради такого случая вышедшие на улицу, кривились и ворчали, что, введя в столицу такую шваль вместо отборных войск, французы пренебрегли уважением и оскорбили весь испанский народ. Однако большинство людей все же веселилось и старалось побольше урвать от этого праздника. К тому же, всех ожидало еще одно, основное событие — торжественный въезд в столицу нового короля Испании — Фердинанда Седьмого.

Стояла непривычная для марта жара, и по площадям уже поднималась тонкая золотая пыль. Она густым слоем оседала на разноцветных шляпках женщин, на белых рубахах мужчин, на вывешенных во всех окнах по случаю праздника коврах. Вездесущие мальчишки ловко стреляли по шляпам франтов апельсиновой кожурой. Нищие просили милостыню и набирали ее немало. То тут, то там собирались оживленные группы людей — все ждали Желанного — именно так народ Испании уже окрестил нового правителя.

В подворотне старинного дома на улице Арсенала оживленно болтали две старухи, обмахиваясь выцветшими от времени веерами.

— Тогда-то все было иначе, донья Гумерзинда! — говорила одна, костлявая, как смерть. — С раннего утра улицы вычистили, и Его Величество первым въехал на белом коне, как святой Георгий! А сейчас! Вы только посмотрите: плетутся какие-то запыленные оборванцы! И где принцы? Где двор? Где гвардия, наконец?

— Не понимаю, о чем вы, донья Фасунда! — отвечала вторая, еще сохранившая следы былой красоты. — О чем вообще можно говорить, когда за эти пятнадцать лет мы дошли до такого позора! Слыхано ли, чтобы христианнейший король и муж уступал любовнику жены право всем командовать, всех назначать и даже объявлять войну!

— Скажите лучше — заключать мир! — язвительно перебила ее Фасунда.

— Вот именно. И я скажу даже больше: все этим были вполне довольны. Во что превратились испанцы, донья Фасунда, я вас спрашиваю?!

Солнце пекло все сильнее, народ не расходился. Все ждали Желанного, но не было ни малейших признаков появления нового короля. Знать мало-помалу стала разъезжаться, но жители Манолерии и предместий упорно ждали, хотя многие уже начинали подозревать, что происходит нечто не совсем понятное. Наступил вечер, никто так и не тронулся с места, но глухая злоба, пока еще не имевшая своего адресата, начинала все больше овладевать душами. Ночью Мадрид напоминал пороховую бочку, и даже отъявленные храбрецы не рисковали без дела бродить по улицам. Люди ходили по улицам, опасаясь задеть кого-либо локтем, коленом или краем плаща. Любая простая уличная потасовка могла превратить город в бушующий костер, и народ инстинктивно понимал это.

Но Желанный не появлялся. А ведь ни один монарх уже за много лет не снискал себе такого пылкого всенародного обожания всего за какие-нибудь пять дней! Он был восставшей и победившей жертвой проклятого Годоя, искуплением и надеждой всех…

Желанный появился только наутро, вступив в столицу через Пуэрта-де-Аточа. И тут же, как волны начинающегося шторма, навстречу ему хлынули людские толпы. Они бежали, давя друг друга с Леганитос, от Прадо, от стен монастыря Иисуса, из Пуэрта-де-Сеговия и Кампаменто. Лошадь Фердинанда пришлось взять в кольцо роте гвардейцев, но люди совали им букеты первых весенних цветов и, все-таки прорываясь, целовали стремена. Вся дорога заняла не меньше трех часов, и только к полудню Фердинанд смог, наконец-то, выйти на балкон дворца Орьенте и, всхлипывая от счастья, обратиться к своему народу.

Зажатые в орущей толпе, донья Гумерзинда и донья Фасунда, однако умудрялись продолжить прерванный накануне разговор. Всю ночь они простояли на Арсенале, чувствуя себя частью мрачно ожидавшей какого-то подвоха толпы, и теперь, перекрикивая ее, снова пытались понять, что происходит.

— Наша страна стала фарсом и тенью, донья Гумерзинда! — кричала в ухо подруге Фасунда. — У нас никогда не было и не будет ничего настоящего! Мы не помним даже горя!

— Ну да! Ну да! — подхватывала толстая Гумерзинда. — Я и то говорю, что мы превратились в какое-то скопище зверей и дураков! И пока мы не поймем собственной жестокости и глупости… — но тут Желанный закончил говорить, повернулся и ушел обратно во дворец, и толпа, сразу ринувшаяся к боковым флигелям, разнесла старух в разные стороны, не дав им закончить разговор…

А через пару недель в королевскую резиденцию проследовала под усиленным конвоем какая-то громоздкая карета. Никто в стране не знал, что Наполеон решил лично осмотреть дворец испанских королей. Проходя по просторным залам, в которых преобладали желтые и красные тона отделки, французский император вдруг остановился перед огромным, занимавшим собой всю стену холстом.

— Что это?! — спросил пораженный император.

— Это семейный портрет Карлоса Четвертого, сир, кисти Гойи, — ответил сопровождавший его Савари.

И тут Бонапарт разразился диким хохотом.

— И это испанский король! И королева! И их дети! — хохотал император. А потом вдруг перестал смеяться, отошел от картины и грустно подумал: «Вот оно — явное свидетельство вырождения потомственных монархий. Надо будет заменить всех этих уродов кем-то более достойным».

На следующий день французский император покинул Мадрид…

* * *

Весь последующий месяц прошел в тревожном ожидании неизвестно чего, а весна тем временем все сильнее раскрашивала город в самые невероятные цвета. Но, несмотря на обилие оттенков, лепет листвы и томное воркование птиц, жизнь словно застыла на каком-то острие, с которого могла в любую секунду качнуться влево или вправо, а то и вовсе упасть и разбиться вдребезги. Французские солдаты с оглядкой ходили по великому городу, удивляясь схожести испанцев с африканцами: в них, казалось, пылали те же страсти, те же склонности к уединению, к умеренности, к безмолвию и размышлению. А еще больше французских солдат поражало послушание горожан своим священникам, которых они откровенно считали стоящими выше всех остальных, и в то же время любили, считая равными себе в отношении любви к родине. Французов пока не задевали, но махи по окраинам уже презрительно поднимали левое плечо в ответ на заигрывания веселых пехотинцев.

Все ждали чего-то необычного, и даже природа, казалось, вдруг остановилась в своей торжествующей поступи, поскольку персиковые и сливовые деревья, не опадая, так и стояли в цвету уже вторую неделю. Старики начали твердить, что все это не к добру, и по городу поползли неопределенные слухи. Шепотом передавали, будто на французской границе в замке Марак этим безбожником императором Наполеоном плетутся какие-то сети не только против свергнутых Карлоса и Марии Луизы, но и против самого Желанного. Говорили, будто французский посол и личный посланник Наполеона настаивают на том, чтобы Желанный ехал к родителям в Байонну. Потом вдруг стали говорить, будто он уже и уехал, и в Испании вообще не осталось ни одного представителя испанского королевского дома. А количество французских солдат все нарастало, поговаривали, что их в стране уже около тридцати тысяч… Никто уже ничему не верил, хотя не верить было мучительно больно…

* * *

Ранним утром второго мая командир королевской гвардии — или, вернее, того, что от нее осталось после отъезда всех королей в Байонну — полковник граф Аланхэ медленно шел по направлению к площади Альмерия. Холодное замкнутое его лицо выглядело еще суровее и надменнее, чем обычно. Весь минувший месяц граф провел в том же взвешенном нервозном состоянии, что и вся столица, не имея возможности предпринять никаких конкретных шагов, и этим утром решил отправиться прямо в Прадо, чтобы выяснить, наконец, хотя бы что-то. С недавнего времени город в эти часы совершенно пустел, и так же пусто было теперь на сердце дона Гарсии: минувшей зимой умерла его мать, и на свете не осталось более ничего, что еще могло бы связывать его с этой жизнью. Даже мысли о прелестной француженке, которую в последний раз он видел при столь трагических обстоятельствах, больше не развлекали его и не впивались клещами в душу. Где-то впереди, по-видимому, неподалеку от дворца, послышался глухой шум. Аланхэ ускорил шаг, но у самой площади дорогу ему неожиданно перекрыли два спешенных французских кирасира.

— Что такое? — сквозь зубы процедил Алпнхэ. — Я полковник гвардии его величества Фердинанда Седьмого. Пропустите немедленно. — Однако кирасиры не шевельнулись. Дон Гарсия осмотрелся и увидел недалеко за пикетом французского офицера, кажется, тоже полковника. — В таком случае позовите сюда ваше начальство.

На этот раз его послушались, и через минуту к графу подошел невысокий круглолицый офицер.

— Чем могу служить, полковник?

Шум становился все сильнее, но теперь он изредка прерывался криками погонщиков и стуком копыт.

— Мне необходимо пройти к его величеству во дворец.

— Увы! — Француз развел маленькими ручками. — Слышите? Там и без вас довольно вашего брата, испанца.

— И все же я требую. Пока мы еще находимся в свободном городе, и я не позволю так издеваться над элементарным правом офицера гвардии его величества…

— Послушайте-ка, приятель, — вдруг совершенно по-домашнему остановил его француз. — Как это ваша аристократия, которая одна лишь и придает блеск любой монархии, столько лет не только позволяла, но и находила удовольствие в том, что над ней издевается простой выскочка? А? — Аланхэ опешил, но, побледнев и схватившись за шпагу, был в глубине души вынужден признать, что француз прав. — А ваша армия, которую все время старались лишить уважения своего же народа и держали где-нибудь на задворках? А ваши финансы, которые превратились в ничто, ибо по всей Испании труд давно уже считается за бесчестье? Да и вы сами — зачем вы спешите в королевский дворец, когда презрение к королям в вас еще сильнее, чем ненависть к этому любвеобильному временщику?

Проклятый француз говорил беззлобно, почти дружелюбно, но именно от этого слова его били еще больнее. Аланхэ слушал эти фамильярные речи, и глухая ненависть закипала в нем, наконец-то, найдя себе объект, на который могла излиться. Самое страшное заключалось в том, что полковник говорил правду — и за это дон Гарсия ненавидел его еще больше. Он быстро оглянулся: за ним уже колыхалось море белых рубах, и они с французом стояли на тонкой черте, разделявшей два мира, не имеющих между собой ничего общего.

И тогда, пьянея от решимости и сладкого ужаса, Аланхэ в упор посмотрел на так и не закрывавшего рот француза.

— Так вы пропускаете меня, полковник?

— Я же сказал вам, приятель…

Но договорить он не успел, ибо быстрым неуловимым движением вытащив шпагу, дон Гарсия ударил его эфесом прямо в лицо. Кровь брызнула в разные стороны, и на мгновение всем почудилось, будто посередине площади Альмерия в воздухе распустился дивный алый цветок.

В следующую минуту Аланхэ уже несла вперед ревущая толпа, в которой короткими вспышками сверкали выхватываемые из-за поясов навахи. Он сам колол, не глядя, чувствуя на губах острый, пьянящий вкус крови.

Они добрались уже почти до другого края площади, как вдруг над головами пронесся не то испуганный, не то радостный крик:

— Пушки! Пушки! Они выкатывают пушки!

И тотчас над головами с отвратительным воем понеслась картечь. Несколько человек рядом с Аланхэ упали, но, не обращая внимания на упавших, он продолжал рваться вперед. Через несколько секунд, даже не успев удивиться, дон Гарсия вдруг обнаружил, что рядом с ним на пушки, то и дело задевая его то плечом, то бедром, бежит простоволосая девушка, размахивая чем-то тяжелым. И только когда они оказались уже перед самыми жерлами, и канонир с диким воплем упал, схватившись за лицо, дон Гарсия увидел, что девушка изо всей силы впечатала в это лицо раскаленный утюг.

Пьяная первой победой толпа, заливала улицы. Аланхэ бежал вместе со всеми, чувствуя себя и слитым с этой страшной орущей массой людей, и в то же время отчетливо, как на картине, видя распущенные волосы женщин, сечки и кухонные ножи в их руках, перекошенные рты мужчин, поленья, каминные щипцы, расколотые вазы… Все это играло и сверкало, а в темных кровавых лужах на мостовой весело отражалось солнце.

Толпа неслась к королевской резиденции и, казалось, уже ничто не могло остановить ее порыва. Дон Гарсия не думал, чем и когда это может кончиться, а лишь тревожно оборачивался, боясь упустить из поля зрения девушку с утюгом. Сам он как не раз бывавший под огнем человек давно остыл, и, более трезво оценив происходящее, вдруг остановился, вырвал у девушки ее остывшее и бесполезное оружие, бросил его под ноги, и быстро сунул ей в руку свой пистолет.

— Держи, и не отставай! Если что, я покажу тебе, как им пользоваться, а пока бей просто рукоятью.

Незнакомка крепко схватила пистолет, бросив на офицера лишь мимолетный, но благодарный взгляд.

Эта короткая остановка неожиданно сослужила им хорошую службу, ибо впереди с улицы Сан-Фелиппо вырвалась французская конница. Она расчищала себе проход палашами, и люди грудами падали прямо под копыта тяжелых лошадей. Аланхэ успел прижать девушку к стене, и конница проскакала мимо. Но снова, теперь уже оттуда, откуда они только что бежали, запела картечь. Впрочем, на выстрелы более никто не обращал внимания — все люди оказались зажатыми на узкой улице между кирасирами и неожиданно появившимися мамлюками. Увидев белые чалмы над почти черными лицами и сполохи кривых ятаганов, спутница дона Гарсии почти потеряла сознание, но он сильно встряхнул ее за плечи и крикнул:

— Бери мою шпагу и коли вниз лошадям под брюхо!

— А вы? — Девушка едва успела отскочить от летевшего с балкона горшка с каким-то цветком.

— Я справлюсь и так.

И уже в следующее мгновение он резко дернул за ногу подскакивавшего к нему оскаленного мамлюка и, лишь слегка задетый его острием, размозжил ему голову о мостовую. Теперь у Аланхэ в руках оказался кривой ятаган.

Но положение взбунтовавшихся испанцев становилось все хуже.

— Отходите к Артиллерийскому парку! — крикнул дон Гарсия, стараясь перекричать грохот и вой. — Там пушки, там мы продержимся!

И под треск бросаемых из домов зажженных рогож, застилавших солнце смрадом и пламенем, толпа стала пробиваться к парку. К несчастью, там оказалось всего лишь четыре пушки и слишком мало зарядов, но зато из груды своих и французских тел удалось сложить две баррикады, за которыми можно было укрыться и продержаться еще некоторое время. Скоро французы поняли, что здесь их атаки бессмысленны или просто главные события переместились в другое место, но вдруг наступило затишье.

Аланхэ вытер кровь из рассеченного мамлюком виска.

— Надо уходить, пока не поздно, — обратился он к так и не отходившей от него ни шаг девушке. — Где ты живешь?

— На Сан-Педро.

— Идем, я провожу тебя туда.

Оба, шатаясь, побрели, стараясь идти самыми узкими улицами, уже совсем не обращая внимания на звучавшие отовсюду выстрелы. По городу плавали сизоватые полосы порохового дыма, и тошнотворно пахло развороченными лошадиными внутренностями. Наконец, показалась и улочка Сан-Педро. Тут девушка слабо махнула рукой.

— Третий дом, вон тот, с портиком…

Но не успели они пройти и половины улицы, как сзади послышался громовой топот. Аланхэ успел обернуться и увидел на полных рысях въезжающих в улицу императорских драгун с уже занесенными палашами и вытащенными пистолетами. Раздались выстрелы. Толкнув девушку в сторону, дон Гарсиа упал сам. Спустя минуту впереди, куда проскакали драгуны, раздалось бешеное ржание и хрипы агонизирующих лошадей — это испанцы за неимением другого оружия резали людей и коней бритвами.

Дон Гарсия приподнялся на локте и посмотрел на девушку. Она все еще улыбалась, как в тот момент, когда увидела дом и спасение, но глаза ее теперь неподвижно смотрели в небо. Под самой ключицей слабым родничком пульсировала алая тонкая струйка. Только сейчас Аланхэ, наконец, разглядел, каким красивым было это юное нежное лицо… и как своей доверчивостью и детским порывом страшно напомнило ему сейчас другие черты… Болезненная гримаса исказила матовое даже после дня сражения лицо шестнадцатого маркиза Харандилья.

Он кое-как втащил труп в первый попавшийся дом, уложил на чью-то кровать, застланную лиловым шелком, и сложил на упругой еще груди руки.

— Покойся с миром, — прошептали его запекшиеся губы и приникли к еще полудетскому рту таким поцелуем, каким граф никогда еще не удостаивал живых.

Через час, пробравшись дворами на другую улицу, Аланхэ, как профессиональный военный безошибочно ориентируясь по звукам боя, спокойно вышел к своим. Небольшой отряд из трех пушек, сотни горожан и полуроты королевских егерей собирался стоять у собора Иисуса насмерть. Аланхэ спокойно и безразлично остановился у первого же орудия, мечтая теперь лишь о том, чтобы это «насмерть», наступило как можно скорее.

Однако вскоре пробегавший мимо мальчишка крикнул им, что французы подогнали еще двадцать пушек, и потому ходят слухи о необходимости капитуляции. Действительно минут через десять к баррикаде подошел молодой легионер и презрительно и дерзко предложил условия сдачи. Все угрюмо молчали. И тогда Аланхэ пролез сквозь дыру в баррикаде, выпрямившись, привычным жестом поправил сбитый еще утром аксельбант, и громко и внятно сказал усмехавшемуся в усы офицеру:

— Если бы вы были способны разговаривать вашей саблей, сеньор, то не обращались бы так со мною… и всеми нами.

— Так это ваш ответ?

Но граф уже уходил, повернувшись к французу спиной.

Через минуту вновь грянул бой.

К вечеру Артиллерийский парк был французами взят, баррикады по площадям разгромлены и начались повальные аресты. Арестовывали всех подряд, мирных жителей, женщин, подростков. Тюрьмы Буэн Сукес, Ретиро, Монклоа, Сан-Бернардино переполнились до отказа, и еще до наступления темноты французское командование издало приказ о расстреле на месте всех, имеющих оружие, если их застали в количестве больше восьми человек. Спустя час вышел другой приказ — арестовывать людей, похожих на английских агентов. Прокатилась новая волна, но арестованных больше не вмещала ни одна тюрьма, даже дворцовая, и убивать стали, уже не думая ни о шпионах, ни о повстанцах. Расстреливали внутри тюрем, в тюремных дворах, на улицах, у монастырских и у дворцовых стен. Последние сорок четыре человека были расстреляны солдатами, одетыми в черные гетры и помятые кивера, на склоне холма принца Пия между четырьмя и пятью часами утра. И городской сумасшедший, расстреливаемый в этой последней партии, кричал, перекрикивая ружейные залпы:

— Вы знаете, что такое Испания?! Знаете?! Это наша земля, наши дети, наши дома, наши короли, наши войска, наше богатство, наша история, наше величие, наша слава, наша религия, наши могилы!..

И от этих криков дрожала земля, и дрожали руки солдат, лишь множа тем самым муки несчастных пленников…

Часть третья. ДУША САРАГОСЫ

Глава первая. Желанный

На редкость невеселое народное гулянье на празднике с «веселым» названием «Похороны сардинки» 17 марта 1808 года к вечеру каким-то странным образом переросло в откровенный бунт.

Множество людей в темных одеждах, местами перемежающихся всполохами красных плащей, стягивалось с факелами к Аранхуэсскому дворцу. Все изрядно разогретые вином, что-то кричали, и отчетливо различить в этом всеобщем гвалте можно было только все чаще и громче выкрикиваемое «Да здравствует Фердинанд!» Чернь разгулялась не на шутку, гвардия же подозрительно бездействовала.

Клаудиа пробиралась темными коридорами дворца к потайному выходу, крепко держась одной рукой за плащ Хуана, а другой не менее крепко сжимая ладонь Игнасио. Сердце ее бешено колотилось. Мальчик, еще толком даже не успевший понять, что именно происходит, почему лучше оставить мать, чем остаться с ней, куда они теперь направляются, а главное — почему посланный отцом гвардеец сменил лейтенантский мундир на цивильное платье и хотел спасти одну только Женевьеву, инстинктивно тоже вцепился в руку этой странной француженки, всем своим существом чувствуя, что и его спасение сейчас заключается только в ней одной.

Но вот, наконец, на мгновение замерший на пороге и к чему-то прислушивавшийся Хуан распахнул дверь, и все трое выскользнули из гудящего, как улей, дворца, направившись в отдаленный конец сада. На улице оказалось едва ли не светлее, чем во дворце. Клаудиа невольно обернулась и увидела, что за ними по небу расплывается багровое зарево. Неужели они посмели поджечь дворец?! Но, словно отвечая на ее немой вопрос, Хуан пробормотал:

— Это только конюшни. Дьявольщина, свет нам совсем не на руку, — и ускорил шаги.

Они пробирались через то заливаемый сполохами пожара, то на мгновения погружавшийся в полную мглу дворцовый сад, где, несмотря на гарь, тонко и остро пахло едва раскрывшимися листьями. Во вспышках света отчетливо блестели лезвия шпаги в руках Хуана и маленькой даги, судорожно зажатой в кулачке Игнасио. Крики со стороны площади перед дворцом становились все сильнее и угрожающей; слышался звон разбиваемых стекол, падение людских тел и самое страшное — то могучее дыхание толпы, которое ясно говорит, что уже ничего остановить невозможно. И от этого ощущения неотвратимо нависшей угрозы, словно вернувшись на четырнадцать лет назад, Клаудиа вдруг вновь ощутила тот ужас, который испытала когда-то в лавочке Бадалоны, слушая разговоры о революции во Франции. Страшный призрак тетки Гильотины вновь встал перед ней — неумолимый, безжалостный и неопределенный. Но теперь призрак этот превратился в реальность: у них за спинами бушевала разъяренная толпа, готовая в любой момент настигнуть и уничтожить, ни о чем не спрашивая и никого не щадя. Клаудиа невольно еще крепче ухватилась за плащ Хуана и почти до боли сжала пальцы свободной руки Игнасио.

— Если мы сумеем проскочить через те ворота, что выходят на Кареччо, то, считай, спаслись, — прошептал их провожатый.

— А если нет? — тихо, но твердо спросил мальчик, и Клаудиа с замирающим сердцем ждала ответа на вопрос, который хотела, но не решилась задать сама.

— Для чего у тебя дага, приятель? — усмехнулся Хуан.

— А Женевьева?

Хуан даже на мгновение приостановил шаг и с любопытством взглянул в лицо навязанного им третьего спутника.

— Ты постой за себя, малыш, — почти неслышно прошипел он, — а за нее можешь не беспокоиться! Она владеет шпагой не хуже многих мужчин, — закончил Хуан, и все пошли еще быстрее.

«Откуда он это знает?» — мысленно удивился Игнасио, но продолжить свою мысль не успел; чем ближе они подходили к воротам, которыми мало кто пользовался, тем шаги Хуана становились все осторожнее, и скоро он резким жестом остановил всех. Впереди, почти невидимые во мраке, стояли две фигуры. Хуан всмотрелся в темноту своими круглыми, как у кошки, глазами и коротко выругался.

— Это, конечно, всего лишь какие-то горожане, не из зачинщиков… но все равно пачкаться не хотелось бы.

Несколько секунд они стояли в нерешительности, однако этих кратких мгновений Клаудии хватило для того, чтобы с полной отчетливостью осознать, что происходит сейчас во дворце. Мануэль, разумеется, бьется сейчас в первых рядах за свою жизнь… если он еще жив… Но есть ли у него вообще шансы спастись? И, может быть, несколько минут назад она видела его в последний раз?..

Перед мысленным взором молодой женшины промелькнули теперь все восемь лет, проведенные с ним: и первое горячее объятие на берегу Мансанареса, и горькие разочарования, и его доброта, и его упрямство, и первая ночь, и первая измена… и все ее честолюбивые планы, похороненные в его дворцах, в его роскошных альковах… Горькие слезы обожгли ей глаза, и девушка порывисто притянула к себе Игнасио, совсем забыв в этот момент, что мальчик вовсе не был сыном ее возлюбленного.

Затем Клаудиа вспомнила, что во дворце с ним остались другие его женщины. Пепа, которая любила Мануэля действительно бескорыстно, и графиня Чинчон, выданная за Князя мира против своей воли. И теперь им обеим суждено погибнуть только из-за того, что они имели несчастье оказаться в орбите блестящего фаворита! И маленькая дочь — неужели они не остановятся перед тем, чтобы растерзать и ее? Но ведь погубили же французы малолетнего дофина… И неожиданный стыд за свое возможное спасение вдруг ожег Клаудиу страшным позором.

Однако отступать было уже поздно. Хуан быстро обмотал правую руку плащом, а шпагу переложил в левую — это был один из его коронных номеров, в первое мгновение совершенно сбивающий противника с толку.

— Ты прикрываешь мне спину, — приказал он Игнасио, — а ты, что бы ни случилось, беги на берег и затаись где-нибудь в кустах. Я тебя найду… ну, а если нет, то к утру все более или менее уляжется, и ты сама поймешь, что делать. Но все же сначала попробуем пройти мирно.

После этого троица спокойно приблизилась к воротам.

Увидев идущих со стороны дворца людей, два здоровых парня из простонародья тут же угрожающе набычились и потянулись за навахами.

— Младший атташе французского посольства и подданная его императорского величества Наполеона Первого, пропустите, — ледяным голосом жестко заявил Хуан, и несколько опешившие от неожиданности стражи невольно подались в стороны. Хуан уже протянул руку, чтобы открыть чугунные ворота, как небо над садом вдруг полыхнуло новой волной огня, залив всех на мгновение ярким светом.

— Постой-ка, да ведь это любимая шлюха кердо! Я сам не раз видел, как они ездили вместе с его выродком верхом!

Хуан не стал более дожидаться и с силой рванул ворота.

Игнасио подтолкнул Клаудиу в спину и крикнул:

— Женевьева, беги!

Хуан следующим же движением свободной руки сильно отшвырнул одного детину в сторону, и Клаудиа, проскочив в образовавшееся пространство, бросилась бежать с быстротой, которую трудно было предположить в этой изящной девушке. Пока Хуан пытался разобраться со вторым детиной, первый встал и хотел было уже броситься ему на спину, как вдруг на его пути возник тщедушный юнец. Мальчик стоял, не двигаясь, и Хуан буквально чувствовал своей спиной его спину. Ему, опытному воину, в такой ситуации не стоило большого труда обойтись и без помощи мальчишки, однако Хуан, всегда готовый в последний момент исправить положение, не торопился. Прямо на Игнасио, подобно разъяренному быку, шел второй страж, намереваясь убрать столь не стоящее внимания препятствие одним ударом. Но тут мальчик, словно он был не человеком, а кошкой, изогнулся в каком-то неуловимом движении и в одном прыжке хладнокровно вонзил дагу прямо под ребра не успевшему даже двинуть рукой парню. Тот глухо вскрикнул и безжизненным мешком повалился на землю. И в следующее же мгновение Хуан поразил второго детину. После чего Хуан и Игнасио бросились бежать по Кареччо в сторону реки.

Однако за первым же поворотом они вновь заметили перекрывшую дорогу бушующую толпу и тут же нашли затаившуюся Женевьеву. Хуан решил не повторять прежнего опыта. Они молча развернулись и помчались обратно к Аранхуэсскому дворцу.

— Наверное, рядом с самим логовом сейчас и впрямь будет спокойней, — бормотал Хуан.

Они обогнули парк и скоро оказались на ступеньках второго дома по улице, которая вела от дворца к выезду из города на Мадрид. Улица неожиданно оказалась пустынной, а редкие прохожие бежали, не обращая ни на кого внимания, в сторону дворцового плаца, над которым стоял неистовый рев. Быстро проскочив мостовую, Хуан повозился с замком и втолкнул Клаудиу с Игнасио в темное, пропахшее мышами помещение.

— Свет не зажигать, к окнам не подходить, на стук не отзываться, — коротко распорядился он. — Вон кувшин, в углу тюфяк, ложитесь и спите, пока я сам за вами не приду. Все, аста луэго[130]. — Он уже взялся за ручку двери, но в последний момент обернулся и, бросив одобрительный взгляд на мальчика, усмехнулся. — Теперь я за вас не боюсь, — после чего исчез, побежав, как по стуку сапог поняла Клаудиа, обратно в сторону дворца.

«Куда он?!» — смятенно подумала Клаудиа.

— А разве он не должен был и в самом деле отвести нас во французское посольство? — Вместо ответа Клаудиа только прижала к плечу кудрявую голову и почти силой усадила Игнасио на тюфяк. Но мальчик, возбужденный всем происшедшим, не успокаивался. — И где, в конце концов, королевская гвардия?

— Королевская гвардия? — механически повторила Клаудиа. Перед глазами ее, как наяву, промелькнуло фарфоровое лицо со стальными серыми глазами. Вот кто сумел бы остановить людей, превращающихся в зверей — и, может быть, даже не силой оружия, а силой презрения… — Где королевская гвардия? Наверное, в столице…

И вдруг мальчик отчаянно и судорожно разрыдался.

— Из-за них… из-за них я… мне пришлось… О, Господи! — Он зажал ладонями лицо.

И Клаудиа с ужасом увидела, как сквозь тонкие пальцы, смешиваясь с копотью, по лицу Игнасио текут кровавые слезы.

— Молчи! Молчи, не думай об этом! Не смей думать, не смей помнить, так было надо и все, — горячо прошептала она и, прижав мальчика к себе, тоже заплакала. Заплакала, как маленькая девочка, впервые за долгие годы, и так они долго плакали вдвоем, обнявшись, пока усталость и пережитое напряжение не сморили их, и они не уснули в обнимку на дырявом тюфяке, даже и во сне все еще долго продолжая горько всхлипывать…

* * *

Унылый дождь барабанил по скату крыши, выбивая какую-то тоскливую дробь, но Педро это ничуть не мешало и не наводило никакой тоски. Он с наслаждением раскинулся на узкой девичьей постели, почти не оставив места ее хозяйке, и тело его все еще горело от жарких ласк Франсиски, той самой горничной с бойкими глазами, что когда-то принесла ему записку от Пепы Тудо. Ради нее Педро даже нарушил свое правило никогда не спать с одной женщиной дважды. Франсиска оказалась легкой, веселой и сладкой, как сгущенный дынный сок на полях под Бадалоной. После того, как Педро раскрыл тайну Пепы, он даже проникся к этой сероглазой эстремадурке своеобразным расположением и на правах бывшего, пусть и всего на одну ночь, любовника, часто заходил во дворец Кастильофель, чтобы поболтать о том, о сем. Что-то общее в их положении нуловимо привязывало его к этой женщине, и в легкой вечерней, ни к чему не обязывающей болтовне Педро узнавал немало о том, что касалось Годоя и, соответственно, играло на руку его планам. Но, пожалуй, самым главным, что приводило Педро в китайский кабинет Пепы, были, пусть даже порой и всего лишь мимолетные, появления там чернокудрого Игнасио.

Мальчик приходил обычно перед сном, целовал матери руку и иногда оставался немного посидеть с ними. Педро почти в открытую любовался тонкими, несколько капризными, но благородными чертами его лица, и острая нежность заливала ему сердце. А потом перед его глазами возникала юная ведьма с ручным орленком, и он невольно опускал глаза, стараясь не смотреть на Пепу.

Однажды, именно после одного из таких вечеров бойкая Франсиска встретилась ему на лестнице, и… отказывать ей он не стал. И с тех пор, откланявшись Пепе, он нередко спускался на этаж ниже, чтобы получить удовольствие иного рода с ее горничной.

Вот и в этот день он, не дойдя до Пепы, вдруг завернул в каморку к ее служанке. Все должно было свершиться завтра; эмиссары уже давно бродили по Аранхуэсу, заводя на улицах и в трактирах темные разговоры, от которых городок стал напоминать бочку с порохом. Но прежде этого «завтра», еще до рассвета, он возьмет Эрманиту и по пахнущим водой, водорослями и молодой травой берегам Харамы доберется до дворца Годоя, где передаст Клаудии записку, в которой будет всего лишь оттиск его кольца. И она выйдет к нему, и Эрманита унесет их в горы Ла Алькаррии. А потом Памплона и, может быть, новая жизнь, в которой уже не будет ни Арандано, ни Женевьевы, ни Годоя…

Но в этот дождливый мартовский день никто не мог себе представить, что в нарушение всех правил дворцового этикета, в день «похорон сардинки» предписывающему всей королевской семье находиться в столице, королева вдруг захочет навестить своего фаворита. И этот визит станет той самой искрой, которая приведет в действие всю машину бунта раньше на целые сутки.

Дождь то ускорял свою дробь, то переходил в плавное адажио, и под эту причудливую мелодию Педро, уже давно знавший, что самое главное перед ответственным днем — это хорошенько выспаться, почти задремал в ласковых объятьях.

Неожиданно в дверь раздался торопливый стук, и быстрый голосок прошептал:

— Франча, Франча, скорей, донья Хосефа срочно требует тебя к себе в будуар!

Девушка недовольно открыла глаза, спрыгнула на пол и склонилась над Педро.

— Ты ведь не уйдешь пока, Санчо?

— Разумеется, нет, Франчита, только давай поскорее, а то без тебя мне снятся неинтересные сны, — рассмеялся Педро.

Она жадно поцеловала его и, неслышно одевшись, исчезла.

И все же Педро скоро заснул опять и проснулся, лишь ощутив рядом податливое тело. Пикантность ситуации явно возбудила Франсиску, и потому даже и после ласк она болтала без умолку.

— Все эти церковные штучки не доведут графиню до добра! С тех пор, как она стала ездить по богомольям да по святым источникам, бедняжка совсем переменилась! Все ей мерещится Бог знает что, то смеется, то плачет, то куда-то кидается.

— Она несчастная женщина, Франча, и не дай Бог никому быть на ее месте.

— Вот так несчастная! И дворец, и имя, и старший сынок, как херувим, да и герцог ее вовсе не обижает! — продолжала щебетать Франсиска, но Педро лежал, не слыша ее слов, а лишь глядя на хорошенький вишневый рот, двигавшийся весело, как у птички. — А ей все не так да все не этак! Вот и сегодня — надо же было послать за мной в самый неподходящий момент! «Ах, Франча, быстрей! Ах, Франча, ты совсем спишь!» — весьма похоже передразнила хозяйку девушка. — И что ей вдруг вздумалось в такую погоду и в такой день, когда все добрые люди — даже короли! — веселятся у себя дома..?

Педро лениво и ласково притянул девушку к себе.

— Хватит нападать на несчастную Пепу, Франсиска! Лучше иди ко мне.

— И что ты ее все защищаешь, Санчо?! — вдруг обиделась Франсиска. — Видать, ты лучше бы проводил время с нею, чем со мной! — И неожиданно вскочив с постели, девушка, подбоченясь, встала и, ловко крутя бедрами, задорно пропела:

Стрела не в сердце птицы —

В груди девичьей.

Господь меня помилуй

С такой добычей!

Стерпи, не хныча,

Когда уйдет к другому

Твоя добыча.[131]

— Ладно, плутовка, хватит дуться, иди сюда.

Но Франсиска разошлась не на шутку.

— Конечно, что ей стоит вертеть нами туда-сюда! Сама-то сколько мела подолом по деревенским улицам! А теперь, пожалуйста, в самый неподходящий момент тащит меня наверх, все ей подай, все застегни — и ради чего? Ради того, чтобы в грязь и в дождь вдруг отправиться за своим милым сыночком, который, наверное, давно уже бегает за какой-нибудь юбкой!

— Постой, Франча, куда отправиться? Разве Игнасио нет дома?

— Будет он сидеть тебе в такой день дома, такой красавчик! Он еще затемно укатил к папаше в Аранхуэс, видно, эта французская девчонка явно неравнодушна не только к отцу, но и к сыну!

— Заткни-ка свой ротик, малышка, — спокойно, но веско осадил ее Педро. — И зачем же это Пепа вдруг отправилась в Аранхуэс?

— Вот глупый! Я ведь и говорю, что в последнее время она стала какая-то ненормальная, все ей мерещится какой-то ужас, всего боится. Вот и сегодня раскапризничалась еще с обеда: ох, чует мое сердце, что-то не так, ах, сдается мне, там нехорошо, поеду, заберу Игнасио, береженого Бог бережет…

Педро нахмурился и прикусил губы. Пепа, истинное дитя природы, за годы в свете не потерявшая эмоционального восприятия мира, была, быть может, не очень умна, но чувствовала всегда верно. И если она, очень ленивая по натуре, все-таки собралась и поехала, значит… Значит, времени терять больше не стоило.

Педро вскочил, как распрямившаяся пружина, и даже не взглянув на онемевшую от удивления и обиды девушку, наспех оделся и выскочил на улицу.

Улицы были полны народа, который уже в изрядном подпитии, несмотря на дождь и грязь, продолжал таскать личины и флаги. Приближался кульминационный момент праздника. Но Педро, сам дитя улицы, всегда нутром ощущавший ее настроение, почувствовал, что в воздухе разлито какое-то несвойственное такому дню напряжение. С юга действительно наплывали черные тучи. Куранты Буэн-Сусесо прозвонили четверть шестого.

Он погнал Эрманиту в галоп и не берегом, как предполагал еще час назад, а самой короткой дорогой в объезд Хетафе. Переехав мост и оставив справа Карабанчельскую и Толедскую дороги, он быстро миновал таможенную управу в Лас-Делисиас. Ливень хлестал как плеткой по морде лошади, и она, коротко и обиженно всхрапывая, все пыталась повернуть голову к Педро, жалуясь на такую несправедливость.

— Потерпи, миленькая, потерпи, хорошая моя, — просил он. — Скоро, совсем скоро наступят для нас с тобой другие времена…

Небо темнело, но он уже оставил позади харчевню Вильяверде, ушли вправо дороги на Хетафе и Парла, промелькнула вента[132] в Пинто. Сразу за ней Педро дал Эрманите десять минут передышки, и скоро перед ними уже встали величественные стены церкви Вальдеморо. Наконец, внизу открылась необъятная долина, где сливали свои воды Харама и Тахо. Педро вытер пот со лба: он успел доехать почти засветло.

Но огромный мост через Тахо, подтверждая самые худшие опасения Педро, оказался пуст, равно как и бедные северные предместья. Значит, весь народ там, у дворцов… Действительно, по мере приближения к центру городка до него все отчетливее начинал доноситься глухой ропот волнующейся толпы. Педро до боли стиснул зубы и немилосердно сдавил бока Эрманиты. Что, если он опоздал!? Ничего не видя от гнева и ужаса, Педро мчался по узким улочкам, заваленным расползшимися под ливнем бумажными масками, и проклятые рожи луны, словно издеваясь, кривились ему с каждого крыльца.

Он ворвался на запруженную народом площадь перед дворцом Князя мира как раз в тот момент, когда толпа уже выломала немало прутьев из чугунной ограды, а сам дворец зиял несколькими разбитыми окнами на втором этаже. Внутри, однако, стояла кромешная тьма. Никакой обороны, по-видимому, не было. Отогнав лошадь в ближайший пустынный переулок и спрятав ее в покинутой старой конюшне, Педро еще раз оценил происходящее и сразу понял, в чем теперь заключается его единственный шанс. Толпа была совершенно неорганизованной. Кто-то бестолково ломился в ворота, кто-то швырял камни, кто-то выкрикивал проклятия в адрес кердо, но все это пока еще не представляло собой той страшной силы, которая создается наличием лидера. Те отдельные неуклюжие крикуны из народа, которые заразительно кричали, что их обманывают, что они не позволят, и требовали короля Фердинанда, все же пока не решались действовать по-настоящему. И тогда Педро быстро сорвал с головы красный платок, рассыпал по плечам черные кудри, и, выхватив у какого-то ротозея праздничный шест, привязал к нему эту пурпурную тряпку. Платок захлопал на ветру, и несколько случайных глаз увидели его. Этого было достаточно. Уже в следующий момент Педро привлек к себе внимание остальных и спустя секунды вполне мог отдавать приказания.

— Стройся в колонны, ребята! Первая — в обход через конюшни, вторая — к парадному входу, вот туда! — Он схватил за плечо первого, показавшегося ему поприличней крестьянина. — Ты отвечаешь за то, чтобы дело обошлось без крови! Женщин не трогать! Мы занимаемся настоящим мужским делом! Вперед, ребята! И помните, бабы тут не при чем! Ловите кердо!

Так, командуя налево и направо или, вернее, создавая некую иллюзию командования, Педро решительно рванулся к зданию. «Скорее! Скорее! Туда, внутрь! Неужели эта скотина додумается оказывать сопротивление? — лихорадочно думал он. — Если он сдастся спокойно, наши тугодумы, скорее всего, не решатся его тронуть, но если их раздразнить, тогда плохо… Но, главное, где она?! Ах, зачем мы тогда научили ее фехтовать? — вдруг обозлился он на себя и Хуана. — И где Хуан, черт возьми, где этот лейтенант, которому поручена охрана его свинячей светлости?»

Но вот Педро оказался уже у подножия одной из лестниц, его высокая фигура в распахнутой белой рубашке с развевающимися кудрями отчетливо выделялась на фоне темных одежд обезумевшей воющей толпы.

— Вперед, ребята! Возьмем кердо живьем! — во всю силу своих легких крикнул он. — Но помните, что мы испанцы, мы в отличие от поганых французов не проливаем крови ни детей, ни женщин! — И с этими словами он распахнул последние двери и ворвался в залу.

Перед ним стоял стол, накрытый на троих, где в лужах вина от разбитых бокалов плавали жалкие цветы полевого клевера. Педро скривился, как от боли, не глядя, сунул мокрый цветок себе за пазуху и бросился в следующую комнату.

Всюду было темно и пусто. Он несся по мрачному дворцу, плутая в незнакомых коридорах и анфиладах, стараясь увидеть хотя бы отблеск какого-нибудь света. Неожиданно его резные ноздри вздрогнули, почувствовав запах копоти, вероятно, от догорающего факела, и он помчался на этот запах, как волк мчится на призывный запах волчицы. У него за спиной по-прежнему гудела и ревела неистовая толпа. Они бежали с возгласами: «Где Годой?! Где скрывается эта свинья!?» и «Да здравствует король Фердинанд! Желанный! Желанный! Желанный!..» Пьяные разгулявшиеся мужики, съехавшиеся сюда со всех окрестных деревень и городков, крушили и ломали все вокруг, хватали лакомые куски со стола, пили дорогое вино и разбивали о картины, висящие на стенах, тарелки из дорогого севрского фарфора.

Педро ворвался в узкий темный коридор, где едва могли разминуться два человека, и едва не сбил с ног какую-то женщину. Она слабо начала оседать, и он едва успел подхватить ее. Слабый знакомый аромат исходил от ее тугих плеч.

— Пепа! — вскрикнул он. — Пепа, где она?

Но Пепа даже не поняла, о чем ее спрашивают.

— Спаси его, Черничка, — прошептала несчастная в ответ и потеряла сознание.

Педро вгляделся во мрак, нарушаемый лишь последними вспышками догоревшего факела, и увидел полулежавшую на полу графиню Чинчон, над которой застыли две служанки. Затем он различил толстого старика, по всей видимости, мажордома и трясущуюся от страха маленькую девочку. Ни Клаудии, ни Игнасио, ни Годоя не было.

Он резко тряхнул за печи одну из камеристок.

— Где герцог и девушка с мальчиком?

— Они… Он… Он сказал, чтобы мы оставались здесь, он пошел к солдатам…

— Но где француженка и молодой граф Кастильофель?

— Их увел какой-то сеньор… Кажется, он говорил, что он из французского посольства… Но нас не убьют, сеньор? Ведь мы служим даже не герцогу, а только графине! Мы даже не…

— Какой сеньор, как он выглядел, черт побери? — взъярился Педро, в глубине души сознавая, что требует, скорее всего, невозможного.

— Эй, не трогайте Эспинозу, что вы от нее хотите? — вдруг заворчал толстяк и робко дернул Педро за рукав рубашки. — Что она тут могла запомнить! А я вам скажу, тот сеньор был такой… коренастый и глаза злые-презлые…

«Слава пресвятой деве дель Пилар! — вздохнул про себя Педро, — лейтенант все-таки выполнил свои обязанности. Только где их теперь искать — впрочем, это уже другая проблема!»

А бунт тем временем разгорался не на шутку. Искали Годоя, но найти нигде не могли…

* * *

Несколько раз они просыпались, словно в полусне, перекусывали найденным в углу твердым козьим сыром, который запивали затхлой водой из кувшина, и снова проваливались в зыбкий сон, сквозь который все продолжали прислушиваться к тому, что творится за стенами.

Наконец, Клаудиа проснулась окончательно. Она поняла, что уже совершенно потеряла ощущение времени. Интересно, сколько они — или, вернее, она проспала, ибо Игнасио все еще не поднимал ресниц? Девушка, взглянула на спящего мальчика, на его припухшие от слез глаза, на застывшую у губ горькую складку, и печально вздохнула. За плотно занавешенным окном серело, но что это, рассвет или сумерки, определить было невозможно. Может быть, они здесь всего несколько часов, а может быть, суток? На улицах стояла какая-то неправдоподобная тишина, такая, какая всегда чревата небесной бурей или взрывом человеческой ненависти. Почему Хуан так долго не приходит за ними? Что могло его задержать, если на улицах уже давно стало тихо? Мысль о том, что с ее товарищем может что-нибудь произойти, даже не пришла девушке в голову — настолько она была уверена в опытности и неуязвимости Хуана. А если бы на его месте оказался Педро? Тогда, вероятно, она нарушила бы все запреты и немедленно, несмотря ни на какую опасность, отправилась бы искать его.

Наверное, надо поступить так же и сейчас; их троих ничто не должно разлучить. Клаудиа решительно поднялась, но взгляд ее в сомнении упал на спящего мальчика — как теперь оставить его? И куда она пойдет? На руины дворца, где еще только вчера сидела за столом, сверкавшим хрусталем, и где ей улыбались лица со шпалер Гойи? Придет, чтобы увидеть валяющиеся в лужах крови изувеченные тела ни в чем неповинных женщин и слуг? И то тело, которое она так часто, так долго целовала и нежила, будет лежать с пробитой головой, а золотые кудри будут склеены кровью и пеплом… Один раз она уже вернулась на пепелище монастыря, и картина эта навсегда осталась в ее впечатлительной душе, как одно из самых страшных переживаний. Нет, она уже достаточно видела проявлений человеческой дикости. Нет…

Но идти все же надо. И Клаудиа сделала решительный шаг к двери, но окружающая зловещая тишина вдруг прорвалась лошадиным топотом, свистом и улюлюканьем. И эта страшная какофония с каждым мгновением все приближалась. Девушка метнулась к застиранной занавеси, приподняла краешек тряпки и постаралась встать так, чтобы оставаться незамеченной с улицы.

Гомон становился все отчетливей, и среди голосов уже можно было различить отдельные выкрики, требовавшие чьей-то немедленной смерти. Каждый такой выкрик неизменно сопровождался жутким хохотом сотен глоток, отчего казалось, будто это смеется сама преисподняя.

Первым перед ее глазами показался карапуз лет пяти в рваных штанишках. Он, подпрыгивая, пятился и приплясывал, выделывая ручонками что-то невозможное. «Может быть, еще ничего страшного, раз впереди такой симпатичный малыш…» — еще успела подумать Клаудиа, но надежда ее оказалась недолгой. За малышом валила толпа простонародья с перекошенными от ненависти и жестокого наслаждения лицами; идущие впереди тоже пятились, оборачивались и старались протиснуться куда-то внутрь этой жуткой процессии. Потом показались две оскаленные лошадиные морды, с которых во все стороны летела пена, ибо чьи-то руки сдерживали их за узду изо всех сил. Вокруг лошадей виднелись мундиры королевской гвардии. И надежда снова на секунду вспыхнула в сердце Клаудии. Неужели Аланхэ все-таки успел что-то сделать?!

Но на этот раз разочарование ее оказалось страшным. В толпе вдруг произошло какое-то замешательство, лошади остановились, и Клаудиа сквозь раздавшихся на миг людей увидела, словно в дурном сне, что под копытами одного из коней лежит Мануэль. Он был все в том же темно-синем фраке, в котором ужинал с нею и Игнасио в тот, казавшийся теперь таким далеким вечер ее преждевременно справлявшегося дня рождения; золотые волосы его были испачканы грязью и кровью, одна щека располосована навахой…

Клаудиа изо всех сил зажала себе рот рукой, и в ужасе оглянулась, не проснулся ли Игнасио. Если он увидит это, остановить его будет невозможно, и они погибнут все. Но мальчик лишь тихо простонал и перевернулся на другой бок. Плохо видя сквозь слезы, с колотящимся сердцем, чей стук громом отдавался у нее в ушах, Клаудиа снова прильнула к окну, уже забыв о всякой предосторожности.

Какой-то широкоплечий мачо изо всей силы обрушил на лежащее тело свою палку, но тут гвардеец сильно встряхнул Мануэля за шиворот, и тот с усилием поднялся.

— Смерть кердо!

— Колбасника на эшафот! — снова раздались бешеные выкрики.

Мануэль с трудом уцепился за стремя и сделал несколько шагов, пытаясь поднять голову. И Клаудиа, уже теряя сознание, вдруг увидела устремленный прямо на ее окно взгляд этих когда-то прекрасных голубых глаз, в которых теперь стояли только мука и боль непонимания.

— Прости меня, Мануэль… — еще успела прошептать она, но из толпы метнулась очередная рука с навахой, и свет померк сразу для обоих — и для Годоя, и для Клаудии…

* * *

Она пришла в себя от теплой воды, которую Игнасио трясущимися руками лил ей прямо на лицо.

— Что ты? Что с тобой? — шептал он.

— Уже ничего, — Клаудиа, постепенно приходя в себя, осторожно села, прислонившись к стене.

— Но что случилось? Кто-то приходил сюда?

— Нет, никого. Наверное, это просто от переживаний и от слабости — мы же сидим здесь уже неизвестно сколько.

— На улице все стихло.

— Да, хорошо, — с трудом выдавила Клаудиа и отвернулась. — Я лучше пойду лягу, а ты… посиди рядом со мной. Теперь, наверное, Хуан уже скоро придет за нами. Помоги мне добраться до тюфяка…

Клаудиа лежала лицом к стене, чтобы Игнасио не мог видеть ее лица. Вот чем кончилась сказка о золотоволосом принце на белом коне. И, кто знает, не виновата ли в таком ужасном конце этой сказки и она сама, она, всей своей любовью не сумевшая направить Мануэля на путь деятельного добра? Она, разлюбившая его за мелочность, за лень, за ложь? В то время как, может быть, надо было бороться за него до конца… до самого конца, пока он не оказался в руках черни? Если сейчас он сумеет продержаться до того, как его доволокут до короля — а толпа явно направлялась во дворец — он выживет. А если нет? Но все рассуждения девушки затмевались простой человеческой болью при воспоминании о том, кто открыл ей мир плотской неги, мир веселого богатства и надежд.

С падением Годоя, она теряла не только человека, которого когда-то безумно любила, не только свою обеспеченность и свободу — она теряла надежду вернуть имени Гризальва заслуженную славу, возможность найти отца, мечту стать независимой, полезной, любимой дочерью Испании.

— О, Мануэль… Как же так, Мануэлито? — шептали ее губы, и ледяные слезы мочили протертую ткань старого тюфяка. — Где ты теперь?.. Жив ли?..

Глава вторая. Возвращение

Клаудиа очнулась от своих страшных грез, лишь когда по комнате полыхнул на мгновение яркий свет от раскрывшейся входной двери. Они с Игнасио инстинктивно вскочили и прижались друг к другу.

— Не бойтесь, это я, — тихо сказал Хуан. — Все спокойно.

— Что с мамой? — бросился к нему Игнасио.

— Женщин не тронули, — равнодушно ответил Хуан. — Кажется, их вывезли в Прадо.

— А отец?

Клаудиа бросила на Хуана умоляющий взгляд.

Но тот неумолимо хмуро ответил:

— Он больше тридцати часов провалялся на чердаке, завернувшись в ковер. А потом его тоже доставили во дворец.

— Правда?! — в один голос крикнули Клаудиа и мальчик, а девушка подумала: «Неужели мы просидели здесь так долго? Более тридцати часов!»

— Правда, правда. Еще вчера Карлос отрекся от престола в пользу принца Астурийского, и кому теперь дело до какого-то бывшего фаворита.

— Но инфант ненавидит отца!

— У бывшего инфанта есть теперь дела поважнее, дуралей. Впрочем, хватит пустой болтовни. Клаудита, ты немедленно отправляешься в Памплону — таков приказ. Страна уже кишит французами.

— А Игнасио?

— Игнасио? Пусть идет обратно к матери. Отныне его особа никого не интересует. Он спасен — ну, и слава Богу, что тебе еще нужно? Так что, парень, выходи на мадридскую дорогу и катись прямо до столицы.

Мальчик, удивленно взиравший на странную фамильярность по отношению к француженке этого возвышенного его отцом мужлана, вдруг вспыхнул и топнул ногой.

— Лейтенант, как вы смеете разговаривать подобным образом с графом Кастильофель?! Если бы только она спаслась не благодаря вам…

— Ого, кочинилло[133] еще огрызается! — присвистнул Хуан, но Клаудиа быстро прижала к себе мальчика. Они стояли перед Хуаном почти одного роста, длинноногие, узкобедрые, кудрявые, и он вдруг помахал рукой у себя перед лицом, словно отгоняя какое-то наваждение. — Ладно, кончайте ваши нежности, времени мало. Французы уже начинают вести себя здесь не как союзники, а как завоеватели, и молодой даме будет не так-то просто добраться до Наварры.

— А ты разве не…? — начала было Клаудиа, но не закончила.

Хуан нахмурился и за неимением веточки не поленился выдернуть соломинку из тюфяка.

— Разумеется. Но… Ах, дьявольщина! — Соломинка жалко хрустнула на его белых зубах и, переломившись, упала. — Да, разумеется, я должен, Клаудита, но, понимаешь, сейчас здесь начнется такое! В общем, мне нечего делать в парках д’Альбре, когда вот-вот прольется кровь… И я уже знаю людей, с которыми мы покажем этим лягушатникам, что такое настоящие испанцы!

— Но, вспомни, ты всем обязан тому, от кого получил этот приказ.

— Да, черт побери, но бывают в жизни времена, когда жажда справедливости пересиливает рассудок и долг. Короля нет, гвардию Фернандо ненавидит и заменит ее сейчас всю, начиная с последнего сержанта и кончая самим Аланхэ — что мне держаться за свой пост?

— Графа он не посмеет тронуть, — почему-то прошептала Клаудиа.

— Да все равно! Так или иначе, но гвардия перестанет быть тем, чем была, все мои достижения пропадут впустую, а… я могу быть куда более полезным стране! И, кстати, — Хуан быстро перевел взгляд на Игнасио. — Возьми-ка ты с собой и его. Вы вполне сможете ехать как брат с сестрой, так будет гораздо проще. Все равно мальчишка теперь никому не нужен: мать будет спасать свое положение, а отец… — Тут Хуан просто махнул рукой. — Впрочем, что долго говорить, малыш и раньше-то, насколько я знаю, не особо кого интересовал, все же знали, что он бастард, а в Памплоне он сможет переменить свою жизнь.

При этих словах Игнасио, который до сих пор с недоумением смотрел на обоих, слушая их странный и совершенно непонятный ему разговор, вдруг вспыхнул, вырвался из объятий Клаудии, отошел от нее на шаг и демонстративно достал дагу.

— Я не бастард…

— Не глупи, кочинилло… — спокойно начал Хуан, на всякий случай выставив вперед чуть согнутую в колене ногу, но тут в дверь раздался осторожный, но в то же время настойчивый стук.

— Что такое? — Хуан прыгнул к окну, удачно позволявшему видеть порог, и облегченно выдохнул. — Здешние нищие так избалованы наличием множества дворцов, что имеют наглость требовать милостыню, стучась уже и к простым горожанам!

Клаудиа сощурилась; она схватилась за это, как за шанс отвлечь своих спутников от нечаянно вспыхнувшей ссоры.

— Слушай, Хуан, если это действительно нищий, давай впустим его — они всегда знают очень много…

Хуан, вероятно, поняв тайную мысль девушки, открыл дверь, и в полутемную комнату вошел крупный, но очень согнутый годами старик с длинной нечесаной бородой. За его спиной на секунду блеснул роскошный багряный закат, и в комнате снова наступил полумрак. Довольно нахально старик сел прямо у порога, скрестив ноги, и загнусил на дикой смеси кастильского и арагонского:

— Подайте ради христианнейшего короля нашего Фердинанда Желанного!

— Мы непременно отблагодарим вас, уважаемый, но сначала расскажите, что творится в городе, — осторожно начала Клаудиа. — Ведь все живы, не так ли?

— Все, красавица сенья, коли не считать нескольких олухов. Да только весь город, как вымер, все убежали в столицу смотреть на нового короля, и вот приходится проситься прямо в дома, чтобы получить свою корку. Ох, пресвятая дева Аточская! — старик схватился за согнутую спину. — Подайте же, люди добрые!

Неожиданно Игнасио, оставивший при появлении нищего свою гордую позу, громко прыснул, словно не сумев подавить приступ неудержимого смеха.

Хуан и Клаудиа быстро обернулись, но мальчик вновь глянул на них по-прежнему обиженным и неумолимым взглядом.

— Грех издеваться над немощью, сеньоры, — снова заныл старик. — Неисповедимы пути Господни — может, завтра и вам придется протянуть руку и натолкнуться на равнодушие и злобу.

Хуан вытащил из кармана песету, сунул нищему и привычно положил левую руку на эфес.

— Ступай, старик, от тебя никакого толку.

Но нищий, и не думая уходить, вдруг начал бормотать нечто совсем несусветное:

— Ясное дело, денег нет, обе сиротиночки, ну, да кто поймет, тот все найдет…

— Вон отсюда! — не выдержал Хуан и уже протянул руку, чтобы схватить старика за шиворот, как Игнасио в два прыжка подскочил к нищему и повис у него на плечах.

— Я сразу вас узнал! Сразу! — радостно кричал он. — Вы всегда такой странный! Помните, как в первый раз, когда мы с вами…

Но нищий обнял его так крепко, что договорить Игнасио не сумел. Хуан и Клаудиа в растерянности смотрели на странного нищего до тех пор, пока он не рассмеялся и, отпуская мальчика, другой рукой не стянул с себя бороду вместе с маской-лицом.

— Ну, бродяга! — восхищенно выдохнул Хуан.

— Перикито! — вскрикнула Клаудиа и тоже бросилась на грудь Педро. Свободной рукой он поднял и ее, и так, держа мальчика и девушку рядом в своих богатырских объятиях, он как-то неловко улыбнулся другу.

— Видишь, мне даже не пожать твоей благородной лейтенантской руки, старина!

Через минуту все четверо устроились все на том же тюфяке, Педро достал из засаленной нищенской сумы пару бутылок отличной мальвазии и огромный кусок страсбургского паштета, и за неимением бокалов питье и еда пошли по кругу.

Игнасио, как завороженный, смотрел на этих удивительных людей, на их одинаковые серебряные кольца-печатки с быками, которые все трое носили на средних пальцах правых рук, и понимал, что, пожалуй, первый раз в жизни столкнулся с чем-то по-настоящему интересным.

Все трое жадно разглядывали друг друга, но у каждого во взгляде преобладали совершенно разные чувства: у Женевьевы — облегчение и нежность, у лейтенанта — решимость и радость, а у дона Санчо — почему-то печаль. И мальчик инстинктивно пересел поближе к этому странному знакомцу матери. Тот понял движение мальчика по-своему.

— С графиней Кастильофель все в порядке, Игнасио, я сам посадил ее в карету и проводил до Мадрида.

— Дивны дела твои, Господи, — усмехнулся Хуан. — Доверенное лицо нового короля, оказывается, дружил с фавориткой свергнутого фаворита!

Клаудиа грустно улыбнулась при этих словах и взяла за руки Игнасио и Педро.

Педро стал на какое-то мгновение серьезнее, отчего его красивое лицо похорошело еще больше. И вдруг совсем иным, веселым и громким голосом он произнес:

— Слушай, старина, хочешь, я сейчас покажу тебе один фокус, а?

Хуан неопределенно хмыкнул и сунул в рот очередную соломинку, но Педро уже вскочил и потянул с тюфяка Игнасио и Клаудиу.

— Закрой-ка на мгновение глаза, Хуанито. — И когда тот неохотно, но честно выполнил просьбу, Педро поставил мальчика и девушку у стены, придав обоим совершенно одинаковые позы. И затем с детским счастливым смехом скомандовал: — А теперь раз… два… три… Смотри!

Хуан внимательно и долго рассматривал представшее его круглым совиным глазам зрелище и неуверенно протянул:

— В принципе, я этот фокус уже видел с полчаса назад… Но что за дьявольщина, а? — Он обернулся к другу.

— Ах, старина, не я ли посылал тебя в Сарагосу искать ведьму?

— Ну, во-первых, я сам туда отправился, хотя и по твоей просьбе, а, во-вторых, неужели ты хочешь сказать, что такую штуку с этими лицами, похожими, как две капли воды, устроила она? Лягушачьей косточкой, что ли?

— Она, Хуан, она, но не лягушачьей косточкой и не змеиной слюной, а холодным расчетом и ловкостью рук… — Тут Педро, правда, вспомнил, что встретил Пресентасионату на берегу Эбро совершенно случайно, и смутился было, но тут же самодовольно добавил. — Ну, и я ей, разумеется, немного помог.

— Ты, видно, слишком вжился в роль полоумного нищего. Какое отношение ты имеешь к отпрыску кердо?

Клаудиа укоризненно посмотрела на Хуана, но ничего не сказала, а только обняла мальчика, и они оба отошли от стены.

— В том-то и дело, что Игнасио не имеет к Годою никакого отношения! — торжественно произнес Педро.

Тут Игнасио совсем уже побледнел, и было видно, как дрожат его крупные мальчишеские губы.

— Как вы смеете?! — В голове у мальчика мгновенно промелькнули и первое появление этого странного человека, и его вечерние визиты к матери, и черные кудри, так похожие на те, что падали на его собственные плечи. — Вы… Вы хотите сказать… — и тут бледность на его лице сменилась пунцовой краской. — Вы хотите сказать, что мой отец — вы?!

Неожиданный дружный хохот был ему ответом, но в следующее мгновение Педро подошел к мальчику и положил руки ему на плечи.

— Нет, Игнасио, к сожалению — я говорю «к сожалению» лишь потому, что каждый отец мог бы гордиться таким сыном! — твой отец не я. Я сам обязан твоему отцу всем, он подобрал меня, маленького беглого сироту, он дал мне кров и пищу не только для тела, но и для ума, он…

Но тут речь Педро вдруг была прервана глухим стоном Клаудии.

— Игнасио — мой брат!!! — Девушка бросилась к мальчику и стала слепо целовать его, пропуская сквозь пальцы волосы, обнимала, вертела, и счастливые слезы заливали ее лицо. — Мой жданный, мой желанный! Я всегда хотела верить, что ты живой! Что ты есть!

Мальчик стоял совершенно растерянный, пораженный, послушно поддаваясь рукам Клаудии.

— Но… мама… — прошептал он и перевел глаза, полные боли, с одного мужского лица на другое.

Хуан, прищурившись, спокойно и с явным любопытством разглядывал его, но Педро, всегда чувствовавший чужую боль как свою, понял состояние мальчика и почти насильно освободил его из рук Клаудии.

— Сядь, Игнасио. Я знаю, как трудно бывает сразу понять, что ты столько лет жил чужой жизнью, что те, кого ты считал самыми близкими тебе людьми, оказались совсем… посторонними…

— Мама… — снова прошептали бескровные губы.

— … но тебе нечего стыдиться, мой мальчик. Твои родители были достойными людьми, не запятнавшими себя ничем, они были настоящими представителями своей страны…

— Так я… француз? — едва слышно прошептал Игнасио.

— О, нет, ты испанец до мозга костей, ты продолжатель древнего славного рода и, да хранит тебя пресвятая дева дель Пилар, добьешься того, что оно засияет в новом блеске.

— Но мама… — в третий раз пробормотал Игнасио, и слезы, наконец, брызнули у него из глаз.

— Твоя мать была красавицей и умерла очень молодой, давая тебе жизнь.

— А как же…

— Да, как же… — Клаудиа подошла и вновь обняла мальчика, словно боясь, что он исчезнет.

— Очень просто, хотя впрочем, за первую часть истории не ручаюсь. Вероятно, Годой после появления на свет своего ужасного Франсиско де Паула очень хотел настоящего сына, и потому хитрая Пепа на случай рождения дочери попросила небезызвестную всем нам даму, чтобы наготове был младенец мужского пола. За два дня до ее родов донья Марикилья умирает, но оставляет прекрасного малыша, и таким образом наш Игнасио оказывается в Мадриде. Фортуна улыбается ему — рождается девочка, и младенцев меняют. Разумеется, обойтись абсолютно без чьей-либо помощи Пепа не могла, но всем участвовавшим в заговоре, то есть акушеру, валету Годоя, который все устроил, и самой повитухе, было хорошо заплачено. В частности, последняя получила, кроме денег, еще и кольцо с рубином. Вот так. А все остальное вы знаете сами.

Наступило глубокое молчание.

— Но откуда тебе-то, старина, все это известно? — первым нарушил тишину Хуан.

— Забыл, как я посылал тебя на кладбище!? — Рассмеялся Педро. — Я, быть может, знаюсь с нечистой силой!

— И ты знал это… давно? — глядя на Педро с восторгом и вместе с тем с каким-то ужасом, спросила Клаудиа.

— Не очень, — улыбнулся он. — И хватит об этом, ведь у меня есть для тебя еще один подарок, Клаудита. — Девушка прижала руки к груди. — Донья Гедета жива и молится за тебя все эти годы.

Клаудиа едва не задохнулась.

— Как ты жесток, Перикито… Почему же ты молчал все это время?! И где она?

— Это не лучшее место… — замялся Педро.

— Мы не всегда вольны в своих поступках, ты знаешь, — пришел на помощь другу Хуан. — Но вот что, время уходит, и чем раньше мы выберемся отсюда, тем лучше. Твоя личина была очень кстати, фердинандовских шпионов вокруг больше, чем когда-то иезуитов, — Хуан поддал ногой всклокоченную бороду на полу. — Но пока основные события происходят в столице, у нас есть возможность проскользнуть в Наварру незамеченными. Поэтому сейчас мы отправляемся в сторону Сигуэнцы. Но прежде, чем мы выйдем отсюда, я хотел бы сказать тебе пару слов наедине, Педро.

Они отошли к самой двери и приоткрыли ее, заодно осматривая улицу.

— Мне трудно говорить тебе об этом, дружище, но иначе я не могу. Я доеду с вами только до Сигуэнцы, а потом вернусь. Молчи, объясняю. Известно тебе, что сейчас здесь уже не двадцать, а тридцать восемь тысяч французов? Что они и не думают уходить, даже несмотря на поражение Португалии? Что не сегодня, так завтра здесь начнется такое… А-а-а! — Хуан со стоном взмахнул рукой. — Словом, я хочу, могу и буду драться до тех пор, пока их не вышвырнут отсюда всех, до последнего рядового!

— Ты хочешь остаться в рядах гвардии… — начал, было Педро, но осекся.

Хуан посмотрел на него едва ли не с жалостливым презрением.

— Знаем мы, как сражается эта гвардия. Я говорю не о такой драке — есть пути и повернее: лес, горы, отряд человек в сорок, ночь, дороги, ни шума, ни дыма. Мы не дадим им шагу ступить спокойно!

Педро опустил голову.

— Не мне судить тебя, Хуан, да и кто знает, что такое благодарность или неблагодарность, долг или его нарушение… Но, знай — с тобой уходит треть моей души. И потом, что я скажу Гаспаро?

Хуан вспыхнул было, но промолчал.

А Педро схватился за последний и, как казалось ему, решающий довод.

— Но ты ставишь под угрозу жизнь Клаудии. Мне трудно будет одному охранять ее, да еще вместе с беспомощным пока мальчишкой. Путь наш лежит почти через полстраны, которая наводнена французами… Мы все-таки должны сначала до конца выполнить приказ, а потом…

Но Хуан только отмахнулся.

— Знаем мы это «потом». Ты прекрасно понимаешь, что из замка мне будет уже не уехать. А приказ… В общем, я все продумал. Ты будешь не один. Во-первых, Игнасио не такой уж и беспомощный ребенок, как выяснилось. Если бы ты видел, как он завалил верзилу, что стоял на воротах дворца… А, во-вторых, в Сигуэнце нас ждет граф де Мурсиа. Ты знаешь, он из замка и не только надежный человек, но и настоящий солдат. Так что, вас будет вполне достаточно для сопровождения одной девушки, которая, кстати…

— Да знаю, знаю, — обреченно вздохнул Педро, поняв, что все дальнейшие уговоры уже бесполезны.

Затем они крепко обнялись, и, вытерев непрошеную слезу, Хуан добавил:

— Если что… помнишь, что я говорил тебе про кладбище Лас Эрас в Сарагосе? Так вот, если сможешь, похорони меня там, дружище, большего я не прошу.

Педро вновь молча наклонил голову…

* * *

Клаудиа, одетая в мужскую капу, ехала верхом на прекрасной рыжей кобыле с белыми чулками, и трое мужчин в обтрепанных костюмах горожан шли следом за ней на север по левому, чтобы миновать Алькалью, берегу Харамы. И только тогда Игнасио, в одну минуту потерявший и приемных, и настоящих родителей, вдруг осторожно тронул Педро за рукав и спросил.

— А что же случилось с той девочкой, дон Санчо?..

Но Педро сначала было усмехнулся в ответ, однако через некоторое время, видя смущение мальчика, добавил:

— Не мне раскрывать тебе эту тайну, дружище. Жизнь однажды сама раскроет ее тебе, если, конечно, сочтет нужным, — и улыбнулся своей нежной, любящей улыбкой, так не вязавшейся с подчеркнутой мужественностью его остроскулого лица.

Игнасио сначала нахмурился, потом оглядел высокое небо над синей Харамой, поля в зеленоватой дымке, залитые солнцем, троих своих спутников и неожиданно счастливо рассмеялся. Жизнь вдруг показалась ему веселой и легкой, обещающей впереди много новых неожиданностей. Неужели, наконец, он обрел не только себя, но и сестру, и друзей, и свое настоящее, законное имя?!

Граф де Мурсиа ждал их уже давно. Он как опытный путешественник приготовил трех выносливых мулов, и горел нетерпением поскорее покинуть эти места. Появление мальчика несколько смутило его. Конечно, он может сесть вместе с девушкой, но зачем они взяли с собой сына поверженного фаворита? Однако Хуан, заметив его растерянность, неохотно пояснил:

— Я остаюсь. Все. Педро, отойдем на минутку.

Они отошли и какое-то время стояли, стиснув друг друга в молчаливом и горьком мужском объятии.

— Прости меня, если сможешь, дружище. И, если не суждено нам больше увидеться, то знай: ты всегда был и останешься единственным человеком, при виде которого я чувствую, что у меня есть сердце. Прощай.

— И ты прости меня. Ведь по душе я должен был бы остаться с тобой, но…

Однако, не прощаясь больше ни с кем, Хуан почти бегом устремился прочь…

Смущенные и подавленные этой странной сценой, все единодушно решили не останавливаться на ночь, а наоборот, успеть за темное время суток отъехать как можно дальше.

Рассвет встретил их уже далеко от Сигуэнцы. Устроившись в первой же венте на отдых, все, кроме Педро, спокойно уснули. Бывший же фактор нынешнего короля не ложился до тех пор, пока не обследовал все окрестности и не поболтал за стаканчиком мансанильи о том о сем с постояльцами венты.

Ни Клаудиа, ни Игнасио никогда не ездили на мулах, и Педро, то и дело искоса поглядывавший на них со своей прекрасной кобылы, прекрасно понимал их невеселое настроение. Унылые морды и скорбные глаза безропотных животных наводили на него скуку, если не сказать, тоску. И потому на следующий же день он решительно повел всех в расположившийся неподалеку от Гвадалахары цыганский табор. Там Педро сам выбрал для Клаудии горячего и злого вороного жеребца.

— Ну, и как ты назовешь его? — серьезно спросил он, похлопывая красавца по глянцевитому боку и ревниво сравнивая его стати со статями своей Эрманиты.

— Может быть, это сделаешь ты, раз уж сам выбрал такого зверя?

— Я бы с удовольствием, но имя коня — дело серьезное, от него зависит слишком многое. Если бы я не назвал свою кобылу Эрманитой, то еще неизвестно, как бы сложились наши с ней отношения, — усмехнулся Педро и, словно успокаивая, быстро поцеловал жаркую морду своей любимицы, которая уже недобрым глазом косилась на нового члена их компании.

Клаудиа задумалась.

— Тогда я назову его Ольмо.

Педро критически посмотрел на коня.

— Не очень-то похоже,[134] ну, да ладно, может быть, ты создашь его заново.

Игнасио тоже купили игреневую молодую кобылку, которую он тут же окрестил Кампанильей[135].

Только граф хмуро отказался поменять своего мула, заявив, что его животное вполне его устраивает.

Они двинулись дальше, намеренно избегая больших дорог и крупных населенных пунктов. Так потекли дни за днями.

Клаудиа много смеялась в эти дни: девушка вновь была счастлива. Ее опьяняла свобода, позволявшая часами скакать по холмистым равнинам Новой Кастилии на своем новом великолепном жеребце. Лошади оказались отличными, дорога шла через спокойные нагорья, и все позволили себе немного расслабиться. Клаудиа то и дело пробовала своего Ольмо, пуская его то галопом, то рысью, Педро не отставал от нее ни на шаг и, разгоряченный быстрой ездой и постоянной близостью той, о которой не забывал ни на миг, казался воистину живым воплощением молодости и красоты. Однако не он и не скакавший всегда чуть поодаль статный граф де Мурсиа поглощали теперь большую часть внимания девушки — рядом был ее брат. Брат, о котором она столько лет грезила, теперь находился рядом — живой, настоящий, очаровательный и умный. И Клаудиа бесконечно смеялась от счастья и болтала с мальчиком без умолку обо всем.

— Ах, Игнасио, милый мой Игнасильо, и как только ты жил все эти годы, никогда не вырываясь на такой простор? Когда весь мир лежит перед тобой и земля убегает вперед под ногами…

— А еще лучше — под копытами твоей лошади, — вторил ей счастливый Игнасио.

Мальчик поначалу еще таил какие-то сомнения, думал, не следует ли ему все-таки вернуться к маме… Но обаяние сестры, возможность постоянно находиться рядом с обожаемым им Педро, простор, жажда приключений побороли все раздумья четырнадцатилетнего подростка. И он с радостью бросился вперед, навстречу судьбе.

Все тайные и смутные беспокойства, наконец, покинули его душу, и она освободилась и от той сдержанности, что часто мешала ему в отношениях с отцом — доном Мануэлем, и от той холодности, что непонятным образом порой смущала его в матери — Пепите Тудо. А главное, он, наконец, узнал, почему его постоянно так влекло к этой загадочной девушке, едва не ставшей ему мачехой. Наконец-то, он полностью обрел себя, и получил свое настоящее имя. Отныне он больше не бастард, хотя бы и самого всесильного вельможи Испании, нет, теперь он истинный дворянин — дон Игнасио Рамирес де Гризальва. И Женевьева с ее французской фамилией тоже оказалась вовсе никакой не Салиньи и не дочерью французского министра, а Клаудией Рамирес де Гризальва, Клаудильей, его родной сестрой, сестрой, которую ему так хотелось всегда иметь.

И дон Санчо тоже оказался вовсе никаким не Арандано, а Педро Сьерпесом, давним и верным слугой, нет, настоящим верным другом их отца, а, значит, и их с сестрой тоже. Однако и Клаудиа, и Педро почему-то все продолжали, хотя и со смехом, называть друг друга вымышленными именами, оставляя тем самым графа де Мурсию в прежнем заблуждении. И Игнасио со всей мальчишеской прытью охотно им в этом подыгрывал.

— Как мне нравится твое имя, Санчо, — то и дело смеялась над Педро девушка. — Оно очень идет тебе, Санчо Арандано, верная, верная черничка.

— Их высочество всегда называли меня просто — мой верный Санчо. Черничкой зовут меня только женщины, — смеялся в ответ Педро.

— А много ли их у тебя было? — обгоняя его на всем скаку, лукаво спрашивала Клаудиа.

— Ни одна не могла пройти мимо равнодушно, — в тон ей звонко хохотал он и вырывался на ревнивой Эрманите вперед.

И потому граф де Мурсиа, который, в общем-то, немногое знал об этом странном парне, бывшем факторе принца Фердинанда, приглядывался к нему с легким недоверием. Перед отправкой в Мадрид дон Гаспаро предупредил его только относительно Женевьевы: для герцога было важно сохранить целой и невредимой во что бы то ни стало девушку. Поэтому, когда Хуан, как подумал граф, из верности дону Мануэлю, вдруг заявил, что занят и предложил ему самому проводить девушку до Памплоны, дон Стефан необычайно обрадовался, ибо в день бунта упустил Клаудиу из виду и даже не представлял, где ее искать.

Теперь граф ревностно приглядывался и к этому странному провожатому, прекрасно понимая, что в случае чего высокий, но еще неокрепший Игнасио, которого девушка взяла с собой, вероятно, из-за долгих лет дружеского общения, вряд ли сможет защитить ее от такого опасного проходимца. И дон Стефан старался всегда держаться поблизости, впрочем, не нарушая правил вежливости. Открытие, что сын фаворита королевы Марии Луизы испытывает такую явную дружбу к Женевьеве, любовнице его отца, несказанно поразило графа. И, будучи совершенно обескуражен таким поворотом событий, он мысленно оказался не готов продолжить эту линию и представить себе, что Санчо Арандано является совсем не тем, за кого его все выдавали и выдают. Со смутным беспокойством смотрел он на этого необычного парня, сам себе боясь признаться в чем-то глубоко сокровенном. Граф упорно гнал прочь все посторонние мысли, которые все же порой одолевали его, особенно, когда он видел своеобразный разрез глаз Педро и его манеру поводить плечом в минуты задумчивости. Но не в обычаях людей круга дона Гаспаро было обманывать своих, и потому спустя пару дней граф стал наблюдать за веселой троицей просто с любопытством.

— Дорогой Санчо, а почему вы не остались при Фердинанде? Ведь теперь он стал королем, и у вас впереди сияла великолепная карьера, — как-то все же не удержался дон Стефан, и спросил, внимательно глядя на то и дело смеющегося Педро.

— Ах, ваша светлость, но разве можно сравнить какую-то там карьеру при дворе такого урода с удовольствием сопровождать такую очаровательную особу, как Женевьева де Салиньи?!

И при этих словах бездонные глаза загадочного парня вспыхнули таким неподдельным счастьем, что граф окончательно перестал сомневаться в том, что фактор Фердинанда просто без ума влюблен в его подопечную. Однако граф почувствовал и то, что этим ответом от него все-таки что-то скрывают, и непрошеные мысли вновь ожили в нем. Нет, успокаиваться все же рано и полностью доверяться своему спутнику не следует. Слишком хорошо знал он тех, кто пользуется неизменным успехом у женщин: такие люди не любят подолгу ходить в верных поклонниках. Мурсиа усмехался в усы, вспоминая свою молодость, и снова запутывался в загадках и разгадках.

Они взяли самое трудное, но самое безопасное направление через горы дель Монкайо и выехали к Эбро около Туделы. Однако обстановка здесь оказалась гораздо напряженней, чем в Кастилии, ибо французские войска, шедшие с севера, старались держаться на широких равнинах и около городов. Тогда, чтобы меньше привлекать к себе внимание, они решили нанять крытую повозку, а коней привязать сзади. Животным это крайне не понравилось, Эрманита чихала от колесной пыли, Ольмо возмущался унизительной несвободой, и только мул да беспечная Кампанилья, ластившаяся к боку обиженного жеребца, были всем довольны.

Несколько снизив скорость, но, по-прежнему беспечно болтая и наслаждаясь счастьем свободы и отсутствием на пути французских полков, через неделю все четверо благополучно добрались сначала до Наварры, а вскоре после этого и до замка д'Альбре.

Здесь граф де Мурсиа был вновь несказанно удивлен тем, что дон Гаспаро, лично выйдя им навстречу и отечески обняв Женевьеву, назвал ее «дорогой Клаудией», а затем приветливо обратился к юноше:

— Рад видеть вас, Санчо Арандано, живым и невредимым. А где Хуан? — и после непродолжительной паузы, помрачнев в лице, лишь коротко выдохнул: — Ясно.

Педро хотел было что-то объяснить, но дон Гаспаро властным жестом остановил его.

И только тут по печальному молчанию всех дон Стефан понял, что фактор принца Фердинанда и лейтенант гвардии герцога Алькудиа совсем не случайно так беспокоились о безопасности мадмуазель Женевьевы…

* * *

Клаудиа шла на прием к своему загадочному покровителю со смутным чувством беспокойства и какой-то неуверенности. Она понимала, что, назначая первую аудиенцию не в гостиной, а в кабинете, дон Гаспаро явно намеревался говорить о делах. Но чего он ждал от нее, отправляя в Мадрид? На том давнем, длинном предварительном инструктаже дон Гаспаро вместе с графом де Милано много и подробно говорили ей лишь о том, как и в какой ситуации следует себя вести, чтобы достичь наибольшего успеха. Девушке уже тогда показалось несколько странным, что от нее ждут только успешного достижения ее собственных стремлений и ничего более. Да, это было именно так: оба необычных господина тщательно расспрашивали свою воспитанницу только о том, чего исключительно хочется ей самой, и ни словом не обмолвились при этом о том, что нужно им.

И вот теперь ей предстоит дать отчет едва ли не за целое десятилетие, в которое она, увы, не достигла ничего даже для себя самой. Ничем не смогла она улучшить положение в родной стране, не говоря уже о том, что вернуть себе законное имя ей тоже так и не удалось. Как встретит ее дон Гаспаро? Какими глазами посмотрит она на человека, столько для нее сделавшего и не дождавшегося в ответ даже малейшей отдачи?

Втайне Клаудиа полагала, что могла бы стать полезной своему благодетелю, только достигнув высокого и прочного положения при мадридском дворе. Но она так и не достигла ничего, а лишь прожила все эти годы в свое удовольствие, в комфорте и бездеятельности. А если и страдала, то лишь от несчастий любви. Да еще и эта неприятная история с герцогиней Альбой…

При воспоминании о герцогине гримаса боли исказила прекрасное лицо Клаудии. Девушка мысленно помолилась Богу и всем святым и постаралась больше не думать об этом. «Но… — растерянно подумала при этом она, — дон Гаспаро все арвно спросит. И… придется все рассказать…» Она шла по длинному пустынному коридору замка, ведущему к кабинету дона Гаспаро, и в эти последние мгновения перед столь ответственной встречей мучительно пыталась понять, что ждет ее за дверьми, грозно сверкавшими вдали двумя канделябрами и неумолимо приближавшимися с каждым шагом.

«Почему дон Гаспаро отозвал меня из Мадрида именно сейчас, когда королем Испании стал Фердинанд? Быть может, он просто не понял того, как просто было бы мне стать теперь первой фавориткой? — Правда, при одной только мысли об этом Клаудиа содрогнулась с головы до ног. Но совесть продолжала корить ее. Девушка пыталась уверить себя, что ради дона Гаспаро, если бы только он объяснил ей, какую это может принести пользу ему и ее родной стране, она все-таки пошла бы даже на это. — А что, если именно это он и предложит мне сейчас?» — вдруг с ужасом подумала она и невольно остановилась в нескольких шагах перед дверью.

Однако ей не удалось додумать эту мысль до конца, ибо в следующее же мгновение, словно по мановению волшебной палочки, двери распахнулись, и безукоризненно вышколенный лакей, жестом предлагая ей войти, с легкой улыбкой произнес:

— Его сиятельство ждет вас, донья Клаудиа Рамирес де Гризальва.

Эти слова прозвучали для Клаудии райской музыкой; ведь еще нигде и никогда! еще ни разу ни на каких приемах! не представляли ее настоящим именем. И только здесь, в замке д’Альбре, Клаудиа может быть Клаудией, самой собой. И только здесь она по-настоящему может гордиться своим именем. И своим отцом. Но где он теперь? Жив ли еще? Неужели он так и не узнает, что небо услышало его и подарило ему сына?..

Однако с каждым следующим мгновением грустные мысли почти против ее воли все больше уступали место веселому оживлению. С невероятным внутренним торжеством отметила девушка, с какой любезностью и искренней приветливостью поднялись ей навстречу дон Гаспаро и граф де Милано. И Клаудиа, наконец, с блаженством ощутила себя настоящей придворной дамой. Ведь дон Гаспаро, хотя ни одна душа здесь обычно и не говорила об этом в открытую, как-никак является герцогом Наваррским, прямым потомком короля Генриха. И он лично приветствует ее как сеньориту Рамирес де Гризальва!

Оба мужчины легко коснулись губами ее пальцев с нескрываемым и неподражаемым восхищением. Затем Клаудии предложили сесть на прелестную кушетку в стиле короля-Солнца, и дон Гаспаро сам наполнил веселым золотым санто[136] бокал, стоявший перед ней на инкрустированном перламутром столике. Мужчины сели напротив в креслах. И некоторое время в кабинете лишь уютно потрескивали дрова в камине, горевшие, впрочем, скорее, для декорации. Клаудиа мягко, полным уже женской, а не девичьей прелести жестом, взяла бокал и собираясь при этом с мыслями, сделала маленький глоток шелковистой жидкости.

— Мы очень довольны вами, сеньорита де Гризальва, — также пригубив прекрасного напитка, с улыбкой произнес дон Гаспаро.

— Вы просто великолепны, сеньорита де Гризальва, — тут же и тоже с улыбкой подхватил граф де Милано.

— Вы так любезны, сеньоры… Но ведь я ничего не достигла, — вдруг не удержалась Клаудиа и, утешенная и обласканная восхищенными любящими взглядами, простодушно выдала все свои страхи.

— Напротив, — спокойно ответил ей дон Гаспаро, — Вы даже превзошли все наши ожидания. Нам прекрасно известно, благодаря чьим именно усилиям в последние годы в Испании было проведено столько прекрасных реформ.

— Но, возможно, я смогла бы достичь гораздо большего при Фердинанде, — решила сразу же расставить все точки над «и» девушка.

— Я так не думаю, — улыбнулся дон Гаспаро.

— К тому же, Фердинанд долго не продержится, — со знанием дела успокоил ее граф.

— Но, ваше сиятельство, ваша светлость, — с внутренним облегчением, но, все же возвращаясь к самому неприятному, продолжила Клаудиа. — Я и в самом деле не достигла совсем ничего. Да и эта печальная история с герцогиней… — вдруг потупившись, закончила девушка.

— Да-да, я вижу, как беспокоит вас эта неприятная история, — серьезно глядя ей в глаза, вздохнул граф де Милано. — Но я могу утешить вас, милая донья Клаудиа — ах, позвольте мне называть вас именно этим, более интимным именем! Насколько я помню, вы сами сообщали, что герцогиня сделала лишь маленький глоток из поднесенного вами фужера. Следствие же достоверно выяснило, что после вашего ухода Альба выплеснула остатки вина в окно, ведь так? — Клаудиа только молча кивнула в ответ, и граф продолжил: — Поэтому о версии отравления никто серьезно даже не говорил, к тому же, и врачи герцогини констатировали естественную смерть от лихорадки.

— Но… — начала было Клаудиа, однако граф не дал ей продолжить.

— И я как врач могу вас заверить, что в данном случае дозы, принятой герцогиней в одном глотке, да еще и с поверхности, а не со дна бокала, совершенно недостаточно для достижения смертельного исхода. — Клаудиа смотрела на графа широко раскрытыми глазами и буквально не верила своим ушам. А граф де Милано спокойно продолжал. — Я долго анализировал все мельчайшие факты этого происшествия, вплоть до того, что даже провел собственное небольшое тайное расследование. В результате я установил истинный диагноз смерти герцогини. В данном случае мы имеем уникальное событие столкновения множества роковых обстоятельств. Вы и в самом деле явились невольной причиной смерти герцогини, однако гораздо сильнее, чем мышьяк, на нее подействовало ваше исчезновение из монастыря, — при этих словах Клаудиа почувствовала, что дыхание у нее в груди остановилось. — Да-да, не удивляйтесь, милая донья Клаудиа. В последние годы тайное беспокойство грызло несчастную герцогиню изнутри. Дело в том, что Альба совершенно не верила в Бога, бросая ему вызов всей своей жизнью, всем своим поведением. «Если ты есть, что же ты не покараешь меня?!» — как бы говорила она при этом. Когда же Альба узнала о вознесении сестры Анны, ее вдруг охватило странное сомнение, резким подтверждением которого стала смерть тореадора Пепе Ильо. И ваше появление в ее доме, сеньорита де Гризальва, буквально взбесило герцогиню. Она решила, что, выведя вас на чистую воду, сможет, наконец, избавиться от своего сомнения, страшно изводившего ее в последнее время. Однако в этот вечер герцогине пришлось перенести очень сильное психическое напряжение. После вашего ухода она расслабилась, и ее поначалу стала колотить мелкая нервная дрожь. Все это могло бы обойтись обыкновенной истерикой, если бы не ее общая длительная усталость, а главное — страх. В результате Альба сама приняла свое лихорадочное состояние истерики за Божье наказание и, как это ни странно — поверила в ваш вызов. Герцогиня приготовилась умереть — на это указывает тщательно составленное утром рокового дня завещание. И самую главную работу в ее умерщвлении сделало ее же собственное сознание. Герцогиня Альба решила, что если Бог существует, она непременно умрет в этот же день. Легкая доза мышьяка лишь помогла взять верх не справлявшейся с ее крепким организмом лихорадке. Таким образом, милая донья Клаудиа, вы выиграли пари, ибо, если бы Богу не было угодно, герцогиня осталась бы жива.

В кабинете на некоторое время повисло молчание. Но дрова весело трещали в камине, за окном, заполняя собой полнеба, разливался весенний закат, и постепенно в душе Клаудии начала подниматься могучая волна внутреннего торжества.

— Мы воистину восхищены вашим поступком, сеньорита де Гризальва, — нарушил молчание дон Гаспаро. — Священный трепет перед Богом охватывает всех, кто узнает о странной кончине герцогини.

— А вы разве не слышали о том, какой слух распространили в народе слуги этой несчастной? — вдруг спросил у Клаудии слегка удивленный в свою очередь граф де Милано.

— Нет, ваша светлость, — все еще пребывая в некоем смятении, ответила девушка.

— Простые люди втайне передают из уст в уста историю о том, что к ней в дом явилась сама святая Анна, дабы покарать безбожницу от имени Господа.

— Ваше явление и в самом деле было подобно чуду, ибо практически никто после этого вечера вас нигде не видел, — добавил с улыбкой дон Гаспаро, глядя прямо в широко раскрытые удивленные глаза своей воспитанницы.

— Но Божья кара налагается уже за одно намерение убить, — пересохшими губами твердо прошептала девушка.

— У вас не было намерения убить, вы защищались, — жестко остановил ее граф.

— Успокойтесь, сеньорита де Гризальва, вы честно вверили свою судьбу Богу. И Бог в этом случае оказался на вашей стороне, вот о чем вам никогда не следует забывать, — спокойно произнес дон Гаспаро, после чего пригубил свое вино, как бы подавая этим пример остальным.

Клаудиа машинально последовала повелительному взгляду магнетических глаз и тоже освежила свои совершенно сухие от волнения губы.

— И я еще раз повторяю вам, что мы восхищены вами, сеньорита Клаудиа де Гризальва, — неожиданно твердо сказал граф, и, встав, подошел к девушке, почтительно взял ее безжизненную руку и с легким поклоном коснулся губами дрогнувших пальцев.

Дон Гаспаро тоже последовал его примеру, после чего оба мужчины подняли бокалы и сделали в ее честь по хорошему глотку.

Клаудиа так растерялась от столь неожиданного поворота событий, что в продолжение всей сцены даже не пошевелилась и только молча переводила взгляд с одного загадочного и, как ей казалось, всемогущего сеньора на другого.

Но скоро дар речи вернулся к ней, и мощная волна живой радости подняла ее на своем пенном гребне. Девушка встала, изящно поклонилась сначала дону Гаспаро, затем графу де Милано и сказала:

— Сеньоры, я необычайно счастлива, что однажды судьба привела меня в эти стены. О, дон Гаспаро, только благодаря вам я стала такой, какой вы рады меня сейчас видеть. И если все-таки есть у меня какие-нибудь заслуги перед людьми и перед Богом, то все они принадлежат только вам.

— Увы, моя дорогая, вы глубоко ошибаетесь: мы с его светлостью лишь учим людей раскрывать их истинные сокровища, в числе этих людей находитесь и вы. Но бесспорно, вы — одна из талантливейших наших учениц.

— Спасибо вам, ваше сиятельство. Спасибо, ваша светлость. Я пью за вас, всегда покорная ваша слуга, — Клаудиа сделала два больших глотка, и праздничное санто заиграло в ее душе безграничной радостью. — Клянусь…

— Не клянитесь, — неожиданно оборвал ее граф.

— Никогда не клянитесь, Клаудиа, — серьезно поддержал его дон Гаспаро. — Господь не велит нам давать клятв, ибо всякая клятва может быть нарушена.

— Но…

— Нет, Клаудита. Вы еще очень молоды и многого не знаете. И, пожалуйста, не уверяйте нас, что это не так.

Девушка рассмеялась, и в кабинете воцарилось истинно непринужденное веселье. Дон Гаспаро и граф стали расспрашивать молодую женщину о всевозможных подробностях жизни в Мадриде, и Клаудиа охотно рассказывала своим блистательным собеседникам обо всем, что их интересовало.

Но когда слуга закрыл за ней высокие двери, дон Гаспаро серьезно спросил своего гостя:

— Вы заметили, Ваша Светлость, как она расстроилась из-за того, что не смогла закрепиться при мадридском дворе? — Граф кивнул, и дон Гаспаро, глядя на двери, за которыми только что скрылась Клаудита, с печальным вздохом сказал: — Как жаль, что этот мир так несовершенен; он просто не в состоянии предоставить этой девочке достойного места.

— Но он точно так же не в состоянии и противостоять совершенству, которое одним своим появлением порой способно изменить ход истории, — с легкой улыбкой отозвался граф де Милано. А затем, встретив заинтересованный взгляд темных глаз своего собеседника, добавил: — Так что вы, Ваше Сиятельство, пожалейте лучше этот мир, который так неохотно расстается со своими недостатками…

Глава третья. Побег

С этого момента для Клаудии вновь потекли блаженные дни. Ее двадцать пятая весна, расцветшая в Памплоне прекрасным цветком, вновь пророчила девушке великолепное будущее.

Благоухающий жасмин и несмолкаемый щебет птиц наполняли все ее раскрывшееся миру существо каким-то небывалым доселе торжеством жизни. Она наслаждалась и легкими дуновеньями ветерка из Ронсевальского ущелья, и долетавшими с полей напевами пастушьих рожков, и ржанием лошадей в конюшнях.

Странным ей казалось лишь то, что Педро, против всех ее ожиданий, почему-то теперь едва ли не избегал встреч с ней. Он целыми днями то о чем-то беседовал с учителем Су, то выводил из конюшни свою любимую Эрманиту и уносился на ней куда-то в горы, подолгу, не появляясь в замке. Правда, дон Гаспаро несколько раз о чем-то с ним долго беседовал, и, возможно, Педро получал от него какие-нибудь поручения. Поэтому эти продолжительные отлучки не вызывали у девушки особого недоумения.

Да и вообще все, так или иначе связанное с прошлой жизнью, теперь не очень сильно занимало мысли Клаудии. В замке вновь появилась герцогиня д'Эстре, и девушка с наслаждением проводила в ее обществе едва ли не все свое свободное время. Она вдруг открыла для себя целую бездну женских секретов, о которых говорить со старой и опытной герцогиней можно было часами.

— Боже, как вы повзрослели за эти годы, моя милая, — то и дело вздыхала при этом герцогиня и делала такой обворожительный жест рукой, что Клаудиа сразу же безошибочно понимала, насколько неотразима была герцогиня в молодости.

Теперь, будучи уже не наивной шестнадцатилетней девочкой, Клаудиа с удивлением обнаруживала в герцогине множество неизвестных ей доселе интересов. Так, например, сеньора Габриель — именно это ее имя нравилось Клаудии больше всего — познакомила девушку с журналами мод — новинкой, только что появившейся в Париже. Сухие, украшенные единственным кольцом пальцы д'Эстре проворно порхали над шелковистой бумагой, и перед глазами Клаудии возникали, словно пестрые перкрасные бабочки, то шали, то буфы, то спенсеры и рединготы.

— Разумеется ни одна дама из общества подобное не наденет, но обшие тенденции… Эта словно переломленная, почти готическая талия… Эта вышивка на рукавах, в самом скором времени предвещающая утяжеление плеча… Форма капора, которая сулит новый принцип укладки волос… И, наконец, плоский, почти квадратный носок. Кстати, последнее направление в моде, в котором так сильно влияние англичан, работает, как ни странно на вас, Клаудита, с вашей чисто испанской внешностью. Надо лишь видеть и понимать… — Глаза герцогини под тяжелыми веками уплывали куда-то вдаль, и, казалось, эта опытная пожилая дама созерцает нечто, совершенно недоступное девушке.

— Да, первое требование к дворянину — стремление к совершенству. А в мелочах — умение владеть собой и безупречность, чувств ли, мыслей — не важно. Много лет назад, однажды, когда мне едва ли исполнилось десять лет, у меня страшно разболелись зубы. В тот день у нас был музыкальный вечер, и моя матушка, покойная принцесса де Мортань, приказала мне выйти к гостям. Как сейчас помню, у нас играли тогда не Рамо, не Вивальди, а скромные музыканты придворной капеллы. И я все три часа просидела, улыбаясь и приветливо кивая, хотя в глазах у меня было черно от боли. Но самым трудным оказалось даже не это, а железное требование никому ничего не рассказать об этом, ни похвастаться, ни услышать в ответ восторженое изумление, похвалу, или хотя бы простое одобрение… Я и сечас рассказываю вам это лишь в назидание, да и то только потому, что минуло столько лет. Такова ответственность истинного дворянина…

Клаудиа невольно вспыхнула: а ведь она всю жизнь старалась жить ярко, открыто, не скрывая никаких чувств. И герцогиня, словно, прочитав ее мысли, продолжила:

— Нас спасает исключительно верность своей касте, своей крови. Простолюдин может быть храбр, умен, великодушен, но никто не поручится за то, как поведет он себя в той или иной ситуации. И только на дворянина можно положиться, ибо в нем будут говорить не плюсы и минусы сиюминутного положения, а кровь, впитавшая века принципов, чести, работы над собой. Истинный дворянин никогда просто не сможет поступить бесчестно, ибо у него закон запечатлен в сердце… — Но порой герцогиня внезапно обрывала сама себя и устремляла взгляд на полыхающий бело-розовыми огнями парк. — Пойдемте же, Клаудиа, учиться можно и нужно не только у людей, природа тоже наш верный, хотя и тайный учитель, — и женщины часами бродили по пятнистым от игры света и тени аллеям воистину волшебного парка дона Гаспаро. В свое прошлое пребывание здесь, поглощенная занятиями, Клаудиа почти не обращала внимания на сказочное окружение замка д'Альбре. А это был целый мир. В прихотливых, расположенных каскадами давно заброшенных и превратившихся в настоящий лес парках гуляли на полной воле олени, зайцы, лани, росли неведомые в Европе растения, привезенные из Китая и Африки, в том числе, как утверждали слуги, любимые деревья Иоанна Крестителя и царя Соломона. Дорожки ежедневно усыпались летом — свежескошенной травой, а зимой — золотым песком с побережья Сан-Себастьяна. И, казалось, отойдя чуть дальше в дубовую рощу или задержавшись чуть подольше у водопада, можно столкнуться нос к носу с каким-нибудь драконом, единорогом или оборотнем.

Но не только общение с герцогиней д'Эстрэ, чтение великолепных книг из богатейшей библиотеки замка и прогулки по весенним полям отвлекали внимание Клаудии от всех забот и тягот окружающего мира.

То и дело дон Гаспаро устраивал торжественные приемы, на которых, кроме герцогини, графа де Милано и графа де Мурсии, присутствовало множество знатных дам и господ из других стран. И теперь уже всем Клаудиу представляли ее собственным именем!

Так один раз замок д'Альбре посетил известный французский математик Лазар Карно, давно уже смещенный Наполеоном с поста военного министра. Весь обед бывший сановник ругал великого завоевателя за то, что тот превратился в настоящего тирана, а после, не дав старику насладиться обществом дам, дон Гаспаро уединился с ним в кабинете, заинтересовавшись разработанной математиком новой тактикой ведения боя, которую теперь успешно применял в сражениях Наполеон.

И все-таки главная радость заключалась для Клаудии в том, что на всех раутах, балах и во всех торжественных обедах принимал участие и ее родной брат. Игнасио теперь тоже жил в замке, вместе с ней, занимая две просторные комнаты рядом с ее собственными. О, сколько часов провели они вместе, рассказывая друг другу обо всем, что произошло с ними за долгие годы жизни врозь. Она вряд ли сумела передать брату любовь к матери, поскольку с годами и для нее самой донья Марикилья превратилась в почти абстрактный образ прекрасной, но рано угасшей страдалицы. Хорошо помнила Клаудиа только ужасный день рождения брата, но говорить о нем не хотела. Зато об отце Клаудиа всегда говорила с живым упоением, так, будто он только что покинул комнату. Да и сам Игнасио много и подробно расспрашивал об отце, и пытливые глаза его при этом становились задумчивыми и печальными. Обоим казалось, что теперь, когда они вместе, найти дона Рамиреса будет гораздо легче. И Клаудиа жила, уносимая весенними ветрами новых надежд, почти забыв о настоящем.

Поэтому однажды, когда уже отцвели первые цветы на горных лугах, девушка вдруг несказанно удивилась, услышав в ответ на свой приветливый оклик злые слова Педро:

— Наслаждаетесь счастьем, сенья?! — бросил он, сбегая по главной лестнице в сапогах для верховой езды и плотной, не по погоде, куртке, явно не намереваясь останавливаться.

— Педро, в чем дело? — потребовала рассерженная девушка.

Он с неохотой замедлил шаг, обернувшись, посмотрел на нее в упор.

— В чем дело?! Блаженная пташка в золотой клетке совсем ничего не знает!

— Но что я должна знать, Перикито? Да говори ты понятнее, — пытливо вглядываясь в горящие темным огнем глаза, потребовала Клаудиа.

— Что ты должна знать? А то, что вся Испания вот уже полтора месяца умывается кровью! Что королем у нас отныне не кто иной, как Хосеф Бонапарт! Что в Астурии и Галисии восстания! Что повсюду создаются хунты! Что французы осадили Сарагосу и уже разрушили своими пушками…

— Как?! Что ты говоришь, Педро!

— А вот так! Разрушили монастырь Санта Энграсиа. И теперь…

— Подожди. Откуда ты все это знаешь? Ах, да, прости… — Клаудиа вдруг вспомнила о его многочисленных продолжительных отлучках. — Так вот почему ты так часто пропадал куда-то. Ты что, участвовал в стычках?

— «Стычках»! Это настоящие сражения! Но… к сожалению, пока еще нет, — уже спокойнее ответил юноша. — Но я не собираюсь здесь отсиживаться.

— А дон Гаспаро…

— А дон Гаспаро может и дальше продолжать жить в свое удовольствие.

— Как ты можешь…Как ты смеешь говорить так, Педро?!

— А вот так и смею, плевать мне на все правила хорошего тона! Пока мы тут сидим, эти безбожники возьмут Сарагосу, и надругаются… В общем, я все равно собирался поговорить с тобой об этом. Правда, разговор наш будет недолгим: просто передай дону Гаспаро, что я ушел… в Сарагосу…

— Нет, Педро, так нельзя. Я уверена, что дону Гаспаро совсем небезразлична судьба Испании. И на службе у него, я в этом тоже абсолютно уверена, мы можем принести стране гораздо больше пользы, чем, если просто погибнем где-нибудь на крепостном валу.

— Интересно знать, откуда у тебя такая уверенность?

— Я знаю. На всех приемах только об этом и говорят, и наш дон Гаспаро всегда оказывается наиболее осведомленным обо всем, что творится не только в Испании, но и за ее пределами. Я не раз видела, Перикито, какой печалью затуманиваются его глаза, когда он слышит о стычках французов с испанцами. Нет, Педро, ты можешь не сомневаться, мы не останемся в стороне.

— Но…

— Оставь нетерпение. Мало тебе Хуана? Ты хочешь нанести еще одну рану нашему благодетелю? Разве он хотя бы чем-нибудь заслужил это?

— Что ж… ты, конечно, права. Но, Клаудита…

— Педро, Перикито, я очень прошу тебя, поверь мне, не уходи. Теперь я постараюсь внимательнее следить за всем происходящим, и обо всем буду тебе рассказывать. А ты все, что узнаешь, тоже рассказывай мне. Только все, слышишь, Перикито! Хорошо?

— Ах, Клаудита… ты разрываешь мне сердце.

— Сначала нужно все выяснить более подробно, а там посмотрим. Обещай мне не торопиться.

— Но…

— Имей в виду, без тебя я здесь не останусь. Так что, если ты и в самом деле решишь убежать, лучше сразу возьми меня с собой. Иначе мне все равно придется бежать за тобой вслед, но уже… одной.

— Клаудиа!..

— Педро…

Оба застыли на мгновение, глядя друг другу в глаза, но затем девушка, словно опомнившись, ахнула и бросилась наверх. А Педро еще долго стоял неподвижно, заставляя себя не смотреть в ту сторону, где слышался затухающий звук поспешных шагов и шелест платья. «Она еще так и не узнала себя, моя вечная любовь!» — горько вздохнул он и пошел расседлывать Эрманиту, неслышно напевая себе под нос:

Что разлучить нас может,

Какая сила?

Пока я жив — измена,

Умру — могила.[137]

«Ах, если бы мне тоже удалось стать хотя бы лейтенантом, как Хуану, — вдруг подумал Педро. — Тогда, быть может, все стало бы намного проще. И почему тогда вместо меня Годою попался на глаза именно Хуан?..»

Но вскоре в замок пришло известие о разгроме вражеской армии в Байлене, где испанцы взяли в плен около девяти тысяч французов. Говорили, что вообще капитулировало больше двадцати тысяч. Мужество испанцев так поразило солдат противника, что целая бригада швейцарской пехоты неожиданно перешла на их сторону, и Наполеон потом в пух и прах разнес генерала Дюпона, упрекая его не в поражении, но в позорной сдаче в плен целого боеспособного соединения.

А через неделю была снята осада Сарагосы…

* * *

В самом конце лета в замке д'Альбре появился еще один весьма необычный гость. Он прибыл в сопровождении Педро на простой армейской лошади, в пропыленном плаще, с лицом кирпичным от непривычной для северного человека испанской жары. Клаудиа, встретив их в курдонере, равнодушно скользнула глазами по плотной фигуре в плаще и высоких, выше колен, сапогах прибывшего и решила, что это один из многочисленных агентов дона Гаспаро. Обменявшись с Педро взглядами, она спокойно отправилась в парк. О, если б она знала, что на сей раз гостем дона Гаспаро был сам Артур Уэлсли[138], английский генерал, только что принявший в Синтре капитуляцию первого друга Наполеона генерал-полковника Жюно!

В огромной полутемной приемной первого этажа, где толща камней создавала прохладу даже в самые раскаленные дни лета, гость скинул плащ и оказался еще весьма импозантным сорокалетним человеком с маленьким ртом и кругловатыми глазами птицы под ровными подковками рыжих бровей. Попросив вместо вина ледяного пива и убедившись, что украшавший его прическу тупей в полном порядке, он разом сбросил с себя одуряющую сонливость августовского полдня. Звучным размеренным голосом он принялся живо рассказывать о том, как Байленская катастрофа продемонстрировала всему миру, что французов можно бить, и как португальцы сразу же последовали примеру своих соседей. Сэр Артур очень скромно отвергал свои особые заслуги в этом успехе и уверял, что его экспедиционный корпус оказал лишь весьма скромную поддержку восставшим. Теперь же генерал собирался доставить всех пленных во главе с самим Жюно морским путем во Францию, а после с чистой душой отправиться домой к нежно любящей жене.

Всю эту недолгую, но чрезвычайно важную беседу Педро, которого дон Гаспаро жестом оставил в приемной, с равнодушным видом простоял у окна, но при каждом слове англичанина сердце его наполнялось восторгом, жаждой действий и завистью. Ведь Хуан наверняка не упустил своего! Сарагоса спасена, собору пресвятой девы дель Пилар со священными мощами уже не угрожает святотатство французов! Но все это сделано без его участия! Педро чувствовал, как, забыв мудрые уроки дона Гаспаро, учителя Су и самой жизни, снова становится отчаянным приморским мальчишкой — и музыка драки закипала в его крови.

Едва гость ушел, он помчался в парк искать Клаудиу.

— Ну, что, досиделись?! — ядовито начал он, зная, что если бы не она, в нынешней победе была бы и его доля участия. — И зачем я тебя послушался! Отныне буду иметь дело только с Игнасио.

— Ты же знаешь, я стараюсь ему ничего не говорить и не позволю тебе тащить ребенка в самое пекло, — неумолимо ответила девушка.

— Ребенка?! — не поверил ушам Педро. — Да я в его возрасте! Да… никогда, слышишь, никогда дон Рамирес не стал бы прятать своего сына, когда речь идет о независимости Испании!

С этого дня приемы и вечера перестали интересовать Клаудиу. Слова Педро жгли ее, как клеймо, а скрывать положение вещей от брата и дальше было бессмысленно. Тем более, как оказалось, мальчик сам разбирался в происходящем гораздо лучше Клаудии. Он всюду старался быть с Педро и мог часами слушать рассказы конюхов о недавно возникшем словно из-под земли таинственном эль Эмпесинадо[139], который под Мадридом наводил страх не только на противника, но и на афранкесадос[140] — предателей из местных. Педро же при этих рассказах всегда темнел лицом и уходил.

С наступлением осени обстановка вновь стала накаляться. Возмущение, как лесной пожар, захватывало все новые области, оружие брали новые тысячи, не было, казалось, села, где не образовалась бы своя хунта. И только в замке д'Альбре царило благоухание ранних плодов и тишина, словно он действительно был раем. Педро метался, как зверь в клетке, и душными пряными вечерами, сидя на подоконнике комнаты Игнасио, говорил и говорил, словно в словах желал выплеснуть весь пыл своей деятельной натуры.

— Ты представляешь, когда начались восстания в Астурии, первыми били даже не французов, а тех, кого посчитали недостаточно пылкими защитниками Испании!

— Но это… террор, — осторожно заметил Игнасио.

— Террор? Пожалуй, да, но именно он создал армию. Как только какой-нибудь отряд терпит поражение, он просто вешает своего начальника. Ты же знаешь, мы народ благочестивый и храбрый, но военным духом, увы, не одарены. Да и к регулярной армии издавна относимся с неприязнью или пренебрежением… — «Ведь и Хуан, несмотря на лейтенантский чин, предпочел не гвардию, а свободную охоту», — внезапно подумал он и продолжил. — Но эта война почти религиозная…

— Настоящий крестовый поход, — перебил его Игнасио, жадно слушавший обожаемого им Педро и страстно желавший вставить и свое слово. — Анхельмо из конюшен сам показывал мне красную повязку, на которой написано: «Vincer o morir pro patria et pro Ferdinando VII»![141]

— На полях Рио-Секко их легло двадцать семь тысяч! — почти не слушал мальчика Педро. — Там дрались женщины! Ты представляешь, я слышал, как одна крестьянка уничтожила целый отряд французов…

— Как?

— Когда они заняли деревню, то, разумеется, стали везде искать еду. И тогда эта женщина, которая одна осталась в пустой деревне да еще с малышом на руках, привела их к себе домой. А там стол и все, как положено: олья, колбасы, вино. Французы, само собой, не поверили, что она так просто отдает им такое богатство, ну, и велели сначала самой все попробовать. Она, как ни в чем не бывало, берет все и ест. Французы в недоумении переглядываются, но, видно все еще сомневаются, и тогда… тогда они велят ей накормить своего ребенка.

— И она накормила? — раскрыв от ужаса глаза, спросил пораженный Игнасио.

— Не моргнув глазом.

— И тогда французы набросились на еду? И…

— Да, и все подохли… вместе с этой женщиной и ее ребенком, — и Педро едва не застонал. — А я…

— Мы, — серьезно поправил его Игнасио и вдруг совсем по-детски добавил. — Ну, что тебе стоит убежать и взять меня с собой, Педро?!

Но Педро в тоске и отчаянии только до крови вонзал в ладонь ногти.

Такие беседы повторялись едва ли не еженощно, но в сентябре, наконец, была создана центральная хунта, и борьба приняла более или менее организованный вид. Беспокойство Педро тоже достигло критической точки. Он похудел, почернел и разговаривал, пожалуй, лишь с Игнасио. Однако, дон Гаспаро, прекрасно видя состояние своего подопечного, не ободрял его ни словом, ни взглядом и не давал даже намека на разговор, на который в глубине души Педро все еще надеялся.

Наоборот вечера и приемы продолжались, казалось, с еще большей пышностью, и люди, приглашавшиеся на них, становились все необычнее. Например, однажды в замок д’Альбре прибыл русский барон Григорий Строганов, еще совсем недавно бывший послом России в Мадриде. С ним вместе прибыла красавица жена, чистокровная португальская графиня Джулия д’Эга, бывшая жена камергера испанской королевы, бросившая ради высокого молодого русского красавца своего мужа.

Быть может, они и не покинули бы Мадрид, но 14 октября 1808 года по Мадриду разнесся слух, что в русском посольстве прячутся французы. Разъяренные жители ворвались в посольство и перевернули там все вверх дном, однако никаких французов не нашли. Несмотря на все извинения, которые принесли русскому послу власти и сами жители, барон Строганов на следующий же день покинул столицу Испании, заявив, что более не чувствует себя там в безопасности. Покинув столицу Испании, барон направлялся в Вену, к друзьям. Клаудиа никогда не встречалась с Джулией ранее, а потому обе дамы не обмолвились даже словом.

Русский посол, на которого съехалось посмотреть немало гостей, был несказанно удивлен, когда прекрасно знакомую ему Женевьеву де Салиньи, неоднократно виденную им в покоях Князя мира во время переговоров о возможности бракосочетания Франсиско де Паула с русской принцессой Анной, вдруг представили ему совсем другим именем.

— Ах, мадмуазель де Гризальва, ах, сеньорита, — только что и нашелся сказать барон. Но это был не последний сюрприз. При представлении ее спутника оказалось, что Игнасио на самом деле отнюдь не сын герцога Алькудиа и не бастард, а родной брат мнимой француженки и совершенно законный наследник старинного, хотя и обедневшего испанского рода. Несчастный русский, несмотря на свою многолетнюю дипломатическую практику, окончательно лишился дара речи и несколько мгновений с нескрываемым изумлением разглядывал этого высокого мальчика, действительно, как две капли воды, похожего на сестру.

Однако большой опыт все же взял верх, и барон, добродушно рассмеявшись, изящно отшутился:

— Оказывается, истинные тайны мадридского двора можно узнать только покинув его, а отнюдь не живя там долгие годы.

На приеме он много рассказывал о том, что происходит в Мадриде. Собравшиеся, не веря своим ушам, узнали, что в столице фактически голод, аристократия с трудом распродает драгоценности, город наводнен полицейскими агентами, аресты «за пособничество инсургентам» стали обыденностью. Во всем этом Строганов открыто обвинял Хунту, которая своим бездарным поведением пытается угодить и правительству Бонапарта, и местным испанским грандам. С большим негодованием барон говорил и о том, что примас Испании, кардинал де Вальябрига, единственный из инфантов, оставшийся в Мадриде и вошедший в состав Хунты, беспокоился вовсе не о стране, а о своей любимой сестре, соломенной вдове бывшего королевского фаворита. В результате глава испанского католичества фактически занимался лишь спасением имущественных прав своего изгнанного с позором зятя.

— И это в то время, когда люди на улицах дерутся из-за капустной кочерыжки! Разумеется, многие ждали каких-то реальных шагов от герцогини Осунской, женщины, как известно, смелой, поборницы разума и сторонницы реформ, — грустно вздохнул барон. — Однако эта знатная дама исчезла из Мадрида бесследно.

— Поскольку теперь вы вдали от мадридского двора, господин посол, — усмехнулся дон Гаспаро, — то вправе стать обладателем и еще одной его тайны. Герцогиня Осунская по моей личной просьбе уехала в отдаленное поместье под Кадисом, куда я отправил ей целый сундук новейших сочинений.

Услышав эту новость, проницательный барон нахмурился.

— Неужели положение дел в столице настолько безнадежно?

— Увы, увы и еще раз увы, — с тяжелым вздохом ответил хозяин замка.

Затем, чтобы сменить неприятную тему и сгладить тягостное впечатление от этого невеселого заявления дона Гаспаро, барон в ярких и порой даже слишком смелых подробностях рассказал собравшимся и байоннскую историю.

Для того, чтобы посадить на трон своего брата, Наполеон обманом заманил всех членов царствующего испанского дома в Байонну, где лишил короны и Карлоса, и Фердинанда, и теперь, судя по всему, лично собирается с войском в Испанию. Вы понимаете, — с тонкой улыбкой дипломата, закончил барон, — в результате вместо Rey deseado здесь будет править Rey intruso[142]; Бонапарт сделает для этого все, что в его силах.

Гости с трудом сдерживали эмоции и всячески пытались узнать еще большие подробности, и только один дон Гаспаро, казалось, опять остался совершенно равнодушен ко всем перипетиям испанской политики, гораздо больше заинтересовавшись связями бывшего русского императора с рыцарями Мальтийского ордена, а также личностью нынешнего царя Александра.

* * *

Через несколько дней после отъезда русского посла, ранним утром объезжая по заведенному обычаю окрестности замка и радуясь вместе с Эрманитой первой настоящей прохладе, Педро увидел в низине длинную колонну войск, продвигавшуюся в строгом походном порядке с севера на юг. По синим шинелям и специфическим киверам он даже на большом расстоянии ясно понял, что это французы. Жестом уложив лошадь среди кустов и отойдя за них сам, он некоторое время наблюдал за колонной, пытаясь определить приблизительную численность и состав передвигавшихся подразделений. Французов оказалось дьявольски много, и единственное, что порадовало Педро, был тот факт, что даже в таком количестве они опасливо жались к реке. Но вот внимание его привлек огромный странный экипаж зеленого цвета, который тащила шестерка лимузенских лошадей. Педро хорошо знал эту тяжеловесную породу из средней Франции, слегка презирая их за неуклюжесть. Сейчас эти ломовики тащили за собой, казалось, целый небольшой дом с фонарями по всем углам и с пушкой на запятках. При передвижении странный экипаж, следовавший в окружении каре гвардии и круга тяжелой конницы, издавал страшный шум, еще более усиливавшийся эхом в окрестных горах. Эрманита тревожно запрядала ушами.

Вдруг по какой-то невидной и неслышной Педро команде диковинная карета остановилась, гвардейцы в высоких меховых шапках мгновенно выровняли строй и ощетинились штыками на все четыре стороны, и точно так же развернулись во все четыре стороны окружавшие их всадники. В следующий момент из кареты вышел маленький толстенький человечек и спокойно справил на обочине малую нужду. Затем, видимо, воспользовавшись этой неожиданной остановкой, внутрь круга проник какой-то всадник, которого гвардейцы безропотно пропустили. Он спешился рядом с каретой.

Но Педро уже выяснил все, что ему было нужно: французский император вел в Испанию целую хорошо укомплектованную армию. Задние войска терялись в утренней дымке, и в низину втягивались все новые и новые колонны. Педро не хотелось досматривать, что будет дальше. Отвращение и ненависть захлестывали его. Он, конечно же, не знал, что именно в этот момент генерал Савари докладывал императору Наполеону о том, что неподалеку находится древний Наваррский замок.

— Крестьянин сказал мне, ваше императорское величество, что его хозяин будто бы внук самого Генриха Наваррского, — добавил, рассмеявшись, генерал, — но это полный абсурд, всем известно, что король Анри умер около двухсот лет назад.

— Да, да, мой генерал, это забавно, — с совершенно серьезным лицом ответил император. — Я хочу посмотреть на этого древнего старичка. Распорядитесь сделать привал, генерал, мы отправимся в гости к старому затворнику.

Изо всех сил удерживая себя в своем укрытии Педро дождался того момента, когда французские солдаты принялись устраивать привал, а громоздкий экипаж, окруженный усиленным эскортом гвардейцев, свернул на едва заметную дорожку, ведущую к замку. У юноши на мгновение буквально перехватило дух. Но, тут же взяв себя в руки, он незаметно покинул кусты и быстрой рысью помчался обратно в замок.

Когда карета Наполеона в окружении драгун и пеших гвардейцев, сопровождаемая многочисленной свитой маршалов, генералов и адъютантов подъехала к воротам замка, там все уже было готово к встрече столь неожиданных гостей. В парадной зале, давным-давно не использовавшейся и превращенной учителем Су в место для занятий боевыми искусствами, был накрыт изысканный стол, к которому пригласили лишь императора и его блестящий генералитет, сверкавший такими именами, как Ланн, Ней, Бертье, Бессьер, Сульт, Сен Сир и Савари. Первому из них суждено было уже в следующем году сложить голову во славу своего повелителя, а пока все они оживленно смеялись, предвкушая богатый стол и тонкие вина, до которых, как известно, Беарнец[143] был большой охотник. Адъютанты же и эскорт разместились во флигелях и на караулах.

Когда Наполеону представили Клаудиу, император некоторое время молча и совершенно откровенно разглядывал девушку с ног до головы, после чего как-то рассеянно спросил у дона Гаспаро:

— Это ваша дочь?

— Моя воспитанница, сир, — мягко уточнил хозяин и, чтобы отвлечь циничное внимание завоевателя от неотразимой прелести девушки, указал ему на стоящего рядом мальчика. — А это Игнасио Рамирес де Гризальва, ее родной брат.

— Игнасио, Игнасио, Игнасио, — забормотал Наполеон, переведя взгляд на мальчика. — Кто-то говорил мне про какого-то Игнасио… — после чего император задумчиво отошел от брата с сестрой и радостно приветствовал уже знакомого ему графа де Мурсию.

Во время обеда дон Гаспаро и Наполеон сидели напротив друг друга во главе большого стола; хозяин большей частью молчал, зато гость весело и много говорил обо всем на свете. Несомненно, он был доволен, что проведет эту ночь не в чистом поле у бивуачного костра, а с истинным комфортом и как подобает королям.

— О, если бы вы только видели, герцог, как гнусно члены первой испанской семейки поносили друг друга! — со смехом вспоминал Наполеон. — Этот уродец Фердинанад, казалось, дай только волю, тут же перегрызет глотку своей мамаше. Он мне такое про нее нарассказывал, — с омерзением поморщился император. — А христианнейший папаша орал и ругался, как последний конюх. Надо было видеть, как он замахнулся на своего сыночка тростью и непременно побил бы его, если б не вмешался мой адъютант. Словом, создавалось впечатление, что я присутствовал при ссоре каких-то крючников. И, вообще, мы все были поражены полным отсутствием каких-либо знаний у всех представителей испанского двора. Им ничего не известно не только о наших делах, но и о нас самих!

— Да уж, идиотским любопытством, которое они проявляли к нам, они явно напоминали дикарей, — как всегда, сухо заметил Бертье.

— Увы, — с легкой улыбкой отозвался дон Гаспаро, — потомственные монархии неизбежно ведут к вырождению.

— По вам этого не скажешь, мой друг, — лукаво погрозил ему мизинцем Наполеон.

— Я, как и мой отец, и мой дед, во всем следую только велениям сердца, а не династическим предписаниям.

— А не хотите ли вы занять испанский престол? — хитро прищурившись, вдруг прямо в лоб спросил император.

— Нет, сир. Не хочу, — спокойно ответил дон Гаспаро.

— А?! Это не входит в веления вашего сердца?! — лукаво подмигнул Бонапарт. — Смотрите, герцог, не пожалейте. Другой такой случай вам вряд ли представится. Я искренне считаю, что вы вполне достойны этого места и хоть завтра же провозглашу вас испанским королем. Что скрывать, мой брат Жозеф все-таки не слишком подходит для этой роли: он искусный дипломат и просвещеный реформатор, но слишком, слишком миролюбив. И я лучше посадил бы его в Португалию. Так что, герцог, хватит вам сидеть взаперти. Я ведь не завоеватель, для меня главное — вывести страну из мрака средневековья, а для этого нужен мудрый и достойный правитель, каким для вашей благодатной Испании вполне могли бы оказаться вы.

Клаудиа замерла, слушая эти речи. Какие возможности открылись бы перед всеми ими, если бы дон Гаспаро действительно принял сейчас предложение императора! Можно было бы немедленно перебраться в Мадрид, пусть даже истерзанный войной, и уж тогда-то…

Однако дон Гаспаро вновь легко и равнодушно отверг заманчивое предложение своего визави и постарался вернуть разговор в прежнее русло.

— Благодарю за оказанную честь и оценку моих скромных достоинств, но… увольте, ваше величество. Мне хорошо и здесь. Вы лучше расскажите, как поживает наш славный Князь мира?

Клаудиа вспыхнула, и лицо ее стало серьезным и грустным. Это не ускользнуло от внимания императора.

— Превосходно, герцог, воистину превосходно, — оживленно ответил он, не сводя своих пронзительных глаз с девушки. — Я знаю, у вас тут его не любят, а зря. В конце апреля я освободил его из мадридской тюрьмы и доставил в Байонну. Из всей королевской фамилии он оказался самым достойным человеком, один ничего не требовал для себя, один никого не ругал, а попросил лишь разрешения на приезд своей любовницы с ребенком, поскольку старший его сын погиб во время Аранхуэсского мятежа. Кстати, его звали Игнасио, да-да, теперь я вспомнил, именно Князь мира и говорил мне это имя. Он был крайне подавлен этой потерей, но скоро вполне успокоился. У него с этой крестьянской графиней есть и другой малыш, а потому парочка укатила в Турин, чтобы спокойно жить там частной жизнью… — Клаудиа с Игнасио переглянулись, а Наполеон со смехом закончил, — …и как ни странно, герцог, Мария Луиза до сих пор считает этого вашего дона Мануэля самым лучшим своим другом, и время от времени он ее по-прежнему навещает… А любовницу его зовут Пепа. Странное имя! Я запомнил его потому, что мой брат Люсьен в младенчестве всегда просил: «Мама, пепу!» Так он называл соску. И ваш Мануэль тоже попросил у меня Пепу! Дайте, говорит мне только мою Пепу и больше мне ничего не надо! — за столом сдержанно захмыкали, но сам император вдруг расхохотался так, что едва мог говорить дальше. — А еще… Еще я слышал… хе-хе-хе… я слышал, что здесь… моего брата зовут «король Пепе»… Когда Мадам мэр[144] узнала об этом… хе-хе-хе… она безумно смеялась… и все говорила… говорила: «Хорошо хоть, что не король пи-пи!»

Вечером ожидался бал, и на несколько свободных часов Клаудиа закрылась у себя. Она долго молилась пресвятой деве. Значит, Мануэль, жив, здоров и, возможно, даже счастлив. На самом деле, ему всегда нужно было не так много. После стольких лет Клаудиа не могла желать ему зла — ведь он был той звездой, которая долго и преданно манила ее, заставляя бороться, давая силы, награждая и радуя. Девушка отперла секретер и достала единственный портрет, который остался у нее после бегства из дворца. С овальной миниатюры смотрело веселое, полное жизненного огня открытое лицо в ореоле золотых волос… Девушка легко провела пальцем по капризным властным губам и тихо защелкнула медальон. Что ж, в конце концов, Пепа выиграла — с ней ему будет проще. Тут девушка невольно улыбнулась, вспомнив плоскую шутку Наполеона, которой, к ее досаде, она все же тайно порадовалась.

* * *

Бал открылся не в обычной бальной, а в том же зале, в котором проходил обед, и который молчаливые и незаметные слуги дона Гаспаро за несколько часов сумели превратить в помпезное, во вкусе гостя, помещение с экзотическими растениями, птицами в клетках и жирандолями. Каменный пол искрился и звенел от касаний серебряных шпор — вероятно, никогда замок д'Альбре не видел такого количества кавалеров в мундирах. Клаудиа, не стесняясь, выказывала особое предпочтение белокурому остроумному маршалу Ланну, прозванному новым французским Роландом. Они много танцевали и болтали о разных пустяках, в то время как Игнасио постоянно держался поблизости от Наполеона, предпочитавшего танцам карты и светскую болтовню.

— Насколько я понял из разговоров за столом, вы немало времени провели при мадридском дворе, мадмуазель де Гризальва, а потому осмелюсь задать вам один вопрос: не знаете ли вы случайно некую Женевьеву де Салиньи? — вдруг во время одного из бесконечных котильонов спросил у девушки Ланн.

— Но что могло заинтересовать вас в этой особе, игравшей, насколько я знаю, не лучшую роль при мадридском дворе? — вопросом на вопрос ответила заинтригованная Клаудиа. — Уж не влюблены ли вы в нее, ваше сиятельство?[145]

— О, уж если когда-нибудь я и влюблюсь, то только в вас, мадмуазель, — галантно ответил сорокалетний маршал, сверкнув совсем молодыми глазами. — Дело гораздо проще: это какая-то самозванка, о которой мне под строгим секретом поведал дон Мануэль, уверяя меня, что здесь в Испании у него похитили самое ценное сокровище, каким он когда-либо обладал. При этом дон Мануэль, опять-таки по секрету, сообщил, что ее во время мятежа увел из дворца и переправил на родину французский посланник. Однако я справился и выяснил, что ничего подобного не было, и быть не могло. Во-первых, Женевьева де Салиньи уже давно мертва. А во-вторых… Впрочем, это уже не важно. Сведений достаточно для того, чтобы предполагать в этой таинственной особое явную самозванку.

— Так вы хотите найти ее и вывести на чистую воду? — рассмеялась Клаудиа.

— Вы слишком романтично представляете себе жизнь боевого офицера, мадмуазель, — вздохнул Ланн. — Просто дон Мануэль обмолвился, что нет в этом мире более красивой и чистой девушки. Вот я и вспомнил о ней, увидев вас, мадмуазель.

Клаудиа опустила ресницы, а сердце ее сжалось ласково и грустно.

Ночью она опять долго молилась…

* * *

На следующее утро Наполеон с явным нежеланием покинул замок д'Альбре. Он был вполне не прочь погостить здесь подольше, однако «живая машина» Бертье напомнил ему, что всего в одном дне перехода отсюда, в Виттории, его ожидает король Жозеф, бежавший туда из Мадрида после Байленской трагедии. И Наполеон покинул замок, а за ним двинулась и вся армия. Проводив гостей и дождавшись, пока смолкнут последние отзвуки передвигавшегося со страшным грохотом экипажа-отеля, который Наполеон охотно показал дону Гаспаро и двум его очаровательным воспитанникам, Клаудиа бросилась разыскивать Педро. Она обежала почти весь замок, и на каждом углу ей рассказывали, что вчера он затеял крупную ссору с французскими офицерами, которую едва удалось уладить мирным путем благодаря вмешательству едва ли не всего свободного штата замка. Разгоряченного Педро смог увести только сам учитель Су. Едва услышав об этом и укоряя себя в невнимательности и равнодушии, Клаудиа бросилась прямо в покои учителя. Педро действительно оказался там, бледный и мрачный. Су немедленно поднялся и почтительно оставил их вдвоем.

— В чем дело, Перикито? — Она устало опустилась на тонкую циновку, ибо иной мебели Су не признавал.

— Об этом спрашиваешь ты? А мне кажется, больше прав на вопросы сейчас имею я, — зло огрызнулся Педро. — Пролюбезничала весь вечер с этими ублюдками, которые идут завоевывать нашу страну. А, между прочим, как я посчитал по количеству маршалов, сюда ведут восемь полноценных корпусов. Это больше двухсот тысяч человек, ясно тебе?

— Педро…

— Что, Педро? Быть может, ты уже влюбилась в какого-нибудь из этих лощеных маршалов? Или в самого Буонапарте? Бедный, бедный Мануэлито, как быстро ты забыла его!

— Перестань, при чем тут это? Я хотела рассказать тебе о том, что говорили вчера на вечере.

— Я не желаю ничего слушать. Все, баста. Мое терпение лопнуло. Я ухожу.

— Но… надо спросить у дона Гаспаро…

— Нет.

— Но…

— Скажу тебе откровенно, ибо ближе тебя у меня нет никого в этом мире. Если он не отпустит меня, я не смогу нарушить своего обещания. Лучше уж так… А если он не простит… Впрочем, может быть, прощать будет уже и некого. И тогда больше не останется ни правых, ни виноватых.

— Не говори так, Педро. Я не хочу терять тебя.

— Ты? — у молодого человека вдруг перехватило дыхание. — Тогда скажу тебе и еще кое-что: я действительно долго был тебе нужен, нужен в Бадалоне, в монастыре, даже в Мадриде… Но теперь ты взрослая женщина, ты образована, независима, свободна, у тебя, в конце концов, есть настоящий, а не названый брат. Я больше не нужен тебе, Клаудиа. Я мог бы еще быть нужным — но лишь в одном случае: если бы ты любила меня. Но сердце твое, даже незанятое, молчит. Поэтому я ухожу и, дай Бог, если навсегда.

— Когда ты собираешься бежать? — глухо спросила Клаудиа.

— Сейчас же.

— Подожди меня.

— Что?

— Я понимаю, что теперь ты все равно сбежишь. Но после этого разговора жить я здесь не смогу, а одной убежать мне будет намного труднее.

— Но Клаудита…

— Меня держит только Игнасио, — задумчиво сказала девушка и решительно встала. — Педро, ты должен помочь мне убедить мальчика, что ему необходимо остаться.

— Понимаю.

— И знаешь, насколько это будет непросто?

— Ты даже не можешь себе представить, насколько непросто, — вздохнул Педро, вспомнив их горячие ночные разговоры. — Знаешь, может быть, лучше не говорить ему ничего?..

— Нет, Педро. Я никогда не простила бы тебе, если бы ты поступил так со мной. И точно так же я не могу предать его. Поэтому подожди еще немного, Педро. И помоги мне.

— Хорошо, Клаудита. Я попробую что-нибудь придумать. Хотя, война это дело не женское и…

— Об этом не смей и думать. Теперь я все равно уже не смогу здесь оставаться. И если ты не возьмешь меня с собой, тогда мы убежим вместе с Игнасио.

— Ладно, Клаудита. Но действовать нужно быстро…

— Можете даже и не пытаться, ничего у вас не получится, — вдруг совсем рядом прозвучал звонкий задорный голос, и Педро с Клаудией с удивлением обнаружили в окне торжествующую улыбку Игнасио. Педро внутренне выругался. Как он мог со всей своей многолетней вышколенностью допустить такой нелепый промах! Мальчишка явно скрывался где-то поблизости, потому что говорили они с Клаудильей привычно тихо. «Неужели чувство к женщине так сильно притупляет бдительность?» — мрачно подумал он и жестом приказал Игнасио прыгнуть в комнату.

Клаудиа тоже смутилась, но, подобно любой женщине, оправилась гораздо быстрее и немедленно вступила в оживленную полемику с братом.

— О чем ты, Игнасильо? Что именно может у нас не получиться?

— Без меня вы и шагу не сделаете.

— Но посуди сам…

— Ах, моя милая сестрица, — все так же задорно прервал ее Игнасио, — лучше ты посуди сама. Во-первых, я обрел тебя не для того, чтобы тут же сменять на чужого дядю. Во-вторых, убежав таким образом, неблагородно по отношению к дону Гаспаро поступите, скорее, вы, а не я, который ему практически пока еще ничем не обязан.

— А, в-третьих, — стараясь не упустить тон старшинства, подхватила Клаудилья, — в твоем возрасте еще рано принимать участие в боевых действиях.

— И вновь ты заблуждаешься, милая сестрица. Учитель Су сказал мне, что я чрезвычайно способный юноша и за полгода занятий с ним достиг того, чего другие добиваются обычно не ранее, чем за год…

— Но и года даже у такого учителя, как Су Цзы, еще недостаточно для того, чтобы стать настоящим воином, — не сдержался слегка уязвленный Педро.

— Дорогой Педро, — с улыбкой начал отвечать ему мальчик, но вдруг сделал серьезное лицо, мяукнул по-кошачьи и в следующий момент каким-то неуловимым движением оказался у Педро за спиной, крепко сжав ему горло руками и обвив ногами руки. — Ты, конечно же, был бы прав, если бы и до этого я никогда и ничем не занимался, — закончил он прямо в ухо едва ли не задыхавшемуся, правда, скорее, от гнева, Педро.

Клаудиа невольно расхохоталась, а Игнасио ловко отскочил в сторону, не дав возможности Педро схватить его и проучить за такую наглость.

— Да, я вижу, ты и в самом деле время терять даром не привык, — быстро взял себя в руки бывший королевский гвардеец и затем уже по-настоящему добродушно и с неподдельной любовью к мальчику добавил: — Ты мне нравишься все больше и больше, минино[146]. Я, пожалуй, даже с удовольствием повозился бы с тобой…

— Ладно, мальчики, сейчас не до этого, — вмешалась успокоившаяся Клаудиа, — по правде говоря, Игнасильо, я надеялась, что ты объяснишь все дону Гаспаро и пока продолжишь свое обучение у него…

— Обучение можно будет продолжить и после, — с беззастенчивым оптимизмом юности прервал ее Игнасио. — Важнее другое. Мне, конечно, тоже безумно нравится идея вот так вот просто взять и сбежать. Однако разве так поступают благородные люди по отношению к своим благодетелям?

Педро снова нахмурился, но Клаудиа к этому времени уже успела собраться с мыслями.

— Видишь ли, Игнасио. Я поначалу тоже так думала, но потом поняла, что Педро прав. Дон Гаспаро, согласно здравому смыслу, не может отпустить нас. Не для этого он вложил в нас столько труда, заботы и любви, чтобы мы просто так погибли в какой-нибудь случайной стычке с французами. Он сам создан для более высоких дел, и нас тоже готовит к высокой миссии. Поэтому, обратившись к нему с подобной просьбой, мы создадим тяжелую для всех ситуацию, в которой кому-то неизбежно придется поступиться своим: или ему придется отпустить нас — или нам придется остаться. Ведь мы же не согласимся разлучиться друг с другом? — вдруг тревожно обратилась девушка к Педро.

Игнасио, поймав этот взгляд, даже присвистнул и, пройдясь вокруг колесом, подвел итог своим звонким голосом:

— Я понял тебя, сестрица. Если Бог будет милостив, и мы останемся живы — ведь мы же не согласны разлучиться друг с другом, правда? — мы вернемся к дону Гаспаро, падем к нему в ноги, и он по-отечески простит нас. И тем вернее мы будем служить ему дальше.

— А если не простит? — вдруг серьезно спросил Педро. — Вы же видели, как встретил он весть о… Хуане. С тех пор он вообще отказывается говорить о нем.

— Тогда нам, как и Хуану, остается только погибнуть во славу Испании, — уже серьезно ответил Игнасио.

— Нет, друзья мои, — глядя куда-то внутрь самой себя, сказала Клаудиа, — сердцем я чувствую, что дон Гаспаро гораздо величественнее, чем мы с вами можем себе представить. Я оставлю ему письмо, и, уверена, он правильно поймет нас.

— Итак, сегодня, едва стемнеет, встречаемся у старой мельницы. Каждый верхом и с минимально необходимой экипировкой, — решительно заключил Педро, привыкший всегда действовать стремительно, если решение уже принято. — Да, Игнасио, проверь, вчера Кампанилья хромала на правую заднюю, — напомнил он мальчику.

С этими словами все трое быстро выбежали на улицу, однако, прежде чем разойтись в разные стороны, на мгновение замерли у старого дуба, посаженного, по преданию, еще самим королем Анри и царившего, как патриарх, над всем курдонером замка. Три пары черных глаз пытливо посмотрели друг на друга.

И никто из троих не подозревал о том, что в этот момент в одной из башен замка стоит у окна дон Гаспаро, издали наблюдая за ними. С мудрой и грустной улыбкой смотрел он, как на мгновение клятвенно соединились руки, и как затем все трое поспешно разошлись в разные стороны.

Дон Гаспаро печально вздохнул и отошел от окна. В тот вечер под предлогом важной и неотложной работы он попросил всех разойтись пораньше, а когда наутро ему принесли письмо Клаудии, он только вновь грустно улыбнулся и нераспечатанным положил его в дальний ящик письменного стола.

Глава четвертая. Все пути ведут в Сарагосу

Погода для середины осени стояла слишком сухая и жаркая. Пыль от тысяч ног застилала все вокруг. Само солнце, казалось, закуталось в серый полупрозрачный плащ и, словно смеясь над усталыми людьми, просвечивало сквозь тонкую взвесь то серым, то ядовито-оливковым, то резко-лимонным. Пыль забивала рот, ноздри, глаза, сушила горло, не давала дышать. Аланхэ ехал по обочине проселочной дороги, повязав лицо батистовым платком до самых глаз, и с ужасом думал о том, что испытывают солдаты. До Сарагосы, то есть до глотка воды и некоторого отдыха оставалось еще не меньше часа.

Аланхэ ехал словно в полусне, едва не падая с седла: не выручала даже его удивительная способность не спать сутками. После двух суток непрекращающегося боя остатки полка уже несколько дней были в пути. Дон Гарсия тихо раскачивался в седле, последними остатками сил пытаясь сохранить равновесие, и в его воспаленном мозгу проносились обрывки минувшего.

После объявленного Мюратом перемирия, успокоенный, как и все мадридцы, обещаниями маршала, что будет произведено тщательное следствие столь печального инцидента, и все вопросы решатся мирным путем, он почему-то отправился не к себе на квартиру, а пошел бесцельно шататься по городу. Его мутило от запаха селитры, ноги то и дело скользили в лужах крови, но он все ходил и ходил кругами, в прожженном мундире, с кровоточащей ссадиной на лице. Он опомнился только у домика на улице Сан-Педро. И здесь с графа мгновенно спала вся одурь; у первого же уличного фонтанчика он умылся, оттер руки от пушечной копоти и кое-как поправил мундир. В знакомую комнату он вошел уже прежним, холодным презрительным полковником королевской гвардии. Комната была пуста, и только чуть примятая подушка говорила о том, что все недавно происшедшее здесь ему не приснилось. Обведя сухими глазами бедную обстановку, Аланхэ вдруг глухо простонал и упал на кровать, где всего лишь несколько часов назад лежала убитая девушка.

«А ведь я даже не спросил ее имени и теперь никогда не узнаю, где ее могила», — еще успел горько подумать дон Гарсия и провалился в черный чугунный сон.

Проснулся он от криков на улице. За окнами стояла ночь. Аланхэ осторожно выглянул в окно и увидел, как французский патруль толкает прикладами в спину трех мужчин в обгоревшей от пороха одежде. За ними бежали женщины, пытавшиеся объяснить, что их мужья просто работают на пороховой фабрике и весь день их даже не было в городе. Но солдаты с остервенелыми лицами только толкали пленных все сильнее.

За следующие полчаса, проведенные у окна, Аланхэ увидел сцены и похуже: вели стариков, тащили за косы женщин, волокли связанных мачо из Лавапьес. Неужели девушка, которую он не сумел спасти, спасла его самого, подсознательной мыслью о себе приведя в эту нищую комнату, в тишину, в пустоту, в безопасность? Жгучий стыд охватил его душу, бессильная злоба закипела в сердце, и он понял, что если сейчас же не предпримет хотя бы что-нибудь, то никогда уже больше не сможет считать себя ни испанским грандом, ни полковником королевской гвардии.

Сначала он решил уже знакомым путем выбраться на другую улицу, но потом подумал, что теперь в этом нет никакого смысла и, выждав момент, когда вокруг никого не осталось, вышел. Он шел к гвардейским казармам, уже не думая ни о том, что в этом мундире его схватит первый же встретившийся патруль, ни о том, что казармы, наверняка, уже давно оцеплены. Он шел, потому что надо было идти и потому что идти ему все равно было больше некуда.

Но, как ни странно, под прикрытием темноты он спокойно добрался до плаца и, что было еще более странно, не обнаружил там и следа французов. В казармах тоже было темно, но Аланхэ безошибочно почувствовал, что они не пусты. Действительно, пройдя через опустевшие караулки, в жилых помещениях он обнаружил человек тридцать солдат, угрюмо сидевших и лежавших на железных кроватях. Это были остатки третьей роты.

— Рота смирно! — привычно закричал ближайший из них, и все сразу же повскакали с кроватей.

— Где лейтенант Уртадо?! — резко спросил Аланхэ.

— Он ушел еще в самом начале, ваше благородие, — ответил сержант, привычно вытянувшись перед офицером.

— А вы?

— Так не было же приказа, ваше благородие.

— И вы просто так сидели здесь, когда… Когда… — Аланхэ даже задохнулся. — О, жалкое несчастное племя вырожденцев!

В самый темный час ночи граф вывел горстку людей через пустыри Ла Бласа и повел их в сторону Эскориала, в горы, где было легче укрыться и бороться. А за спинами у них, бросая то в пот, то в дрожь, и разрывая на части душу, надрывался нечеловеческим воем и расстрельными залпами Мадрид.

Все лето прошло для графа в беспрерывной работе: он организовывал отряды, сносился с местными хунтами, встречался с представителями английского экспедиционного корпуса и был почти счастлив. Никто бы не узнал в этом деятельном и сердечном молодом полковнике с лицом и фигурой шестнадцатилетнего юноши презрительного и надменного маркиза Харандилью. И только в краткие часы отдыха его лицо и манеры приобретали прежний вид — именно тогда он позволял себе вспомнить о девушке с улочки Сан-Педро, и ненависть ко всему вокруг, а в первую очередь к самому себе, заливала его душу. Он в тысячный раз представлял себе каждую черточку ее открытого, нежного лица, ее грудь под простым полотном, ее тихий голос и последний счастливый взгляд, брошенный на родной дом… Это была сама его страна, прекрасная и поруганная.

Полковник Аланхэ пережил и июльский разгром при Медине дель Рио, когда Бессьер запросто разбил две объединенные испанские армии, пережил и известие о вступлении в столицу Хосефа Бонапарта, где гранды встретили его самыми изысканными кастильскими приветствиями, и даже вполне спокойно отнесся к победе генерала Кастаньоса при Байлене, хотя сам принимал в ней непосредственное и немалое участие. Но они разгромили генерала Дюпона не в битве, а лишь загнав его в бескрайнюю сухую степь, затравив, словно хищника, и вынудив сдаться с остатками корпуса после нескольких дней, проведенных французами без воды и пищи. И с их стороны это была все-таки не настоящая война, а всего лишь герилья[147]. А потому не было для графа никакой особой славы даже и в такой громкой победе. Да и что была эта победа по сравнению с безжизненно застывающими губами на еще полном жизни лице? За что выпала им эта кара? Чувство мести пылало в доне Гарсии ненасытимо, и он с холодным бесстрашием шел под любой огонь.

Когда Наполеон, взбешенный «бездарностью» Дюпона, сдавшегося в чистом поле, не исчерпав всех возможностей своего военного потенциала, лично двинул свои армии на Мадрид, то Аланхэ вместе с генералом Кастаньосом, собрав все имеющиеся у них силы, укрепились под Туделой между Эбро и Гальего. Они хотели не допустить летнего просчета, когда разгром испанских частей под той же Туделой позволил французам выйти к Сарагосе и осадить город. Сарагоса тогда выстояла, но зачем подвергать город такому испытанию еще раз? Никто не знал, что сражаться им предстоит с самим Наполеоном, стоявшим теперь во главе армии, более чем в десять раз превосходящей их численностью. Но самая страшная насмешка судьбы заключалась в том, что на этот раз император, торопясь побыстрее добраться до Мадрида, намеревался пройти мимо Сарагосы. Однако как опытный военачальник, видя угрозу своему левому флангу в виде армии Кастаньоса и не желая оставлять ее, счел нужным послать целый корпус под командованием самого Ланна, приказав ему разбить обнаруженных испанцев. Аланхэ, ставший к этому времени уже генералом и прекрасно понимавший расстановку сил, был почти уверен, что погибнет, но даже сутки, выигранные его личной смертью и гибелью выставленного французам заслона, давали много, очень много.

Разумеется, их разбили, и теперь, отступая с остатками людей назад к городу, дон Гарсия жалел только о том, что остался жив. В очередной раз сильно качнувшись в седле, он невольно открыл глаза и увидел, что они уже двигаются по Арравальскому предместью, а со стороны Маканаса[148] к ним скачут два всадника.

Всадники подъехали почти вплотную к колонне и резко осадили коней, вероятно, высматривая, к кому среди этих почерневших, окровавленных, почти безучастных людей лучше обратиться.

Дон Гарсия с трудом подал лошадь вперед и равнодушно оглядел незнакомцев. У обоих, не в пример его солдатам, был вполне отдохнувший, сытый и уверенный вид. Первый, невысокий молодой человек, заросший волосами до самых глаз, в сомбреро, надвинутом ниже бровей, был явно за старшего, а второй, представительный старик, без бороды и с коротко остриженными волосами на благородном черепе, держался как бы в сторонке.

— Что вам угодно, сеньоры? — сам обратился к ним Аланхэ.

Старик вежливо склонил голову, а молодой рассмеялся, оскалив ослепительные зубы.

— Нам угодно, сеньор, переговорить с командиром вашего подразделения о весьма важном и неотложном деле.

— Являясь командиром семнадцатого гренадерского полка, на днях разбитого корпусом Ланна под Туделой, я слушаю вас.

— Отлично! — оживился молодой. — Отъедем немного.

Аланхэ, разрешив своим людям присесть, отъехал чуть вперед к реке.

— Дело в том, генерал, — быстро заговорил молодой человек, — что, как вы понимаете, если не сегодня, то через пару недель город неизбежно будет обложен со всех сторон. Ослу ясно, что у Буонапарте он, как кость в горле, особенно после первой осады, и император бросит сюда как минимум корпус. А главное, эта осада будет не чета первой.

— Побыстрее, пожалуйста, — сухо поторопил его Аланхэ, — люди умирают от жажды.

— Так вот, я, то есть мой отряд, останемся за кольцом, места тут лесистые, лощины, холмы, словом, возможностей много. И пока лисица станет совать морду в нору, мы будем трепать ей хвост.

— Вы — герильяс? — уточнил граф, впервые сам употребляя это недавно появившееся в ходу слово.

— Пусть будет и так, название не важно. Но для успешности моих действий мне нужно знать, что и как происходит в городе. Связной у меня уже есть, — он кивнул на старика. — Это старый вояка, и Сарагосу знает, как свои пять пальцев, но мне нужен верный человек в городской хунте и желательно военный, а не эти городские тюфяки. — Эй, дон Хосе! — весьма малопочтительно позвал он старика. Старик подъехал поближе, и белозубый герильяс вновь обратился к Аланхэ: — Будете иметь дело с ним. Посему, сеньор, попрошу вас открыть ваше лицо, ибо я не доверяю словам, но верю лицам.

— Мне кажется, проще будет назваться. Генерал Аланхэ к вашим услугам.

Вдруг лошадь молодого человека, уколотая шпорами, вскинулась, как бешеная. Лицо и голос этого молодца и без того казались генералу странно знакомыми, но сейчас его памяти было не до дополнительных усилий.

— Благодарю, но все же еще раз прошу вас открыть лицо, — каким-то странным голосом произнес главарь герильясов. — В теперешнее время доверять можно только самому себе. — Дон Гарсия нехотя потянул платок с лица и посмотрел на старика. Тот ответил ему ясным спокойным взглядом.

— Отлично, отлично, спасибо, — уже третьим за эту короткую встречу тоном подытожил молодой, и первый раз в его голосе прозвучали нотки человеческого тепла. — Дон Хосе будет ждать вас, генерал, на кладбище Лас Эрас каждый вторник и пятницу от семи до девяти часов вечера, а если что — сам вас найдет.

— Почему же там? — не удержался граф.

— Да потому что французы явно начнут штурм с той стороны, и на кладбище долго будет мертвое пространство. Я надеюсь на вас, генерал… — Герильяс чуть помедлил, — … и верю вам.

С этими словами он резко развернул коня, и оба всадника умчались обратно в рощу.

* * *

В городе царило полное спокойствие, и скоро от подавленного настроения дона Гарсии не осталось и следа. Сам не зная как, уже через неделю он оказался фактическим руководителем обороны израненной Сарагосы. Словно чудом в эту неделю город облетели истории о его необыкновенной личной храбрости, о знатности рода, не говоря уже о его странной красоте и молодости. Откуда-то всем стало известно, что он руководил королевской гвардией и что пренебрег благосклонностью всем известной скандальной грандессы, перед которой не мог устоять ни один кабальеро. Разумеется, дон Гарсия прекрасно понимал, что для такого дела, как оборона огромного города, у него нет ни нужного образования, ни опыта. Но, будучи аристократом до мозга костей, он никогда не стеснялся спрашивать о том, чего не знал, и умел окружить себя людьми, разбирающимися в самых различных областях.

Аланхэ, как всегда, отказавшись от помещения во дворце графов ди Луна, где в мирное время заседал Суд, а теперь располагалась Хунта, занял квартиру в две комнаты на набережной Эбро между церквями дель Пилар и Сан Хуан де лос Панетас. Иногда он засыпал и просыпался под мелодичный перезвон обеих церквей, но чаще — не слышал ничего, падая от усталости, как убитый. Несколько раз за это время к нему приходил старый дон Хосе, и граф находил в беседах с ним настоящее удовольствие. Они говорили об Испании, о Наполеоне, о байонской конституции, о возможности защищать Сарагосу и многом другом.

— Вероятно, Жозеф полагал, что дать нам равенство и ту меру свободы, которую мы в состоянии усвоить — значит приобрести наше расположение. Но мы были только оскорблены, и с этого момента кампания Наполеона пошла прахом. Пусть пока он одерживает победы, но крах его неизбежен, — уверенно говорил старик.

— Да, это странно, Испания уже полгода объята огнем, а император все думает, что благодеяния представительного строя привлекут к нему все сердца. Простите мне мой вопрос, дон Хосе, но, судя по вашему образу мысли, вы дворянин?

— Да, — помолчав, ответил старик. — Но это уже давно не имеет никакого значения. Я человек без прошлого и без будущего. Хорошо еще, что полезен в настоящем, — горько усмехнулся он, и Аланхэ не стал расспрашивать дальше.

Пока в городе было тихо, дон Гарсия много просто ходил по улицам, присматриваясь к перекресткам, воротам и монастырским стенам, рассматривая их лишь с точки зрения удобства или, наоборот, неудобства для обороны. Он побывал у трех западных ворот, проверил оба редута на юге, соединенные узкой речонкой Уэрвой, обошел Тенериас[149], и с каждым разом возможность выстоять казалась ему все более реальной.

Выполняя обещание, данное герильясу, он регулярно приходил и на Лас Эрас, где неизменно находил дона Хосе, но передавать пока было особо нечего, и эти встречи по-прежнему заканчивались лишь долгими беседами обо всем. Как-то раз дон Гарсия застал старика в компании с неким странным существом без возраста. Дон Хосе сидел на старой могильной плите, а рядом, как на первый взгляд показалось графу, стоял коротышка, рост которого был даже ниже сидящего. Оба о чем-то упоенно спорили, но, завидев незнакомца, существо мгновенно исчезло, передвигаясь какими-то странными движениями.

— Кто это? — полюбопытствовал Аланхэ.

— Мой старый боевой товарищ. Он словно дух этого города, знает здесь каждую трещину в стенах, каждую ступеньку в подвалах. Эмпесинадо высоко его ценит.

— Простите..?

— Эмпесинадо. Тот самый молодой человек, главарь местных герильясов, который разговаривал с вами.

— Да, я много слышал о нем в последнее время. Однако, мне кажется я где-то видел его раньше…

* * *

Игнасио и Педро оказались у старой мельницы раньше Клаудии.

— Ну, как, не хромает? — первым делом озабоченно спросил Педро.

— Все нормально, просто камешек в копыте застрял… — И словно в подтверждение его слов Кампанулья тут же попыталась сделать свечку.

— Держи ее жестче, минино, не ради себя — ради нее же.

Однако не успели они договорить, как услышали топот копыт. К ним приближался какой-то неизвестный молодой человек, в котором только Педро своим глубинным чутьем влюбленного по едва уловимым признакам смог узнать Клаудиу. Оба молодых человека выразили восторг по поводу столь прекрасной идеи, о которой ни один из них даже не подумал. Но времени на разговоры уже не оставалось, луна окончательно взошла, и все трое помчались на хорошем галопе к югу.

Дорога предстояла нелегкая. Все северные города и крепости Испании еще с конца прошлого года были обманом заняты французами, поэтому теперь троица уходила из замка точно так же, как полгода назад туда пробиралась — тропами, знакомыми лишь одному Педро. При этом большую часть времени приходилось не только помалкивать и не разводить огня, но даже обматывать копыта коней войлоком, который меняли на каждой стоянке.

В эти несколько дней им пришлось бы совсем несладко, если бы не предусмотрительность и опыт Педро. На протяжении всего пути он уже заранее приготовил укромные места стоянок с запасами продуктов и хвороста. Поэтому в светлые часы дня они могли не только плотно поесть какой-нибудь похлебки, но и выспаться. Разговоры при этом велись лишь самые необходимые. Впрочем, однажды, перед тем, как лечь, Педро вдруг спросил у Игнасио:

— А чем это ты там еще занимался?

Игнасио сразу же понял, о чем речь.

— Однажды, когда мне было еще лет десять, я долго наблюдал за тем, как кошка охотится на голубей…

— Все ясно, дальше можешь не рассказывать, — зевнул Педро и, хлопнув мальчика по плечу, с улыбкой добавил: — Давай спать, минино, это еще далеко не вся наука…

Когда они добрались до щемящего душу Педро воспоминаниями предместья Арраваль, день клонился к закату. Впереди на набережной уже поднимались четыре стройные, как девичьи фигуры, знакомые башни и низкий купол собора дель Пилар — бессмертного творения эль Моцо. До Сарагосы теперь было рукой подать. Однако перед самым мостом через Эбро путников вдруг остановил пикет вооруженных егерей.

— Стой! Стой! — грубо окрикнули солдаты. — Подорожные или пропуск, подписанный тремя членами хунты. — Молодые люди растерялись, ибо всю эту долгую дорогу им казалось, что в городе их встретят с восторгом и распростертыми объятиями. — Кто вы такие и зачем сюда прибыли?

— Мы прибыли сражаться с французами, оборонять Сарагосу, приятель, — просто без всякого пафоса ответил Педро.

— Я тебе не приятель, — грубо оборвал его часовой.

— Да что ты смотришь, в караулку их, да вызовите сюда сержанта Техедоро! Сколько таких приятелей уже валяется во рву по дороге на Валенсию, — подхватил второй.

Оба солдата были настроены явно враждебно. За их спинами в отдалении маячило еще несколько человек, готовых в любой момент пустить в ход оружие.

— Нет у нас ни подорожных, ни приказа, ни пропуска… — начал нервничать Педро.

— Мы здесь по зову сердца, мы испанцы! — пылко вмешался Игнасио.

— Кто вас знает, какие вы испанцы, — отрезал первый солдат.

— А ну, поворачивай отсюда по-хорошему, пока мы вас тут не пришили, — решительно заявил второй.

Педро уже начинал не на шутку заводиться, и неизвестно, чем бы закончилась эта сцена, если бы в разговор не вмешался какой-то старичок, высунувший мохнатую, как у чучела, голову из окна караулки.

— Верно, верно, сынок, а ну, гони их, чертей, отсюда, карамба[150]! Мало ли, какие лазутчики. Да и не военные они, а нам здесь лишние рты не нужны. Вот, помню в шестьдесят первом…

Однако дальнейшие излияния словоохотливого старика были прерваны таким диким, таким душераздирающим воплем Педро, что все вокруг чуть не пороняли ружья.

— Локвакс! Локвакс! Добрый мой Локвакс! Ты жив!..

Егеря растерянно переглядывались, Игнасио восторженно смотрел на словно сошедшего с ума Педро, будучи уверен, что это — всего лишь очередная придуманная им штука, которая позволит им проникнуть в город, а Клаудиа невольно прижала руку к сердцу. Следующие несколько секунд стояла неимоверная, неправдоподобная тишина.

Но вот старик, который, казалось, совсем лишился дара речи, начал оживать. Он выпрыгнул на крыльцо, явив, наконец, свое безногое тело целиком, и, не спуская глаз с только что дико возопившего всадника, медленно поехал к нему на своем деревянном корыте.

Все, как завороженные, смотрели на этих двоих, затаив дыхание. Какое-то время слышался только скрип деревянных колес и глухой стук деревяшек о землю. Но чем ближе подъезжал старик, тем больше караульные приходили в себя. В конце концов, то, что человек на такой великолепной кобыле, знает Локвакса, еще ничего не доказывает. Мало ли кто мог знать их любимца, его пол-Испании знает! Все ждали, что скажет сам старик.

Но вот губы безногого задрожали, и слезы покатились из его мутных, уже бледных, как у младенца, глаз.

— Педро… — едва слышно прошептал он. — Педро, сынок, ты… — все больше начинал обретать он голос.

— Это я, Локвакс, я! Неужели ты жив… Пресвятая дева дель Пилар, — уже ни на кого больше не обращая внимания, бормотал Педро, слезая с Эрманиты и опускаясь рядом со своим старым наставником и другом на колени.

Весь караул с облегчением, пряча улыбки и едва не вытирая глаза, наблюдал за тем, как обнялись эти двое: молодой высокий незнакомец и их старый веселый Локвакс, раз и навсегда покоривший всех защитников и жителей Сарагосы еще во время первой осады.

Потом снова повисло молчание, и все стали как-то неловко переглядываться и виновато улыбаться: веселый Локвакс и незнакомец явно рыдали, спрятав лица в объятиях друг друга.

— Никак, старина Локвакс встретил сына? — осторожно сказал один из караульных другому.

— Да у него вроде и не было никаких детей, никогда он не рассказывал ни о каком сыне, — удивился другой.

А Клаудиа в это время что-то шептала на ухо Игнасио, и лицо мальчика все больше начинала озарять улыбка.

И тут нависшая было неловкость вдруг сменилась буйным весельем. Педро с Локваксом разомкнули объятия, и безногий старик пустился в пляс самым натуральным образом. Он приплясывал, весело напевая их старую песенку:

Блеск фальшивого алмаза

Не способен скрыть обман,

Сбрось и ты свою личину,

Вероломный Редуан!

И Педро привычно подхватил, уперев руку в бедро и игриво поглядывая на своих спутников:

Расставаясь с новой жертвой,

Говорю ей: «Не пойму,

Отчего опять увлекся,

Ведь люблю одну Фатьму!»[151]

Веселье стало захватывать и солдат караула. Уже откуда ни возьмись появилась гитара, и ее звучные аккорды под чьими-то умелыми пальцами подхватили мелодию старинной песенки.

— Ах, Локвакс, а, знаешь ли ты, кто эти два юноши, что так радуются сейчас у меня за спиной? — весело крикнул Педро, прищелкнув пальцами, словно кастаньетами. — Держу пари, никогда не догадаешься…

— Постой, постой, дай-ка посмотрю на эту прелестную парочку… — Гитара поутихла, все снова насторожились и посмотрели на безногого старика, но уже не с опасением, а с любопытством ожидая новых сюрпризов. — Постой-ка, постой… Какие славные близняшки… Но, черт, этого никак не может быть… И все-таки, клянусь преисподней, они очень похожи на одну женщину… Бедная Марикилья… — завороженно бормотал Локвакс.

— Да-да, старина, ты совсем недалек от истины, — сияя от счастья, не выдержал Педро. — Это ее дети, брат и сестра…

— Педро! — изумленно-восторженно выдохнул безногий, и горло его сковал спазм. Некоторое время знаменитый болтун Локвакс вновь не мог вымолвить ни слова и только пожирал глазами двух всадников. — Так, значит… — наконец, выдавил он.

— Да, мальчик не умер, повитуха увезла его с собой…

— Вот это… да! Вот это, я скажу вам, друзья, номер… — понемногу оживая, обратился Локвакс к уже столпившимся вокруг горожанам, которых, как всяких испанцев, привлек звук песни и гитарный перебор. — Ничего подобного, братцы, со мной еще за всю мою жизнь не случалось. Чего только не перенес старый Локвакс, но такого, друзья мои, — все более и более начинал входить в раж безногий, — такого, я вам скажу… Кому и рассказать, не поверят! Вот это сюрприз, так сюрприз, — уже почти кричал он. — Друзья мои, да сегодня просто праздник праздников и всех праздников праздник! Ликуйте, друзья мои, ибо это добрый знак! Смерть не властна над нами! Мы победим! Теперь мы точно победим! Patria o muerte![152] — кричал и бесновался от счастья, словно помолодевший на двадцать лет, Локвакс. И люди вокруг, заразившись его неистовым весельем, пустились в пляс. Гитара звенела вновь, и в несколько секунд вокруг прибывшей троицы образовалось поющее, пляшущее и просто кричащее кольцо, словно город ждал не новой осады, а праздновал карнавал. — Да вы, друзья мои, еще и половины не знаете из того, что произошло сегодня! Похоже на то, что Господь Бог, наконец-то, повернулся к нам лицом! — перекрикивал всех возбужденный Локвакс. — Никто здесь, кроме меня, еще не знает о том, какое величайшее произошло сейчас событие! Так и рвется у меня с языка потрясающая новость, но я сдержусь! Сдержусь! Старина Локвакс устроит всем еще один сюрприз! Да такой, что небу жарко станет! А ну, все за мной! — и, приплясывая в своем корыте руками и плечами, словно одержимый, Локвакс, ни на кого больше не глядя и продолжая болтать о фантастическом сюрпризе, покатил через мост в город.

Возбужденная толпа сарагосцев, заинтригованная сверх меры и объятая буйным весельем, окружила трех сияющих всадников, еще незнакомых, но уже принесших в город столько радости, и повалила следом. Через несколько минут перед мостом остались одни только караульные, все еще смеющиеся, но уже раздосадованные тем, что о новом сюрпризе Локвакса им придется узнать последними. Продолжая посмеиваться, они сами принялись строить догадки о том, кем же на самом деле являются трое этих молодых людей, но подходящего ответа так и не находили. Одно было ясно несомненно — они не виделись с Локваксом очень давно, скорее всего, с прошлого века.

А безногий тем временем вел возбужденную, пляшущую и поющую толпу за собой в одному ему ведомом направлении и все продолжал возбужденно восклицать:

— Какой сюрприз! Какой сюрприз, тысяча чертей им в задницу!

Но вот они приблизились к небольшому, стоящему неподалеку от собора дель Пилар, дому, в котором разместился, как знали горожане, руководящий обороной города генерал из Мадрида. Многие из толпы знали также, что сам генерал, который носил теперь чин генерал-капитана, то есть начальника военного округа, в этот час обходит укрепления и потому дома его нет, а в его квартире дожидается ночи, чтобы отправиться к герильясам другой любимец горожан и старый приятель Локвакса, которого все в городе звали просто Хосе Пейраса.

— Эй, дружище, хватит спать! А ну, выгляни-ка на порог, и я покажу тебе такое зрелище, что земля закачается у тебя под ногами! Эй, ты слышишь меня, дружище! Это старина Локвакс зовет тебя изо всех сил! — орал безногий, а толпа вокруг затаила дыхание, ожидая, что же произойдет теперь. Впрочем, некоторые уже начинали догадываться, что приятель Локвакса тоже хорошо знает вновь прибывших, и шепот пошедший по рядам уже приготовил всех к новому всплеску радости от встречи старых друзей после долгой разлуки.

И вот, наконец, на пороге появился явно оторванный от сна, но никак не выказывавший своего недовольства дон Хосе.

— Чего это ты раскричался, старый черт! Или забыл, что мне всю ночь придется ползать на брюхе..? — начал было отчитывать он своего приятеля, но вдруг обратил внимание на огромную толпу, заполонившую собой набережную до самого Эбро и с любопытством наблюдавшую за ним. Затем его взгляд старого военного выхватил в толпе трех незнакомых всадников, черты которых были уже с трудом различимы во все более сгущающихся сумерках. Кроме того, он только что вышел из освещенной несколькими свечами комнаты и теперь стоял в светлом пятне дверного проема. Дон Хосе еще раз попытался разглядеть трех конных молодых людей, полагая, что суматоха, скорей всего, связана именно с ними, но так ничего и не понял. А Локвакс бесновался вовсю.

— Посмотри, посмотри на них, старый хрыч, посмотри повнимательней. Неужели они никого тебе не напоминают?

Однако против всякого ожидания толпы приятель Локвакса вовсе не торопился пуститься в бурный пляс, а смотрел на вновь прибывших настороженно и едва ли не враждебно. Теперь, наоборот, застыли от изумления двое из всадников, и в следующий момент один из них вдруг лишился чувств. Толпа ахнула, едва успев подхватить падающего с коня юношу на руки и, расступившись, осторожно положить на землю. Произошло некоторое замешательство. Что это еще за сюрприз? Уж не шпионы ли и в самом деле эти молодцы, и не шумным ли разоблачением врага хотел порадовать сарагосцев безногий дух города? Локвакс от такой неожиданности, похоже, и сам несколько смутился и бросился было к лежащему на земле без чувств юноше, но над тем уже склонился тут же соскочивший с коня брат, и безногий только растерянно оглянулся вокруг.

Но третий всадник, которого уже все знали как Педро, не обратив никакого внимания на обморок товарища, слез с лошади и, словно слепой, подошел к стоящему в дверном проеме дону Хосе. И тогда в синих декабрьских сумерках все вокруг увидели, как этот только что прибывший в город незнакомец медленно и почтительно склонился перед стариком, и в тишине отчетливо прозвучало:

— Здравствуйте, дон Рамирес. Я — Педро Сьерпес, ваш верный и любящий слуга.

Толпа на набережной, окончательно переставшая что-либо понимать, продолжала ждать, с любопытством отметив, что, забыв о своем лишившемся чувств брате, с колен медленно поднялся другой юноша и с неподдельным интересом, если не с изумлением, остановил взгляд на все еще стоявшем в проеме двери Хосе Пейрасе.

— Педро, Перикито, как ты вырос, — у дона Рамиреса задрожали губы, и он, не стыдясь множества людей, вытер выступившие слезы. — А я, дорогой мой… я потерял всех…

— Нет, дон Рамирес, это мы потеряли вас, но теперь…

— Мы? — удивленно переспросил старик и с новым любопытством обратил взор на медленно приближавшегося к нему юношу, не отводившего от старика глаз.

Толпа, и без того наэлектризованная до предела, уже догадалась, что долгожданная развязка должна произойти именно во встрече дона Хосе и юноши, но в этот момент потерявший сознание всадник очнулся и, быстро вскочив на ноги, обогнал брата и бросился на шею к старику с отчаянным криком, от которого всех бросило в дрожь:

— Отец! Наконец-то я нашла тебя!

Потрясенный старик, еще не веря своему счастью, сжал в объятиях бросившегося ему на шею юношу и растерянно зашептал:

— Клаудита, ты? Это ты, доченька?..

Но, машинально повторяя эти слова, дон Рамирес неотрывно продолжал смотреть в такие до боли знакомые глаза другого юноши, который медленно, словно загипнотизированный, все еще приближался к ним.

Локвакс, затаив дыхание, следил за всем происходящим, то и дело подмигивая окружающим и ожидая, когда же можно будет снова пуститься в пляс. По толпе же, от реки до церкви, уже пошел гулять шепот: «Хосе Пейраса нашел своих детей!»

— Да, папа, да, это я! А это Игнасио — твой сын. Он родился вскоре после того, как ты ушел.

— Игнасио, — машинально повторил дон Рамирес.

— Игнасио, — попробовал на вкус новое имя Локвакс.

А вокруг уже вновь начинали смеяться, послышался звон не одной, а многих гитар и оживленные голоса. А затем кто-то отчетливо крикнул:

— Вина! Эй, несите сюда вина! Сегодня мы будем пировать всю ночь!..

Глава пятая. Партида[153]

Дон Гарсия возвращался из очередного обхода укреплений, но на этот раз не в самом лучшем настроении. Сегодня он прошел в западном направлении до замка Альхаферия, с высокой башни которого было отчетливо видно, как неумолимо стягивается вокруг города вражеское кольцо. Судя по всему, французы готовились к длительной и неспешной осаде, и впервые призрак голода встал перед Аланхэ с полной отчетливостью. А ведь вполне можно было бы наладить переправку продовольствия через отряд этого Эмпесинадо, а не надеяться только на реквизиции. Впрочем, теперь говорить об этом поздно — еще неизвестно, как сегодня сможет проскользнуть через французские пикеты даже дон Хосе.

Город сковывали темно-синие декабрьские сумерки, в которых по пустым улицам слишком громко раздавались его шаги. Полная луна бесстрастно глядела на старинные монастыри, на сгоревшие ворота, на полуразрушенные в первую осаду стены, и дон Гарсия почему-то вспомнил Севилью, жаркую, сказочную Севилью своего детства с ее серенадами, кошачьими концертами, живописными лохмотьями… И огненными женскими глазами с длинным разрезом… И правая рука его невольно потянула полу плаща и закинула ее на левое плечо, прикрыв при этом и большую часть лица, а левая легла на эфес шпаги — так ходили ночами записные севильские дон-жуаны. Он усмехнулся. Сердце его теперь навеки потеряно для любви; две женщины оставили в нем глубокую муку, не дав счастья, но теперь одна из них — в далекой Франции, а другая — в неведомой могиле. И обе потеряны навсегда.

Тут часы на церкви Сан Пабло пробили десять, и Аланхэ заторопился, чтобы поспать хотя бы несколько часов. Однако, подходя к набережной, он увидел, как над площадью Сан Фелипе мерцает зарево факелов, и оттуда доносится шум буйного веселья. Он на секунду остановился, размышляя, не пойти ли туда и не узнать ли, в чем дело, но потом решил, что не стоит своим присутствием мешать горожанам в их, скорее всего, последнем празднике. Дон Гарсия резко повернулся, и… неожиданно наткнулся на неизвестно откуда очутившуюся перед ним невысокую девушку в лохмотьях, в каких обычно ходят кладбищенские попрошайки.

— Дай пару куарто, прекрасный командир, и я скажу тебе то, чего ты еще не знаешь! — чистым кастильским выговором пропела она.

— Разве ты калли[154], что можешь предсказывать судьбу? — спросил он, удивленно глядя в небесно голубые глаза попрошайки.

— Какая тебе разница, если я знаю, что ты андалусиец, что сирота и что в сердце у тебя две раны.

Облако скрыло луну, улица была пуста, и девушка стояла совсем рядом. Волосы ее даже в темноте светились бледным золотом над лицом, в котором играли дикость и гордость.

— Так дашь или нет? — требовательно переспросила она, и Аланхэ вдруг с жадностью стиснул ее горячие плечи. — Нет, добрый мой командир, я предназначена не для тебя, — совершенно спокойно ответила нищенка и не вырвалась, а лишь осторожно отвела плечи назад, — но ты почти угадал: и мне, и тебе предназначены те, кто связан между собой неразрывно! Спеши же домой, прекрасный генерал, и даже в самом аду не забывай того, что услышал.

Девушка, наконец, освободилась от почти судорожных объятий дона Гарсии, скользнула ему в карман, вытащила горсть мелочи и растаяла во мгле за углом ближайшего дома.

«Что за чертовщина! — через секунду придя в себя, выругался Аланхэ. — Вот до чего доводят бессонница и постоянное нервное напряжение! Надо пойти и немедленно выспаться».

Однако дома он, к своему великому удивлению, обнаружил своего угрюмого денщика Батисто изрядно выпившим и веселым.

— В чем дело? — недовольно потребовал дон Гарсия, сам стягивая ботфорты.

— Как в чем, ваше сиятельство? Да разве вы не знаете? Весь город гуляет!

— И по какому же случаю? Потому что французы, наконец, перекрыли последний проход через дель Партильо[155]?

— Да и черт с ними, с французами, когда у нас такая радость, что сама пресвятая дева, кажется, пляшет со всеми на площади!

— Может быть, ты все-таки выразишься яснее? — уже почти проваливаясь в сон, пробормотал Аланхэ.

— А как же, а как же, ваша светлость, скажу… Представляете, наш старик обрел, наконец, детей, которых потерял много лет назад, и еще старого верного слугу впридачу.

— Какой старик?

— Да Пейраса же! Хосе Пейраса, вот уж сподобил Господь…

И перед тем, как уснуть, дон Гарсия успел еще искренне порадоваться за старика, к которому испытывал глубокую симпатию, но потом эту радость затмило странное лицо в ореоле золотых волос, и уже во сне ему показалось, что он знает это лицо давным-давно.

* * *

Наутро Аланхэ проснулся еще затемно с ощущением какой-то значительности минувшего дня, но понять, в чем именно она заключалась, никак не мог. Одевшись и позавтракав только куском хлеба и стаканом отличного бонардо[156] — зная, что их генерал-капитан не переносит дешевых вин, горожане умудрялись всегда где-то доставать ему это великолепное вино — главнокомандующий, как всегда, отправился в здание суда, где уже с полчаса кипела работа. Налаженная машина сама продолжала свое дело реквизиций, налогов, патрулирования и подготовки госпиталей, и дон Гарсия мог спокойно заняться поданными ему списками людей, как покидавших, так и прибывающих в город. Он с радостью отметил, что немало семей успело покинуть предместье Тенериас и что в город вошло почти два взвода боеспособных молодых людей. Этих он всегда изучал особенно внимательно, глядя на возраст, сословие и место, откуда они прибыли. Глаза его привычно скользили по неразборчивым каракулям полуграмотных писцов… Эррера Уриа, тридцать пять лет, крестьянин из Мендосы… Хиль Роблес, семнадцать лет, сын священника из Лериды… Клоделио де Гризальва, двадцать четыре года, дворянин, из Памплоны, Игнасио де Гризальва, четырнадцать лет, дворянин, из Памплоны… «Этого в госпиталь, — сразу же жестко решил Аланхэ, — хотя, конечно, начнет ныть, что останется с братом, но до мальчишек дело пока, слава Богу, не дошло!» … Педро Сьерпес, двадцать семь лет, крестьянин из Памплоны… Опять из Памплоны, механически отметил дон Гарсия, снова на миг возвращаясь глазами к фамилиям трех молодых людей, и вдруг едва удержался от громкого восклицания. Сьерпес! Не в Байонне со своим покровителем, а здесь и под своей настоящей фамилией!

— Вчера в город прибыл некто Педро Сьерпес из Памплоны — немедленно разыщите его и приведите ко мне, — распорядился Аланхэ и, в нетерпении бросив бумаги, спустился вниз, где начал мерить шагами каменный зал. Что за странный парень, этот давний протеже герцогини Осуна, каким-то образом связанный с первыми лицами бывшего королевства и с француженкой, так грустно погубившей свое волшебное очарование в золотой клетке похоти? Дон Гарсия ясно, словно это было вчера, увидел ее горькое опустошенное лицо в тот момент, когда она признавалась Годою, что разлюбила его… Но ведь не уехала, осталась… и чувство сострадания, поднявшееся в душе Аланхэ, оказалось тут же раздавлено презрением и обидой. О, как ничтожны вы, донья Хелечо, по сравнению с той, что не думала о себе на улицах Мадрида!

Однако Педро в сопровождении посланного адъютанта появился только спустя несколько часов, когда Аланхэ, уже давно захваченный текущими делами, давно забыл о нем и снова сидел за документами.

— Я с трудом нашел его уже на высоте Торреро, ваша светлость, — доложил посыльный.

— Благодарю, вы свободны.

Дон Гарсия поднял голову, и бездонные железные глаза его остановили пылающий взгляд Педро.

— Рад вас видеть, сержант Сьерпес, — спокойно произнес дон Гарсия. — Причем, видеть в прежнем, более приятном мне облике.

— Я тоже, сеньор… генерал-капитан, — улыбнулся Педро своей обезоруживающей открытой улыбкой. — Вот и исполнились наши желания: ваше, что я, наконец-то, могу стать настоящим солдатом, и мое — воевать под вашим началом.

— Иного ответа я не ожидал, — серые глаза немного оттаяли, и Аланхэ, выйдя из-за стола, первым протянул Педро руку. Тот горячо пожал ее, и оба по лицам друг друга мгновенно прочли воспоминание о другом пожатье. — Но обо всем после, — быстро предупредил любые откровения граф. — Сейчас главное оборона. Как я понял, вы уже побывали на Торреро. Там у меня катастрофически не хватает среднего командного состава и потому… Потому идите и принимайте командование над третьей ротой валлонских егерей[157]… лейтенант Сьерпес.

— Слушаюсь! Но… — Педро замялся.

— Вы имеете в виду, что вы не дворянин? Или отсутствие боевого опыта? — Педро насупил свои соболиные брови. — Я верю вам, Сьерпес — этого достаточно. К тому же, я рад, что, наконец-то, имею возможность сделать для вас то же, что некогда сделал для вашего друга… Кстати, где он теперь? Я ничего не знаю о нем с момента Аранхуэсского мятежа.

Педро совсем опустил голову.

— Я тоже. Но он должен быть сейчас где-то среди герильясов.

— Вот как? Почему же вы не ушли вместе с ним?

— Дело в том, что… — И Педро уже хотел было рассказать графу о том, как оказался здесь, но в зал с докладом вошел падре Басильо, бывший прежде священником и врачом, а ныне управлявший всей гражданской жизнью города.

— Ладно, ступайте, лейтенант Сьерпес, завтра утром доложите мне ваши наблюдения и соображения, и переоденьтесь, форму возьмете на складе, вот распоряжение, — успев на ходу черкнуть записку, сказал ему Аланхэ, после чего генерал-капитан сразу же переключился на падрэ.

Педро вылетел на улицу так, словно его несли какие-то незримые крылья. Он едва не сбил с ног целую вереницу тянущихся к командующему по разным надобностям людей. Свершилось! Он лейтенант валлонской гвардии!..

Однако Педро не суждено было сразу же надеть лейтенантский мундир, поскольку французы неожиданно начали штурм, и он добрался до складов только через пару дней.

* * *

Дон Рамирес или, как все его звали здесь, Хосе Пейраса, лишь наутро добрался, наконец, до партизанского отряда. Старик был измучен и весь в грязи, поскольку ему и в самом деле почти всю дорогу пришлось ползти. В одно из мгновений старый солдат мысленно уже даже попрощался с жизнью, когда буквально в нескольких метрах от него прошло целое отделение французов. Однако не ожидавшие увидеть врага в этом месте и слишком озабоченные только что полученным приказом развести костры на расстоянии пятидесяти шагов один от другого и расставить посты, солдаты не обратили внимания на темнеющий неподалеку на ровной земле странный бугорок.

— Еле пробрался, — нарушая собственное правило ни на что не жаловаться, сказал дон Хосе, все еще тяжело дыша. Но Эмпесинадо и без того выглядел весьма озабоченным.

— Да, мои ребята сегодня утром уже сообщили, что французы окончательно замкнули круг. И в самом деле удивительно, как вы еще успели проскочить. Эти габачо опытные вояки, и боюсь, вам придется теперь прекратить свои походы.

У дона Рамиреса даже перехватило дух от такой неожиданности. Прекратить вылазки именно тогда, когда Бог послал ему такое счастье! Да и Клаудиа с Игнасио будут ждать его завтра! Ведь он непременно обещал им вернуться. И если теперь он вдруг не придет, как обещал, то… что они подумают?..

— Но…

— Никаких «но», дон Хосе. Приказы не обсуждают, и вам ли как настоящему, старому и опытному солдату этого не знать? Но скажу и больше: я не хочу рисковать вами. Вы уже много раз имели дело с этими габачо, да и вообще, такой опытный военный мне в партиде просто необходим.

Нотка человеческого сочувствия, на миг проскользнувшая в речи этого коренастого парня с жестким совиным взглядом, тут же пропала. Его приказы действительно не обсуждались никогда и никем. Единственный, кто попытался это сделать, рыжий батрак из-под Бриуэги, между прочим, отличный стрелок и знаток лошадиных болезней, был немедленно расстрелян в ближайшем же леске. И дон Рамирес уныло отошел выполнять любезный совет Эмпесинадо — сначала хорошенько выспаться, а затем посмотреть на дело с иной стороны.

Однако несмотря на то, что спать ему и в самом деле невероятно хотелось, дон Рамирес находил все новые причины отложить этот момент, то тщательно чистя свою одежду, то обмываясь в ближайшем лесном ручье. Слезы готовы были брызнуть у него из глаз. Почему судьба так жестока к нему? Столько лет мечтал он о встрече с дочерью, столько сил потратил на ее поиски… А сын, надежда на которого несколько лет согревала ему душу, а потом при известии о смерти жены превратила сердце в кусок засохшей глины! И вот им не удалось побыть вместе и двух часов. За ахами и охами они ничего не успели даже толком рассказать друг другу…

Дон Рамирес снова вспомнил, как поразила его странная весть о том, что их с Марикильей сын до четырнадцати лет воспитывался самим Князем мира и носил титул графа Кастильофеля. Когда он наряду со всеми своими соратниками по оружию поносил этого государственного борова, его наглую любовницу и их «выродка», он и представить себе не мог, кого именно называет последними словами. А уж что было говорить о какой-то там продажной француженке, новой пассии женолюбивого кердо, о которой никто толком ничего не знал, но все убежденно считали ее последней дрянью и продажной девкой, присосавшейся к казне. Каких только слов не наслушался он в ее адрес, каких только не произносил сам, даже не подозревая о том, что так рьяно поносит вместе со всеми не кого-нибудь иного, а свою дорогую девочку, Клаудиту.

Не меньше этого привело в замешательство дона Рамиреса и то обстоятельство, что его исчезнувшая среди бела дня малышка, оказывается, находилась, как в заточении, именно в том самом горном монастыре, из которого они в короткую минувшую войну с таким трудом выбили богомерзких французов. Что натворили тогда эти безбожники в святой обители… Старику и теперь еще, на восьмой месяц новой, уже совсем другой войны, было страшно вспоминать об этом. «Слава тебе, Господи, — в который уже раз подумал он, — что ты уберег тогда мою дочь от мерзких… мосьюров», — пожалуй, впервые за всю жизнь дон Рамирес вдруг тоже назвал французов той противной кличкой, которой называли их герильясы.

А ведь тогда его приятель Антонио, погибший через два дня, предложил ему пойти взглянуть на монашек, но Рамирес наотрез отказался, считая, что бедные девушки и так уже натерпелись достаточно, и нечего их смущать голодными мужскими глазами, пусть даже с самыми добрыми намерениями.

Дон Рамирес, закутавшись поплотнее в плащ, наконец, улегся в кустах, но сон так и не шел к нему. Он уже в который раз вспомнил рассказ Клаудиты о том, как она молилась тогда в оскверненном монастыре, веря, что отец ее не таков и никогда не стал бы вести себя так во французском монастыре — и слезы опять выступили у него на глазах. «Ах, милая моя доченька, спасибо тебе за веру в меня, за любовь… такую чистую… — бормотал, ворочаясь с боку на бок, старик. Постепенно мысли его от Клаудии перешли к Игнасио. — А мальчик-то! Каков молодец и к тому же, умница. Уже такой большой и так похож на покойницу-мать!.. С каким неподдельным интересом смотрел он на меня и ловил каждое мое слово, а? Бедняжка, столько лет не знать настоящего отца и даже не представлять себе… Ах, дон Мануэль, — вдруг с благодарностью подумал старик, — если бы я только знал, что ты растишь моего мальчика и заботишься о нем как о родном сыне… Спасибо тебе, ты уж постарался на славу! И ведь любил его именно как родное дитя. И Пепе, графине Кастильофель, спасибо…» — растроганно думал старик, но тут сон все-таки сморил его, по-настоящему уставшего от трудов и переживаний. Однако старик еще долго вздрагивал во сне, как набегавшаяся за день охотничья собака, инстинктивно продолжая переживать и тяжелые раны, и долгий плен во Франции, и все те мучительные, беспросветные годы на чужбине в полном неведении о своих близких. И, наконец, побег… и весть о том, что никого из семьи больше нет на свете… И заброшенная могила любимой Марикильи, уже еле заметная на краю кладбища…

* * *

Следующий день для дона Рамиреса прошел спокойно. Какие-то люди в партиде, как всегда, куда-то торопились, но большинство, переговариваясь вполголоса, сидело у костров, хмурилось, озабоченно чистило и проверяло оружие. Впрочем, старому Хосе Пейрасе было сейчас не до их опасений и забот. Выспавшись и как следует подкрепившись безжалостно реквизируемыми по ближайшим деревням свининой и хлебом, он сидел в сторонке один, глядя, как солнце клонится все ниже и ниже. Взгляд его с тоской устремлялся на юг, туда, где за туманной дымкой примерно в полутора лигах отсюда затаилась осажденная, обложенная со всех сторон Сарагоса. Город, в котором сейчас находились его дети и Педро, славный Педро, прекрасный, верный слуга, не только сохранивший ему дочь, но и нашедший сына. Ах, не зря он много лет назад на пустынной дороге почувствовал симпатию к мальчишке-беспризорнику… и после известия о смерти ребенка много лет думал о нем почти как о сыне…

Когда совсем стемнело, дон Рамирес вдруг услышал окрик вестового:

— Эй, старина Пейраса, к командиру!

Старик встал и медленно побрел к палатке Эмпесинадо.

— Садитесь, дон Хосе, — сразу же предложил ему тот, указывая рукой на небольшой пенек рядом с импровизированным столиком, устроенным из покрытого тканью ящика с провизией. На столике была развернута карта Сарагосы с окрестностями. — Итак, пришла пора настоящих действий; французы замкнули кольцо и теперь, надо полагать, приступят к правильной осаде. Надеюсь, дон Хосе, те дни, что вы провели в Сарагосе, не пропали даром, и вы хорошо изучили всю систему городских укреплений.

— Да, сеньор командир, могу ответить на любые ваши вопросы.

— Покажите мне по карте все основные укрепления с примерным обозначением распределения сил. Будем решать, с какой стороны наша помощь может оказаться наиболее эффективной.

— Это вопрос нелегкий, сеньор командир, — со вздохом начал дон Рамирес. — Сарагосцы поработали на славу и практически весь город обнесли хорошими укрепленными позициями. — С этими словами он взял лежащий на карте карандаш и начал прорисовывать по ней систему сарагосских укреплений, попутно все объясняя.

— Значит, вы считаете, дон Хосе, что с северной стороны монастыри и построенные из кирпича баррикады, а также река Эбро создают достаточный заслон и поэтому французы, скорее всего, будут прикладывать большую часть усилий именно с южной стороны.

— Да.

— Но ведь судя по тому, что вы здесь изобразили, южная сторона защищена гораздо сильнее, оборона простроена в глубину на целую лигу, если считать высоту Торреро, на которой по вашим сведениям расположился сильный десятитысячный отряд под командованием опытных генералов?

— Да, это так, сеньор командир. С южной стороны и в самом деле сильные позиции. Правда, высота слишком оторвана от города, и, я боюсь, что удерживать ее долго не удастся. Французы опытные военные, они непременно в первый же день постараются отрезать ее фланговым обходом, и если командующие обороной генералы не захотят бросить высоту, то город очень быстро лишится не только этого злополучного холма, но и большого числа своих далеко не самых худших защитников.

— Да, вашему опыту следует поверить, дон Хосе. Итак, высота может дать только один день отсрочки.

— Да, думаю, что не больше, сеньор командир. Зато далее французы наткнутся на плотный оборонительный рубеж. Во-первых, вот этот тет де пон[158] — редут дель Пилар, там пять пушек и батальон хороших стрелков. Во-вторых, редут Сан Хосе, также снабженный артиллерией. Оба редута обеспечивают прекрасный прямой и перекрестный обстрел всех подступов. Далее они опираются на великолепно укрепленные развалины монастыря Санта Энграсия, еще далее эти позиции поддерживаются артиллерийскими батареями монастыря Великомучеников, и монастыря Тринитариев. Кроме того, все эти огневые точки соединены стенами с бойницами, на которых может располагаться большое количество стрелков.

— Что ж, хорошо. Но где, в связи со всем этим, по вашему мнению, дон Хосе, лучше всего расположиться нам?

— Сейчас трудно сказать, сеньор командир. Маршал Монсе, руководящий осадой, конечно же, далеко не самый лучший стратег Наполеона. Но он изо всех сил будет стараться заслужить благосклонность своего патрона. А потому, наверняка, может поступить совсем не так, как поступил бы на его месте опытный и хладнокровный полководец. Я думаю, атака может начаться в любой момент и с любого из направлений. Тут нам не угадать.

— А потому?..

— А потому надо пока оставаться там, где мы есть, и внимательно следить за развитием событий. Если маршал Монсе будет действовать согласно военной стратегии, а не своим амбициям, ближайшие две недели никакого штурма не будет. А за это время мы успеем установить место основного удара. Вот только жаль…

— Чего вам жаль, дон Хосе?

— Жаль, что мы не сможем сообщить об этом защитникам города.

— Ну, я думаю, что граф Аланхэ достаточно опытен для того, чтобы, когда начнется заваруха, сориентироваться самостоятельно и подыграть нам.

— Наверное, это так, — задумчиво сказал дон Рамирес.

— Дон Хосе, вас беспокоит что-то еще. Скажите, что именно, — серьезно глядя на старика, спросил Эмпесинадо.

Дон Рамирес посмотрел прямо в глаза смуглому, широкоплечему командиру партиды и внезапно подумал, а стоит ли обременять сознание этого прирожденного солдата такими сентиментальными мелочами, как встреча с детьми после многолетней разлуки? Поймет ли одинокий человек, всю свою волю и все свои мысли сконцентрировавший лишь на единственной цели — изгнать французов с родной земли, — чувства одинокого старого отца? Однако, замешкавшись лишь на секунду, дон Рамирес, решил, что и скрывать свои чувства он не вправе, а потому просто сказал:

— Сеньор командир, там, в Сарагосе, в последний день я встретил своих детей, которых не видел уже более четырнадцати лет, и верного слугу. То есть это даже не слуга, — поторопился добавить дон Рамирес, перехватив удивленно-насмешливый взгляд явно далекого от каких-либо сантиментов командира партиды, — это мальчик, которого я подобрал когда-то на бадалонской дороге, он мне как… сын…

Черные круглые глаза герильяса вдруг на секунду вспыхнули, как показалось, дону Рамиресу, красным дьявольским огоньком.

— Ах, вот оно в чем дело, — протянул Эмпесинадо и оглядел старика с головы до ног. — Понимаю вас, дон Хосе. Не беспокойтесь, все будет в порядке. Теперь мы с ними будем прорываться друг другу навстречу. И я обещаю вам, что при первой же возможности мы тоже прорвемся в Сарагосу и встанем в ряды ее защитников.

— Но…

— Да, дорогой мой дон Хосе. Я прекрасно понимаю, что мои шесть сотен бойцов мало что смогут сделать в открытом поле против одной из лучших в мире армий. Поэтому я и привел своих людей сюда, на северную сторону от города, чтобы делать пока единственное, что в нашей ситуации возможно — мешать сообщениям осадного корпуса с основными силами, большей частью расположенными сейчас в северных провинциях. Да и глубина осадного кольца с этой стороны гораздо меньше, чем с южной, поскольку почти весь север Испании уже в руках французов. И, признаюсь вам по секрету, дон Хосе, что самой удачной, на мой взгляд, нашей помощью осажденным было бы захватить большой продовольственный обоз французов и пробиться с ним в Сарагосу.

— Но это невозможно, — удивленно глядя на командира, сказал дон Рамирес.

— Ах, дон Хосе, боюсь, что вы правы, — со вздохом ответил Эмпесинадо. — А помечтать порой все же так хочется даже нашему брату, военному.

— Но для этого мне все равно надо будет пробраться в город, чтобы согласовать действия, — вдруг загорелся тайной надеждой дон Рамирес.

— Да, непременно, чтобы они ударили нам навстречу, — неожиданно сразу же согласился Эмпесинадо. Но прежде еще нужно выяснить, когда и по какой дороге пойдет обоз. А пока нам остается только ждать, дон Хосе. Только ждать…

Дон Рамирес вышел из палатки расстроенный и лишенный надежд. Ждать, ждать, постоянно приходится чего-то ждать. Эх, а вечер такой отличный, темный, сейчас бы самое время отправиться в путь. Но… пожалуй, и в самом деле в этой ситуации гораздо целесообразнее выждать несколько дней. Во-первых, пусть пока немного притупится первоначальная бдительность караулов. А, во-вторых, быть может, в ближайшие дни появится более реальная необходимость связаться с осажденными. И тогда риск его перехода будет хотя бы более оправдан.

Однако ночь показалась дону Рамиресу бесконечной; он долго ворочался и вздыхал, вызывая недовольное ворчание тех, кому мешал своей бессонницей. Мало того, что ему не давало уснуть постоянное беспокойство о детях, он еще и достаточно выспался днем, а темная, как специально, ночь все тянула и тянула старика в путь. «Но, может быть, они догадаются, что просто изменились обстоятельства, и надо только подождать еще немного. Ведь должны же они понимать, что я, в конце концов, не по собственному произволу гуляю туда-сюда на такое неблизкое расстояние… В мои-то годы!»

* * *

Утром дон Рамирес проснулся от каких-то возбужденных криков и, прежде всего, удивился, что под утро все-таки заснул. Но вот, встав и умывшись в ручье — привычка, которую старый воин соблюдал неукоснительно еще со времен французского плена — по оживлению и крикам бегавших по лагерю волонтеров он вдруг понял, что французы начали штурм Сарагосы, причем, именно с самой невыгодной для них северной стороны.

«Ох, и взгреет потом Наполеон этого идиота», — мелькнуло в голове у дона Рамиреса, пока он бежал к палатке командира партиды. Эмпесинадо встретил его широкой белозубой улыбкой.

— Я же говорил вам, дон Хосе, что такой опытный солдат, как вы, мне в отряде просто необходим! Как я понимаю, вы уже поняли, что случилось?

— Да, французы напали на город с севера, даже не подготовившись к штурму, как следует. Они будут нести большие потери. Сарагосцы настроены очень решительно.

— А что в этой ситуации следует делать нам, дон Хосе?

— Я думаю, проверить, насколько крепок тыл этих осаждающих с севера остолопов.

— Верно! Я уже приказал трубить сбор. У нас не так много сил для рекогносцировки, поэтому я решил сходу провести разведку боем. Нам остается рассчитывать лишь на то, что французы от неожиданности придут в замешательство и, прекратив штурм города…

— Всеми силами ударят по нам.

— И тут, поскольку связи с городом у нас нет, нам остается только надеяться, что Аланхэ поймет, в чем дело, и бросит кавалерию на преследование отходящего противника.

— Этот маневр, конечно же, очень вероятен. Однако я бы на месте генерал-капитана не стал так рисковать своей кавалерией в первый же день осады. Вот если бы он точно знал, что является причиной внезапного отхода… Впрочем, я думаю, они не отойдут.

— А вот это мы еще посмотрим, — глядя куда-то вдаль, вдруг озлобился Эмпесинадо.

— Может быть, все же подождать ночи и ударить…

— Как шакалы? Нет, дон Хосе. Мы на своей земле…

Дон Рамирес почесал затылок и… оставил сомнения. В конце концов, ему тоже давно надоело только рассчитывать, ждать и сидеть сложа руки.

Все люди партиды, отчаянно преданные Эмпесинадо и своему делу, тоже воодушевились сверх всякой меры, поэтому выражать дальнейшие сомнения было бессмысленно, оставалось лишь как можно более тщательно подготовиться к предстоящему нападению, в котором каждому предстояло поработать по крайней мере за пятерых.

Эмпесинадо разделил всех людей на пять отрядов, поставив во главе каждого наиболее решительных, а дона Рамиреса оставил при себе, возглавив центральную группу герильясов.

И, как только все приготовления были закончены, Эмпесинадо выкрикнул своим хрипловатым голосом, сорванным, вероятно, еще на первых стадиях народной войны:

— Ну что, ребята, покажем мусьюрам, каково драться на испанской земле… Вперед!

И пять отрядов рванулись вперед так, как рвется со смычков истомившаяся бездельем свора гончих, причуявших зверя. Партида неслась, изрыгая дикие крики, проклятия, вой и рев, однако через несколько десятков метров Эмпесинадо сдержал своих молодцов:

— Полегче, полегче, ребята. До французов еще около полулиги, а мы должны быть свежими и яростными, как вихрь.

И колонны сбавили темп, а главное — перестали кричать.

Впереди темнела довольно обширная роща, на прикрытие которой Эмпесинадо очень рассчитывал и к которой теперь направил своих бойцов. Он намеревался, вырвавшись на открытый простор в развернутых цепях, внезапно обрушиться на задние ряды французов и, быстро преодолев разделяющее их голое пространство, ударить в штыковую, чтобы отбить батарею и накрыть атакующих их же собственным огнем.

План был дерзкий, но, возможно, не самый безумный. Эмпесинадо настолько верил в него, что даже не стал делиться этим со своим первым советником.

Со стороны рощи до герильясов все отчетливее начинал доноситься гул отдаленного боя, изрядно горячивший кровь всех этих стосковавшихся по настоящему делу, бегущих вперед людей. «А в Сарагосе сейчас, должно быть, жарко! — думал каждый из них и еще крепче сжимал руками ружье с примкнутым штыком. — Ничего, друзья, держитесь. Сейчас уж мы воткнем им в жирный зад свои иголочки!»

* * *

В Сарагосе и в самом деле было жарко. С самого утра французы начали яростный штурм не только с севера, как думали герильясы, а сразу с двух направлений — на возвышенность Торреро и на левобережное предместье реки Эбро, надеясь сходу захватить два плацдарма, представлявшихся французскому командованию ключевыми для развития дальнейшего успеха.

Сарагосцы, уже давно приготовившиеся к решительным осадным действиям противника и настроенные также крайне решительно, все же не ожидали столь мощного натиска, организованного по всем правилам военного искусства. Да еще и сразу с двух противоположных направлений! Пушки французов, неожиданно нарушив затянувшуюся декабрьскую тишину, произвели необходимый эффект, заставив защитников города искать надежных убежищ от их губительных ядер. И это позволило нападавшим выиграть те несколько мгновений, за которые изготовившаяся французская пехота успела пробежать первую сотню метров, практически не понеся потерь. Однако продвигаться дальше оказалось уже не так просто.

Высоту обороняло около десяти тысяч человек, которыми командовали опытные генералы О’Нейли и Сен Марч. Там были волонтеры из Барбона, Кастилии, Кампо Сегорбино, Аликанте, Сории, а также полк мурсийцев и рота валлонских егерей под командованием Педро, который таким образом с первого же дня осады оказался в первых рядах защитников города. Люди стояли на высоте насмерть и готовы были бесконечно отбрасывать французов штыковыми контратаками. Но, к сожалению, окружающие высоту позиции не были защищены ни живой силой, ни укреплениями, поэтому опытные боевые генералы, заметив обходной маневр французов с левого фланга по берегу Уэрвы, дали приказ отойти и оставить высоту. Они не могли позволить неприятелю отрезать от города такое значительное количество его защитников. Волонтеры отошли в полном порядке, успев забрать все орудия, за исключением одного, разбитого французами при штурме высоты.

Зато в укрепления предместья, состоящие из все еще сохранившихся городских стен, возведенных во времена римской империи, редута дель Пилар и баррикад, устроенных в развалинах монастыря Санта Энграсия, сарагосцы вцепились намертво, в отдельных местах отстаивая их яростными штыковыми контратаками. Точно также не удалось в этот день французам достичь никакого успеха и в районе редута Сан Хосе.

Однако наибольший урон в этот день нападавшие понесли на левом берегу Эбро, за рощей Маканас. Там сарагосцы успели возвести многочисленные укрепления из кирпичей глины и песка, привезенных с черепичных заводов. Кроме того, на берегу располагалось несколько монастырей, из которых особенно выделялся монастырь Альтавас, позволявший прикрывать остальные укрепления плотным фланкированным огнем. Французы весь день яростно рвались вперед, несмотря на убийственный огонь из-за брустверов, и падали сотнями, поражаемые с разных сторон — со стен монастырей Сан Ласаро и Иисуса, из монастыря Альтавас и предместья Марсело. Однако место павших тут же занимали другие, в конце концов, добегавшие до траншей и вступавшие в рукопашную. Офицеры, бежавшие с обнаженными шпагами впереди солдат, гибли десятками, но считали для себя делом чести первыми прорваться за красноватые кирпичи оборонительных сооружений и вступить в рукопашный бой. Они были взбешены задержкой и все бежали и бежали вперед, разбиваясь о железные ряды сарагосцев, даже и не помышлявших об отступлении.

Но вот уставшие и обозленные французы стали отходить, и бригадир Бутрон, командир сарагосской кавалерии, тут же подскочил к Аланхэ с предложением:

— Ваша светлость, позвольте атаковать, самое время.

Аланхэ на мгновение задумался, взглянул в сторону отходивших французов, потом на Бутрона и сказал:

— Нет, генерал. Вы плохо знаете этих дьяволов. Я уже достаточно имел с ними дела, и не хочу в первый же день осады лишиться своей кавалерии.

Он совсем не догадывался о причинах наступившего вдруг на этом участке обороны города затишья. Слишком жарко было сейчас с южной стороны города.

* * *

Партида вбежала в рощу, и бежать стало легче, потому что вместо жидкой, летящей в лицо грязи, под ногами упруго запружинили опавшие слежавшиеся листья. Герильясы невольно ускорили бег, но командиры колонн жестко держали четкий размеренный темп. Наконец, впереди забрезжили просветы, и гул еще невидимого боя стал слышен уже совсем отчетливо.

— Стой! — вдруг крикнул Эмпесинадо, властно вскинув левую руку.

Задние ряды по инерции натолкнулись на передние, произошла некоторая заминка, кто-то от неожиданности упал. Но вот все остановились и, тяжело дыша, стали вытягивать шеи, чтобы увидеть, разглядеть, что творится там, на открытом пространстве.

— Вот они! — не отрывая взгляда от спокойно выстраивающихся в колонны на расстоянии нескольких сотен метров французов, сказал Эмпесинадо, и лицо его исказила гримаса холодной ярости.

— Построение. Судя по всему, готовятся подключиться к атаке, — добавил подбежавший запыхавшийся дон Рамирес.

— До города еще где-то около лиги?

— Да, примерно.

— Каррамба, далековато! А главное, никакой батареи поблизости.

— И слава Богу, — честно признался дон Рамирес.

Эмпесинадо бросил на него подозрительный взгляд, а затем вспомнил, что не рассказывал старику о своей тайной надежде, и вновь принялся разглядывать строящихся французских солдат. А дон Рамирес, между тем, прекрасно знал, что французскую батарею невозможно взять сходу и полком пеших воинов, не то, что их слабыми силами; Наполеон прекрасно предусматривал подобные желания со стороны нападавших, и артиллеристы вмиг расстреляли бы всех герильясов картечью.

— Что будем делать? — спросил командир герильясов, продолжая неотрывно разглядывать французов.

— Быть может, сместимся западнее?

— Но насколько позволит лес?

— Пожалуй, ненамного.

— Ударим сейчас, сходу, — вдруг решительно отрезал Эмпесинадо. — Видите, здесь всего один только полк. Если сходу, рассыпавшись, дать залп, а потом ударить в штыковую, они не выдержат, побегут… — и уже не слушая ответа дона Рамиреса, он сдавленным голосом скомандовал. — Отряд, слушай мою команду! Молча выбегаем из леса, рассыпаемся в цепь и на всем ходу даем прицельный залп. Стрелять как можно точнее. Сомнем их ребята, на нашей стороне внезапность. Вперед!

И Эмпесинадо, больше уже ни о чем не думая, не сомневаясь и не оглядываясь, бегут ли за ним его люди, словно одержимый, бросился в сторону французов, стоявших в походном строю спиной к лесу.

И не сомневался он не напрасно. Каждый из его шестисот людей поступил точно так же, как он, горя только одним желанием: скорее добежать, скорее послать пулю, всадить штык, схватить за горло. Пулю, пулю и штык, пулю и штык в этих проклятых габачо! Пулю и штык!

«Дай Бог, чтобы растерялись, — молил дон Рамирес, несясь вперед в едином общем порыве. Мы победим только в том случае, если они растеряются».

Но французы не растерялись.

Первый залп нападавших произвел ошеломляющее впечатление, выведя из строя сразу же большое количество солдат. Однако уже в следующее мгновение французские офицеры закричали:

— Атака с тыла! Полк к оружию! Первое рота… первое отделение, товсь! Пли! Вторая рота… Второе отделение, товсь!.. — одна за одной сыпались безостановочные команды, а вышколенные солдаты тотчас выполняли приказ, и уже в следующее мгновение их плотные, следующие один за одним залпы стали приносить ощутимый урон атакующим.

Дальше дело пошло еще хуже. Тут даже сам Эмпесинадо отчетливо осознал, что их таким образом просто всех перестреляют и уничтожат.

— Отряд, ложись! Огонь! — крикнул он во всю силу своих натренированных легких, и практически все оставшиеся в живых герильясы мгновенно упали на землю, а затем, затаившись за множеством разбросанных тут и там неровностей и кустов, принялись прицельным огнем истреблять неприятеля. Но те тоже залегли, и теперь обе стороны затеяли позиционную перестрелку.

«Но что дальше? — мучительно думал Эмпесинадо, тщательно выбирая цели и стараясь стрелять только наверняка. — Долго мы такой позиционной войны не выдержим».

— Сеньор командир, — вдруг зашептал лежавший неподалеку дон Рамирес, — ничего не поделаешь, давайте приказ отползать потихоньку к лесу, пока не поздно. А то нас всех тут положат.

Эмпесинадо еще некоторое время молчал, ожесточенно стреляя и словно не слыша слов старика, но спустя пару минут, тяжело вздохнув, все же вынужден был согласиться со своим первым военным советчиком. Ибо на помощь к атакованным французам подтянулись еще два полка пехоты, которые явно намеревались обойти герильясов с флангов. Да и пятикратный численный перевес даже при самой отчаянной ярости, все равно не мог предвещать даже иллюзии победы.

— Всем осторожно отползать к лесу, там им нас не взять, — пустил он по цепи.

И герильясы стали потихоньку отползать, стреляя по очереди и не давая французам подняться в штыковую. Благо, они не успели еще далеко убежать от спасительных деревьев.

Приказ Эмпесинадо, хотя и отданный скрепя сердце, прозвучал все же вовремя. Маршалу Монсе немедленно доложили, что с севера в тыл французских войск совершено неожиданное нападение герильясов численностью, судя по всему, не больше полка, но, тем не менее, из-за этого изготовившаяся к штурму Сарагосы вторая волна сейчас не может быть послана на исходные позиции. Маршал затопал ногами, выругался и распорядился немедленно бросить в тыл стоящую в резерве и ожидающую сигнала к завершающему этапу штурма кавалерию.

Три эскадрона улан, едва услышав приказ, тут же с веселым свистом сорвались с места и галопом помчались в прямо противоположном первоначально предполагаемому направлении. К счастью, когда на горизонте появилась пыль от шедшей на всех рысях французской кавалерии, герильясы находились уже у самой опушки леса.

— Каррамба! — зло выругался Эмпесинадо, завидев несущуюся лавину. — Дон Рамирес, как я был прав, что не отпустил вас вчера. — И затем, уже не скрываясь, вскочил и бросился в рощу с криком:

— Всем быстро в лес! По лошадям — огонь!

Герильясы тотчас же последовали примеру своего командира и, уже не обращая внимания на тут же вскочивших и бросившихся к роще французских пехотинцев, стали стрелять по приближающимся всадникам, сбивая то там, то тут отдельных из них.

Французская конная атака захлебнулась, однако, не столько благодаря огню отходящих герильясов, сколько из-за нежелания лезть в лес, где пехота может действовать гораздо эффективнее.

— Уходим, уходим, — продолжал торопить Эмпесинадо, и герильясы, огрызаясь на ходу редкими выстрелами, продолжали углубляться в лес все дальше. — Теперь наша надежда только на то, что французы заподозрят ловушку и в лес за нами не сунутся, — сказал он бегущему рядом дону Рамиресу.

— Нет, сеньор командир, — ответил, с трудом дыша от быстрого бега, старик. — Теперь вся наша надежда только в том, чтобы как можно скорее выскочить из леса с другой стороны, пока их кавалерия не посмотрела на карту…

— Каррамба! — в который уже раз за этот день выругался Эмпесинадо и бешено закричал: — Уходим, уходим, бежим, быстрее…

Герильясы, уже было успокоившиеся и начинавшие останавливаться, вновь бросились бежать за своим предводителем, помогая легко раненым и неся тяжелых. Бежать обратно пришлось ровно столько же, сколько они бежали туда, поскольку прежняя их стоянка находилась едва ли не в целой лиге отсюда у самой кромки большого леса. Только там они могли почувствовать себя в полной безопасности. После полулиги такого безостановочного бегства некоторые уже начали выражать недовольство, заявляя, что бежать от чертовых лягушатников, подобно последним трусам, настоящий позор, и лучше лечь костьми, чем удирать… Однако, заметив облако пыли, вдруг взметнувшеся из-за западного края рощи, которую они только что покинули, сами же припустили вперед едва ли не быстрее молчавших.

— Быстрее, быстрее, — поторапливал Эмпесинадо. — Как только пехотинцы обнаружат, что роща пуста, их кавалерия может броситься за нами в погоню.

Минут через двадцать изматывающего бега герильясы, наконец, упали за стволами деревьев их спасительного убежища. Здесь можно было немного передохнуть, а в случае появления кавалеристов еще и поразвлечься, отстреливая их из-за деревьев.

Однако французские кавалеристы так и не появились.

Как и предполагал дон Рамирес, кавалерийские офицеры очень быстро обнаружили, что лес, в котором скрылись нападавшие испанцы, представляет собой лишь небольшую рощу около полулиги шириной и четверти лиги глубиной, а потому решили тотчас же обойти ее, дабы не дать таинственному отряду скрыться. Естественно, они не могли позволить, чтобы враг укрылся в тылу, да еще в такой непосредственной близости от французских позиций. Поэтому на ходу согласовав план действий с пехотными офицерами, которым предстояло пойти на прочесывание, кавалеристы, разделившись на два отряда, бросились обходить рощу с обеих сторон. И если бы не своевременно принятое Эмпесинадо решение, вряд ли кому-нибудь из герильясов удалось уйти живым.

Теперь же они сидели на краю большого леса в полутора лигах от французских позиций, тяжело дыша. Они понимали, что благодаря железной дисциплине остались живы, но тем не менее все были злые и понурые. Надо же, прибежали и убежали, не добившись в сущности никакого успеха, да еще и потеряв около пятидесяти своих товарищей. Сам Эмпесинадо, у которого была в двух местах прострелена шляпа, стоял мрачнее тучи, прислонившись к сосне и глядя в туманную даль, где за дымкой сейчас шел жестокий бой, в котором он ничем не мог помочь своим братьям по оружию. Ноздри его прямого короткого носа раздувались, и взглядом он был готов уничтожить каждого, кому бы пришло сейчас в голову его потревожить. Все знали бешеный нрав своего упорного предводителя, и теперь только дон Рамирес мог позволить себе сказать ему хотя бы слово. Однако он тоже сидел неподалеку, отвернувшись и тоже понуро опустив голову.

И все-таки их удар, несмотря на все разочарование атакующих, принес кое-какие плоды. Французы потеряли около ста человек пехоты и несколько десятков кавалеристов, более двухсот человек было ранено. Вторая волна штурма с северной стороны города задержалась почти на два часа, что существенно снизило силу ее воздействия на осажденных и лишь еще более увеличило число жертв у французов. Кавалерия же в результате и вовсе не была послана на штурм северных укреплений.

Но никто в городе ничего не знал об этих, в сущности, мелких деталях боя.

* * *

Затишье длилось чуть больше часа, а затем французы вновь яростно бросились на штурм. Однако успевшие передохнуть и подкрепиться, а более того воодушевленные первыми успехами сарагосцы встретили их таким губительным и плотным огнем, что все атаки быстро захлебывались. Тем не менее лишь к вечеру, оставив на поле боя огромное количество трупов, французы отказались от дальнейших попыток взять левобережные укрепления.

Так кончился первый день второй осады Сарагосы. Взяв в первый же день осады с минимальным уроном высоту Торреро, расположенную на южной стороне от города, французы сполна расплатились за нее с северной стороны, безрезультатно положив там несколько тысяч своих солдат и офицеров.

Защитники города ликовали. Да, они оставили высоту, находившуюся далеко за городскими пределами, высоту, которую и не предполагали удерживать особенно долго, чтобы не дробить силы. Зато теперь защитники Сарагосы создали единое плотное кольцо обороны, за которое они не позволят французам ступить и шагу. Ни у кого в городе не было даже мысли о том, что Сарагоса может не выстоять. Лучше смерть, чем позорное поражение и унизительная жизнь под французами.

Глава шестая. Вниз по реке Эбро

Медленно катил Эбро свои свинцовые воды на юго-восток, навстречу огромному и свободному Средиземному морю. Его невозмутимые воды спокойно и неуклонно уносили из города все, что уже более не могло ему пригодиться. На его поверхности можно было увидеть то обломки каких-то конструкций, то проплывающий труп, упавший туда случайно или же просто сброшенный в воду за неимением времени для похорон.

На следующий день после первого стремительного штурма, двадцать второго декабря руководивший осадой маршал Монсе, воодушевленный некоторой победой с одной стороны и взбешенный полным поражением с другой, послал в Сарагосу парламентера с предложением сдаться. Парламентера под усиленным конвоем провели во дворец графов ди Луна, где в полном молчании сидели все члены хунты, а посередине стоял стройный, как юноша, генерал с огромными свинцовыми глазами на бледном лице.

— Что вам угодно, лейтенант? — ледяным голосом, в котором, однако, явственно звенела натянутая струна презрения и ненависти, спросил генерал-капитан парламентера.

— Маршал Монсе предлагает вам сдаться, господа, — усмехнулся француз и протянул графу Аланхэ пакет.

Но дон Гарсия даже не пошевелился, только слабый румянец выступил на его матовых щеках.

— Сдаться? — почти удивленно протянул он, вскинув брови. — Я не знаю слова «сдаться». Поговорим об этом после моей смерти.

Получив этот высокомерный ответ, маршал Монсе окончательно разозлился и решил во что бы то ни стало проучить зарвавшихся испанских зазнаек. Однако он не бросился тут же вновь атаковать город, а, сделав верные выводы из первого дня штурма, приказал приступить к правильной осаде. Французы принялись рыть апроши и крытые траншеи, дабы приблизиться максимально близко к городским укреплениям, а посему в боевых действиях вновь наступило затишье.

В первые несколько суток осады Аланхэ не спал и часа, приводя в удивление всех, сталкивавшихся с ним в это время. Он успевал быть везде: на редутах, улицах, совещаниях и в церквях, повсюду излучая решимость и спокойствие. Дон Гарсия жил, как не жил много лет со времен, когда в детстве в родительском замке под Альмерией рубил деревянным мечом тыквы. Ему казалось, что он заново родился на свет, и, наконец, вновь стал тем честным и чистым юношей, который впервые обнажил шпагу на пике Канигу, и даже образ убитой девушки теперь перестал мучить его.

На следующий день после ухода дона Хосе, Аланхэ, захваченный первыми грозными событиями, просто не успел обратить внимания на то, что старик Пейраса не пришел как обещал; затем приписал его отсутствие встрече с обретенными детьми, но на третий, обеспокоенный невозможностью передать герильясам с каждым часом меняющиеся сведения, он решил сам проверить Лас Эрас.

С аспидного неба шел редкий, сухой и тихий снег. Стрельба прекратилась, и дону Гарсии на какое-то мгновение показалось, что эти краткие часы тишины превратились в бесконечный покой, а снег падал с небес так, будто настал последний день для всех еще живых и уже мертвых, обещая скоро все превратить в ничто. Над городом темнели испещренные выбоинками от пролетевших столетий башни, и где-то пронзительно кричало воронье. Но вдруг среди их многоголосого крика тонкий музыкальный слух графа выделил один голос, почти человеческий в своей пронзительной тоске. Голос надрывался где-то впереди, то поджидая, то улетая вперед, и ему начинало мерещиться, будто он идет именно на этот странный голос. Аланхэ не заметил, как вошел в северные ворота кладбища, и очнулся лишь от неожиданно наступившей полной тишины. Из-за лохматых туч показался острый край полумесяца, и все вокруг засеребрилось и заблистало неверным дрожащим светом. Темнел мрамор надгробий, сверкали кресты, и дон Гарсия вдруг явственно ощутил, что он здесь не один. Передернув плечами, словно стряхивая с себя то неприятное чувство, которое охватывает любого человека на ночном кладбище, он отступил в тень старой усыпальницы, прижался к проржавевшим решеткам ограды и застыл в ожидании. Действительно не прошло и пары минут, как где-то неподалеку он различил торопливый шепот:

— …другого выхода все равно нет. А я знаю тут каждую щелочку, каждый выбитый кирпич…

— Интересно откуда? — прервал его второй приглушенный голос, судя по тембру тоже принадлежавший какому-то молодому человеку.

— Ты думаешь, я потерял даром эти два, нет, почти три дня? Отец показал мне все еще в первый же день, а потом я ползал тут, пока шла заваруха на редутах. Тут, кстати, было совершенно спокойно. Обстановку в городе я знаю отлично, и я их быстро найду и все расскажу им, отец мне поможет. А главное, мы сможем установить постоянную связь…

Услышанное бросило Аланхэ в холодный пот ярости. Среди них предатели!? В это верилось с трудом, но слишком хорошо слышал он эти странные речи. Остается только одно — убить немедленно обоих. Сделать это дону Гарсии, неизменно выходившему победителем на всех придворных турнирах, было нетрудно, тем более, учитывая внезапность нападения. Он беззвучно обнажил шпагу и осторожно вышел из тени. Затем, неслышно ступая по выпавшему снегу и прячась в тени памятников, подобрался почти вплотную к шептавшимся незнакомцам. Лицом к нему стоял юноша, почти мальчик, с растрепанными черными кудрями.

— Я все равно пойду, слышишь?! — запальчиво прошептал он, и Аланхэ невольно прикусил губу. Этого не может быть! Не во сне же он! Перед ним в грязном и уже местами прожженном костюме рядового горожанина стоял сын самого Князя мира. А рядом с мальчиком, спиной к Аланхэ, сидела на треснувшей могильной плите девушка в черном бархатном спенсере и простой холщовой юбке. — Я не для того обрел отца, чтобы сразу же потерять его! — уже почти срываясь в слезы, крикнул мальчик, и на этот раз Аланхэ не поверил уже не только глазам, но и ушам. «Что он говорит?! Вероятно, бедняга потерял рассудок во время Аранхуэсского бунта, — лихорадочно соображал дон Гарсия, до которого еще в Мадриде доходили смутные слухи о том, что Годой потерял при мятеже своего старшего сына. Но как он попал сюда? Неужели этот сумасшедший юнец оказался достойным отпрыском своего родителя, все продающего и все покупающего? О, проклятое наследство двора!» — Я ухожу, и не проси меня остаться, слышишь? — тем временем уже спокойней сказал мальчик, в ответ на что девушка поднялась и прижала к себе его взлохмаченную голову.

— Об одном только я прошу тебя, Игнасио: помни, что мы тоже обрели тебя не для того, чтобы потерять, — жарко прошептала она.

И тут уже сам дон Гарсия едва окончательно не лишился рассудка. От звуков этого голоса сознание его на мгновение помутилось, и чтобы не упасть он схватился рукой за торчавший рядом крест. Пустые ножны громко звякнули о металл.

— Кто там? — испуганно обернулась девушка, и это восклицание вернуло Аланхэ к реальности.

— Что вы здесь делаете, мадмуазель Женевьева де Салиньи? — почти с ужасом спросил граф.

— Ах, дон Гарсия… — с трудом выговорила Клаудиа и вспыхнула так, что румянец на ее щеках так и горел даже в полутьме.

— Что вы здесь делаете? — уже совсем жестко потребовал Аланхэ и прикрыл тяжелые веки, чтобы не видеть этого прекрасного лица, искаженного ложью. Француженка, шпионка… О, донья Хелечо! Ответа так и не было, и он устало, как человек, потерявший последнюю надежду, закончил. — Я вынужден арестовать вас обоих и отвести в Университет. — В здании университета содержались задержанные по каким-либо подозрениям и та жалкая кучка пленных, которых удалось оставить в живых — пленных сарагосцы не брали. — Отдайте имеющееся оружие и ступайте вперед.

Но мальчик вдруг проворно отпрыгнул за ближайшее надгробие, и в руке его блеснула дага. Он давно уже преисполнился какой-то тайной враждебности к этому надменному офицеру, всегда при встречах с мальчиком отчетливо изображавшему на своем лице презрение ко всему, что касалось Князя мира.

— Нет, Игнасио! Не смей! — пронзительно крикнула Клаудиа, видя, что Аланхэ спокойно встал в первую позицию. — Подождите, граф, он всего лишь глупый мальчишка… — Она бросилась между братом и Аланхэ, почти прижавшись к последнему своим высоким гибким телом. — И он совсем вне себя от того, что пропал отец!

— Его отец и ваш покровитель, насколько мне известно, теперь преспокойно наслаждается жизнью где-то в Италии, — сухо ответил дон Гарсия, и на всякий случай переложил шпагу в левую руку.

Черный взгляд обжег его напряженное лицо, с глазами, ставшими от усталости и трехдневной бессонницы совсем призрачными.

— Как, разве вы еще не знаете..? — растерянно прошептала девушка. — Ведь весь город… О, Господи. Я знаю, сейчас вы можете ничему не поверить, видите ли, ваша светлость, дело в том… — Но тут она решительно отстранилась и обернулась к мальчику. — Убери дагу, Игнасио, и иди сюда. — Затем Клаудиа схватила мальчика за руку и притянула к себе. — Посмотрите сами! Неужели вы не видите?..

Дон Гарсия впился взором в два пылающих лица перед собою, и ему показалось, что в глазах у него двоится.

— Это какая-то дьявольская шутка, — вырвалось у него.

— Нет, нет! Это правда, Игнасио — мой родной брат, и три дня назад здесь в Сарагосе мы нашли отца, которого я потеряла в десять лет. Вы несомненно знаете его, здесь все его знают. Его называют просто Хосе Пейраса, но на самом деле он дон Рамирес Хосе Пейраса де Гризальва, и я никакая не Женевьева и не француженка, я Клаудиа Рамирес де Гризальва, каталонка — торопилась Клаудиа, и ликующая радость заливала ее сердце от того, что она, наконец, может оправдаться перед этим надменным рыцарем чести и духа. — Как все произошло, рассказывать очень долго, хотя мне и очень хочется рассказать это именно вам, потому что… потому… — Девушка вдруг запнулась, будучи не в силах объяснить своего желания. — Но сейчас важно не упустить время. Ведь вы знаете, что отец ушел еще до начала осады. Он обещал через сутки прийти и до сих пор не вернулся?

— Да, и именно поэтому я сейчас здесь, — рассеянно ответил дон Гарсия, не зная, верить ли в нагромождение нелепых и невозможных фактов, и точно так же, почти машинально взял девушку за руку. Его ледяные пальцы обожгла бешено пульсирующая кровь на запястье, и каким-то шестым чувством он вдруг ощутил, что эта странная девушка не лжет.

— И вот теперь Игнасио хочет пробраться в отряд и узнать, не случилось ли чего с отцом, а заодно попытаться возобновить связь. Отец в ту ночь рассказал ему, как он находит отряд, а старый Локвакс потом показал все тайные выходы из города. Он сумеет, не бойтесь! — совсем по-детски закончила Клаудиа.

— Я сумею, — ломающимся баском подтвердил Игнасио. — Я могу действовать почти… как Педро, — вдруг хвастливо добавил он.

— Педро Сьерпес? — уже ничему не удивляясь, уточнил Аланхэ.

— Да, вчера я пробрался к нему даже на дель Пилар!

Вспомнив, что вчера творилось перед монастырем Санта Энграсия, Аланхэ вдруг по-другому посмотрел на мальчика.

— Хорошо, тогда запомни то, что ты должен передать в партиду.

Выслушав наставления, обрадованный Игнасио прошептал:

— Спасибо. До скорой встречи, сеньор генерал-капитан, — и почти тут же исчез в темноте. Шаги его вскоре затихли у западных ворот, но Аланхэ мог поклясться, что где-то почти у выхода к неровным шагам мальчика присоединились другие, легкие, скользящие и уверенные. Дон Гарсия вопросительно обернулся к Клаудии, хотел было сказать ей об этом, но вдруг заметил, что все еще сжимает в руке ее запястье.

— Вы ничего не слышали? — машинально прошептал он, забыв уже сам, о чем и зачем спрашивает.

— Нет, все тихо, он вышел на валенсийскую дорогу, — тоже еле слышно ответила девушка.

— А вы? Куда теперь вы?

— Я? Я… с вами, — едва прочел он по губам и вдруг увидел, как обильные, серебряные в лунном свете слезы бегут по ее щекам. — Простите меня, дон Гарсия… Вы презирали меня все эти восемь лет… Я была не такой, какой должна была быть, но я не виновата… Он был моей детской мечтой, на белом коне Бабьеке… Я не лгала… Меня силой увезли в монастырь, совсем девочкой… А потом Вальябрига… Педро… дон Гаспаро… А вы… вы гордый, недосягаемый, безупречный… Но вы спасли меня тогда… — И она неожиданно уткнулась ему в грудь, лицом прямо в ледяную офицерскую пластину.

Кровь бешено застучала в висках дона Гарсии, и перед его глазами, словно омывая их от всего ложного, наносного, придуманного, потекли зеленоватые воды Мансанареса, над которыми трепетала в солнечном свете тонкая фигурка в белом платье, с развевающимися фиалковыми лентами под грудью…

— Хелечо! — выдохнул он. — Каталонка. Испанка! — и он непроизвольно припал губами к соленым губам…

* * *

Игнасио пробирался меж поваленных временем и ядрами памятников, чувствуя во всем теле ту ловкость и легкость, которые появляются, когда человек добился-таки, наконец, давно и страстно желаемого. Он ощущал себя одновременно змеей, охотником, волком и разведчиком, весь мир казался ему доступным и открытым. Ноздри его жадно втягивали морозный сладковатый воздух, а уши наслаждались скрипом снега, как лучшей на свете музыкой. Неожиданно к скрипу его шагов присоединился другой скрип, причем повторявший его собственный с удивительной точностью и отстававший всего лишь на несколько мгновений. Игнасио даже проверил: да, ровно три секунды. Он сбавил темп, и невидимка тотчас под него подстроился. Затем Игнасио ускорил шаги — и снова то же самое. Но впереди уже темнела арка кладбищенских ворот. Оттуда надо было свернуть вправо, миновать замок Альхаферия, пересечь мадридскую дорогу и — самое трудное — пробраться незамеченным вдоль берега Эбро; мальчику казалось, что пройти сквозь кольцо блокады проще всего именно по самой кромке берега, укрываясь в прибрежных кустах. Игнасио уже заранее представлял себе все красоты предстоящей ему дороги, особенно величественный замок мавров, над куполом которого несутся тяжелые, темные, чреватые снегом тучи — и радовался свободе. Четырнадцать лет жизни в жесткой атмосфере испанского двора казались ему теперь сном.

И, воодушевленный своей новой вольной жизнью, Игнасио перестал обращать внимание на скрип сзади, до того ли теперь? Он вышел за ворота и быстро сориентировался по французским бивачным кострам. «Если что, скажу, что я француз, который, естественно, хочет убежать из этого города, — подумал он, и, несказанно обрадовавшись своей выдумке, даже стал придумывать, какое бы взять себе имя. — Сказать де Салиньи? Нет, опасно, Клаудита была человеком все же достаточно известным… — Он стал перебирать все прочитанные французские романы и остановился на звучном имени господина де Рамьера. — Итак, я назовусь Оттавио де Рамьером, сыном французского собирателя древностей, которых тут должно быть полно. Отец не может оторваться от своих коллекций, а мне жизнь дорога, я молод, я хочу вернуться в Париж… Нет, в Париж это слишком, лучше чего-нибудь попроще… В какой-нибудь Гренобль, да в Гренобль…»

Увлекшись сочинением своей новой биографии, Игнасио даже не заметил, что рядом с ним движется еще одна тень, почти неотличимая от его собственной. Но вот тень метнулась ему наперерез, и тропинку загородил неизвестно откуда взявшийся человек.

— Что ты все идешь и бормочешь, идешь и бормочешь, как чокнутый! — возмутился незнакомец. — А француз — раз! И все твои планы тю-тю! Тоже мне разведчик!

Игнасио одновременно опешил и оскорбился. К тому же, голос у стоявшего перед ним мальчишки был высоким и противным.

— Послушайте, сеньор соглядатай, — как можно презрительней обратился он, — ступайте своей дорогой и не мешайте людям делать настоящее дело.

— Дело! — Нисколько не обидевшись на «соглядатая», воскликнул мальчик. — Так дела не делаются. Впрочем, нечего нам тратить время на разговоры. — Он задрал голову к небу, отчего широкополая шляпа со свисающими лентами чуть не свалилась, и незнакомец быстро и опасливо нахлобучил ее еще ниже. — Тучи скоро пройдут, а при луне мы окажемся, как на ладони.

— Мы?! — не поверил своим ушам Игнасио. — При чем тут вы?

— А при том, дорогой сеньор Игнасио, что один вы не доберетесь и до Альхаферии, потому как французы его уже почти обошли, и вы попадетесь прямо к ним в лапки.

Игнасио с нескрываемым любопытством посмотрел на своего столь неожиданного компаньона. Мальчику было на вид лет тринадцать. Узкие штаны коричневого сукна, черные чулки и башмаки из бычьей шкуры, жилет с квадратным вырезом, толстая куртка и крестьянский кушак с прорезными карманами составляли его костюм, а лицо, на котором не было и намека на пух над губой, казалось нежным, как у девочки.

— Откуда ты знаешь мое имя? — вдруг решив, что можно перейти на «ты», на всякий случай спросил Игнасио, заранее уверенный, что ответа не получит. Наверняка, это один из местных, которые болтаются по городу и окрестностям целыми днями и знают все про всех. А тем более, их здесь так торжественно встречали, и дон Рамирес — фигура не из последних. Но мальчик ответил совсем не то.

— Я знаю о тебе давно, еще с Мадрида… Но хватит вопросов. Сейчас свернем чуть правее и через холмы. Иди след в след.

— Но в таком случае скажи мне твое имя.

— Мое имя? Но оно ничего не изменит. Пусть будет хотя бы… Мусго.

— Что за дикое имя? Это же какой-то лишайник…[159]

— Мне нравится — этого достаточно. Ты следи за правой стороной, а я за левой. Пошли.

И мальчик пошел вперед быстрым скользящим шагом, так что Игнасио едва поспевал за ним.

Они вышли в узкую долинку, шедшую перпендикулярно реке. Небо, как и обещал Мусго, стало светлеть, приобретая цвет остывшего пепла. Гребни холмов, напоминавшие своими причудливыми очертаниями то спящую собаку, то бурдюк с вином, вырисовывались все отчетливей, открывая взору разбросанные то там, то сям убогие крестьянские усадьбы, заросли падуба и вяза, одинокие гордые кипарисы, несколько пасек.

— А где же замок? — прошептал Игнасио, очарованный представшим ему зрелищем.

— Мы давно прошли его. Скоро уже Эбро. Но знай… я останусь здесь.

— Почему? — искренне удивился Игнасио.

Мусго замялся.

— Мое дело — город, эта сторона. Так уж вышло… — печально вздохнул он.

— Ты — герильяс? — почти с уверенностью спросил Игнасио.

Но Мусго в ответ засмеялся еще печальней, чем только что вздохнул, и голубые глаза его блеснули в лунном свете.

— Нет. Я совсем иное. Иди же, луна скоро скроется, вода высокая, лодка пойдет легко… — Мальчик вдруг положил руку на плечо Игнасио, и рука эта оказалась почти невесомой. — Только не вздумай грести — ложись на дно и хоть спи. Они сами перехватят лодку.

— Но при чем тут лодка? Где? Кто меня перехватит?

— Какой же ты все-таки недогадливый. Разведчику не пристало быть таким, — улыбнулся, впрочем, совсем не обидно странный мальчик и, серьезно поглядывая на своего спутника снизу вверх, покровительственно начал объяснять суть дела: — Слушай внимательно. Герильясы сейчас находятся совсем не там, куда ты собрался. Они на том берегу. Но проще всего добираться до них не по берегу, а сидя, или, вернее, лежа на дне лодки и просто сплавляясь вниз по реке Эбро. Через пару лиг на реке есть одна заводь, куда тебя непременно прибьет течением. Там постоянно дежурят несколько герильясов; они вылавливают трупы, своих хоронят, а французов проталкивают дальше по течению, в назидание всем прочим. Они…

— Выловят и меня, — поспешил продемонстрировать свою сообразительность Игнасио.

— Ну, наконец-то, понял, — облегченно закончил Мусго, а потом со смехом добавил: — И для этого совсем не обязательно было столько играть в разведчиков, ты мог совершенно спокойно пройти по городу и сесть в лодку, которая привязана под мостом. А там еще нет никаких французов.

— А вот сейчас ты все же лукавишь, — с явным внутренним облегчением тоже рассмеялся Игнасио. — Отец не зря говорил мне про Лас Эрас. И если бы я не пришел туда, то не встретил бы тебя.

— Что ж… Карты были разложены верно… А теперь ступай.

Но Игнасио, прекрасно понимая, что все уже сказано, и действительно пора уходить, чтобы за ночь, слившись с темной бесшумной водой в одно целое, успеть проплыть пару лиг, продолжал стоять. Смутное, совершенно неясное ему самому чувство удерживало его на месте, не давая отвести глаз от этого странного, неизвестно откуда взявшегося мальчишки. Он лихорадочно соображал, чем именно надо бы закончить их на первый взгляд нелепый, но внутренне полный особого смысла разговор.

— Когда я вернусь, и вернусь с отцом, то непременно найду тебя, слышишь, Мусго… Ведь ты… Ты, наверное, спас мне жизнь…

— Думай, как хочешь. Но иди, а то… ночь не бесконечна.

— Да, я иду, — Игнасио решительно повернулся в сторону города с ощущением, что мальчик за его спиной сейчас растает, испарится, исчезнет, оставив после себя лишь морозную пыль, а сам он снова окажется на Лас Эрасе. Страшный соблазн обернуться охватил его, и почти против своей воли Игнасио стал медленно поворачиваться…

— Постой. — Мгновенное движение — и две пары глаз, голубые и черные, столкнулись взглядами так, что Игнасио показалось, будто он на какое-то время ослеп. — Возьми вот это. Просто так, на всякий случай, — Мусго протянул Игнасио узкую алую ленточку. — Я снял это с груди одного из погибших. Ему она все равно уже больше не нужна…

Взяв ленточку дрогнувшими пальцами, словно она обжигала, Игнасио сунул странный дар за пазуху и, уже не оглядываясь, побежал туда, где теперь ясно вырисовывался силуэт какой-то церкви.

Ему казалось, что прошло никак не менее получаса. Луна опустилась за церковный шпиль, и от этого вся она светилась по контуру ярко-голубой каймой, словно обведенная рукой невидимого художника. Игнасио приостановил шаг, любуясь этой волшебной картиной.

— Это Сан Хуан де лос Панетас, — услышал он за спиной. — Я люблю ее, пожалуй, даже больше, чем дель Пилар.

— Мусго?

— Ты слишком медленно ходишь, Игнасио. Луна уже за церковью, бежим!

Взявшись за руки, они понеслись по пустынной набережной, как два духа воздуха, и, оставив вправо кружевной силуэт дель Пилар, скоро уже стояли перед мрачной громадой сарагосского моста. Внизу у быков действительно тихо плескалась лодка.

— Так ты будешь ждать меня на обратном пути?

— А ты уверен, что он будет, этот обратный путь? — сказал Мусго, но, заметив вытянувшееся лицо Игнасио, быстро поправился: — Это шутка, чтобы не сглазить. Да и… я ведь не проводник. Я просто всегда там, где нужен. — Игнасио опустил голову. За то короткое время, что они практически молча пробирались западными окрестностями города, а особенно, когда, задыхаясь, летели над суровым Эбро, этот странный мальчик приобрел над ним какую-то таинственную власть. Игнасио стало казаться, что он знал Мусго всю жизнь и что ближе друга у него никогда еще не было и не будет. Впрочем, из самолюбия он постарался приписать это очарование новизне места, остроте ощущений, волшебной красоте пейзажа и… полной луне. — Но знай, если услышишь вороний крик — вот такой, — Мусго совершенно неотличимо от вороны, протяжно и тоскливо каркнул несколько раз подряд, — значит, я недалеко, и все знаю.

— Но почему именно ворона? — желая еще как-то продлить общение с загадочным мальчишкой, полюбопытствовал Игнасио.

— Потому. Когда-то у меня была птица, красивая, умная… В общем, я люблю птиц, а что в осажденном городе удобней вороны? — нехорошо усмехнулся он. — Ладно, вперед, — и мальчик слегка подтолкнул Игнасио к черному пятну лодки. — Луна уже вот-вот скроется…

Следуя совету Мусго, Игнасио, отвязав лодку и оттолкнувшись от берега, лег на влажное днище, прикрылся лежавшим там отсыревшим одеялом и еще долго не мог прогнать из памяти последний небрежный жест и какие-то покровительственные слова, брошенные ему в спину. И мальчик снова и снова изо всех сил старался послать подальше этого сумасшедшего с его бреднями о луне и воронах. Впереди было настоящее дело.

* * *

Сколько времени прошло с того часа, как лодка легко соскользнула в воду, Игнасио был не в состоянии определить. Он видел, как промелькнули мимо массивные, облепленные тиной опоры моста, как луна сначала потеряла четкие очертания, а потом скрылась в облаке, потом как небо зарозовело и налилось снизу светлым золотом. Ему казалось, что он плывет уже много дней, целую жизнь, и перед слипающимися глазами потянулись образы прошлого. Игнасио не жалел, что судьба забрала его из дворцов, не обижался на Пепу, которую про себя все равно продолжал называть мамой, ни в чем не упрекал дона Мануэля, но привыкнуть к мысли, что его родной отец и есть тот высокий худой старик, ему все-таки было трудно. Клаудиа — другое дело. Он помнил ее еще с детских лет, она часто бывала верной подругой его игр и проказ, но дон Рамирес…

Безусловно, он благороден, умен, смел, его любит вся Сарагоса, и сам Игнасио сейчас плывет не куда-нибудь, а ему на выручку, но, может быть, лучше было бы встретиться не с ним, а с той, что умерла, подарив ему жизнь? Интересно, какая она была? Клаудиа почти не говорила об ее внешности, а по коротенькому рассказу дона Рамиреса ничего конкретного представить себе было невозможно. Говорят, она была, как андалузская роза, печальная, истовая и нежная. Игнасио силился представить себе мать, но смуглость и черный бархат глаз упорно затуманивались молочно-белым, небесно-серым и золотым… Клаудиа похожа на отца, а уж он, конечно, на мать… Надо будет спросить у Педро… И с этой мыслью Игнасио, наконец, заснул.

Проснулся он от грубого толчка в плечо. Днище под спиной уже не покачивалось, и мальчик испуганно открыл глаза. Прямо над собой он увидел две иссиня-черные всклокоченные бороды и два затасканных головных платка на шишковатых лбах.

— Вы из партиды эль Эмпесинадо? — обрадовался Игнасио и уже подтянулся на руках за борта, чтобы выскочить из лодки.

— Слышь, как говорит! Ишь, змееныш, только сиську изо рта выпустил, а уже на стороне французов!

— Да чего с ним разговаривать, Гапильос, голову в воду — и вся недолга, — рассудительно заметил второй и крепко схватил Игнасио за куртку.

— Вы что?! Я Игнасио де Гризальва, ищу своего отца, дона Рамиреса, то есть Хосе Пейрасу…

— Каков наглец, а? Да всем на двадцать лиг вокруг известно, что старик давным-давно потерял свою дочь, и никакого сына у него отродясь не бывало! Ты бы, прежде, чем врать, хоть разузнал все как следует, — почти с жалостью проворчал тот, кого назвали Гапильосом.

— Так, значит, вам неизвестно, что четыре дня назад он встретился с нами у моста? — с надеждой пояснил Игнасио. — Вся Сарагоса пела и плясала за…

— С кем это «с нами»? — насторожился второй. — Знаешь, Гапильос, их тут, видно, целая шайка, и чем быстрей мы покончим с этим, тем проще будет разбираться с остальными. Остальные-то, небось, не такие придурки, как этот. В общем, бери наваху да отведи его вон за те кусты.

Сердце Игнасио судорожно сжалось. Чем, чем может он доказать, что он не шпион?

— Пошлите хотя бы кого-нибудь в город и узнайте… — взмолился он.

— Пошлите! Нашелся командир гонять людей туда-сюда понапрасну! Нет, парень, ты, видно, и впрямь попался. Жаль дурака да что поделаешь. — Могучей рукой Гапильос взял мальчика сзади за обе руки и поволок вверх по высокому песчаному берегу. По пути Игнасио несколько раз попытался применить свои подсмотренные у природы приемы, но герильяс даже не обратил на его попытки внимания. Тогда он решил прибегнуть к классическому способу всех пленных.

— Послушайте, Гапильос, ваш товарищ нас уже не слышит, а вы показались мне сердечным и добрым человеком. Может быть, у вас тоже есть дети. Сейчас война, нужда, я знаю, нет зерна, нет мулов… Моя сестра богата, она щедро отблагодарит вас за мое спасение…

— А меня Эмпесинадо отблагодарит петлей на первом дереве. Нет уж, иди, парень, и покорись судьбе. Жалко тебя, но себя еще больше.

Они поднялись и уже шли кромкой прибрежных кустов. Гапильос вертел головой, вероятно, высматривая куст пораскидистей.

— Но тогда, ради ваших детей, скажите мне хотя бы — жив мой отец или нет? Удалось ли ему пробраться в партиду три дня назад?

— Зачем тебе это, если все равно помрешь? — удивился Гапильос.

— Я умру, зная, что с отцом все в порядке, что я погибну, а он все равно будет приносить пользу партиде, Сарагосе, всей Испании! — пылко воскликнул мальчик.

Гапильос вдруг остановился и крутанул Игнасио лицом к себе, держа теперь мальчика за плечи. Лицо его посуровело.

— И этим я не могу порадовать тебя, тонто[160]. Старый Пейраса сложил свою буйную голову в позавчерашнем набеге за рощей. Славный был солдат, толковый. И вправду жаль, что не было у него сына…

Но Игнасио уже не слушал герильяса. Он медленно опустился на голую, выдутую речными ветрами землю и уткнулся в нее лицом. Дона Рамиреса больше нет. А еще несколько часов назад он мог думать, что лучше бы осталась в живых мать! Он предал родного отца! Мальчик громко простонал. Пепа, будучи суеверной сама, привила свое ощущение мира и сыну, даже без этого слишком восприимчивому к тайным совпадениям и знакам. И теперь ужас отцовской смерти ложился на его юную душу чудовищным камнем.

— Это я, я во всем виноват, — разрыдался он, ломая ногти о мерзлую землю, словно пытаясь, зарывшись в нее, уйти от ощущения своей вины и горя.

Гапильос еще некоторое время стоял над ним, внимательно вслушиваясь в полубезумные речи пленника, а потом резко дернул за шиворот. От этого рывка из-за пазухи у Игнасио, змейкой скользнув к ногам, выпала алая ленточка. Герильяс, рука которого уже лежала на рукояти навахи, вдруг остановился. Он вспомнил, что мертвецов с такими ленточками на груди они уже не раз вылавливали из заводи.

— Откуда это у тебя?

— Из Сарагосы, — все еще всхлипывал Игнасио. — Там награждают такими ленточками за отвагу…

— Ну, что разнюнился, как баба? — вдруг как-то более дружелюбно заговорил верзила. — Уж коли пошел на такое дело, так надо быть ко всему готовым. Смерть, она, нынче везде и у всех за плечами, разве не знал? Постой-ка. — Гапильос глянул вниз на товарища, но тот, видимо, где-то укрылся в ожидании новых жертв. Тогда он вытащил из кармана веревки и ловко скрутил Игнасио по рукам и ногам. Мальчик, сломленный неожиданным известием о смерти отца и вдруг потерявший интерес ко всему, уже не сопротивлялся, и герильяс перекинул его через плечо, как беспомощного ягненка. — Все-таки лучше отнесу тебя к Эмпесинадо, может ему и будет какая польза от твоего вранья.

Они шли долго, то спускаясь в лощины, то преодолевая многочисленные холмы. Игнасио, который прекрасно знал астрономию, мог бы легко соориентироваться по солнцу или даже теням, но его охватила полная апатия. Гапильос один раз даже остановился, бросив под спину мальчика свою куртку, обстоятельно перекусил огрызком колбасы и сухими фруктами и небрежно бросил горсть пленнику. Но Игнасио лишь устало отвернулся. Ближе к вечеру местность стала более оживленной, стали попадаться разбитые повозки, ямы от ядер и люди. С каждым куадро их становилось все больше, и Игнасио догадался, что они, наконец, добрались до места, куда он еще сегодня утром стремился с таким пылом. Но теперь появление его здесь оказывалось совершенно бессмысленным. Сражаться в партиде, оставив в городе сестру и Педро, он вовсе не хотел. Да и, скорее всего, сражаться ему вовсе не придется — что стоит его жизнь для грозного Эмпесинадо, если он запросто вешает даже ближайших своих товарищей? И мальчик закрыл глаза, решив не открывать их больше вообще, что бы ни происходило вокруг.

Гапильоса встречали со всевозможными шутками, и несчастного пленника даже несколько раз чем-то ткнули и шлепнули. Вдруг свет под опущенными веками Игнасио погас, и он понял, что они вошли в какое-то помещение.

— Сеньор Эмпесинадо… Я тут… вот… принес парнишку, сбежал из города, искал нас, — услышал он подобострастный голос Гапильоса.

— Хорошо, после разберемся, — ответил низкий голос из противоположного угла. — Видишь, я занят? Брось его… да вот хотя бы сюда. Ребята утром принесли…

Гапильос с явным вздохом облегчения уронил свою ношу, и мальчик спиной почувствовал, что лежит на каких-то твердых шарах. В нос резко ударил запах прелой земли и чего-то травянистого. Игнасио упрямо не открывал глаз, но зато стал жадно прислушиваться ко всем звукам. За тонкой, вероятно, полотняной стеной кипела бивачная жизнь: слышалось лязгание оружия, ржание лошадей, хохот, ругань, стоны. В самом же шатре царила тишина, в которой отчетливо раздавался скрип плохо очиненного пера по толстой бумаге. Так продолжалось почти полчаса, и Игнасио не выдержал. Где он в самом деле? Неужели жестокий предводитель партиды вместо того, чтобы совершать набеги, отдавать приказания и казнить, пишет и пишет, не отрываясь и даже не обращая внимания на пленного. Ведь любой пленный, как известно, может дать ценные показания! Игнасио даже обиделся и зло распахнул глаза.

Он действительно лежал в углу старой палатки на груде репы, а наискосок, спиной к нему сидел широкоплечий черноволосый человек и быстро водил пером по бумаге.

— Эй, Атьенса! — вдруг, не поднимая головы, крикнул он. Голос у него был хриплый, явно сорванный. — Приведи-ка ко мне этого обера!

«Наверное, сорвал голос в какой-нибудь атаке. Сейчас ему приведут пленного… настоящего… А я, значит, пустое место!» — с обидой подумал Игнасио, но из гордости даже не пошевелился.

Через несколько минут в палатку вошел рослый саперный обер-офицер с рукой на грязной тряпке и, повинуясь жесту, сел напротив Эмпесинадо.

— Так, значит, желаете послужить делу в партиде?

— Выбора у меня нет. Я профессиональный военный и, конечно, больше пользы принес бы в строю, чем, простите, среди вашего сброда.

Эмпесинадо хмыкнул и, неожиданно поднявшись, положил руки на плечи саперу.

— Что ж, на первый взгляд вы правы. Мы не знаем настоящих сражений. Или, скажем более точно: мы не стремимся к заранее предусмотренному и обдуманному сражению и не вступаем в бой на заранее выбранной позиции. Это действительно дело регулярной армии, которой я сам отдал многие годы. — Игнасио насторожился. Правильная речь вожака герильясов и несомненный мадридский выговор явно говорили о том, что он человек непростой. Но гораздо больше мальчика поразили какие-то знакомые интонации, какая-то особая жесткость и напористость голоса. «Повернись же, повернись!» — заклинал он, но Эмпесинадо нажал на плечи своего визави и навис над ним, продолжая вещать: — Партида — это неожиданность, и главное наше условие: одна сторона не должна знать о приближении другой. А главное достоинство герильяса, каким бы позорным это ни казалось профессионалу, — это не храбрость, нет, это — крепкие ноги! Мы можем побеждать только на бегу! Мы не отступаем — мы бежим, и в этом нет ничего постыдного! — Эмпесинадо резко взмахнул рукой. — Запомните это. Основа нашей стратегии — это умение мгновенно сосредоточивать силы и столь же мгновенно рассредоточивать их. Мы всегда сами по себе, мы собираемся вместе лишь для того, чтобы обрушиться на противника… — Голос его все крепчал, он пнул старый барабан, служивший сиденьем и вышел почти на середину палатки. Игнасио едва успел подавить вскрик удивления. — …а потом разбегаемся и исчезаем. И те, кто хотят нас уничтожить, лишь понапрасну расточают силы — бороться с пустыми облаками невозможно! Наше оружие не сабля, не ружье, не наваха, а местность, но мы и сами — местность, мы сами — наша земля…

Игнасио слушал эту умную пылкую речь, как завороженный, на какое-то время забыв даже о смерти отца. Уносимый вдаль этой нарисованной главой герильясов картиной, он даже представил, как за оружие, защищаясь от французов, берется сама земля. Реки, долины, горы, ущелья, как самые настоящие орудия, сеют смерть, они вздымаются, кружатся, заманивают, давят, калечат. Сердце Испании бьется все отчетливее…

— Эге, кочинилло, а ты что здесь делаешь? — сбросил его с небес все тот же голос.

Игнасио рванулся, пытаясь сесть, но связанные руки и ноги мешали ему. И слезы обиды, беспомощности и горя вдруг потекли по его щекам, черным от земли.

— Я не кочинилло! — зло выдохнул он. — Я Игнасио де Гризальва! Я шел к вам, сеньор лейте… — Но Эмпесинадо сделал такие угрожающие глаза, что мальчик осекся. — Я шел, чтобы узнать, что с отцом, а теперь он убит, а я валяюсь здесь, как падаль…

— Постой, постой, приятель. — Эмпесинадо знаком приказал саперу выйти, а сам присел на корточки и навахой разрезал веревки. — С каким отцом? Или ты бредишь, думая, что твой кердо решил положить здесь свою драгоценную шкуру?

— Ничего я не брежу. Мой отец — дон Рамирес де Гризальва, он был связным между вашей партидой и городом. Мы нашли его в Сарагосе, как только приехали туда. Но мы прождали три дня напрасно, он не вернулся, и… и я решил найти вас и узнать, что с ним. Если б я знал, что это вы, сеньор Хуан!

Эмпесинадо на мгновение задумался.

— «Мы» — это кто? Ты и Педро?

— И Клаудиа…

— Дьявольщина! — тольку тут Хуан, все последнее время поглощенный войной с французами, наконец, до боли ясно осознал, что означал фокус, показанный им Педро в Аранхуэсе. Клаудиа и Игнасио — брат и сестра, а старик Пейраса!.. — Дьвольщина, — выругался он еще раз и уже несколько иными глазами взглянул на мальчишку. — И Клаудиа в Сарагосе?! Зачем?! Ей-то там делать абсолютно нечего. И Перикито?..

— В Сарагосе… — тут же отозвался во все глаза смотрящий на этого необычного с самых детских лет поражавшего внимание мальчика человека Игнасио. — Педро теперь лейтенант и командует валлонцами.

— Дорвался-таки, старина, — нежно прошептал Хуан. — Но кто рассказал тебе, что отец убит?

— Этот, что принес меня, Гапильос.

Неожиданно Хуан расхохотался во все свое сорванное горло.

— Ну, бродяги! Ну, ловцы душ! Хитрованы, разбойники! — Он еще некоторое время смеялся, пребывая в каком-то необычайном возбуждении не обращая внимания на ужас в глазах Игнасио, а потом, слегка толкнул его обратно на репу. — Посиди-ка здесь, сейчас я вернусь.

Те долгие минуты, что мальчик провел в ожидании Хуана, показались ему самыми страшными в его жизни. Что стало с лейтенантом Мартином, верным телохранителем его отца, то есть дона Мануэля? Неужели за те полгода, в которые они не виделись, он превратился в бесчувственную скотину? А, что, если теперь он силой оставит его у себя, и Клаудиа с Педро будут думать, что он погиб?

Но полог распахнулся, и к нему бросился живой и невредимый дон Рамирес.

— Игнасильо! Сынок! Да как ты?! Что ж ты?!

В проеме сияло довольное лицо Хуана.

— Да, ребята у меня не промах. Но ты, парень, не обижайся: бдительность прежде всего. Он тебя взял на пушку, и слезы твои тебя спасли. А то неужели ты думаешь, что Гапильос стал бы тащить тебя в лагерь? Да прирезал бы прямо на берегу.

Но первая радость от встречи с благополучно добравшимся до него сыном скоро сменилась у дона Рамиреса опасениями о том, что вернуться в город вдвоем им будет почти невозможно. Риск был велик, а ставить под удар юного, едва обретенного сына совсем не то, чем рисковать только своей собственной старой жизнью.

Хуан вывел мальчика из палатки. Зимняя, красно-синяя вечерняя заря придавала всему вокруг особую резкость, и звуки раздавались тоже неправдоподобно четко.

— Сейчас поешь и все такое, спать будешь с отцом под попонами, альковов у нас нет. И чтобы нигде и никогда ты не вздумал назвать меня ни Хуаном, ни Мартином, ни лейтенантом, ясно? Последнее обращение, правда, иногда позволяется дону Хосе, но он никогда так не называет меня при людях. А теперь доложи, как изменилась обстановка в городе…

Ночью Игнасио почти не спал. Он прислушивался к тайной ночной жизни лагеря, где постоянно кто-то откуда-то приходил и куда-то уходил, а большей частью смотрел в прояснившееся небо с застывшей луной. И, только засыпая под утро, он понял, что на самом деле всю ночь почему-то ждал лишь одного — протяжного вороньего крика.

* * *

Прошли две недели томительного ожидания. Один год сменил другой, а герильясы только и занимались тем, что вырезали небольшие группы отставших от основных сил французов, нападали на небольшие отряды фуражиров и грабили окрестные села, не обращая внимания на проклятия крестьян.

Но если для дона Рамиреса вынужденные дни в партиде тянулись бесконечно, то Игнасио, наоборот, пока не очень стремился обратно. Отец жив, Клаудиа под охраной Педро — так почему же не попробовать и другой жизни, не осажденного, а нападающего? В первое же утро мальчик тайком от отца попросился у Хуана взять его в любую вылазку, в какую тот только согласится. Хуан, прищурившись, оглядел его с головы до ног.

— Насколько я помню, кердо не очень-то восхищался твоими военными успехами. Может быть, лучше станешь штабом и будешь планировать наши боевые действия? — В голосе Эмпесинадо звучала откровенная издевка, но Игнасио давно понял, что если хочешь чего-нибудь добиться, приходиться терпеть многое.

— Проверьте, сеньор командир, — ответил он, стараясь говорить совсем равнодушно, и уже совсем небрежно добавил. — Педро не терял со мной времени в замке. И учитель Су…

Но тут Хуан жестом остановил его: одно упоминание этих имен произвело надлежащее действие, и проверять Игнасио никто не стал. Хуан только сухо сказал:

— Если что, помни, что ты сам полез в эту кашу, сваренную не для обитателей дворцов. И к тому же… Мне все равно, что скажет твой отец, но перед Педро я отвечаю за тебя… — головой хотел закончить Хуан, но промолчал.

И вот однажды около шести утра весь лагерь герильясов вдруг превратился в осиный улей; все шумели, звенели оружием, молились, а больше всего — дьявольски ругались самыми страшными и непристойными словами.

Разведчикам удалось обнаружить довольно большой пеший отряд французов, примерно около двух рот, и эскадрон гусар. Они двигались по направлению к Сарагосе. Игнасио наплел Гапильосу, который чувствовал себя перед ним немного виноватым, уйму небылиц о своем умении стрелять и выпросил у него штуцер, из тех, что сэр Уэлсли прислал в испанскую армию еще полгода назад. Все вокруг одобрительно смотрели на мальчика, разбавляя симпатию солеными шутками. Эмпесинадо тоже хлопнул его по плечу, добродушно буркнув:

— Хорошо, пойдешь с нами.

Дон Рамирес вынужден был смириться.

И вот мечта юноши сбылась.

Они вышли на мадридскую дорогу, спрятались за мощными стволами падубов, и скоро слева действительно показался французский отряд.

— Вот идиоты! — сдавленно рассмеялся Гапильос. — Ничему так и не учатся, ни бока, ни задницу не прикрывают.

По цепочке полетел приказ Эмпесинадо:

— Не стрелять. Дать им спокойно занять деревню. Услышу выстрел или любой другой звук — лично кишки выпущу.

К северу от дороги виднелась убогая деревня, французы свернули туда, а партида, не торопясь, отправилась в обход, почти у самой деревни разделившись, чтобы окружить ее полностью.

Наконец, Игнасио услышал долгожданный приказ «Вперед!» и помчался к деревне, больше уже не обращая ни на кого внимания.

Французы, понявшие, что попались в ловушку, спрятались в домах и, как пояснил сыну среди боя дон Рамирес, из-за неожиданности и стесненности позиции, защищались плохо.

После короткого боя, где Игнасио сумел выстрелить всего лишь два раза и неизвестно куда, французы решили пробиваться обратно к дороге, но и тут напоролись на засаду, предусмотрительно поставленную Эмпесинадо. После этого они начали в панике метаться по деревне, и тогда командир подозвал к себе Гапильоса и еще одного герильяса по прозвищу Ортига.

— Возьмите самых хладнокровных и перебейте эту мразь без жалости.

Но приказ этот оказался едва ли не поспешным. Гусарский эскадрон, придя в себя и понимая, что все равно будет истреблен полностью, решил пробиться через северную сторону как раз там, где находились Эмпесинадо и дон Рамирес. Еще в самом начале стычки Хуан приказал укрепить эти места у выезда из деревни завалом. И вот теперь Игнасио с восхищением смотрел, как Хуан, совершенно невозмутимо стоя по другую сторону завала перед несущейся на него пестрой лавиной гусар и имея под рукой всего небольшую группу герильясов, с каменным лицом стрелял из подаваемых ему ружей, а потом, презрительно улыбаясь, колол штыком и навахой коней и всадников. Пробилось и смогло уйти всего человека три.

Через четверть часа партида обыскивала дома и весело приплясывала перед церквушкой, давно покинутой причтом.

Эмпесинадо хмуро сидел на поваленном стволе, не обращая внимания на умирающих рядом людей и лошадей. Некоторые герильясы неподалеку от них жестоко и хладнокровно добивали раненых, после чего выворачивали их карманы, сдирали сапоги, и напоследок кромсали навахами обнаженные части тел. Дон Рамирес стоял неподалеку, опустив голову, и все время делал знаки сыну, чтобы тот уходил отсюда. Но мальчик стоял, словно парализованный.

— Ничего, привыкнет, — наконец, проговорил Хуан, краем глаза заметив эту немую пантомиму. — Эти габачо должны знать, что здесь им пощады не будет никогда. — И затем решительно добавил. — Дон Хосе, надо сжечь эту деревушку — мне кажется, что здесь был какой-то предатель.

— Но в тактических целях это ничего не даст нам, — осторожно заметил дон Рамирес. — Прикажите лучше собрать весь провиант на площади, а не по мешкам солдат.

— Это не солдаты, дон Хосе, я уже не раз говорил вам. Впрочем, исполнение я возлагаю не на вас. Немедленно пришлите сюда Арройю.

Арройя был тем самым саперным обер-офицером, которому Хуан объяснял разницу между настоящей армией и герильясами и который отлично воспринял этот урок.

— Сколько пленных? — тем временем поинтересовался Эмпесинадо.

— Двадцать восемь солдат и два капитана.

— Расстрелять всех. — И с этими словами Хуан отправился выпить шоколада, который, как на ходу крикнул кто-то, обнаружили в одном из домов.

И потрясенный мальчик увидел, с каким остервенением набросились герильясы на стоявших невдалеке сжавшейся кучкой безоружных пленных. Партизаны резали их навахами, вспарывали животы, выкалывали глаза…

— Отдай штуцер Гапильосу, — тихо сказал сыну дон Рамирес, — и жди меня вон там, на дороге у падубов.

Игнасио, как потерянный, побрел туда, где еще пару часов назад пылал восторгом и надеждой, а за его спиной уже начинало вздыматься черное пламя и еще сухо трещали выстрелы. И тут перед мысленным взором мальчика неожиданно возникли они оба, Хуан и Педро, стоявшие плечом к плечу в проеме двери заброшенного дома на окраине Аранхуэса, оба молодые, мужественные, готовые пойти друга за друга на смерть… «Нет, Педро никогда бы так не сделал, никогда…» — прошептал Игнасио, и ему почему-то стало легче.

Дон Рамирес не стал утешать сына и что-либо объяснять ему, хотя чуткой отцовской душой прекрасно понимал его состояние. Просто он отвел его в сторону и сказал.

— Послушай, Игнасио, мой мальчик, надо нам с тобой идти в город, к своим.

— Но как же..?

— Нет, Эмпесинадо и не думает туда прорываться. И он прав: это ни к чему. Они — свободные волки и не смогут воевать под жестким командованием. Я думаю, ты меня понимаешь?

— Да, отец. Но не убегать же нам, как предателям.

— Нет, конечно. Я поговорю с Эмпесинадо. Думаю, он уже и сам прекрасно понял, что никакие совместные действия с осажденными все равно невозможны. Слишком мелко его подразделение.

— Да, на них нельзя и положиться, — вдруг в какой-то глубокой задумчивости сказал мальчик.

Дон Рамирес серьезно посмотрел на сына, но ничего не сказал, а только решительно закончил:

— Итак, решено, — и пошел в направлении шалаша Хуана.

Хуан, видя в доне Рамиресе своего основного помощника по тактике, долго категорически не хотел отпускать его, но, в конце концов, понял, что тот все равно так или иначе уйдет к своей любимой Клаудии — и махнул рукой. Кроме того, в уходе старика было для него и некоторое преимущество; отныне никто уже не будет здесь более сдерживать его железную волю.

На прощание Хуан сунул Игнасио крошечный сверток.

— Отдашь Педро. Сплавляться начинайте не ближе, чем в нескольких лигах от города. И еще засветло. Ну, желаю удачи, — почти равнодушно закончил он и ушел, не оборачиваясь.

Дон Рамирес задумчиво поглядел ему вслед.

— Да-а-а… — протянул он, а затем неожиданно добавил: — А ты знаешь, что на знаменах Бонапарта изображен орел?

— Нет, — рассеянно ответил Игнасио, будучи все еще не в силах оторвать глаз от широких прямых плеч Хуана. Все-таки в этой уходящей фигуре была, кроме бесконечной решительности, жесткости и сознания своей неколебимой правоты, еще и какая-то печаль, причины которой мальчик понять не мог.

— И это потому, что прозорливость его орлиная, — продолжал, между тем, дон Рамирес. — Он поднимается высоко в поднебесье и видит оттуда все, что недоступно простым смертным. Он действительно великий полководец. — Игнасио, наконец, оторвался от опушки леса, где скрылся Хуан, и удивленно взглянул на отца. — Но он орел, а мы, сынок, сильны хитростью мелких пернатых хищников. Мы ведем ночную жизнь, мы на крыше, на горном уступе, на зубце башни, в чаще — и, выследив любую жертву, мы побеждаем ее. Эмпесинадо — великий герильяс. И орел, в конце концов, проиграет сове.

Через несколько часов оба легли в лодку там, где с Эбро сливается горный Халон, и пустились вниз по течению, призывая себе в подмогу небеса и святую деву дель Пилар.

Глава седьмая. Артиллеристка

Аланхэ прекрасно понимал, что большое скопление молодых здоровых мужчин в замкнутом пространстве города очень быстро может обернуться для всех своей неприятной стороной. Время теперь работало на врага, а посему ожидать оставалось только голода и поражения. Дабы не допустить множества негативных явлений, хунта, руководившая обороной города, согласилась готовить и устраивать дерзкие вылазки. Да и вообще, преступно давать противнику спокойно проводить подготовительные осадные работы, а, кроме того, полезно трепать ему нервы и сокращать его численность.

Первую вылазку с азартом и рвением принялся готовить заместитель Аланхэ, генерал Реновалес, руководивший обороной редута Сан Хосе. Его солдаты вырубили оливковую рощу, мешавшую их маневру, и двадцать четвертого декабря произвели неожиданное нападение на проводящего земляные работы неприятеля. Вылазка удалась на славу. Было убито много французов, застигнутых врасплох, взято немало ружей, а также большое количество лопат и кирок.

На следующий день, воодушевленный этим успехом, сделал вылазку генерал О’Нейл с волонтерами Уэски и Арагона. Французы вновь были застигнуты врасплох, и сарагосцы опять вернулись с большой добычей, положив немало неприятельских солдат.

Тем не менее, с третьей вылазкой решили не торопиться, а подготовить ее более тщательно и провести сразу по нескольким направлениям. Исполнение было назначено на тридцать первое декабря. Генерал-капитан очень надеялся на возвращение к этому времени Игнасио. Однако Игнасио к этому времени так и не появился.

Тридцать первого декабря утром волонтеры из Уэски, гренадеры Аланхэ, и валлонские гвардейцы неожиданно ударили в направлении высоты Торреро и дороги на Валенсию по проводившим днем и ночью осадные работы французам и прикрывавшему их батальону. Почти одновременно с ними чуть восточнее ударил по правому флангу атакованных французов генерал Реновалес. Как только им удалось уничтожить французских саперов и сбить батальон прикрытия, через западные ворота Санчо и дель Партильо по Мадридскому тракту ударила конница бригадира[161] Бутрона. Кавалерия неслась по тракту, сметая все на своем пути, сбивая французских пехотинцев, оборонявших этот рубеж, и гоня их в направлении высоты Торреро.

В результате оба сбитых практически одновременными фланговыми ударами французских пехотных батальона при отступлении натолкнулись друг на друга, из-за чего произошло неизбежное замешательство, быстро переросшее в полный хаос, в котором кавалерия испанцев хозяйничала практически безнаказанно. Убегавшие от кавалерии натыкались на штыки и пули гренадеров и егерей, а спасавшиеся от последних попадали под копыта и сабли кавалерии.

Вылазка была произведена столь стремительно, что когда всполошившиеся французы послали своим передовым отрядам подкрепления, все испанцы уже вновь находились за городскими укреплениями, успев унести с собой немало трофеев, разрушив по пути, все что можно, испортив несколько захваченных орудий и фактически полностью разгромив два батальона пехоты. И все это, потеряв лишь несколько десятков человек. Французы бесились, слушая веселые сочные ругательства со стен и брустверов Сарагосы, однако, наткнувшись на плотное прикрытие, созданное городской артиллерией, вынуждены были повернуть коней обратно.

Жители Сарагосы, сбежавшиеся со всех концов города и наблюдавшие со стен за ходом сражения, встречали своих защитников с восторгом и ликованием. Мужчины отбивали ладони не хуже, чем на корриде, женщины махали платками и мантильями, и все кричали так громко, что едва ли не заглушали грохот пушек, отгонявших от стен города спешившую на помощь своим передовым постам кавалерию.

Но вот французы отошли, пушки стихли, и весь город охватило настоящее неистовство. На развалинах монастыря Санта Энграсия начался праздник, куда все тащили жалкие остатки вина и пищи, на концы штыков повязывались платки и немало поцелуев было роздано героям в укромных монастырских нишах.

Святая дева дель Пилар,

сойдя с небес, сказала:

– Я с Сарагосою свой дар

на все века связала.

И под французами здесь жить

я никогда не стану,

а в арагонские полки

пойду я капитаном…[162]

Эту песенку, сочиненную неизвестно кем еще во время первой осады, распевали теперь на всех углах, и ее задорный мотив улетал высоко в новогоднее небо.

1808 год завершился для Сарагосы настоящим праздником.

* * *

В первые недели января наступило затишье. Клаудиа вставала задолго до того, как свинцовые зимние сумерки уступали место лимонному солнцу, наскоро перекусывала и, набросив на плечи домотканую накидку, бежала на улицу Хайме в госпиталь. Туда ее отвел дон Гарсия сразу же после их объяснения на кладбище.

— Я понимаю, что вы прибыли сюда сражаться, — сказал он ей тогда, — но отпустить вас на редуты я не могу… и не хочу. Эта война уже отобрала у меня… много, — неохотно закончил он, — и потому рисковать еще раз я не намерен. К тому же работа в госпитале бывает иногда пострашнее боя и требует не меньше мужества. Кроме того, бомбардировки туда пока не доходят, и стены там толстые. И есть еда.

— Но если вернется отец или Игнасио?..

— Дон Хосе так или иначе найдет меня в здании суда или на редутах, а мальчику все расскажет вездесущий Локвакс.

На Косо Аланхэ склонился перед ней в церемонном поклоне и спросил так, будто они расставались на придворном балу:

— Когда я увижу вас снова, Хелечо?

— Когда хотите… когда сможете, — быстро поправилась Клаудиа.

— Благодарю, — и он опустил голову к ее покрасневшей холодной руке без перчатки.

И Клаудиа начала работать в госпитале.

Неожиданно открыв в себе безгранично летящее чувство к графу Аланхэ, девушка стала смотреть на мир каким-то новым, совершенно иным взглядом. И если первое время Сарагоса казалась ей лишь удивительной, хотя и мрачной декорацией к феерии, в которой она вдруг оказалась действующим лицом, то теперь ей открылась подлинная красота страдающих зданий и улиц. Внутри Сарагосы бродили лишь калеки-нищие да лежали трупы, ибо все остальные работали на восстановлении редутов и стен. Сквозь проломы от бомб можно было различить внутренности бывших церквей, чьи алтари стояли теперь выставленными на всеобщее обозрение. Жалкий утренний свет придавал развалинам с их стершейся позолотой и обрывками ткани вид каких-то лавок старьевщиков. А вокруг всего этого пронзительного великолепия рыли рвы, тащили пушки, насыпали валы. Через пару дней Клаудиа уже прекрасно понимала отличие эскарпа от контрэскарпа и научилась по звуку узнавать район обстрела. Но главное — она нашла самый верный способ спасения от страха: сострадание и деятельная забота о раненых, которых с каждым днем становилось все больше.

Дон Гарсия появился в госпитале лишь спустя три дня, в окровавленном мундире и с лицом, светящимся прозрачной голубизной. Они стояли в глубокой каменной нише второго этажа.

— Вы ранены?

— Нет, помогал переносить гренадера. К несчастью, бесполезно. Скажите, — он стиснул ее ладони и поднес к груди, — только откровенно: не приносили ли вам сюда людей с признаками странной болезни — изможденное пожелтевшее лицо, тошнота?..

И Клаудиа, холодея, вспомнила, как вчера два сапера действительно принесли пожилого мужчину с очень похожими на описания графа симптомами.

— Да, — тихо призналась она, — приносили.

Лицо дона Гарсии стало белой маской.

— Но изолировать их уже бесполезно, — пробормотал он, отворачиваясь. — Заклинаю вас, Хелечо, чистота и питание. С этого дня будете забирать в Суде мой паек, я все равно всегда ем где-нибудь… там.

— Слышно что-нибудь об отце? — осторожно спросила девушка.

— Пока нет, но я надеюсь, что Игнасио дошел до партиды. Ведь он ловкий малый…

Она опустила голову, и ее русые кудри на затылке почти коснулись запекшихся губ Аланхэ.

— Когда вы придете еще?

С неожиданной силой дон Гарсия сжал ее в объятиях.

— Сегодня в восемь заседание хунты, а после, после… — Бисеринки пота выступили у него на мраморном лбу. — Грешно обманывать вас, Хелечо: я не знаю…

И, не прощаясь, Аланхэ вышел из смердящего потом и кровью зала.

Вскоре в госпиталь, как ни в чем не бывало, забежал Педро. Увидев его, Клаудиа ахнула: бедствия войны не только ничуть не отразились на нем, но даже, наоборот, сделали его мужественную красоту еще ярче, еще откровенней. Казалось, что Педро своими буйными кудрями, глазами, напоминавшими угли, и атлетической фигурой бросает вызов всем страхам, боли и самой смерти.

— Перикито! — бросилась к нему Клаудиа.

— Все в порядке, Клаудита, все в порядке, я на минутку и с одним вопросом: попадали к вам уже люди с…

— Да, и я знаю, что это такое. Только не говори мне, что надо беречься и прочее.

— С чего бы это я стал говорить тебе такие глупости? — удивленно хмыкнул Педро. — Уберечься все равно невозможно, можно только не думать об этом и добросовестно делать свое дело. Я спрашивал не для этого. Итак — голод, — не то спросил, не то подтвердил он и, нахмурившись, ударил себя по колену. — Ах, сволочи! Игнасио так и нет? А где Кампанулья? Ладно, все обойдется! — И он, точно так же, как дон Гарсия, не прощаясь, выбежал прочь из этой юдоли печали.

* * *

Как только стемнело, Педро, воспользовавшись передышкой, отпросился у полковника Орсиньи по личному делу и бегом бросился к дому, где квартировали дон Рамирес и Локвакс и который с некоторых пор сделался биваком для Клаудии, Игнасио и его самого. Внутри было пусто и заметно, что ни одна душа не появлялась там уже несколько дней. Педро устало рухнул на колченогий стул, но тут же, словно почуяв его присутствие, во дворе жалобно заржали оставленные, некормленые лошади.

Их оказалось только две: Ольмо, как самого крупного, наверняка, уже реквизировали на оборонительные работы. Страшная мысль пронзила вдруг сознание Педро и он бросился к лошадям.

— Эрманита, родная моя, — уткнувшись в спутанную, давно нечесаную гриву, зашептал Педро, чувствуя, что сейчас расплачется. — Пойдем, хорошая моя, пойдем. — И, стараясь не смотреть на нервно бьющуюся на привязи Кампанулью, он вывел свою кобылу на улицу. Эрманита, вероятно, думавшая, что сейчас он ее накормит, но не получая желаемого, укоризненно покосилась на хозяина. Педро прикусил губы и сильней дернул узду.

— Пресвятая дева дель Пилар, — шептал он, — не дай мне остаться неблагодарным, пошли мне хотя бы что-нибудь… хотя бы что-нибудь…

Уже в полной темноте они вышли в Арравальское предместье, и там зоркие глаза Педро вдруг увидели крестьянина на ослике с двумя мешками, ритмично колотящими по ребристым бокам.

— Пресвятая дева! — воскликнул он и в минуту загородил дорогу. — Богато живешь, старина, — опустив голову, проговорил Педро. — А знаешь, что на Уэрве народ ест гнилые сухари еще времен Флоридабланки? Что в мешках?

— Овес, — угрюмо буркнул владелец осла.

— Давай сюда один мешок, — решительно сказал Педро и протянул растерявшемуся хозяину целый дуро.

Тот начал упрямиться и возражать, но вид рослого Педро в лейтенантском мундире, с кавалерийским палашом на перевязи и с английским штуцером за плечом не сулил ничего хорошего.

Педро ловко перекинул мешок на спину Эрманите, и через несколько минут они были уже на краю рощи.

— Ешь, моя родная, ешь, — краснея, твердил он, держа раскрытый мешок перед мордой лошади. — Голодная далеко ли уйдешь… А ты должна уйти, пройти и прийти, слышишь? — Кобыла благодарно вздыхала, поводя осунувшимися боками. — Ты ведь знаешь, куда, правда, моя девочка? — так Педро говорил и говорил, моля пресвятую деву о том, чтобы овес в мешке не кончался как можно дольше. Но он кончился, и они с Эрманитой вышли на самую опушку. Прислушавшись, вдали уже можно было различить звуки французских пикетов. Лошадь тревожно запрядала ушами.

— Да, туда, моя хорошая, туда. Ну, иди же, иди сама… Только никому не давайся…

Но Эрманита вдруг заупрямилась, и Педро, боясь увидеть в этом дурной знак, решился действовать жестче. Зная, что иного выхода у него все равно нет, он вытащил палаш и пустыми ножнами сильно ударил лошадь по крупу. — Пошла! Пошла! Домой!

И Эрманита, будто и в самом деле все сразу поняв, наконец, нервно задрожав всем телом, рванулась и исчезла во тьме, а Педро Сьерпес, отважный лейтенант валлонцев, обожаемый за веселье и удаль всем полком, достойный ученик бесстрастного учителя Су, упал на грязные смерзшиеся листья и заплакал в голос, как не плакал даже мальчишкой. Но отчаянные его слезы заглушали крики ворон, со всех сторон слетавшихся в город на свою страшную поживу.

* * *

Французы полным ходом вели осадные работы. Наполеон, узнав о бесполезных жертвах первого дня штурма, был крайне разгневан. Он потребовал карту Сарагосы и после ее изучения обозвал маршала Монсе полным болваном за то, что тот бросился на штурм с северной стороны города, где кроме хорошо подготовленной сети укреплений, существовало еще и такое естественное препятствие, как река Эбро. Он сменил маршала генерал-полковником Андошем Жюно, давая тем самым шанс одному из своих первых друзей реабилитироваться за поражение в Португалии и, наконец-то, заработать свой маршальский жезл. Жюно сразу же рьяно принялся за дело, французы рыли апроши, подбираясь все ближе и ближе к городу, и уже к десятому января две самых главных укрепленных позиции сарагосцев с южной стороны города — редут дель Пилар и редут Сан Хосе — оказались в зоне досягаемости двух внушительных осадных французских батарей по шестнадцати орудий в каждой.

И в тот день, когда французы вдруг обрушили на позиции осажденных ядра своих пушек, Педро отчетливо понял, что имел в виду граф Аланхэ в новогоднюю ночь, когда, награждая особо отличившихся в вылазке бойцов алыми лентами, сказал:

— Лейтенант Сьерпес, я награждаю вас лишь этой жалкой ленточкой не потому, что вы недостойны большего, а потому, что до сих пор вся эта война слишком уж походила на детские забавы. У нас с вами очень серьезный противник, лейтенант, и настоящая война еще впереди.

Кромешный ад, который творился теперь на передовой, заставлял волосы сами собой шевелиться на голове. От ударов ядер прочные и надежные, казалось бы, стены укрытий разлетались по всей округе кирпичной крошкой, от ударов бомб разваливались ближайшие дома, земля взлетала фонтанами вверх, и казалось, что теперь нигде уже не удастся укрыться от смерти. Никакая ловкость, никакие отвага и удаль не могли спасти от случайного попадения ядра, или бомбы, или осколка картечи. Педро, со своими валлонскими гвардейцами, находившийся в личном резерве генерал-капитана, с ужасом, почти непереносимым для его жизнелюбивой пылкой души, наблюдал за этим кошмаром.

Тем, кто защищал редут дель Пилар, было проще, чем защитникам редута Сан Хосе. Хотя последний и представлял собой более внушительное сооружение, поскольку был устроен в большом здании монастыря, он, тем не менее, оказался более уязвимым. Во-первых, потому, что из-за своих внушительных размеров являлся более удобной мишенью для вражеской артиллерии, а во-вторых, потому, что многие его защитники гибли просто под обваливающимися стенами и кровлей монастыря. Через четыре часа непрекращающейся бомбардировки монастырь Сан Хосе уже превратился в груду развалин, а французы все не прекращали обстрел. Более того, к ночи обстрел позиций сарагосцев сделался еще более интенсивным, нанося все новые и новые разрушения и увеличивая число жертв среди защитников и простых горожан.

Но, несмотря ни на что, сарагосцы отчаянно сопротивлялись, не покидая позиций, стреляя из всех орудий по французским батареям и встречая плотным ружейным огнем то тут, то там пытающуюся прорваться в бреши французскую пехоту. Всех в городе охватила подлинная лихорадка боя; всю ночь никто не смыкал глаз. Женщины и монахи беспрерывно оттаскивали раненых, носили пищу и боеприпасы, а мужчины-горожане таскали мешки с землей, тут же заделывая пробоины. Трупы уже погибших защитников также складывали на брустверы, давая им еще один шанс закрыть собой любимый город.

Но постепенно скрывающихся от снарядов и пуль в развалинах редутов солдат от такого бесконечного кромешного ада все больше начинала охватывать настоящая паника; им казалось, что этот ад теперь уже никогда не кончится, голова гудела, ружья вываливались из рук, и люди начинали бросать позиции.

Офицеры, срывая голоса, кричали:

— Назад, канальи! К бреши, к бреши! Умрем, но не сдадимся! — И саблями плашмя били по спинам отступающих.

Однако к утру удерживать на позициях людей, уже не раз отражавших рвущихся в город французов штыковыми атаками, становилось все труднее и труднее. Защитники ежеминутно гибли под ядрами, осколками и пулями, а французы продолжали и продолжали неумолимый обстрел укреплений из всех орудий, и солдаты в синих шинелях все больше и больше начинали теснить солдат в зеленых мундирах. И вот, уже утром одиннадцатого января, почти через сутки непрекращающегося кошмара, нервы осажденных у редута дель Пилар сдали окончательно. Удержать бегущих с позиций людей оказалось невозможно никакими криками и угрозами. Сарагосцы бросились на мост, беспорядочно отступая, натыкаясь и сбивая с ног подкрепления, не обращая никакого внимания на надрывающихся офицеров, пытающихся любыми способами остановить это паническое бегство.

Французы сразу же поняли, что произошло. На какое-то мгновение наступило затишье, и начавший рассеиваться дым обнажил развалины редута, усыпанные мертвыми телами защитников и беспомощно стонущими ранеными. А в следующее мгновение французская пехота поднялась в полный рост и с яростными воплями устремилась к разрушенным и опустевшим укреплениям. Казалось, теперь уже ничто не сможет спасти город. Синяя лавина с примкнутыми штыками накатывала неумолимо как океанская волна. Колокол на городской башне отчаянно бил в набат, оповещая всех о нависшей над городом опасности.

* * *

Клаудиа не видела дона Гарсию уже едва ли не неделю, но сколько именно, сказать точнее не могла, ибо в осажденном городе дни и ночи давно слились в один долгий, темный кошмар грохота, пламени и криков. Девушка безостановочно делала свою непростую работу, как в один из дней прямо ей в уши ударил жуткий набат сразу с нескольких городских церквей. Он несся над полумертвым городом, как ураган, как колокольный зов самого ада, и Клаудиа знала, что это значит — французы прорвали оборону, французы вот-вот будут здесь!

Клаудиа выскочила на улицу. Колокол на Новой башне, казалось, обезумел окончательно. И в следующий же миг мимо нее со стороны развалин Санта Энграсии понеслась толпа обезумевших людей.

— Что?! Что случилось?! — бросалась Клаудиа то к одному, то к другому, но все лишь шарахались от нее, как от чумы, и убегали, осатаневшие, обезумевшие, с бледными перекошенными лицами мертвецов.

И тогда девушка поняла, что произошло что-то совсем страшное, и бросилась туда, откуда все так панически бежали, понимая, что Аланхэ может быть теперь только там. И только там может теперь быть и Педро. Ставшая бесчувственной в своей неколебимой решимости непременно пробиться к ним, Клаудиа бежала по улицам, безжалостно отмахиваясь от всех, кто попадался ей на пути. Она бежала среди всего этого хаоса и воплей, накрываемых ревом бомб и сыплющейся со всех сторон кирпичной пылью, стремительно преодолевая пространство по запруженной обезумевшими солдатами в зеленых мундирах дороге на Торреро.

— Куда ты, дура?! — кричали ей.

Но Клаудиа все бежала вперед, ни на кого не обращая внимания. И вот впереди, в дыму и хаосе, она уже не столько разглядела, сколько почувствовала присутствие дона Гарсии.

— Назад, канальи! Назад! — кричал Аланхэ что есть силы и сыпал пощечины налево и направо, тщетно пытаясь удержать бегущих солдат.

Невдалеке от него Клаудиа заметила Педро, который с остервенением швырял обратно к мосту убегающих защитников, но те поднимались на ноги и вновь устремлялись прочь от разрушенных позиций.

А там, впереди, пространство уже очистилось, и сквозь расступающийся местами дым девушка в одно мгновение отметила и бегущих с яростным воплем к мосту французов с винтовками наперевес, и одиноко стоящую в стороне последнюю неповрежденную пушку, и лежащих вокруг нее солдат в синих мундирах… И тогда, растолкав последних, закрывавших ей это очистившееся пространство людей, не обращая внимания уже ни на кого, даже на Аланхэ и Педро, она кинулась к пылающему в мертвой руке канонира факелу, вырвала его и поднесла к запальнику направленного на французов орудия.

— Артиллеристка! — разнесся чей-то истошный вопль.

И на опустевших развалинах редута, среди еще не совсем развеявшегося дыма все, и защитники и нападавшие, увидели около орудия одинокую женскую фигуру. Никто не мог толком понять, что там делает эта отчаянная горожанка, ведь через несколько мгновений ее сметут несущиеся остервеневшие французы, которым некогда будет разбираться в том, зачем она оказалась на их пути. Или это сама святая дева дель Пилар сошла с небес, дабы защитить позицию, названную ее гордым именем? Ведь недаром перед мостом висит надпись — «Нерушимая твердыня владычицы нашей дель Пилар»!

Но вот в следующее мгновение крики обезумевших защитников и яростный вопль бегущих в атаку французов перекрыл одинокий пушечный выстрел, который, казалось, пробил брешь в самих небесах. Атакующие будто споткнулись, наткнувшись на ударившую по ним прямо в грудь картечь, а осажденные будто вновь обрели зрение.

Сам генерал-капитан первым оказался рядом с отважной артиллеристкой, прикрыв ее собой и гневно призывая защитников выполнить свой долг. Затем рванул прямо через бреши навстречу наступающим французам подоспевший на помощь едва не взятому редуту Педро со своими валлонцами. И тогда все остальные, те, кто только что в полной панике покидали вздыбившиеся обломками позиции, вдруг словно проснулись от глубокого сна. Они рассвирепели, развернулись и с отчаянной яростью бросились на французов.

А Клаудиа на мгновение потеряла ощущение реальности. Страшный неожиданный грохот пушечного выстрела потряс все ее существо, пройдя по телу судорожной дрожью. Она мотнула головой, едва не упав, и поначалу ничего не могла различить перед собой из-за густого облака дыма. Но вот перед ее глазами замелькала чья-то спина, потом другая, потом она увидела Педро, одиноко рванувшего в сторону моста. Затем хлынула лавина других тел, и девушка уже больше не видела перед собой французов, а только спины, спины, спины, многочисленные зеленые спины испанских волонтеров…

Завязалась отчаянная схватка. Французы никак не хотели упускать уже почти достигнутого успеха, а сарагосцы вложили в свою контратаку весь стыд, всю боль и всю злость, накопленные за последние двенадцать часов боя.

Яростная стычка длилась чуть ли не целый час, с обеих сторон падало множество бойцов, но места павших защитников города тут же занимали все новые и новые, бросившиеся обратно на позиции солдаты. И французы, в конце концов, не выдержали. Они в беспорядке отошли, злые, измученные и не победившие. Они пошли отдыхать, в то время как едва удержавшимся защитникам города было все еще не до отдыха. Кто бросился оттаскивать раненых, кто — заделывать бреши мешками с землей и шерстью и строить из трупов брустверы.

Страшно рассерженные неудачей французы возобновили обстрел редута, множа жертвы защитников, мешая им оттаскивать раненых и латать пробоины. Но сарагосцы больше уже не намерены были ни отходить, ни сдаваться. Теперь они знали — они ни за что не пропустят французов через редут. Пока жив хотя бы один человек.

— Нас не заставят побледнеть ни бомбы, ни гранаты, ни все солдаты Франции! — крикнул туда, им, Аланхэ. И все, кто находился рядом с ним на развалинах, дружным криком одобрения поддержали своего генерал-капитана.

Клаудиа была настолько потрясена всем происшедшим, что долго еще не могла по настоящему прийти в себя. Она не помнила, кто и почему увел ее обратно с редута и очнулась только в госпитале, где пришлось сразу же включиться в работу, поскольку раненые потекли рекой. Поэтому когда Аланхэ, появившись уже после заката, начал горячо благодарить ее, девушка искренне удивилась.

— О чем вы, дон Гарсия?

— Вы сегодня были богиней, ибо только богам дано совершать невозможное! Этим пушечным выстрелом вы возродили веру солдат, и им удалось отстоять редут дель Пилар.

— А… — протянула девушка, сквозь марево бесконечных ран и расплывающихся по белым повязкам кровавых пятен вспомнив о чем-то совсем-совсем далеком. — Так мы отстояли редут?

— Да, ответная штыковая атака была такой яростной, что теперь французы никогда не смогут забыть девушку со странным красивым именем — Артиллеристка.

— Артиллеристка?..

— Я восхищаюсь вами, Хелечо, с каждым днем все больше и больше. Солдаты настолько воодушевились вашим появлением у пушки, что узнав о захвате французами редута Сан Хосе…

— Так французы сегодня взяли другой редут?

— Увы. Но они овладели им лишь потому, что после пятнадцатичасового обстрела артиллерии редут уже некому было защищать. Увидев усеянное мертвыми телами место, они сами ужаснулись своему успеху.

— О, Боже! Сколько наших людей полегло сегодня, не успев даже скрестить шпагу в открытом бою…

— Да, к сожалению, очень много. Однако, поскольку французам достались лишь множество разорванных на куски трупов да груды земли и камней, обагренных кровью, они не смогли закрепиться на этих развалинах, и… мы выбили их и оттуда.

— И вы опять были там, в первых рядах? — с расширившимися от ужаса глазами прошептала потрясенная Клаудиа.

— В самых первых рядах был Педро, Хелечо. Я еще никогда в жизни не видел воина более отважного, — в глазах Аланхэ блеснуло истинное восхищение, но, заметив в измученном бесконечной работой и нервным напряжением лице не столько восторг, сколько страх за их жизни, беспечно добавил. — Но бояться нечего. В штыковой испанские солдаты явно превосходят своих знаменитых противников. Это правда, клянусь честью.

Аланхэ был готов часами стоять в смраде госпиталя и часами глядеть на это открытое, ясное, удивительное лицо, но — увы — он уже давно, с того самого страшного мгновения на мадридской площади, когда он ударил французского полковника, более не распоряжался собой. За его спиной погибал город, и никакая женщина на свете сейчас не смогла бы удержать его. На душе у него было неспокойно…

Несколько последующих дней французы, не рискуя больше идти на штурм, продолжали лишь обстрел. Но при этом они не прекратили подводить апроши и крытые галереи все ближе к городским позициям. В ответ нужны были дерзкие вылазки, и тут бы защитникам Сарагосы очень могли пригодиться герильясы. «Но где же Игнасио? Неужели его все-таки схватили тогда? В таком случае я никогда не прощу себе, что не проверил, чьи странные шаги послышались мне на кладбище», — с беспокойством подумал дон Гарсия и в очердной раз вспыхнул, вспомнив, как по привычке равнодушно отнесся тогда к судьбе этого ребенка, еще не успев толком осознать, что он вовсе не сын самодовольного Князя мира. И шестнадцатый маркиз Харандилья до крови прикусил губы от презрения к самому себе…

Глава восьмая. Patria o muerte

Огромный монастырь Сан Франсиско нависал своей громадой над пустынным Косо, по которому то тут, то там метались сполохи от горящих развалин Санта Энграсии. Клаудия каждый раз вздрагивала при виде их и не знала, отчего по телу ее пробегает дрожь: от холода ли, от страшных воспоминаний о взятии и разграблении монастыря салесок или от того, что дон Гарсия не появлялся уже много дней. В какое чудовищное время суждено было расцвести ее любви — и в то же время Клаудиа точно знала, что не согласилась бы променять свое неожиданное счастье ни на что. Роскошные дворцы и шелковые альковы казались ей теперь жалкими и смешными, ибо чувство, переполнявшее ее, не имело ничего общего с романтическими грезами шестнадцатилетней девочки без имени. Теперь, в любви к дону Гарсии в ней соединилось все лучшее: гордость, опыт, страсть взрослой женщины. И Клаудиа не уходила, не пряталась, а упрямо переходила от одного раненого к другому, пытаясь помочь, облегчить страдания, спасти. Но мысли ее при этом были далеко. «Он придет, придет, не может не прийти, если только…»

Она, наконец, обратила внимание на треск ружейной перестрелки где-то у Новой башни. Нет, судьба не может отобрать у нее этой любви, таившейся в глубинах сердца так долго! Неожиданно суеверное чувство охватило Клаудиу: но Господь и так вознаградил ее за долгие годы слишком щедро, вернув отца, воскресив из небытия брата, дав весточку о старой любимой дуэнье, а теперь она хочет еще и счастья настоящей, высокой, зрелой любви. И это в осажденном городе, где стоны умирающих не прекращаются ни днем, ни ночью!..

Перестрелка сменилась разрывами снарядов. «Нет, он не может быть там, — словно маленькая, твердила Клаудиа, прекрасно зная, что он находится именно там по десять — пятнадцать часов ежедневно, — он просто задержался, просто хунта заседает долго, у них так много вопросов, и с каждым днем их становится все больше… Сейчас, вот отсчитаю еще пять… нет десять выстрелов, и он придет…»

Огненная вспышка на противоположной стороне Косо заставила ее отшатнуться, но, скорее, не от близости разрыва, а от мысли, что снаряды французов стали долетать уже и до этой, еще сегодня днем относительно безопасной части города. Клаудиа, не глядя, пошла к нише в монастырской стене и почти столкнулась с доном Гарсией.

— Вы! — вздохом вырвалось из ее замерзших, плохо слушающихся губ.

Он осторожно обнял ее.

— Простите мою неучтивость, Хелечо, но заседание хунты было прервано известием о том, что французы снова заняли остатки редута Сан Хосе, и нам всем пришлось срочно отправиться туда. Людей там совсем мало. — И в ответ на молчаливый вопрос, болезненно поморщившись, ответил. — Мы не смогли их выбить. Но зачем нам говорить сейчас об этом? У меня так мало времени, а нам необходимо раскрыть такие глубины сердца, на которые, возможно, не хватит и целой жизни.

Они медленно двинулись по Косо, едва сплетя пальцы. За их спинами лиловое небо вспыхивало апельсиновым и вишневым. Потом пролетел огромный шипящий светляк и грохнулся где-то справа, выбросив в небо фонтан огня, камней и дыма. Темнота вокруг сразу же сгустилась еще плотней, и среди тмрака, окутавшего северную часть города, жарко теплился лишь собор святой девы дель Пилар; молитвы и благодарения, доносившиеся от него, сливались в неясный нежный ропот. Клаудиа мягко потянула Аланхэ к широко открытым воротам, но, к ее удивлению, дон Гарсия побледнел и тихо сказал:

— В другой раз, Хелечо, не сейчас.

Клаудиа вспыхнула. Как она могла, увлеченная горящим в ней высоким и сладостным чувством, забыть, что человеку после многих суток напряжения в редкие часы передышки надо в первую очередь отдохнуть, поесть и выспаться.

— Простите меня, — быстро шепнула она. — Пойдемте, я накормлю вас, сегодня какой-то купец в благодарность за то, что я подняла на ноги его сына, принес мне муки и немного меда, — добавила девушка, только сейчас вспомнив, что ее плечо оттягивает холщовый мешок, какие теперь носили с собой почти все горожане в слабой надежде найти что-нибудь съестное. — Можно сделать отличную пучес[163].

— Хорошо, — почти равнодушно согласился дон Гарсия, и они поспешили на набережную. Как только они отошли от мерцающего света собора, стало совсем темно, и в этой темноте лицо Аланхэ светилось изнутри призрачно-белым огнем, как тонкий севрский фарфор. Клаудиа искоса посмотрела на того, кого, как ей теперь казалось, она любила уже долгие годы, и он вдруг представился ей существом из другого мира, высшего, тайного, недоступного.

В первой комнатке, представлявшей собой некое подобие гостиной, дон Гарсия зажег единственную свечу, медленно опустился на стул и потер виски.

— Подождите. Бог с ней, с едой. У меня осталось немного аргандского вина. Вы устали, Хелечо, вино поддержит вас, — дон Гарсия пошарил на полке, после чего поставил на стол крестьянскую оплетенную бутыль и две глиняные потрескавшиеся кружки. — Не так хотелось бы мне встречать вас, но…может быть, так честнее. — Он жадно осушил кружку, и бледный румянец выступил на прозрачной коже. — Хелечо… мечта моя, моя жизнь… идите сюда… — Он протянул к ней руки, и на миг они слились в мутящем разум объятии, но Клаудиа вдруг почувствовала, как бессильно обвисает тонкое стальное тело ее возлюбленного.

— Гарсия, нет! — громко и отчаянно крикнула она, так и не успев удержать его, и опустилась на колени рядом. Аланхэ был в глубоком обмороке. Схватив со стола свечу, девушка с ужасом оглядела распростертое на полу тело и только тут заметила, как на зеленом сукне егерского мундира по левому плечу предательски расползается кровавое пятно. Он ранен! И значит… все это время он скрывал свою рану, он пришел в госпиталь, но к ней, и держался, держался до последнего… — О, любимый, прекрасный, любимый мой, — прошептала Клаудиа и ножом со стола быстро распорола сукно. Потом, оглядевшись в поисках какой-нибудь ткани и ничего не найдя, она решительно сбросила с плеч накидку, платок и расстегнула корсаж. Под ним девушка оказалась туго обернута в мантео — длинный кусок полотна, который крестьянки обертывают вокруг всего тела, подобно детскому свивальнику. Такой костюм Клаудиа стала носить с самого первого дня работы в Госпитале, поскольку он оказался и удобней, и, главное, теплей спенсеров и юбок. Быстрыми уверенными движениями она начала разматывать полотно, уже не обращая внимания на холод нетопленой сутками комнаты, и тут же рвать его на длинные бинты.

— Хелечо… где я… — скорее догадалась, чем услышала Клаудиа.

Дон Гарсия смотрел сквозь полуопущенные веки и не верил своим глазам. Перед ним в неверном трепещущем свете свечи стояла высокая стройная женщина, гибкими, полными скрытой неги движениями клонящая стан то в одну, то в другую сторону, и длинные белые ленты, словно диковинные лепестки, воздушно опадали, все больше открывая ее смуглое, гладкое, божественное тело. Соски на маленькой высокой груди светились, и мелькал черный бархат подмышек. Аланхэ казалось, что он бредит, что, вероятно, он уже погиб, и в этот последний миг перед смертью небо дарует ему блаженство, показывая то, о чем он никогда не позволял себе даже думать. Но вот видение склонилось над ним, сладкие кудри защекотали лицо, и адская боль пронзила всю левую сторону тела.

Это Клаудиа за неимением ничего другого промывала ему рану аргандским вином. Потом она туго перевязала плечо, подложила Аланхэ под голову свернутые платок и накидку и поднесла к его губам остатки живящей жидкости. Дон Гарсия судорожно глотнул и открыл глаза.

— Тихо, — как мать непослушному ребенку, прошептала она. — Все хорошо, но надо добраться до постели, ты замерзнешь здесь, на полу.

Собрав все силы, они кое-как добрались до второй комнаты, где царила промозглая тьма. И, только устроив Гарсию на постели и укрыв всем, что нашла, Клаудиа вдруг ощутила, что от холода тело перестает ее слушаться.

— Недосягаемый мой, — дрогнули замерзшие губы, и девушка скользнула под груду попон, блаженно чувствуя, как возвращается к жизни ее тело рядом с горячим, как огонь, телом дона Гарсии.

Наутро ее разбудил стук в окно. Клаудиа, накинув платок, выглянула и в утреннем сумраке увидела какую-то юную нищенку в невообразимых лохмотьях.

— Эй, сенья, хватит нежиться! — беззастенчиво крикнула та. — Ступай домой, если хочешь успеть!

— Что случилось? — испугалась Клаудиа, но оборванка уже стучала своими башмаками из коровьей шкуры по схватившемуся за ночь ледку улицы.

Аланхэ спал, дыша неслышно и ровно, и Клаудиа опытным взглядом сразу поняла, что опасность воспаления миновала. Она оделась, на секунду прижалась к его рту, своими совершенными линиями напоминавшему прекрасный цветок и, боясь забыться, опрометью выбежала на улицу.

Уже у самого дома она нагнала Локвакса, который, бодро колотя деревяшками по промерзшей мостовой, весело крикнул ей:

— Доброго тебе утра, отважная Клаудилья, ибо оно воистину доброе! Все добрые люди должны плясать и веселиться, хотя я, по чести говоря, предпочел бы стаканчик чинчонской водки! Ух, и пробирает сегодня!

— Но что случилось, дядюшка Локвакс?

— Э, глупая девка! Да уже весь город знает, что пресвятая дева вернула нам моего старого доброго товарища и его сосунка впридачу!

Клаудиа остановилась на мгновение, задохнувшись от счастья. Отец и Игнасио живы! Они здесь!

Действительно около дома уже толпился народ, почтительно расступившийся при ее появлении, в то время как по рядам пополз шепот.

— Артиллеристка…

— Пустите ее!

— Небось, только сейчас и смогла вырваться из гошпитали!

— Да, раненых нынче не счесть…

— Еще и брандкугелями сыплет, гад! Обожженных видел? Страсть!..

Все трое обнялись прямо на пороге. Дон Рамирес выглядел измученным и усталым, зато Игнасио был полон воодушевления и непрестанно трогал появившуюся над губой темную полоску.

— Я видел самого Эмпесинадо, и ты даже представить себе не можешь, кто он! — гордо заявил он сестре, хитро блеснув при этом глазами. Но та слушала рассеянно, не зная теперь, что делать: бежать ли в госпиталь, после ночного дела наверняка заполненный ранеными до отказа, возвращаться к оставленному Аланхэ или побыть хотя бы немного с отцом и послушать рассказы брата. А Игнасио между тем, захлебываясь, продолжал. — Теперь у меня будет занятие — не чета Педро! Махать саблей на редутах всякий может, а я придумал лучше: я буду ночами проползать к пикетам и слушать их разговоры. Как здорово, что французский я знаю, как родной! И потом, у меня есть такой… — Игнасио вдруг осекся и испуганно посмотрел по сторонам. Впрочем, никто не обратил внимания на его слова. — И не вздумай меня останавливать, Клаудита, я теперь взрослый и подчиняюсь только командующему! Кстати, я прямо сейчас же отправлюсь в Суд и расскажу графу свой план.

— Дон Гарсия ранен…

Новость в мгновение ока облетела толпу. Тотчас к дому на набережной поспешила делегация с богатыми дарами любимому всеми командующему в виде муки, вина и даже небольшого куска сухой баранины. Аланхэ встретил их уже на ногах, и только по синеватым кругам под глазами и стиснутым губам можно было догадаться, что он мужественно пересиливает себя.

* * *

Воспользовавшись царившим в городе возбуждением, Игнасио ускользнул от отца и сестры. Больше всего на свете ему хотелось поскорее отправиться на Лас Эрас и найти там Мусго. Теперь он сможет разговаривать с ним на равных, если даже не свысока — пара недель в партиде способны любого мальчишку превратить в юношу. Но карман его буквально прожигал маленький сверток лейтенанта Мартина, да и похвастаться перед Педро тоже очень хотелось. Проплутав по городу час и выяснив, что точно узнать, где в какую минуту находится Педро практически невозможно, Игнасио решил положиться на свою интуицию и искать друга там, где громче всего слышны раскаты боя. Внутреннее чувство, как всегда, не подвело юношу, и вскоре он почти налетел на Педро у ворот дель Кармен. Сияющий одновременно глазами, зубами и кудрями, он показался Игнасио самим Марсом.

— О, минино! — ничуть не удивился Педро, продолжая перебегать от одного положенного на бруствер ружья к другому. — Что так долго — или у Эмпесинадо поинтересней, чем у нас? — Несколько пуль подняли фонтаны жалких остатков снега. — Что-то никакого от них толку, — добавил он, и Игнасио не понял, о ком это он: о французских пулях или о партиде.

Идя сюда, он в мыслях уже десять раз нарисовал себе встречу с Педро. Он представлял себе как сначала снисходительно отзовется о его ружье и скажет, что оно и в подметки не годится английским штуцерам, которые есть у Эмпесинадо, потом долго будет интриговать его, никак не выдавая тайны, потом подпустит таинственных намеков, по которым, конечно же, ни о чем догадаться будет невозможно, а потом… потом неожиданно раскроет свою удивительную тайну, и Педро ахнет и сделает что-нибудь такое, и они вместе пойдут и выпьют по этому случаю какого-нибудь вина, как равные… В конце концов, не каждый мальчик в его возрасте пробирается в партиду и обратно! Но все вышло совсем иначе. Увидев разложенные ружья, Игнасио почувствовал такое желание тоже пострелять, что быстро скомкал всю придуманную интригу.

— Между прочим, ты никогда не отгадаешь, кто такой этот Эмпесинадо, — буркнул он, не сводя глаз с ружей.

— Да и отгадывать не буду, — рассмеялся Педро, делая очередной выстрел. — Оле, ребята, оле!

— Это — лейтенант Мартин.

— Хуан?! — и в этот момент ружье явственно дрогнуло в руке гвардейского лейтенанта. Педро сражу же перестал стрелять и повернулся к Игнасио. — Хуан… Дружище…

— И он просил передать тебе вот это, — сунул ему сверточек юноша, ревниво глядя на оружие и надеясь, что сверточек все-таки отвлечет Педро, а он тем временем припадет к прикладу.

И Педро в самом деле отвлекся. Он быстро развернул кусочек холстины, залитый воском, и в пальцах у него блеснуло серебро. На лице Педро промелькнула болезненная гримаса.

— Эх, Хуан, старина Хуанильо… — прошептал он, положив на ладонь кольцо-печатку с могучим быком и долго глядя на него печальным, почти скорбным взглядом. — Как же так, Хуан? Как же мы с тобой?..

Но тут снова засвистели пули и, сунув кольцо запазуху, Педро оттолкнул Игнасио.

— Ступай отсюда, сейчас опять начнется! — Но Игнасио и не думал уходить. — Ты, что, глухой? — сквозь начавшийся дьявольский посвист картечи рявкнул Педро. — Ступай к генерал-капитану Аланхэ и передай, что французы снова атакуют — пусть присылает помощь!

Но возвращаться к раненому Аланхэ на другой конец города, когда кладбище было совсем рядом, Игнасио не захотел. Вместо этого он добежал до Санта Энграсии, передал просьбу Педро, в отступление которого в глубине души не верил, первому же офицеру, затем еще немного подождал, чтобы убедиться, отправлена ли помощь, и стал опрометью, не обращая внимания на шальные пули, бросился прямо к кладбищу.

За воротами было тихо, словно смерть, бушующая на редутах, уважала тех, кого уже упокоила как полагается: в постели, при священнике и родных. Игнасио бродил между могилами, прошел то место, где их обнаружил Аланхэ — странный этот полковник королевской гвардии, он всегда презирал всю их семью, и Клаудиу, и, кажется, весь двор, а вот теперь его все здесь обожают — и вышел к западной арке. Там он с трудом обнаружил следы колес и колотушек Локвакса, но им было уже никак не меньше трех дней. И больше ничего. И никого. Постояв в задумчивости, Игнасио решился крикнуть.

— Ого-го-го! Мусго! — Но от его крика лишь несколько ворон лениво перелетели на другие деревья. Тогда он решил тоже изобразить карканье, но кроме нелепых звуков ничего не вышло. Где же искать его? И как узнать, на какой линии теперь французы? Игнасио еще немного помедлил, словно ожидая какого-нибудь знака свыше, но не дождался и, вздохнув, отправился за ворота. Идти все равно надо, даже без Мусго. Явно не признаваясь себе, втайне мальчик все же надеялся на его помощь. Лежа под январскими звездами в партиде, когда мысль о подслушивании у пикетов и пришла ему в голову, Игнасио всегда представлял себе, как они делают это вместе. Вот они ползут по холмам, становясь самой землей, ее кустами, ее выбоинами, вот слышат тайный план обхода, вот сообщают Хунте… и вот их уже чествуют как героев! И он гордо стоит, сжимая невесомую ладонь Мусго в своей…

Игнасио опять размечтался и едва не проскочил мимо вьющейся у него под ногами редкой цепочки из каких-то алых ягод, уводящей налево, к Валенсийской дороге. Сердце его радостно забилось. Он наклонился и поднял ягоду: это была уже прихваченная морозом, сморщенная, но все еще яркая коробочка шиповника. Игнасио прикусил ее, и щекочущая кислинка тронула губы.

— Мусго! Значит, мы увидимся, Мусго!

Шагая по цепочке, юноша вышел к лесочку, за которым шла уже дорога, судя по звукам, полная идущих к городу войск. Ягоды неожиданно закончились у густой купы можжевельника, и Игнасио понял, что лучше места ему не найти. Из плотных ржаво-зеленых зарослей было не только отлично видно дорогу, но и отчетливо слышны разговоры у пикета, где горел костер, и несколько офицеров заворачивали колонны и пушки то в сторону реки, то к дель Пилар.

Солдаты только и говорили о том, что теперь городу точно крышка. Жюно распорядился обнести укрепления сарагосцев со всех сторон траншеями так, чтобы можно было выскакивать прямо перед редутами, а под редут дель Пилар и вообще подвести сапы.

Уже ближе к полуночи замерзший, но переполненный ощущением победы Игнасио той же дорогой вышел назад к кладбищу, каждую секунду ожидая, что сейчас дорогу ему преградит тонкая фигура в меховой куртке… Голубоватый свет заливал Лас Эрас, а дальше над городом причудливым закатом полыхали пожары. Впереди уже темнела громада восточных ворот, как вдруг темнота закрыла ему глаза невесомыми ладонями.

— Мусго! Зачем ты… — Юноша схватил тонкие руки, обернулся и тут же снова зажмурился. Перед ним, в призрачном свете казавшиеся серебряными, струились, лились, сверкали длинные каскады волос, закрывавшие лицо и белое одеяние. И красные ягоды, черные в полумраке, были то тут, то там вплетены в эти невообразимые волны. В первое мгновение Игнасио подумал о призраке, разбуженном грохотом боев и вышедшим из своей подземной обители, но потом вдруг решил, что ему, верно, явилась сама пресвятая дева дель Пилар и сейчас она откроет ему судьбу своего любимого города. На память тут же пришли рассказы Клаудии и Педро о том, что своему рождению он обязан именно этой святой, у собора которой Педро нашел ту самую повитуху, вспомнил он и то, с каким глубоким и искренним чувством отправился защищать этот город, и сердце юноши бешено заколотилось в груди.

— Пресвятая дева! — воскликнул он непослушными губами. — Благодарю тебя за твою милость! — И упал ниц в подтаявший снег.

Но вместо того, чтобы услышать пророчество или испытать благодать, Игнасио почувствовал, как его берут за плечи, и знакомый насмешливый голос произнесит:

— Неужели какая-то пара недель на той стороне Эбро выветрила в тебе память о Мусго?

— Каррамба! — пробормотал Игнасио и решительно развел руками струи волос. На него смотрели те самые ясные голубые глаза на правильном, но полном диковатой прелести лице. — Кто ты, в конце концов?! И зачем преследуешь меня?

— Но разве ты сам не мечтал о новой встрече со мной? — вопросом на вопрос, не улыбаясь, ответило таинственное существо.

— Ты — дьявол или французский шпион…

— Конечно, — улыбнулось существо и вынуло из волос связку ягод шиповника. — Именно шпион указал тебе столь удобное место, чтобы…

— Но что это за тайны, откуда ты меня знаешь и почему тебе ведомо все в этом городе?

— Слишком много вопросов, сеньор Бомберо[164]. Разве тебе недостаточно того, что я помогаю тебе и храню тебя? И пока я рядом, с тобой ничего не случится.

— Так ты ангел или бес, мужчина или женщина?

— Я — ведьма, — скорее догадался, чем услышал Игнасио, и жаркие руки обвили его шею, а юное тело так и прильнуло к нему. — Иди сюда… сюда… — Странное существо увлекало юношу куда-то в глубину кладбища, горьковатый свежий запах полыни кружил голову, губы искали губ, и…

Игнасио пришел в себя лишь много времени спустя. Он осторожно отвел с лица лежавшие на нем золотые волосы и открыл глаза. Над ним низко смыкались готические своды, и, вероятно, уже утренний свет падал сквозь разноцветное стекло витражей. Он скосил глаза: рядом с ним на козьих шкурах лежала девушка, скорее всего, ровесница, и что-то до боли родное сквозило в ее белом лице.

— Теперь ты совсем мой, — властно прошептала она. — И ты не Игнасио — ты Рекондито[165]. Но помни, никто не должен знать обо мне. Я и так переступила слишком через многое и открыла тебе слишком много. Но иначе… Мне пришлось бы все время бояться за твою жизнь, а теперь… Теперь с тобой ничего не случиться. Но вставай, граф Аланхэ уже ждет твоих известий.

Юноша склонился к твердо очерченным губам.

— Но как мне звать тебя?

— Как хочешь! — рассмеялась она. — Впрочем, мне нравится называться Мусго.

Пошатываясь, Игнасио вернулся в город. Сведения его действительно оказались важными.

* * *

Дон Гарсия появился в госпитале спустя несколько часов, и Клаудиа невольно ахнула, увидев на нем не зеленый, искромсанный и прожженный вдоль и поперек, егерский мундир, а белый камзол, плотно облегающие рейтузы и красный супервест[166] полковника королевских гвардейцев. Но, не дав ей произнести ни слова, Аланхэ церемонно опустился на одно колено и осторожно взял своими руками ее тонкие пальцы, изъеденные сулемой.

— Донья Клаудиа де Гризальва, покорнейше прошу вас стать моей женой.

Эти слова, произнесенные отчетливо и громко, услышал, казалось, весь госпиталь, и уже через минуту, не дав жениху и невесте даже обменяться словом, вокруг них забурлила толпа легкораненых, непонятно откуда взявшихся защитников, членов хунты и нищих. А вскоре девушка увидела и сияющие лица отца и брата.

Аланхэ и Клаудиа вышли на улицу. Холодное солнце лило свой безотрадный свет на изуродованные дома, на взрытую ядрами улицу, на их бледные лица, на которых уже явственно сиял свет другой жизни.

— Ubi te, Gai, ibi ego, Gaia,[167] — глядя в высокое небо, твердо произнесла девушка, и словно подтверждая ее слова, неподалеку загремела канонада.

— Domini, exandi vocem illam,[168] — эхом откликнулся дон Гарсия и, они, не говоря больше ни слова и не обращая внимания на рвущиеся повсюду бомбы, медленно, взявшись за руки, направились прямо к собору дель Пилар.

Около собора, как и в тот день, когда Клаудиа осталась у раненого дона Гарсии, стояли и ничком лежали люди, моля пресвятую деву даровать им спасение, и от множества молитв в холодном воздухе стоял тонкий пар. Он поднимался, окутывая собор, словно мягчайшим облаком, казалась, сама богоматерь заботливо опускает на собравшихся свой охранительный покров.

На ступенях их уже ждал падре Басильо, некогда тучный, насмешливый старик, а ныне существо с красными от бессонницы глазами.

— Как можно быстрее и проще, падре, — напомнил ему Аланхэ. — У меня не больше пары часов.

Клаудиа низко опустила голову. Всего два часа! Она никогда не мечтала о свадьбе с Годоем, но иногда еще в девических туманных мечтах ей грезилось что-то в золоте, серебре, кружевной пене, в торжественных хоралах, в магическом блеске свечей… А через два часа ее возлюбленный снова окажется на покрытых грязью и трупами руинах, и они могут навсегда остаться мужем и женой только перед лицом Господа Бога. И вот она — невеста — стоит в темной шерстяной накидке со следами крови, и на ногах у нее тяжелые грубые башмаки, а в это время враг продолжает подкапываться все ближе и ближе…

Они остановились у внутренней часовни, в которой находилась сама статуя девы, и Басильо тихо начал слова обряда. Клаудиа плохо разбирала их в гуле молящихся рядом и только неотрывно смотрела на статую в нише. Бриллианты на венце и одежде богоматери сверкали до рези в усталых глазах; из-под жестких прямых складок платья едва виднелись смуглые руки, и на левой лежала трогательная, как у грудного младенца, голова маленького Иисуса. Клаудиа снова подумала об Игнасио. Скосив глаза, она взглянула на его сияющее лицо и поняла, что никогда еще не видела его таким… юношей, внутренне уже готовым к настоящей любви. «Он понимает меня…» — сладко подумала Клаудиа, словно пытаясь излить в этих словах всю неистраченную нежность своей души — ведь даже маленьким граф Кастильофель был уже вполне самостоятельным и порой очень колючим мальчиком. А теперь он счастлив за нее…

— …Гризальва, согласны ли вы взять в мужья Гарсию Хоакина де Алькантара Доминго графа де Аланхэ, шестнадцатого маркиза Харандилья? — как сквозь вату, услышала она уставший голос Басильо.

— О, да!

И две руки с бледными тонкими пальцами переплелись. Басильо поднес на золотом подносе кольца. Но вместо теплого золотого сияния на Клаудиу, словно крошечные пушечные жерла, глянули два темных, с едва заметным желтоватым отблеском чугунных глаза. Она испуганно подняла взгляд на дона Гарсию.

— Эти кольца я попросил отлить из обломков той пушки, которой ты остановила врага, — громко ответил граф, и вся церковь, затаив дыхание, увидела, как главнокомандующий гарнизона Сарагосы генерал-капитан Аланхэ надевает на руку своей невесте тяжелое черное кольцо, и как невеста с благоговением подносит его к губам.

И только тут она вспомнила, что во время всего ее величайшего торжества нигде даже не мелькнуло лица верного Педро.

* * *

Педро сидел на позициях, обнимая своего старого наставника и верного товарища Локвакса. Он печально глядел куда-то вдаль, за французские линии, в бездонное и удивительно синее в этот час небо. Аланхэ, будучи от природы человеком наблюдательным и тонким, давно, еще с эпизода с запиской, догадался об истинных чувствах своего бывшего сержанта к странной любовнице Князя мира, и потому в день венчания назначил его дежурным офицером, в душе презирая себя за определенную слабость, но надеясь лишь на то, что таким образом облегчит положение самого Педро, да и Клаудии.

Педро со своей стороны тоже уже давно заметил, что между графом и Клаудией происходит нечто странное. Но он твердо решил не допускать никаких нелепых мыслей, благо возможностей отвлечься вокруг было предостаточно: французские атаки шли волнами, почти не давая передышек. Но сегодня все происшедшее между этими по-разному близкими ему людьми вдруг обрушилось на него во всей неотвратимости, и сердце Педро застыло в слепой безысходной тоске. Локваксу, любившему этого парня, как родного сына, и самому хотелось сейчас завыть в голос. Он помнил и ту ветреную ночь, когда небо послало в его хибарку полуодетую девочку — дочь его давнего боевого командира, и двух кроликов, которые веселили ее, и то, какими глазами смотрел на девочку пригретый его одиноким сердцем мальчишка. Не доведет это до добра — еще тогда говорил он, — но теперь старик изо всех сил старался казаться бодрым и отвлечь несчастного молодого человека от его горьких раздумий.

— Ах, Педро, Педро, дорогой мой Перикито, — вздыхал Локвакс. — Брось грустить. Ты посмотри на меня, мне теперь уже семьдесят, а я все не унываю. А ведь почти ровно пятьдесят лет прошло с тех пор, как в том проклятом сражении при Кунерсдорфе мне оторвало обе ноги. Ах, Педро… Ты представляешь, как мог бы я жить все эти годы, если бы не такая нелепая случайность. Ох, уж эти чертовы русские бомбардиры, как метко они стреляли, канальи, не то, что эти нынешние лягушатники. Запомни, Педро, русские пушки, это самое ужасное, что может быть в нашем мире. Никогда не лезь прямо на них…

— Плевать мне на пушки, — печально вздохнул Педро. — Есть в этом мире вещи и пострашнее пушек, старина.

— Брось, парень, — продолжал бодриться безногий. — Ты еще так молод, даже и тридцати нет. Красавец, отважен, как черт. Любая красотка мира не устоит перед таким бравым молодцом…

— Любая не устоит, ты прав. Но была одна голубка, которая не любой чета, и вот…

— Ах, Перикито, ты же знаешь — ты для меня, словно сын родной. Так не разрывай сердце старого несчастного калеки. Ведь у меня никогда никого не было, и нет, кроме вас с Рамиресом. А ведь я в двадцать лет каким был молодцом! Ох, каким молодцом, Перикито! Мне казалось, весь мир у моих ног. И если бы не это проклятое ядро, отнявшее у меня мои ноги, которые давно сгнили на чужой стороне… — тут старик ненадолго задумался, но потом вновь встрепенулся, вспомнив о сердечной боли сидящего рядом с ним парня. — И все-таки ты посмотри на меня, Перикито. Ведь даже и без ног я за эту жизнь, ох, как многим утер нос…

Но Педро не слушал болтовню Локвакса, слишком тяжелый камень лежал у него на сердце. Ему казалось, что теперь уже ничто и никогда в этой жизни не принесет ему счастья и подлинной незамутненной радости. Зачем теперь жить, если все вокруг обрели себя, и только он один остался в стороне, как и прежде никому не нужным сиротой. К счастью, здесь столько возможностей… умереть…

И он грустно запел когда-то давно сочиненную им песню, в которой хотел излить всю горечь своей одинокой неприкаянной души.

Есть на свете много глаз,

Но лишь пара вдруг встревожит,

Вдруг лишит покоя вас,

Будто тень на свет положит.

Тень — день,

Тень — ночь,

А свет?

Свет — прочь!

Но Локвакс, как старый солдат, ни за что не хотел сдаваться и любыми средствами пытался отвлечь своего любимца от мрачных мыслей. Поэтому он бодро подхватил песню, которую уже успел выучить, несколько раз услышав ее от Педро.

И без этой пары глаз

Вам уже не жить на свете,

Словно тень она для вас,

И терять ее не смейте.[169]

Однако Педро не подхватил припева и только нахмурился еще сильнее.

— И все-таки, Перикито, не унывай, — продолжал бубнить безногий. — Какие твои годы, все у тебя еще впереди. Вот подожди, отобьем французов…

«А что будет тогда? — краем уха слушая старческую болтовню, задумался Педро. И сразу же решил. — Если только суждено мне остаться в живых в этой бойне, уйду к Хуану». А потом потрогал его кольцо, которое повесил себе на грудь, и вдруг сказал:

— Послушай, старина, есть у меня к тебе одна просьба.

— Да, да, говори, Перикито. Я для тебя все готов сделать…

— Все не надо, Локвакс. Просто… если вдруг я погибну, похорони меня на Лас Эрас…

Однако Локвакс ничего не успел ответить. В следующее мгновение где-то вправо за домами раздался крик, выстрел, а после пронесся истошный женский вопль:

— Французы…

— Карамба! — выругался Педро и, крикнув «Рота, за мной!», бросился в том направлении.

Локвакс, с пониманием пропустив солдат, дабы не мешать им своей неуклюжей тележкой, однако, сразу же поспешил вслед за ними.

Яркое пригревавшее солнце, не показывавшееся уже много дней, сыграло с защитниками Сарагосы нехорошую шутку: долголетняя привычка к сиесте взяла верх над уставшим сознанием, и солдаты вздремнули. Но у сменявшихся по три раза на дню французов не было необходимости в отдыхе, и они не замедлили воспользоваться своим преимуществом. Мелькнув пару раз над окопами и против обыкновения не услышав со стороны города ни выстрела, ни проклятья, французы решили рискнуть, и маневр их едва не удался. Однако покровительница города, как видно, действительно берегла своих любимых детей. Какая-то женщина высунулась в окно второго этажа, намереваясь вытряхнуть коврик, и вдруг, словно в страшном сне, увидела безмолвно бегущих в атаку людей в синих шинелях. Она крикнула, чтобы развеять кошмар, но в ответ раздался выстрел, и несчастная едва успела скрыться в окне…

Педро летел впереди роты, сразу же давшей по врагу залп, и проклинал все и вся а, в первую очередь, себя за то, что, поддавшись собственным переживаниям, едва не прозевал штурма. Дело действительно разгорелось нешуточное; французов оказалось в несколько раз больше, чем его валлонцев, и впору было ударить в набат. И все же Педро, уязвленный промахом, никак не хотел давать такой команды, прекрасно понимая, что набат этот, быть может, ворвется в самый ответственный момент церемонии… Он прекрасно знал, что Аланхэ тут же бросится на позиции, несмотря ни на что, а это будет очень дурным знаком. И в результате вместо того, чтобы тут же оповестить город о грозящей ему опасности, Педро, кусая губы от ненависти, обиды и ревности, сам дрался за десятерых, при этом не уставая молиться про себя святой деве дель Пилар, чтобы не выдала, чтобы спасла и его, и коменданта, и город.

И святая дева опять раскинула над искренне верящим в нее Педро свое покрывало. За несколько кварталов от разгоревшейся бойни, — ибо иначе никак нельзя было назвать то, что творилось сейчас у редута, где рота валлонцев билась едва ли не с целым полком французов, — как раз в это время генерал Реновалес вел на новую позицию полк егерей. Услышав невдалеке стрельбу и крики, по их характеру опытный генерал мгновенно определил всю опасность возникшей на этом фланге угрозы и более ни мгновения не раздумывая, закричал:

— Полк, к бою!

После чего сам впереди всех бросился к месту разгоревшегося невдалеке сражения. Если бы генерал Реновалес врезался в самую гущу схватки всего лишь несколькими минутами позже, то, скорее всего, у Педро от его валлонцев не осталось бы в живых ни одного человека. Теперь же французам, в конце концов, пришлось спешно отступать, неся большие, а главное, ничем уже не оправданные потери. Неожиданная атака была отбита и, как ни странно, достаточно малой кровью. Уже через час после начала инцидента Педро построил своих людей и доложил генералу Реновалесу:

— Французская пехота силами одного полка пыталась осуществить неожиданный прорыв обороны. Рота валлонцев преградила им путь. Благодаря вашей своевременной поддержке, сеньор генерал, французов удалось не только остановить, но и отогнать с уроном на прежние позиции. Потери среди валлонцев: четырнадцать человек убитыми и тридцать два ранеными. Есть тяжелые, — нехотя добавил он. — Дежурный офицер лейтенант Педро Сьерпес.

— Благодарю, лейтенант. Вы выполнили свою задачу с честью. Но почему не ударили в набат? Это могло плохо кончиться. Что было бы, если бы я не оказался поблизости?..

Педро замялся только на мгновение, понимая, что нельзя говорить ни «Не успел», ни «Не хотел тревожить…», но в следующее мгновение бодро ответил.

— Мы бы не пропустили их, сеньор генерал.

— Вы и так потеряли треть своего состава, а могли потерять всех. Я считаю это излишней бравадой, лейтенант. Впредь постарайтесь бережнее относиться к людям, если хотите продолжить карьеру офицера. К счастью, сейчас все кончилось хорошо, и я видел, с какой доблестью дрались вы и ваши люди. Иначе, лейтенант, я отдал бы вас под стражу и лишил командования. Кстати, а где генерал-капитан? Он не ранен? Пожалуй, впервые я не вижу его в такой опасный момент…

Педро молчал. Молчали его валлонцы. Молчал Локвакс. Но какая-то женщина из толпы, как всегда после боя собравшейся неподалеку, звонко крикнула:

— Наш красавчик-генерал венчается в соборе с Артиллеристкой!..

— Как венчается!? — изумился Реновалес, который настолько ревностно занимался обороной города, что был не только в стороне от всех внутренних течений, имеющихся при каждом штабе, но даже и не подозревал, что в разбитом полуголодном городе кто-то может думать теперь о чем-либо ином, кроме обороны. — В такое время он устраивает праздники!? — Все вокруг опустили головы. А Реновалес недоумевал все больше. — Главнокомандующий венчается, а в это время французы чуть не врываются в город. Отлично, отлично… Теперь мне все ясно, я понимаю вас, лейтенант. Вы не хотели беспокоить начальство и готовы были положить ради этого всю свою роту!..

Вдруг толпа раздалась, и со вздохом восторженного изумления, с каким всегда встречала своего любимца, пропустила вперед графа Аланхэ в столь непривычном, давно забытом парадном мундире.

— Что здесь происходит? — спокойно потребовал дон Гарсия.

— Что здесь происходит?! — зло переспросил Реновалес. — А то, что пока вы изволили венчаться, господин главнокомандующий, французы едва не ворвались в город. И вот этот бравый молодец, потерял треть состава своей роты, лишь бы не беспокоить вашу честь.

Нависло тяжелое грозное молчание. Аланхэ побледнел.

И вдруг в полной тишине Педро выступил на шаг вперед и громко и отчетливо произнес, глядя прямо в глаза генералу Реновалесу:

— Честь генерал-капитана настолько безупречна, что каждый из нас почтет высочайшей наградой подтвердить это ценой своей жизни.

Ренолвалес от такой неожиданности на мгновение даже растерялся. Несколько секунд он в недоумении переводил взгляд с решительных глаз Педро на упрямо набычившиеся остатки валлонцев за его спиной, но потом, повернувшись к Аланхэ, спокойно произнес:

— Приношу свои извинения, граф, я, кажется, погорячился. Беру свои слова обратно. Но ситуация и в самом деле была критической. Поздравляю вас… и… сеньору Клаудиу… И дай вам Бог хотя бы немного счастья в эти дни.

— Спасибо, генерал, — тихо ответил Аланхэ и протянул генералу руку. — Будем друзьями…

* * *

Через несколько дней, двадцать второго января в городе прошел слух, впрочем, к вечеру ставший уже неопровержимым фактом, что Наполеон сменил на посту командующего осадным корпусом маршала Жюно маршалом Ланном. Большинству горожан это имя ничего не говорило, но в душе Клаудии оно всколыхнуло светлые воспоминания о бале в замке д'Альбре и о человеке с открытым мужественным лицом, полным рыцарства и остроумия. И в ней помимо ее воли вспыхнула вдруг надежда. Все может измениться, варварские бомбардировки и голод прекратятся, ведь недаром Ланн носит прозвище нового Роланда. В тот вечер она была почти весела. Она прибежала домой, чтобы поделиться такой радостью с Игнасио. Мальчик в последнее время совсем ослабел, но еще не хотел признаваться себе в этом, однако Клаудиа опытным взглядом уже явственно замечала в нем все признаки подступающей страшной болезни.

— Ты же помнишь его, правда? Он, по крайней мере, непременно позволит вывезти всех больных и раненых!

— Я никуда отсюда не поеду, — растрескавшимися губами твердо произнес мальчик. — И вы похороните меня на кладбище Лас Эрас — и нигде больше. Обещай мне, Клаудита, нигде больше.

Клаудиа поспешно пообещала и быстро перевела разговор на другое.

Когда пришел отец, она попыталась и в нем найти подтверждение своим надеждам, но ответ старого солдата был суров.

— Так ты говоришь, доченька, что танцевала с ним котильон… Я тоже однажды имел с ним дело, но не на придворном балу, а на поле боя, тогда, в девяносто четвертом… Этот белокурый сын конюха, милая моя, не остановится ни перед чем. И теперь даже я сомневаюсь, что Сарагоса выстоит…

Уже поздно ночью она пришла в квартиру дона Гарсии, которую даже не называла домом, потому что теперь ни у одного жителя Сарагосы дома не было. Люди ночевали там, где их заставал обстрел, бомбардировка, упадок сил — теперь весь город был для них домом. Сегодня, несмотря на постоянное головокружение и слабость, даже не зная, сможет ли Гарсия появиться здесь или нет, она поставила на стол бутылку касильи[170] и рядом положила кусок солонины, за которые отдала последний золотой гребень.

И Гарсия пришел, но по выражению его лица в темноте Клаудиа так и не могла понять, добро или зло принесет им новое назначение императора. Они быстро поели, скрывая друг перед другом ту поспешность, с которой рука невольно подносила ко рту куски, и упали на попоны несчастных Эрманиты и Кампанульи, ставшие по прихоти судьбы их брачным ложем. С отчаянием обреченного Клаудиа целовала мужа с головы до ног, суеверно надеясь, что броня ее поцелуев защитит его от пуль и осколков, и эта детская вера давала ей новые силы и зажигала новые желания… Кажется, им удалось даже поспать какое-то время, ибо проснулись оба от боя часов на Сан Хуане.

— Неужели мои надежды оправдались? — думая вслух, счастливо произнесла Клаудиа. — И Ланн подтвердил свое прозвище… — Гарсия прикусил губы. Пусть еще минута, еще несколько блаженных минут обмана… — Я боялась вчера спрашивать, — продолжала Клаудиа, — но теперь, когда такая тишина, можно, правда? — Гарсия медленно опустил особенно белые в полумраке веки. — Значит, мир? Или, хотя бы, перемирие, да? Ведь ты же сказал, что у тебя были парламентеры?

Он крепко прижал ее к груди.

— Да, новый командующий действительно прислал ко мне парламентера, но… с предложением сдаться…

У Клаудии перехватило дыхание.

— И… что ты ответил? — прошептала она, боясь любого ответа.

Лицо Аланхэ на секунду исказила гримаса ледяного презрения.

— Я всего лишь попросил передать сеньору маршалу, что взятие Сарагосы сделало бы ему великую честь, если бы он добился этого в открытом бою, а не с помощью бесконечной бомбардировки.

И в тот же миг дьявольская буря вновь заревела над городом.

* * *

Весь следующий день французские пушки превращали «нерушимую твердыню Сарагосы» в развалины. Потом пушки почему-то вдруг смолкли, и, воспользовавшись этим относительным затишьем, Аланхэ опубликовал в городской Газете распоряжение, согласно которому все жители города должны были явиться на редуты с кирками и лопатами. Однако когда народ бросился латать бесконечные бреши в обороне, французская артиллерия неожиданно ожила вновь, буквально в упор расстреливая их самих и результаты их усилий. Но сарагосцы, не обращая внимания на убийственный огонь, все же принялись восстанавливать брустверы и затыкать щели. Испанские солдаты, как могли, прикрывали работающих своим огнем. Однако французские пушки, пододвигаемые все ближе и ближе к городу, почти тут же сводили на нет усилия горожан, и скоро всем стала ясна бесплодность этой работы, только уносившей все новые и новые жизни. И все меньше и меньше находилось смельчаков, желающих идти на верную смерть по сути лишь для того, чтобы заменить в заграждениях мешки с землей и шерстью и битый кирпич своими собственными телами.

И тогда появился неумолимый и неутомимый дух города, безногий весельчак Локвакс, Грохнув своими деревяшками, как воеными литаврами, старик пронзительно закричал:

— Да не бывать тому, чтобы мы оставили этим лягушатникам Нерушимую твердыню святой владычицы нашей дель Пилар! — и с этими словами проворно ринулся через мост прямо навстречу убийственному огню французской артиллерии, словно под теплый летний дождь. — Вперед, вперед, дети мои! Помните, Сарагоса не сдается! Patria o Muerte! — кричал он, едва не пританцовывая на своей неизменной тележке, изрешеченной шальными пулями. И выражение полного отчаяния непостижимым образом сменилось на людских лицах забытым воодушевлением, и вот за своим любимцем, сначала медленно, словно не веря себе, а затем все быстрее и быстрее побежали сотни защитников.

А старый веселый безногий Локвакс, казалось, забыв обо всем на свете, летел впереди всех, продолжая выкрикивать с юношеским задором, так, как он, должно быть, кричал и перед русскими пушками:

— Вперед, дети мои! Мы все умрем, но не сдадимся! С нами Бог и пресвятая дева дель Пилар! Да здравствует наш Желанный король Ферди…

Но не успел старик закончить последнего слова, как бегущие увидели слепящий свет, и вместо веселого неуязвимого Локвакса в воздух взлетел вихрь из кусков плоти и щепок. Возглас ужаса прокатился по уже перебежавшим мост сарагосцам и мощной волной улетел в город. Казалось, вся Сарагоса вдруг всколыхнулась одним мощным дыханием и на мгновение затихла, стеклянными глазами тысяч мертвецов уставившись в разверстое и пустое небо.

«Неужели Бог нас покинул?» — застучало в мозгу у многих, и многие побежали с давно уже превратившихся в развалины позиций под градом французских ядер, падавших теперь отовсюду. Французские саперы так плотно обкопали редут дель Пилар со всех сторон, что пушки стояли теперь едва ли не в ста шагах от позиций обороняющихся.

И тогда Аланхэ решился на последнее. Он приказал заминировать редут и мост и, оставив их в момент штурма, взорвать, когда туда войдут французы.

Лишь небольшая группа добровольцев осталась защищать укрепление, чтобы имитировать его оборону до последней возможности.

Скрепя сердце, сорвали солдаты доску с надписью «Нерушимая твердыня владычицы нашей…» и ушли, чтобы закрепиться за рекой Уэрвой на второй линии обороны, пока еще не разрушенной вражеской артиллерией.

На следующий день небольшой гарнизон редута держался из последних сил, но к вечеру французы овладели и предмостными укреплениями дель Пилар и редутом Сан Хосе. Когда воодушевленные этим неожиданным успехом, они ринулись к мосту, сарагосские саперы подвели фитили, и мост взлетел на воздух вместе со множеством разлетевшихся во все стороны лягушатников. Вопль восторга вырвался у защитников, однако все с досадой поморщились, когда гораздо мощнее, чем даже предполагалось, взорвавшийся вслед за этим редут не причинил наступавшим практически никакого вреда.??? Один только Аланхэ знал истинную причину этого. И когда он вскоре увидел, с каким стеклянным взглядом идет Педро, бережно прижав к груди голову безногого и совершенно не обращая внимания на залитый кровью лейтенантский мундир, он вдруг с сожалением подумал, что, наверное, напрасно не остановил Локвакса. Однако, глядя, как Педро медленно удаляется в направлении кладбища Лас Эрас, дон Гарсия вдруг отчетливо понял, что теперь он не сможет остановить уже ничего…

Глава девятая. Chair a canon[171]

Положение в городе ухудшалось теперь даже не по дням, а по часам. Уже были заняты все предместья, и их жители, со стенаниями и плачем, бродили по центральным улицам, не имея ни угла, ни пищи. Уже стояли в развалинах монастыри, и в них, на голых камнях корчились в последних муках умиравшие от ран солдаты. Теперь уже не только не было речи ни о каком госпитале, но просто-напросто не хватало и рук, которые могли бы помочь нуждающимся. Наскоро переделанные под перевязочные пункты дома были переполнены. И потому многие раненые просто лежали и ждали смерти, так же как и те, которым уже не могло более помочь ничто — заболевшие страшной болезнью, в несколько дней уносящей их в мир теней.

Клаудиа давно перестала вздрагивать и шарахаться от ядер, не говоря уже о свистящих пулях, ибо все ее сознание, вся сила любви и воли сосредоточились теперь лишь на том, чтобы остались в живых ее возлюбленный, отец, брат и Педро. Она долго не замечала голода у себя, и только с недоумением в ставших какими-то прозрачными глазах юноши видела, как все дольше отдыхает Игнасио после каждой своей вылазки. Если сначала он мог поспать пять-шесть часов и снова рвался в предместья, то теперь все чаще забывался тяжелым, не дающим отдохновения сном и потом долго приходил в себя, медленно ел паек, присланный Аланхэ, и бессмысленно глядел куда-то в пустоту ввалившимися глазами. И вдруг однажды утром Клаудиа с ужасом увидела в его глазах ту бездонную пропасть, которую уже видела однажды в своей жизни — в расширенных от боли глазах умиравшей матери.

— Ты никуда не пойдешь, — твердо сказала девушка и встала в дверях. Игнасио равнодушно отвернулся, словно ему было уже все равно. Клаудиа почти обрадовалась: хотя бы сегодня он останется дома, и хотя бы часть ее сердца будет спокойна. Но спустя несколько минут, в которые Игнасио продолжал сидеть все в той же равнодушной позе, где-то в стороне церкви Сан Пабло раздалось пронзительное воронье карканье. «Значит, оттуда опять не успели убрать мертвецов, и эти твари снова слетелись на свое омерзительное пиршество», — с отвращением подумала девушка, но Игнасио порывисто вскочил.

— Пусти, я ухожу.

И в его словах было столько суровой, уже не детской, а мужской решительности, что Клаудиа поспешно посторонилась, успев только прошептать:

— Господи, да ведь Педро говорит, что в тебе едва остался кинтал[172]…

— Тем легче пробираться через развалины, — не оборачиваясь, бросил Игнасио и скрылся в мути январских сумерек.

* * *

Всю ночь Игнасио провел вместе с Мусго, лежа то в кустах, то в снежных заносах и все еще пытаясь услышать последние планы французов. Они согревали друг друга и грызли высушенные ягоды, но исхудавшие тела не давали тепла, а мертвые ягоды — насыщения. С каждым часом Игнасио слабел все больше.

— Ты должен прекратить эти вылазки, — твердо заявила Мусго под утро.

— Тогда я не смогу видеться с тобой.

— Значит, не сможешь, — спокойно ответила она. — И ты сейчас же поднимешься и пойдешь на набережную, домой. До рассвета будет тихо, ты не услышишь ни одной пули до самого Сан Хуана.

— И ты… можешь так просто говорить об этом? Ты не любишь меня! — вырвалось у Игнасио, и, бессильный остановить девушку, он упал лицом в снег, таявший от горячих слез.

— Духи не любят, духи — владеют, — и, рассыпав вокруг себя пригоршню алых ягод, девушка исчезла.

* * *

Когда Клаудиа на следующее утро вернулась из госпиталя, то увидела брата, лежащим на постели навзничь. Лицо его было бесстрастным, как у мертвого. Рядом, согнув все еще широкую спину, сидел дон Рамирес.

— Он вернулся на рассвете, отказался даже от хлеба и лежит вот так уже почти целый час.

— Что с тобой, Игнасильо? У тебя что-нибудь болит? Смотри, я принесла тебе целую кукурузную лепешку. — Мальчик даже не повернул головы, но две большие слезы медленно сползли у него по щекам. Клаудиа по опыту в госпитале уже знала, что это наполовину победа. Тех, кто не терял способности плакать или обретал ее снова, можно было иногда отобрать у смерти. — Ну, вот, и хорошо, вот и молодец, — быстро заговорила она, — а сейчас я дам тебе горячей воды с вином…

Но Игнасио отвернулся и вдруг попросил:

— Лучше спой мне ту песню, что всегда пела мама…

Клаудиа даже растерялась. Мама… Но их мать никогда ничего не пела, а Пепа — откуда ей знать, что пела своему богоданному подменышу эстремадурская крестьянка, графиня Кастильофель?

— Что же ты? — слабо прошептал Игнасио. — Ну, эту, про крокодила… Ты разве не помнишь? — Мысли его, вероятно, уже путались. — Ну, вот… — И он еле слышно запел:

Раз крокодил уходил на войну,

Вот он с детьми попрощался,

И бедняга,

свой хвост

поволок по пыли…[173]

И вдруг без всякого перехода сказал:

— А сегодня убили Кампанулью. Я лежал у Новой башни и видел, как она возила раненых. Она уже еле шла, бедная. А потом раз — и ничего не осталось, ничего. Я хотел взять хотя бы уздечку. Но ничего. Я не хочу жить, Клаудита. Ведь она… тоже погибнет, как погибла Кампанулья…

— Кто она? — в ужасе слушая полубред брата, спросила Клаудиа.

— Нет, нет, я ошибся, она не погибнет, она же не человек, она — дух…

Дон Рамирес, не в силах слушать безумные речи сына, вышел.

И страшная мысль пронзила Клаудиу: ведь если бы ничего не раскрылось, Игнасио сейчас нежился бы где-нибудь на Адриатическом море, не зная ни забот, ни лишений… Какая несправедливость судьбы!..

* * *

Все ближе и ближе подтаскивали французы свою осадную артиллерию. Никакие вылазки, никакие контратаки и никакой огонь из последних уцелевших в городе пушек уже не мог помешать им. Все меньше оставалось в Сарагосе мест, где можно было укрыться от неприятельских ядер. Все больше гибло защитников. И все сильнее распространялась странная эпидемия, от которой умирали уже тысячи. Голод, бессонные ночи, горы разлагающихся трупов повсюду, ибо хоронить погибших и умерших ни у кого уже не было ни времени, ни сил, а также постоянное нервное напряжение делали свое черное дело, выступая на стороне осаждавших.

Солдаты в синих шинелях наваливались на Сарагосу все плотнее, вытесняя войска защитников с окраин и все туже прижимая их к центру, пока, наконец, в конце января не приступили к окончательному и непрекращающемуся штурму.

Теперь уже невозможно было отмечать, кто именно, где и за какие позиции сражается. Бои шли за каждый дом, за каждую улицу, за каждую стену, за каждую дверь, за каждое окно. Более того, война шла не только на земле, но и под ее поверхностью. Французские саперы, не прекращая работы ни днем, ни ночью, сменяя одни команды другими, без устали рыли подземные галереи, под улицами, под домами, под стенами монастырей и церквей, неожиданно врываясь через подвалы то в одно, то в другое помещение. В результате сарагосцы тоже начали рыть встречные галереи, тщательно прислушиваясь ночами к стуку вражеских лопат и кирок. И стычки стали происходить уже прямо под землей при неверном свете факелов. Эти подземные бои походили на картины из дантова ада, и пощады в них не было никому: ни раненым, ни женщинам, ни подросткам.

Дни шли за днями, а кошмары осады лишь только увеличивались. Французские пушки, надвигаясь на город, разрушали его все больше, гибли жители, гибли солдаты, сотнями умирали пораженные страшной эпидемией. Никто больше даже не думал о том, выстоит город или падет. Все, словно потеряв ощущение реальности, просто продолжали безостановочно делать свою работу. Французы, озлобленные сверх всякой меры, яростно рвались вперед. Защитники Сарагосы бесчувственно и безжалостно продолжали сопротивляться, не жалея ни чужих, ни своих жизней. На груды трупов уже давно смотрели, как на мешки с землей и шерстью, строя из них временные укрытия.

Для Клаудии, как и для остальных жителей, понятие «время» давно потеряло смысл; оно существовало не в виде восходов и закатов, ночей и дней, а определялось лишь редкими минутами затишья или возможностью положить в рот кусочек чего-либо съестного. Любой день мог оказаться последним, и девушка жила, словно в полусне. Пожалуй, даже в Госпиталь она шла только потому, что Гарсии было проще забежать туда, а не в дом покойного Локвакса. Кроме того, она чувствовала себя не в силах перенести вид умирающего брата и беспомощно склоняющегося над ним отца, которому приходилось терять сына, едва обретя его.

* * *

Как-то раз, ближе к самому концу января, в один из тех тусклых, пропитанных грязью от вывороченной повсюду земли и едким запахом пороха, дней в собор вбежал Аланхэ, и Клаудиа, как всегда, ничего не смогла прочитать по его надменному бесстрастному лицу.

— Как хорошо, что ты здесь, — почти рассеянно заметил он. — Я как раз собирался поговорить с тобой. Пойдем, сейчас небольшая передышка, и мы вполне можем пройтись по Косо до рынка. — Дон Гарсия говорил это так, словно предлагал прогуляться после полудня по теневой стороне мадридской площади Пуэрта-дель-Соль.

— Но раненые…

— Время для них теперь почти не имеет значения, — на секунду губы Аланхэ сложились в горькую усмешку, но в дымном свете факелов Клаудиа не заметила ее.

Они вышли и, взяв ее под руку, Гарсия быстро направился в сторону улицы Эскуэлас. Оба молчали, и уже у самого рынка Клаудиа, наконец, осторожно спросила:

— О чем ты хотел поговорить со мной, Гарсия?

Он только прижал к губам обе ее руки.

— О том, как я люблю тебя, моя Хелечо. О том, что с тобой мир для меня стал другим, открытым и прекрасным, несмотря на все ужасы и кровь. О том… Впрочем, мы уже почти рядом с домом дона Хосе. Зайди, поешь немного, у меня есть горсть отличного проса, и Аланхэ вынул из кармана грязный батистовый платок, завязанный узлом.

Клаудиа, никак не реагируя на его предложение, в изумлении посмотрела на мужа.

— О чем ты говоришь, Гарсия? В чем ты меня обманываешь? И зачем?

Они стояли уже почти у порога.

— Обманываю тебя, Хелечо? Как странно, что приходится обманывать именно тебя… Слышишь? — Клаудиа прислушалась и прислонилась к выщербленной осколками и пулями стене: в районе Госпиталя раздавались сдавленные крики и хрипы вперемешку с одиночными выстрелами. Это было самое страшное — штыковая атака на… раненых. — Я не мог оставить тебя там. Наша позиция там безнадежна, и всякое сопротивление было уже бессмысленно. Теперь у нас остается только несколько кварталов вокруг собора дель Пилар. Выходить тебе из дома больше незачем. Постараюсь прийти, как только смогу. Иди же, — и, на миг прильнув к ее лицу, дон Гарсия стремительно скрылся за углом.

Клаудиа поняла, что, скорее всего, больше никогда не увидит его.

И огонь жизни, поддерживаемый чувством своей необходимости раненым и надеждой на ежедневную встречу с Гарсией, вдруг потух в ней. Она часами сидела теперь на полу в углу, глядя в одну точку и прислушиваясь к то приближающейся, то к ненадолго удаляющейся стрельбе. В другом конце полутемной комнаты неровно и часто дышал Игнасио, да порой раздавались подавляемые рыдания отца. Сознанием Клаудиа понимала, что самым верным в ее положении было бы встать, выйти на улицу, найти мужа и погибнуть вместе с ним, но тело, парализованное голодом и нервным напряжением, уже отказывалось ей подчиняться. И она продолжала сидеть, закутанная в рваные одеяла. Она не пыталась поить брата отварами из трав и не тратила более сил на то, чтобы растопить очаг.

Теперь все делал дон Рамирес, которым двигала любовь к обретенным детям, любовь, поддерживавшая его все долгие годы скитаний и неизвестности. Теперь она заставляла его двигаться, разжигать огонь, греть воду и долгие часы бродить по изменившемуся до неузнаваемости кварталу в поисках пищи. Он уходил как можно раньше, в те предутренние часы, когда французы атаковали реже всего, и переворачивал каждый камень в разрушенных домах, надеясь обнаружить остатки пролитой или просыпанной в момент неожиданной бомбардировки еды. Иногда ему это удавалось, и он приносил домой то сморщенные маслины, то горсть крошек, то сушеные сливы.

Клаудиа, всем существом вслушиваясь в звуки боя, в котором погибала ее святая, выстраданная столькими ошибками и унижениями любовь, почти не замечала уходов и возвращений отца. Скорее, она просто ощущала их по усиливающемуся временами бреду Игнасио, которого присутствие отца, видимо, как-то успокаивало даже в бессознательном состоянии. И Клаудиа в смятении, смешанном с ужасом, который охватывает любого человека, слышащего речи безумца, пыталась хотя бы понять, о чем говорит ее несчастный брат.

— Там шиповник, сладкий шиповник, красное с золотом, красное с золотом… Зачем тебе колета[174], зачем, но, если хочешь, я отращу колету… О, не зови, мне больно в ушах, и я не могу прийти… Ты — мое солнце, ты похожа на маму… Мама, расскажи мне про синее небо… Не кричи, не кричи, в поле так много птиц, и жаворонки, и сойки, почему ты не сойка?..

Часами слушала Клаудиа жаркие речи брата, особенно пугаясь, когда он заговаривал о матери — к какой женщине стремилось его измученное сознание? И глухая злоба к Пепе непонятным образом закипала в ее душе: как она могла так легко отказаться от него, не искать, не требовать обратно?! Потом мысли ее невольно переходили к таинственной повитухе. Почему же она отказалась от них? Почему не спасает, если обещала ей еще у колыбели удачу и счастье? О, если бы не она, кто знает, быть может, все было бы по-другому…

Клаудиа чувствовала, что уже и ее мысли путаются, сплетаясь в рваный клубок, и снова начинала прислушиваться к звукам недалекого боя.

Но вдруг в один из дней она заметила, что дон Рамирес появился неожиданно рано и, убедившись, что оба его ребенка живы, не бросился к очагу, а сел за стол и подтянул к себе мешок, сквозь который проступали какие-то кровавые пятна.

Клаудиа в ужасе смотрела на этот мешок — ее воспаленному сознанию вдруг представилось, что отец принес ей голову убитого Гарсии, как средневековый сеньор приносил жене сердце убитого любовника. Она даже не могла заставить себя вымолвить ни слова и только глазами все как бы спрашивала отца: «Что там?»

Но тот в ответ растерянно улыбнулся, развязал веревку, и из-под опавших краев ткани выступил огромный кусок конины.

— Но лошадей давно нет, — прошептала она, вспомнив и о внезапно еще в самом начале года загадочно исчезнувшей Эрманите, и о разорванной в клочья на глазах Игнасио Кампанулье, и о раненом на оборонительных работах Ольмо, которого, без сомнения, солдаты сразу же прирезали на еду. О последнем, кусая губы, как-то рассказал ей Педро, для которого гибель лошадей на войне всегда была ужасной виной и болью.

— Это-то и удивительно, доченька. Поднимись и помоги мне разделать и сварить его, а тем временем я расскажу тебе одну странную историю.

Наскоро сняв шкуру и кое-как разрезав мясо на куски, отец с дочерью поставили на огонь котел. От запаха у обоих даже закружилась голова, и они присели у постели Игнасио, который в присутствии отца опять забылся неверным сном.

— Сегодня я отправился в район семинарии, часть ее пока у нас в руках и народ, зная, что семинаристы покинули здание еще в первую осаду, на промысел туда не ходит. Я сделал ставку на это и стал шарить в развалинах кухонного корпуса. Конечно, за летнюю жару все изгнило, но ведь бывают такие вещи, как вино, кофе… О зерне я и не думал, там такая прорва птиц, особенно, ворон, что можно подумать, будто им не хватает падали. И вот, разгребаю я кирпичи, а вороны вокруг так и вьются, так и орут, словно чувствуют, что мне повезет… — За окном, как бы подтверждая слова дона Рамиреса, тоже послышалось заунывное одиночное карканье. — Вот-вот, именно так. — Тихо, тихо, сыночек, лежи спокойно, скоро мы тебя накормим вволю, — наклонился старик к Игнасио, вдруг беспокойно задвигавшемуся на постели. — Но я не обращаю внимания, ломаю себе привычно ногти и вдруг… чувствую, что кто-то на меня смотрит.

Все, думаю, закопался и не заметил, как французы подошли — воронье-то не зря каркало! — и пристрелят меня теперь, как миленького, или просто штыком приколют, не тратя патронов. Но не для того я воевал столько лет, и с кем только не имел дела, чтобы умереть, согнувшись в три погибели, да еще стоя на коленях. Поднялся я, как пятьдесят лет назад, и вижу передо мной не синяя шинель, а девчонка лет шестнадцати, глаза в пол-лица, а само-то лицо розовое, как манильская пастила. Да, лицо розовое, а одета в такое рванье, что описать невозможно, и, как приглядишься, глаза безумные. Видно, из тех, что потеряли кров и семью еще в августе и с той поры перебиваются попрошайничеством. И вот смотрит она на меня этими дикими глазами, долго смотрит и говорит: «Благородный кабальеро, я вижу, вы в крайнем состоянии, но почему же вы пришли сюда, а не на Лас Эрас, как обычно? Вовсе незачем было подвергать меня таким трудностям, чтобы ползать по городу под самым носом у этих габачо. Через пару часов они уже прорвутся сюда». А затем эта странная девчонка протягивает мне мешок, не сводя с меня своих голубых глазищ, я его беру, сам не знаю, зачем, как во сне, а она вслед мне кричит и совсем что-то непонятное: «Встретимся на Лас Эрас! И больше ни о чем не беспокойтесь». Наверное, это она живет там, на кладбище, и как только еще не попалась в лапы лягушатникам.

Но Клаудиа из сбивчивого рассказа отца услышала только последние слова «Встретимся на Лас Эрас. Больше ни о чем не беспокойтесь».

— Значит, кладбище… значит, больше ничего не будет, — шептали ее губы. И мысли лениво вторили им. Все мы погибнем здесь, и только ветер станет гулять над руинами, оплакивая наши надежды, нашу жизнь, нашу любовь. Золото дворцов, прохладная зелень Мансанареса, алый жар объятий закружились в ее голове, и Клаудиа потеряла сознание.

Конина, попавшая в руки дона Рамиреса стараниями полубезумной нищенки, мало помогла Игнасио, который уже с трудом глотал пищу, но дала возможность еще кое-как продлить существование Клаудии. Сам же дон Рамирес ел бульон тоже с трудом, ибо считал, что совершил грех, взяв пищу у сумасшедшей, которая отдала ее явно в порыве больного сознания — и старика при каждом глотке грызла совесть. В конце концов, настал день, когда уже ни голод, ни холод, ни все приближающиеся выстрелы не могли более поднять с постели и его дочери. И тогда старик, помолившись святой деве дель Пилар, собрал последние силы и отправился на улицу, чтобы не видеть смерти детей и погибнуть, принеся хотя бы какую-нибудь пользу…

* * *

Во все эти дни, вопреки пулям и голоду, словно живое воплощение победы, в самых опасных местах и в самые ответственные минуты неизменно появлялись или сам главнокомандующий — или отчаянный Перикильо, теперь уже капитан, с остатками своих валлонских гвардейцев. Лицо Аланхэ всегда и везде выражало полную и непоколебимую уверенность, холодная улыбка вселяла во всех окружающих мужество обреченных, и никому из защитников не хотелось, чтобы тот, которым они так гордились, вдруг нахмурил в его адрес свои атласные брови. Измученные, ободранные, голодные защитники с новой силой и яростью бросались вслед за неизменно сверкавшим регалиями генералом, вдруг вновь опрокидывая, казалось бы, уже одолевшего их врага. Четвертого февраля в целях еще большего воодушевления сарагосцев, Аланхэ объявил, что двенадцать наиболее храбрых защитников города удостоятся чести получить дворянский титул.

И люди стояли из последних сил. У всех их была только одна мысль — Сарагоса не сдается. Даже если французы превратят весь город в развалины, сравняют с землей все ее храмы и монастыри, разрушат все дома, усеяв их градом разбитой черепицы и окровавленными трупами защитников. Все равно, среди всех этих развалин и трупов всегда найдется хотя бы один сарагосец, который встанет и скажет, что Сарагоса не сдается.

Люди уже перестали есть и спать. К чему это, если все равно суждено умереть? Если смерть и так поджидает на каждом шагу, за каждым углом и в любую минуту? Укроешься от пули, от осколка, от штыка, сядешь передохнуть на мгновение, и тут на тебя набросятся озноб, тошнота и жар, сменяющийся адским холодом. И никто уже не подойдет к тебе, чтобы помочь. Только смерть через несколько часов лихорадочного озноба заберет тебя, наконец, с собой.

Кошмар этот длился, не прекращаясь ни на мгновение, двадцать дней. И все эти двадцать бесконечных дней дон Гарсия жил на позициях, забыв не только о жене, но и о себе. Порой ему начинало казаться, что никогда в его жизни не было ни детства, ни дворцов, ни богатства, ни честолюбия придворных ристалищ, ни презрения к временщикам, ни любви женщин — что он и родился, и умрет здесь, на этих обильно политых кровью камнях. Мир сосредоточился для него в клочке неба над головой и в проломе стены, за которой находился враг. Он давно перестал обращать внимание на стоны раненых, на размозженные головы, на голод, выгрызавший внутренности и мозг, и единственным, что еще вызывало у него какие-то эмоции, оставалось неколебимое мужество защитников.

И, тем не менее — или именно поэтому двадцать первого февраля граф Аланхэ решил все же остановить кровопролитие. Солдат у него больше не осталось, а распоряжаться жизнями простых горожан он не считал себя вправе. Это было бы похоже уже не на войну, а на простое убийство, и лик девушки с улицы Сан-Педро все чаще вновь стал улыбаться дону Гарсии с холодных небес… И настало время, когда живые люди оказались для него дороже чести умереть, так и не сдав город.

* * *

Замок д’Альбре жил своей прежней, внешне размеренной, но внутренне напряженной жизнью. Казалось, ничто во всем мире не может поколебать его невозмутимости и величия, как не поколебали ее столетия, пронесшиеся над дворами и башнями. Но все обитатели замка, не желая признаваться в этом даже самим себе, видели, что герцог Наваррский последнее время особенно молчалив и мрачен. Всякие развлечения были отменены, и скоро в замке не осталось ни одного человека, способного улыбаться. То, что происходило сейчас в Испании, не радовало никого, но никто, кроме хозяина, не имел возможности даже предпринять что-либо, дабы облегчить положение своих соотечественников.

Однажды ранним январским утром, когда зима уже переходит свою первую, самую трудную половину и в лесах робко начинают запевать птицы, в кабинет герцога без предварительной просьбы и даже без доклада дворецкого явился граф де Мурсиа.

Было видно, что к этому графа принудило нечто экстраординарное, и дон Гаспаро никак не выказал своего неудовольствия.

— Садитесь, граф. Нынче холодно, я прикажу подать стакан грогу.

Но Мурсиа не воспользовался ни первым, ни вторым предложениями и, по своей привычке остановившись прямо посередине кабинета, перешел сразу к делу.

— Ваше сиятельство, сегодня ночью к нам в конюшни прибежала кобыла Санчо Арандано. Я отлично помню эту прекрасную чистокровную арабку, но она в ужаснейшем состоянии. Конюхи вот уже несколько часов от нее не отходят.

На мгновение лицо дона Гаспаро стало еще более замкнутым и бледным, но, быстро справившись с собой, он спокойно сказал:

— Нет, граф, Господь не может отвернуться от нас. Они должны остаться в живых. Насколько мне известно, однажды Эрманита уже вернулась в королевские конюшни, но тогда это вовсе не означало, что ее хозяин мертв. Нет, граф, я верю в Педро. Он выживет сам и не позволит погибнуть ни Клаудии, ни… Игнасио.

— Педро? — неожиданно удивился дон Стефан. — Вы сказали «Педро», ваше сиятельство?

— Ах, граф, — слегка скривил губы в горькой усмешке дон Гаспаро, — я и забыл, что вы до сих пор не знаете о том, что этот молодой человек такой же Санчо Арандано, как и Клаудиа — Женевьева де Салиньи.

— Ах, вот как! — вдруг выказал еще большее удивление граф де Мурсиа, едва удержавшись, чтобы в присутствии герцога Наваррского не стукнуть себя по лбу. — Но почему я не подумал об этом раньше! Какой осел! Извините меня, Ваше Сиятельство. Какой осел! Ведь он… как две капли воды… — продолжал восклицать потрясенный этой новостью дон Стефан, все это время глядя куда-то внутрь себя и не замечая удивленного взгляда дона Гаспаро.

Но спустя пару минут граф вынырнул, наконец, из глубин своего сознания и, взглянув на удивленное лицо герцога, слегка просветлел лицом.

— Вы помните, Ваше Сиятельство, как-то я рассказывал вам о Витторио Хименосе де Сандовале?

— Да, помню, — спокойно ответил дон Гаспаро. — Если мне не изменяет память, чего, правда, еще не случалось, то вы сражались бок о бок с этим славным молодым человеком при завоевании Мальорки и Менорки. Разве можно забыть то, с какой любовью и болью вспоминали вы об этом достойном морском офицере, который погиб у вас на глазах… прикрыв своей грудью, кажется, капитана судна… Я прав?

— Да-да-да, ваше сиятельство, — вновь засветился лицом де Мурсиа. — Так представьте же теперь все мое отчаяние и смутное чувство подозрения к человеку, который так похож на несчастного Витторио, но служит верой и правдой этому выродку Фердинанду…

— Что вы говорите, граф?! — на этот раз настала пора удивиться дону Гаспаро. — Педро напоминает вам Витторио де Сандоваля? Но ведь он действительно сын морского офицера, погибшего в походе именно в то время…

— Сын морского офицера?! Это правда?! Ваше Сиятельство! — едва не сорвался на крик граф.

— Да, он рассказывал мне об этом, но, к сожалению, когда погиб отец, он был еще слишком мал, и потому не помнит его имени. А вскоре умерли его младшая сестра и мать…

— Младшая сестра? — Мурсиа подозрительно нахмурился.

— Кажется, она родилась уже после смерти отца.

— А мать? Как звали его мать?

— Позвольте… позвольте… Пилар? Нет. Кармела? Такое простое крестьянское имя… — Мурсиа следил за доном Гаспаро, даже забыв перевести дыхание. — А, вот, Росита! Мать Педро звали Росита, она была поденщицей…

— Росита и Педро! — воскликнул граф, нарушая все приличия и перебивая герцога. — Ах, ваше сиятельство, я никогда не забуду этих имен. Ведь я поклялся тогда умирающему другу, что после окончания войны непременно отправлюсь в Барселону и найду там его Роситу, с которой он так и не успел обвенчаться. Ему так хотелось устроить настоящую пышную свадьбу, достойную красоты его возлюбленной, а родители, разумеется, были против такого мезальянса. Тогда-то он и нанялся лейтенантом к нам на корабль, надеясь вернуться со славой и с большими деньгами… Но судьба решила иначе… Я поклялся ему… позаботиться о сыне… Ах, если бы я знал раньше, что его зовут Педро. Когда я прибыл в Барселону, то уже не нашел его, и люди показали мне только могилу его матери…

— Он сначала жил у дяди…

— Да, дядя, этот ожесточенный жизнью старый калека, сказал мне, что мальчик сбежал от него и, скорее всего, давно погиб…

— Теперь все окончательно сходится, — удовлетворенно подытожил дон Гаспаро. — Мальчик сбежал, когда ему было около десяти лет, то есть в девяностом году…

— А я и прибыл туда в девяностом. Неужели я не успел совсем немного?

— Мальчика в Бадалоне подобрал представитель старого, но разорившегося дворянского рода дон Рамирес Хосе Пейраса де Гризальва, и до девяносто четвертого года Педро помогал ему пасти овец.

— Ах, вот оно что! Теперь мне понятно, почему Санчо последовал за Клаудией и Игнасио, бросив службу у Фердинанда.

— Итак, он незаконнорожденный отпрыск дворянского рода де Сандоваль… — задумчиво произнес дон Гаспаро.

— Ах, Ваше Сиятельство, как он похож на моего покойного друга… — беспокоился о своем граф де Мурсиа.

— Вот что, граф, — в голосе дона Гаспаро послышалась привычная властная интонация. — Вам предстоит тщательно приготовиться к выполнению одной очень важной для меня миссии.

— В чем она будет заключаться?

— Сейчас осадой Сарагосы руководит маршал Ланн, правая рука Бонапарта. Сам Наполеон уже должен быть в Париже, ибо мы с вами за это время неплохо качнули его трон. Он даже бросил здесь свою армию, назначив вместо себя Сульта. Вы должны во что бы то ни стало принудить Ланна выдать вам живыми или мертвыми трех интересующих меня персон… Разумеется, лучше живыми, как вы понимаете. Зная маршала, надеюсь, что шансы на это у вас есть, хотя и небольшие. Но я верю в вас, Мурсиа.

— Вы говорите о Клаудии, Игнасио и… Педро? — с затаенной надеждой в голосе уточнил граф де Мурсиа.

— Да, Ваша Светлость.

— Для меня сейчас нет задания более соответствующего моим личным устремлениям, Ваше Сиятельство.

— Располагайте для этого всеми моими возможностями…

* * *

Через неделю после этого разговора граф де Мурсиа в походной карете дона Гаспаро, запряженной шестеркой крепких лошадей и сопровождаемой шестью безмолвными всадниками в темных одеждах отправился в путь. Несмотря на то, что сердце его ежеминутно рвалось в осажденный город и сжималось в опасении не успеть выполнить свою миссию, продвигались они вперед очень медленно. Дорога местами была обледенелой, местами же колеса кареты и ноги лошадей утопали в раскисшей земле, поскольку не желая лишний раз иметь дело с французскими патрулями, пробираться приходилось стороной.

Разумеется, граф был снабжен всеми необходимыми бумагами, согласно которым выступал в качестве независимого дипломатического курьера. Однако французы, изрядно озлобленные даже не столько затянувшейся осадой Сарагосы, сколько повсеместной герильей, не позволявшей им чувствовать себя на этой земле спокойно ни днем, ни ночью, мало обращали внимания на формальности. К тому же избегать приходилось не только врагов, но и своих. Бойцы партид тоже не церемонились с богатыми путешественниками, грабя их не хуже обычных разбойников. И потому граф де Мурсиа, как ни страдал душой от медлительности и проволочек, тщательно взвешивал холодным рассудком каждый свой шаг, больше всего на свете боясь теперь не добраться ло места и не выполнить свою ответственную миссию.

Мурсиа приблизился к Сарагосе лишь около середины февраля, но комендант уже захваченных французами районов города, взбешенный огромными жертвами и нечеловеческими усилиями, которые приходилось принимать, чтобы отвоевывать каждую пядь земли в этих развалинах, еще целых два дня отказывался принять его. Поэтому граф, в конце концов, не выдержал и, минуя субординацию, обратился напрямую к Ланну.

Маршал Ланн, герцог Монтебелло, принял графа только восемнадцатого февраля. Герцог был необычайно измучен последними неделями непрекращающегося штурма.

— Это какое-то безумие, граф, — не сдержался он, — нам приходится сражаться за каждый сантиметр этого сумасшедшего города. Мы несем дикие потери…

— Чего же вы хотели, герцог? Они дерутся за свои дома.

— Да нам не нужны их дома…

— Зато они нужны им, герцог.

— Послушайте, граф, что вы хотите этим сказать? — в упор глядя на дона Стефана, жестко спросил маршал. Он стоял прямой и стройный, в мундире, увешанном аксельбантами, эполетами, брандебурами и орденами, в белых лосинах, в тонких высоких сапогах, левая рука на изящном эфесе — и выглядел истинным богом войны.

Граф де Мурсиа, одетый в безупречно сидевшее черное штатское платье и бывший значительно крупнее изящного герцога, спокойно выдержал взгляд солдата и невозмутимо ответил:

— Я отвечу на этот вопрос только тому, кто послал вас сюда, сеньор маршал. — Ланн нервно заиграл желваками, и белокурая прядь взметнулась над его лбом. Адъютанты насторожились, гренадеры у входа в палатку, казалось, выпрямились еще сильнее. — Сейчас же я исполняю лишь роль курьера и прибыл к вам по просьбе своего повелителя.

— И что угодно вашему повелителю? — все еще продолжая нервничать, едва ли не с вызовом спросил Ланн.

— Он просил меня доставить к нему трех его подданных.

— Уж не из тех ли, что сейчас так яростно убивают моих солдат? — зло усмехнулся маршал.

— Вполне возможно, — просто и серьезно ответил граф де Мурсиа.

— А если я прикажу расстрелять их у вас на глазах? — сощурившись и постукивая выхоленными пальцами по гарде, спросил Ланн.

Некоторое время дон Стефан, молча и тоже слегка сощурившись, смотрел прямо в глаза маршала, затем спокойно ответил:

— В таком случае я должен кое-что сказать вам наедине, герцог. Предложите всем покинуть палатку.

Нервное выражение злости сменилось на лице Ланна легким недоумением. Минуту все в палатке стояли молча. Но вот маршал принял решение.

— Хорошо. Господа, я прошу всех оставить нас с графом наедине.

Адъютанты шумно и с достоинством удалились, забрав с собой и двух гренадеров от входа. Все они явно остались ждать рядом с палаткой, готовые в любой момент броситься внутрь. Шестеро провожатых графа, сидевшие неподалеку от палатки, тоже насторожились.

Но, как только в палатке никого, кроме них с Ланном, не осталось, дон Стефан сразу же несколько расслабился и принял более дружелюбный вид.

— Будь на вашем месте другой военачальник, Ваше Сиятельство, я действовал бы иначе. Но к вам я испытываю некое расположение.

— Спасибо, граф. Но надеюсь, вы потребовали сей тет-а-тет не ради объяснений мне в любви? — тоже несколько мягче спросил Жан Ланн.

— Совершенно верно, герцог. Я хочу показать вам один строго секретный документ, о котором не должен ничего знать даже ваш император и друг.

— Он касается герцога Берга[175]?.. — сразу же насторожился Ланн.

— Да, но не только, — ответил дон Стефан и тут же добавил с легким восхищением в голосе: — Мне нравится ваш быстрый ум, герцог.

— Спасибо еще раз, — едва ли не автоматически сказал озабоченный Ланн, принимая из рук графа бумагу.

Быстро просмотрев содержимое документа, герцог метнул на графа смятенный и даже несколько испуганный взгляд. Некоторое время в палатке царило напряженное молчание, во время которого граф де Мурсиа забрал из рук Ланна бумагу и снова спрятал ее у себя на груди.

— Еще раз повторяю, герцог, я показал вам этот документ только потому, что испытываю лично к вам глубокое уважение. Надеюсь, вы сами понимаете, что не следует рассказывать о его содержании никому из заинтересованных лиц.

— Так, значит, замок в Фигерасе..? — все еще продолжал привыкать к новой мысли Ланн.

— Да, герцог, находится в прямом подчинении замку д’Альбре, — невозмутимо закончил граф. — Пушечное мясо необходимо на всех уровнях.

— Chair a canon… chair a canon… — задумчиво повторил герцог, а затем, вскинув на графа свои небольшие, но чрезвычайно живые глаза, по-детски просто спросил. — Но почему?..

— Потому что вы не верите в Бога, маршал, — невозмутимо ответил граф де Мурсиа. А затем, глядя прямо во вспыхнувшие недоумением глаза маршала, спокойно сказал: — Но теперь у вас есть шанс…

Глава десятая. Капитан валлонской гвардии

Жестокая народная война бушевала в те дни по всей северной Испании. И в эти дни даже над Памплонским замком, будто живя одной жизнью со всей страной, гремела злая февральская непогода. Ветер, безумствуя и ломая ветви деревьев, порывисто завывал, нося повсюду огромные мокрые хлопья слепящего снега. Дон Гаспаро следил из своего кабинета за этой пургой, и, казалось, в душе его тоже вот-вот завоет вьюга.

— С какой мучительной болью рождается к новой жизни испанская нация, — промолвил, наконец, он, прекрасно осознавая действительную связь бушующей непогоды с душевным состоянием обитателей замка. Несмотря на обилие постоянно топившихся каминов, в залах было почти холодно, но дон Гаспаро так и не изменил привычному костюму. Вот и сейчас он стоял в черном шелковом камзоле, черных кюлотах, черных чулках и узких башмаках, на которых, единственно оживляя костюм, тонкими полутонами переливались в свете каминного огня бриллиантовые пряжки.

— Вы ведь знаете, мой друг, когда Наполеон вошел в Мадрид и ему показали портрет королевской семьи, он не мог удержаться от смеха. «Как, как могли эти уроды стоять во главе такой страны?! И почему же этот глупый народ за них воюет?!» — сказал он тогда и после этого издал ряд прогрессивных указов, отменив, наконец-то, инквизицию…

— Казалось бы, он несет этой стране благо, — задумчиво подхватил дон Гаспаро. — Разве не этого и мы добивались? Ведь когда чуть более сотни лет назад Людовик Четырнадцатый посадил на мадридский трон своего внучатого племянника Филиппа, он тем самым положил начало ветви испанских Бурбонов и создал, наконец, все условия для объединения разрозненных до того провинций в могучее единое государство?

— Да, и народ, наконец-то, осознал свое единство, — спокойно подхватил мысль хозяина замка граф де Милано. — И теперь они больше не каталонцы, арагонцы, наваррцы и так далее, а испанцы, и в этом самоосознании скрыты зерна будущего величия нации.

— И они взойдут, обильно политые кровью, — грустно добавил герцог.

— Но все-таки, мой друг, мы были абсолютно правы, когда закрыли герцогу Бергу доступ к секретной части нашей деятельности, — раздумывая о чем-то своем и глядя на пляшущее в камине пламя, ответил ему граф де Милано. Граф, в противоположность собседнику, весь сверкал разноцветьем тугого лионского бархата, брабантских кружев, китайского шелка и алмазной пыли, словно собрал в своем костюме прелести и соблазны всего мира.

— Было бы странно, если бы мы поступили иначе, Ваша Светлость. Люди, отвергшие Бога, иного и не заслуживают. — Дон Гаспаро по-прежнему задумчиво смотрел в окно, за которым ветер крутил и разметывал по всему парку бесчисленные снежные армии, то поднимая их в черное небо, то заставляя стлаться по самой земле. — Эти люди, поставив перед собой благие цели, посчитали, что можно не стеснять себя в средствах. Они решили, будто благие цели все оправдывают. Но, шествуя путями жестокости и зла, они забыли о первоначально избранном направлении, в результате чего цель и средства ее достижения поменялись у них местами. И теперь они даже «благо» творят лишь для того, чтобы не стеснять себя в средствах.

— Что неизбежно происходит всегда и со всеми, только хотя бы раз ступившими на дорогу зла, — словно подтверждая полную правоту суждения своего высокородного собеседника, в тон ему закончил граф де Милано.

— Граф, а возможно ли и вообще доказать, что человеческий лозунг «цель оправдывает средства» порочен в самом своем основании?

— Для нас с вами, как и для всякого глубоко верующего человека, это очевидно, мой друг. А очевидное, как известно, доказывается труднее всего.

— И все же… неужели не удалось найти убедительных доводов… за тысячелетия? — спросил дон Гаспаро, повернувшись спиной к окну. А затем, скрестив на груди руки, задумчиво добавил. — Или эта идея, как и всякое не лежащее на поверхности знание, сложна и потому недоступна простому человеку?

Граф де Милано легко улыбнулся ему и, с минуту помолчав, спокойно ответил:

— Для ответа на ваш вопрос мы не будем обращаться к истории, дающей множество к тому ярчайших примеров. Ведь еще в древности мудрецы говорили, что редко удается увидеть тирана, дожившего до глубокой старости. Однако, как сказано в Евангелии, неверующие не верят даже очевидному. — Тут граф снова слегка улыбнулся и продолжил: — Впрочем, это евангельское изречение тоже является для простых людей сложным. Его гораздо проще выразил недавно один берлинский профессор, как бы в шутку заметив, что история никого ничему не учит.

— А вы недавно были в Берлине, граф? — как бы мимоходом поинтересовался хозяин замка д’Альбре.

— Нет, просто просматривал публикации немецких философов, — усмехнулся де Милано. — Весьма любопытные среди них есть мыслители. Но продолжим. — Граф встал и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по кабинету. — Не будем мы обращаться и к Евангелию, где можно найти ответы на все вопросы. Взять хотя бы притчу о работниках на винограднике, казалось бы, ясно демонстрирующую всем, что цель не оправдывает средства. А заодно показывающая и несправедливость уравнивания. Ведь каждый распорядился данным ему талантом по-разному.

— И в самом деле, граф, притчу о работниках на винограднике действительно можно понять и как простое желание хозяина одинаково помочь всем нуждающимся, но…

— Да-да, мой друг, вы верно поняли мою мысль. Но… К сожалению, Евангелие также является для большинства закрытой книгой. Итак, далее, Ваше Сиятельство. Не будем мы погружаться и в глубины метафизики для ответа на ваш вопрос, а просто обратимся к вашему же, на мой взгляд, очень удачному построению.

— Вы имеете в виду, граф, что цель и средства ее достижения меняются местами?

— И снова вы верно ловите мою мысль. Итак, вот, собственно, и само рассуждение. Поскольку понятие «цель» для большинства людей является эфемерным, а действия по ее достижению — реальностью, то… — тут граф легко улыбнулся. — Вот вам и ответ.

Дон Гаспаро даже удивленно приподнял брови от неожиданности.

— Так просто. Никто никогда не имеет в реальности цель саму по себе, зато все имеют дело с процессом ее достижения. А потому…

— А потому все и страдают в надежде, что кому-то за это потом воздастся…

— Но в таком случае никакая цель, будь она хоть самой лучшей идеей на свете, не оправдывает малейшей жестокости, проявленной для ее достижения, ибо люди живут не в идеях, а в реальности.

— Верно, мой друг, поэтому мы и движемся единственно верным путем, создавая в противовес всем ужасам, что творятся вокруг, действительно достойное человека существование. И пусть наш круг ширится все сильнее.

— Ах, граф, я вижу: тысячелетняя мудрость все-таки превосходит столетнюю, — заметил дон Гаспаро, и оба рассмеялись такой очевидной глупости.

Пурга за окнами стала заметно стихать.

* * *

Двадцать первого февраля граф Аланхэ, лично подняв на шпагу белый платок, вышел в сопровождении своего верного капитана для подписания условий капитуляции. По этим условиям все гражданские защитники города оставлялись в живых, но им предписывалось покинуть его пределы. Военные же отправлялись в лагеря. Однако оказалось, что условия эти выполнять некому: немногие оставшиеся в живых практически не могли передвигаться. И в отличие от других городов после долгой осады, женщин здесь было не больше, чем мужчин. Несколько жалких колонн побрели к воротам дель Партильо, как слепые, держась друг за друга, шатаясь и поминутно падая. Большую часть пришлось выносить на шинелях самим же французам. Город лежал полностью в развалинах, и победители смотрели угрюмо, радоваться было некому и нечему.

И только в этот безотрадный страшный час дон Гарсия вдруг вновь увидел Клаудиу с отцом и братом. Всех троих несли саперы Ланна, своими белыми кожаными фартуками напомнившие ему ангелов смерти. Он узнал свою возлюбленную лишь по свесившейся тонкой руке с двумя кольцами — чугунным и серебряным с быком. Вместо Игнасио лежал уже почти труп с едва вздымавшейся грудью, а старик дико озирался по сторонам, явно потеряв рассудок… Дон Гарсия молча вытащил шпагу и отсалютовал серым колоннам.

Вскоре после подписания капитуляции Ланн вызвал графа де Мурсию.

— Кого из этих несчастных хотели вы забрать, граф? Я охотно отдам вам кого угодно, если только они живы. Если же они мертвы, то боюсь, вам не удастся найти их среди десятков тысяч трупов, многие из которых разорваны на мелкие куски, — Ланн выглядел совершенно подавленным.

— Ваше Сиятельство, я уверен, что они живы. Мы живем с Богом в душе, а он бережет своих людей, — тихо сказал дон Стефан.

Герцог метнул на него какой-то затравленный взгляд. Нет, он решительно не был похож на победителя.

— Итак..?

— Дон Гаспаро просил меня доставить к нему его воспитанников Клаудиу и Игнасио де Гризальва…

— Неужели девушка и ее брат все это время были в Сарагосе?! — искренне удивился Ланн, и краска бросилась ему в лицо.

— Вместе со своим… — тут дон Стефан несколько замялся, но потом решительно закончил: — неизменным другом Педро.

— Каким Педро? Тогда в замке мне не представляли никакого Педро.

— Да, его вам не представляли, он в тот момент отсутствовал, — не стал вдаваться в подробности граф.

— Хорошо, — сказал Ланн и обратился к адъютанту. — Попробуйте выяснить, живы ли еще мадмуазель Клаудиа… — тут маршал вопросительно взглянул на графа.

— Рамирес де Гризальва, Игнасио Рамирес де Гризальва и Педро; последнего они укажут сами, — глядя на адъютанта, невозмутимо закончил за маршала граф де Мурсиа.

— И если названные люди живы, немедленно доставьте их сюда, — закончил Ланн.

Адъютант, вытянувшись в струнку и вскинув руку к треуголке, быстро вышел, а Ланн, глядя на графа, задумчиво произнес:

— Интересно, что делали эта красивая изящная девушка и ее нежный братец в таком аду? Я очень сомневаюсь, что они смогли выжить там, где толпами гибли сильные, прошедшие суровую школу жизни люди.

— Эти нежные, как вы говорите, герцог, создания на самом деле очень сильны. Им тоже довелось пройти через многое. — Ланн вопросительно взглянул на дона Стефана. — Ах, герцог, есть вещи, которых я не могу открыть вам даже по большой дружбе.

Ланн отвернулся; и оба на какое-то время замолчали.

Адъютант вернулся не скоро, но следом за ним, поддерживаемая под руку гренадером, в палатку вошла изможденная, в изодранном подобии одежды женщина с паклей вместо волос; на мертвенно бледном лице ее чернели огромные глаза. И, если бы не эти незабываемые глаза, возможно, ни маршал, ни даже сам граф де Мурсиа не узнали бы в ней бывшую юную красавицу Клаудиу де Гризальва.

— Что с Игнасио? Где Педро? — сразу же бросился к ней не на шутку обеспокоенный дон Стефан.

Маршал Ланн, скованный оцепенением, не мог вымолвить ни слова. Три месяца назад он танцевал с этой женщиной изящный котильон, едва ли не признавался ей в любви, и она была победительно обворожительна. Всего лишь три месяца! И вот теперь перед ним стоял лишь чудовищный призрак былого. Ланн был потрясен до глубины души, лишь усилием воли заставляя себя не отводить глаз.

Клаудиа долго молчала, слегка покачиваясь и равнодушно глядя на стоящих перед ней мужчин. Пересохшие губы ее беззвучно, мучительно шевелились, и Мурсиа с трудом расслышал:

— Игнасио умирает. Педро с ним рядом…

— Живы!? — возбужденно выдохнул дон Стефан.

— Да.

— Герцог, — быстро обратился граф ко все еще молчащему и пораженному Ланну, — распорядитесь поднести сеньорите подогретого вина и немедленно велите доставить сюда мальчика и Педро.

— Там еще наш отец, — вдруг начала что-то понимать Клаудиа.

— Отец? — удивился дон Стефан.

— Да, отец, дон Рамирес… он… ранен в ногу…

— Герцог! Клаудиа нашла отца! Распорядитесь, Ваше Сиятельство… — вне себя от возбуждения выпалил граф. Но Ланн все молчал и продолжал изумленно смотреть на черный призрак.

— И Гарсия…

— Гарсия? Какой Гарсия? — удивился дон Стефан.

— Граф Аланхэ… мой муж… — выдохнула Клаудиа и опустила голову, будто исчерпав последние силы.

— Муж?! — одновременно вскрикнули оба мужчины, но один с удивлением, а другой — едва ли не с гневом.

— Так вы… жена генерал-капитана? — с посветлевшими от злобы глазами спросил маршал.

— Артиллеристка, — эхом подхватил его адъютант, и в палатке повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь хриплым женским дыханием.

— Герцог, прошу вас еще раз: распорядитесь поднести графине де Аланхэ бокал теплого вина, — жестко напомнил граф. — Надеюсь, вы не собираетесь запятнать свою честь нарушением подписанной вами же капитуляции?

Маршал Ланн и его адъютанты угрюмо переглянулись.

— А Педро… Кто этот Педро, мадам? — жестко спросил Ланн, не обращая никакого внимания на слова графа.

— Он… Он — капитан валлонской гвардии, — собравшись с духом, выдохнула Клаудиа, и возглас возмущения пронесся по палатке. И тогда, слегка пошатнувшись, словно от порыва ветра, призрак оттолкнул стоявшего рядом гренадера и, подняв голову, в первый раз в упор посмотрел на благоухающего кельнской водой маршала.

— В таком случае, граф, боюсь, вы требуете невозможного, — медленно проговорил Ланн. — Капитан валлонской гвардии… Сумасшедший с кудрями, как у самого Вельзевула… Да этого дьявола знает и ненавидит у нас последний фейерверкер! Мне никто не простит этого, граф.

— Вам, герцог, следовало бы бояться не своих солдат, а суда истории, — спокойно ответил ему дон Стефан.

— Плевать мне на суд истории, граф, — запальчиво бросил маршал. — Я сам вершу ее.

— То есть вы хотите сказать, что отдадите на самосуд самых доблестных солдат противника?

В палатке снова повисло тягостное молчание.

Лицо Ланна пошло розовыми пятнами, он рванул тугие крючки высокого воротника и пошел мерить палатку крупными легкими шагами, ни на кого не глядя и заложив руки за спину. Потом вдруг решительно двинулся к дорожному медному поставцу, достал бутылку вина, сам открыл ее и, налив полный бокал, поднес его Клаудии с почтительным поклоном.

— Отныне я восхищаюсь вами еще больше, мадам, — тихо произнес он. — И при случае непременно передам дону Мануэлю, что в Испании есть сокровища и более ценные, чем его Женевьева де Салиньи.

Тело Клаудии привычно двинулось в грациозном поклоне, но, словно споткнувшись о что-то, не закончило движения. Однако рука жадно потянулась к вину, и все в немом изумлении увидели, как изможденная женщина мучительно медленно выпила весь бокал до дна. Вернув хрусталь маршалу, словно он был не герцогом, а простым слугой, Клаудиа устремила угли своего раскаленного взгляда на дона Стефана.

— Граф, спасите его! — выдохнула она в последнем усилии и стала медленно оседать.

Ланн успел подхватить бесчувственное тело и уложить его на походный диван, застланный коврами еще египетского похода.

— Итак, герцог, вы видите, они живы… С нами Бог! Распорядитесь, будьте любезны, — твердо обратился к маршалу граф де Мурсиа.

Ланн ничего не ответил, но тут же отослал адъютанта с приказом доставить в палатку всех названных лиц и как можно скорее. Гренадер, смущенно потоптавшись, тоже попросил разрешения удалиться. Женщина и двое мужчин остались одни.

Де Мурсиа подошел к лежащей без чувств Клаудии, проверил пульс, послушал дыхание и тихо сказал:

— Теперь ей необходим только покой.

Ланн молчал; он вновь принялся нервно расхаживать по палатке до тех пор, пока отправленный адъютант не вернулся и не доложил, что приказание выполнено. Маршал тут же стремительно вышел на воздух, и дон Стефан последовал за ним.

Перед палаткой они увидели четверых пехотинцев с двумя уже настоящими армейскими носилками. На одних, как в первый момент показалось и Ланну, и Мурсии, оказался труп черноволосого юноши, почти мальчика, все лицо которого было покрыто гнойными язвами. Но, приглядевшись, можно было заметить, что впалая грудь его под грудой тряпок слегка поднимается, а левая рука судорожно сжимает горсть каких-то сухих бурых ягод. На других носилках лежал старик с закрытыми глазами и упрямо стиснутым ртом. Рядом под охраной четырех спешившихся конногренадеров с саблями наголо стоял испанский офицер в мундире, по которому уже давно нельзя было определить его полк, но с отменной выправкой и кудрями до плеч. Чуть поодаль в совершенно непринужденной позе, словно на королевском приеме, равнодушно рассматривал окружающих сероглазый, юношески стройный человек с генеральскими аксельбантами. В нем Ланн сразу же узнал генерал-капитана графа Аланхэ — руководителя обороны Сарагосы, а в первом — его правую руку, по выражению французских солдат — дьявола Пьеро.

Ланн метнул гневный взгляд на де Мурсию, но тот спокойно сказал.

— Вы должны выполнить ваше обещание, маршал.

— Ладно, забирайте этого дьявола. Но графа Аланхэ я не могу вам отдать, даже и не просите…

— Относительно Аланхэ у меня нет никаких распоряжений, — спокойно ответил граф де Мурсиа.

Граф Аланхэ с удивлением смотрел на этого странного вельможу, бывшего приспешника инфанта Фердинанда. Что он тут делает? Почему французский маршал выполняет его распоряжения? Что все это может означать? Но дон Гарсия тут же заставил себя не задавать лишних вопросов, ибо он сразу понял главное: кем бы ни был сейчас этот франтоватый господин и кому бы на руку не играл, он спасет Клаудиу и ее семью. Для себя Аланхэ не хотел уже ничего. Он, как таинственный цветок, что расцветает в далеких странах на одну ночь, отдавая этому цветению все свое прошлое и всю свою страсть, родился и сгорел в багряно-черных огнях Сарагосы. Как профессиональный военный, он прекрасно понимал, что его ждет: в легком случае — скорый военно-полевой суд и расстрел, в тяжелом — унизительные годы военного плена во Франции. И потому граф совершенно отстраненно и спокойно смотрел на все, что происходило вокруг и уже не касалось его. Тревога за Клаудиу была последним живым чувством его души, и теперь, когда стало ясно, что она спасена, дон Гарсия мог позволить себе снова стать самим собой: прежним надменным графом де Аланхэ, ледяным шестнадцатым маркизом Харандильей.

Между тем де Мурсиа, не обращая внимания на возбужденный шепот свиты и обнаженное оружие солдат, склонился над Игнасио, тревожно вслушиваясь в его то и дело ускользающее дыхание.

«Господи, слава тебе, что ты надоумил меня дождаться графа, прежде чем ехать сюда, — подумал дон Стефан и, облегченно вздохнув, достал из внутреннего кармана небольшой пузырек старинного темного стекла. — Должно быть, именно такой крайний случай и имел в виду дон Херонимо, давая мне эту вещицу». Дон Стефан осторожно раскрыл воспаленные потрескавшиеся губы юноши и вылил ему в рот содержимое пузырька, данного ему перед отъездом графом де Милано.

Все присутствующие молча наблюдали за его действиями и с изумлением отметили, что спустя всего несколько минут юноша начал дышать размеренно и чисто, тело его обмякло, и предсмертный обморок у всех на глазах преобразился в ровный и глубокий сон.

По-прежнему не глядя ни на кого вокруг, граф де Мурсиа резко бросил шестерым стоящим неподалеку мужчинам в темных одеждах:

— Быстро, всех в карету, у нас мало времени.

Точно так же, как и хозяин, не обращая внимания ни на кого вокруг, шестеро прибывших с графом мужчин спокойно и ловко стали выполнять его приказание. Двое вошли в палатку и вынесли оттуда все еще бесчувственную Клаудиу, остальные забрали носилки с Игнасио и доном Рамиресом.

После этого граф де Мурсиа подошел к маршалу Ланну.

— Спасибо вам, герцог. Как представителю власти государства, с которым Испания находится в состоянии войны, не могу открыто подать вам руку, но всегда буду вспоминать о вас с уважением.

Ланн лишь молча кивнул в ответ.

Затем де Мурсиа подошел к Аланхэ.

— Извините, граф, что сейчас не могу ничего для вас сделать. Но я доложу о ситуации моему повелителю.

Аланхэ посмотрел на дона Стефана своим знаменитым, отрешенным и прозрачным взглядом серых глаз и спокойно сказал:

— Не стоит беспокоиться. Лучше доложите своему повелителю, кем бы он ни был, о том, что Педро Сьерпесу мною присвоено звание капитана, и в том за отсутствием каких-либо бумаг, порукой мое слово дворянина. — Дон Гарсия почти с нежностью посмотрел в сторону Педро, которого даже безоружного и в плену все еще усиленно охраняли. — Скажите даже больше: своей доблестью он заслужил не только это звание, но и дворянский титул. А главное — он вел себя как дворянин, вы, граф, меня понимаете, — с этими словами Аланхэ снова глянул в сторону Педро, и глаза их встретились. Конногренадеры мгновенно напряглись, но граф де Мурсиа небрежно отвел их сабли рукой.

— Разве вы не слышали приказа его сиятельства? Этого человека я тоже забираю с собой.

Потом дон Стефан обернулся и долгим взглядом посмотрел на прекрасное, но безжизненное лицо человека, которому Сарагоса была обязана и славой, и сохраненными жизнями. И в этом взгляде дон Гарсия прочитал уважение и благодарность.

— Я непременно, непременно доложу об этом моему повелителю, граф, можете быть спокойны.

Через несколько минут карета исчезла, словно ее никогда и не было на этом пустынном берегу. А дон Гарсия, проводив ее каким-то стеклянным взглядом, сам подошел к Ланну и отдал шпагу.

Граф де Мурсиа, ехавший уже не в карете, а верхом, всю дорогу до Памплоны пребывал в самом радужном настроении.

* * *

Едва ли не до середины марта прибывших в замок д’Альбре бывших защитников Сарагосы не беспокоили и ни о чем не расспрашивали. Граф де Милано лично занимался отцом и сыном, а Клаудиа поступила в полное распоряжение герцогини д’Эстре. Педро же все это время не общался в замке и вовсе ни с кем, кроме учителя Су и Эрманиты. В первый же вечер, когда весь замок зажегся факелами и свечами, и слуги поспешно разносили прибывших по заранее приготовленным покоям, Педро отправился прямо в конюшни. За три дня дороги он вполне отдохнул для того, чтобы не прибегать сразу к помощи де Милано да и показываться на глаза дону Гаспаро ему не хотелось. В конюшне стоял теплый мирный запах, от которого у Педро даже на мгновение закружилась голова. Он прислонился плечом к одному из денников, и тут же всем существом почувствовал единственный, ни с чем не сравнимый, тонкий аромат своей лошади.

— Эрманита, Эрманитилья… — тихонько позвал он, приложив губы к промежутку меж досками и замер в тоске: а вдруг она не простила ему того удара пустыми ножнами на опушке Маканаса? Удара, после которого один Бог ведает, что пришлось ей перенести в путешествии по занятой врагом стране с озверевшими жителями. Время остановилось для Педро, но вот его ухо, наконец, различило, как втянули воздух бархатные ноздри, и как в ответ на его слова раздался едва слышный, жалобный свист. — Маленькая моя, простила! — И Педро, обламывая ногти, бросился развязывать тугую петлю веревки, запиравшей денник, и, обняв дрожащую крупной дрожью шею, спутал свои кудри с гривой. — Ты спасла меня, ты спасла нас всех… — шептал он, и Эрманита благодарно и доверчиво тихо пофыркивала в ответ. Потом Педро, словно не веря герцогским конюхам, огладил и осмотрел всю лошадь, ища следы ран; он опускался на колени, осматривал копыта, бабки, заглядывал в рот, в уши, но лошадь оказалась в прекрасном состоянии, и Педро немного успокоился. Он снова крепко прижался к ней, однако Эрманита внезапно дернулась. Лицо Педро потемнело. Он расстегнул изодранный мундир и достал висевшую на шнурке гнутую серебряную печатку, которая, видимо, надавила лошади на какое-то чувствительное место. — Это? — показал он кольцо Эрманите, словно та могла узнать его. — Он больше никогда не придет сюда. Как странно: были вы у меня двое, и оба спасли меня, ты верностью, а он… отступничеством. — И, печально глядя на тускло светящееся серебро, Педро в который уже раз вспомнил, как в ожесточенной схватке за монастырь Сан Франсиско, французский егерь успел выстрелить одновременно с ним буквально с нескольких шагов, и грудь Педро содрогнулась от страшного толчка. Падая, он думал, что убит, и потому был несказанно удивлен, когда вдруг открыл глаза и увидел плывущие над собой полосы порохового дыма. Рука невольно скользнула по груди — пальцы остались сухими и только нащупали какой-то предмет. Господи, это же кольцо Хуана! Вскоре после боя за дель Пилар Педро, чтобы не потерять печатку, стал носить ее на шнурке под мундиром — и вот теперь она вся сплющилась, но спасла ему жизнь. Эх, Хуан, Хуан… И Педро присел в углу денника, всей душой желая остаться тут навсегда.

Могучее здоровье и природное жизнелюбие быстро делали свое дело, и скоро Педро вновь почувствовал себя полным сил и энергии. Но чем лучше он себя чувствовал, тем сильнее с каждым днем мучил его вопрос, почему дон Гаспаро не удостаивает его даже мимолетного приветствия? Неужели это кара за побег? Но ведь он сполна искупил вину своим мужеством… А что, если он теперь никогда больше не позовет к себе своего верного Педро и ни о чем больше не попросит его? Как жить дальше? Да и зачем? Дон Рамирес обрел детей. Клаудиа теперь замужем, пусть даже генерал-капитан теперь наверняка в плену, вряд ли Ланн приказал расстрелять его. К тому же у Клаудии есть еще и брат, и отец. Кому теперь нужен неизвестный солдат Педро? И мысль о Эмпесинадо все чаще стала приходить в голову молодого человека, и образ Хуана и его вольной жизни все ярче разгорался в его воображении, лишь изредка сменяясь дерзкими планами по спасению из плена графа де Аланхэ.

Однако он все-таки медлил и продолжал ждать чего-то, лишь издали наблюдая, как вместе с окружающей природой оживает и вновь наливается прелестью графиня Аланхэ. Педро знал, что всю первую неделю после их возвращения в замок граф де Милано отпаивал Клаудиу какими-то травами. Возможно, эти настои не только вернули юной женщине здоровье, но еще и подарили ей какую-то новую, невиданную доселе красоту. Однако двадцать пятый день рождения Клаудии в замке не отмечали, всем было еще не до праздников. Только дон Гаспаро прислал в подарок графине бриллиантовый шифр, тем самым причислив ее к знатным дамам своего двора. Молодая женщина была глубоко тронута таким знаком внимания, но отсутствие известий о судьбе дона Гарсии делало для нее безрадостным любое событие.

Дон Рамирес и Игнасио, хотя и гораздо медленнее, но тоже возвращались к жизни. Граф де Милано очень пристально следил за их выздоровлением. И только его, Педро, граф удостоил лишь мимолетного взгляда. По всей видимости здоровье молодого человека не вызывало у него никаких опасений. И Педро лишь со стороны наблюдал как осторожно, в сопровождении двух почтительных слуг начинает все чаще выходить в сад на костылях дон Рамирес, как двое других слуг все чаще выкатывают на коляске еще совсем слабого Игнасио. И щемящая боль брошенной собаки сжимала сердце любящего мальчика из Барселоны, ибо, несмотря на весь опыт, знания, подвиги и женщин, Педро в глубине души оставался все тем же пареньком, верящим в людей и сказки.

* * *

Через пару недель весна должна была уже взорваться, словно пороховая бочка, но пока она только пробиралась по террасам парка тихими крадущимися шагами. И, опъяненный этой надвигающейся весной, Педро стал по утрам, когда остальные обитатели замка еще спали, пробираться в покои Игнасио, бесшумно выводить его коляску, после чего забирал Эрманиту, и они втроем уходили куда-нибудь на нижнюю террасу парка. И там все трое с детским восторгом обнаруживали все новые и новые следы весны. Вот ветки заиграли глянцевыми почками, вспыхивающими под лучами солнца, как свечи; вот склоны стали дымчато-зелеными, от кустов потянуло запахом меда; а вот и одуванчики началти рассеивать свою золотую пыльцу… Педро вдруг стало теперь проще всего общаться именно с Игнасио, и, может быть, это чувство близости рождалось еще и тем, что он чувствовал в юноше какую-то недосказанность, тайную муку, подобную той, какая изнуряла его самого.

В одну из таких прогулок они оказались у лабиринта, устроенного из кустов шиповника, чьи крошечные лаковые листочки были пока еще меньше сухих серых шипов.

— Шиповник… — прошептал Игнасио. — Сломай мне веточку, Педро.

Но пока Педро, царапая руки, отламывал непокорную, упругую от весенних соков ветку, он вдруг услышал за спиной приглушенный всхлип.

Игнасио, мужественный Игнасио, проводивший ледяные ночи под носом у французов, плакал, но увидев обернувшегося Педро, постарался подавить слезы. Педро присел на корточки перед коляской.

— Ты плачь, плачь, минино. В этом нет ничего постыдного. Когда я гнал Эрманиту из города, я тоже плакал да еще как…

Но юноша внезапно остановил слезы и заговорил, глядя куда-то опустевшими глазами. И от этих слов Педро стало не по себе.

— Так, значит, это был не сон… О, Господи, зачем же тогда дон Херонимо воскресил меня? Все это время я надеялся, я думал, что это лишь сон, и душа моя чиста… Но если это было правдой, то где она? О, Мусго, где же ты, где?..

— Подожди, о ком ты? — осторожно спросил Педро, начиная понимать, что речь идет о какой-то девушке.

— О, Перикито, ты был с нами, ты все видел, скажи, не появлялась ли у лагеря, где нас держали, девушка? Девушка в лохмотьях, но с золотыми волосами?

Но Педро только отвел глаза: какие уж там золотые волосы, когда женщины из Сарагосы были похожи только на призраки или на зримое воплощение голода. Бедный минино, видно, столько дней без памяти все-таки затронули его рассудок!

И, словно прочитав его мысли, Игнасио не стал больше ни о чем расспрашивать, а лишь жадно понюхал клейкую ветку…

* * *

Скоро Игнасио начал выходить на прогулки самостоятельно, и помощь Педро оказалась ему больше не нужна. А накануне дня рождения юноши к Педро вдруг подошел лакей и передал просьбу дона Гаспаро явиться к нему в кабинет для личной беседы.

На мгновение сердце Педро ухнуло вниз, а потом бешено забилось о ребра. Все это время он и ждал, и боялся подобного приглашения, и потому теперь ощущал в себе какую-то смесь из растерянности и злости.

И, не без волнения надев давно приготовленный для такого случая мундир капитана валлонской гвардии с напоминающей след от сабельного удара алой ленточкой на груди, Педро со смутным беспокойством отправился наверх. Кабинет дона Гаспаро располагался на втором этаже, рядом с той памятной комнатой, где Педро впервые открыл глаза после драки в Канфранке и которую он тайно считал местом своего истинного рождения.

Тысячи мыслей проносились в его смятенном сознании, пока он почти машинально, зная здесь каждую плиту в полу, каждую шпалеру, шел по длинному коридору. Сколько разных людей проходило за прошедшие столетия по этому бесконечному коридору, со страхом, надеждой или благодарностью неумолимо приближаясь к массивным двустворчатым дверям! Но вот стукнула булава, двери распахнулись, и Педро увидел только одно — внимательно и серьезно устремленные на него темные, без блеска глаза герцога.

— Ваш покорный слуга, Ваше Сиятельство, капитан валлонской гвардии Педро Сьерпес, — дрогнувшим голосом произнес молодой человек еще непривычное для него звание и ниже обычного склонил голову перед этим скромным на вид, но неизменно величественным человеком.

— Здравствуйте, Педро, — просто сказал дон Гаспаро. — Рад видеть вас живым и здоровым. — И затем, сопроводив свои слова легким жестом, указывающим на старинный резной стул, добавил. — Садитесь, капитан, разговор нам предстоит нелегкий и долгий.

Педро опустился на отполированные тремя столетиями ореховые планки, будто падая в пропасть. Но это ощущение падения все же не могло заглушить ликующего восторга — сам герцог Наваррский назвал его капитаном! Это стоило многого.

Дон Гаспаро молчал, не начиная разговора, словно давая Педро возможность привыкнуть и к нему самому, и к своему новому положению, а сам внимательно рассматривал его из-под густых темных ресниц. Педро достойно выдержал эту паузу, ничем, если не считать побелевших от нервного напряжения ноздрей, не позволив выдать своего волнения. Наконец, дон Гаспаро, едва заметно улыбнулся.

— Я знаю, капитан, — будто почувствовав, что такое обращение доставляет радость молодому человеку, продолжил герцог, — что у вас накопилось ко мне много вопросов… — Как хороший игрок в кальву[176], он точно поймал брошенный взгляд Педро, задержал его силой своей воли и после некоторой паузы закончил. — Я постараюсь на них ответить, но лишь после того, как сначала вы удовлетворите мое любопытство.

— Я готов, дон Гаспаро, — на всякий случай обратился Педро к хозяину так, как это требовалось от него во все прежние годы, — спрашивайте. Постараюсь ответить на любой ваш вопрос.

Дон Гаспаро снова позволил себе незаметную лукавую улыбку.

— Хорошо. Итак, первый вопрос. Как вы мыслите себе ваше дальнейшее существование, капитан Педро Сьерпес?

— Не знаю. Никак, — начал было Педро, но затем, твердо посмотрев в глаза дона Гаспаро, вдруг решительно сказал: — Я собирался уйти в отряд к Хуану.

— Значит вы, как и Хуан, предпочитаете оставить вашу первоначальную службу и предоставить свое дальнейшее существование судьбе?

От столь неожиданного и жесткого вопроса, прозвучавшего из уст человека, всегда разговаривавшего мягко и доброжелательно, Педро на мгновение даже растерялся.

— Я… никогда бы… но… — начал капитан валлонской гвардии, но никак не мог оформить в слова всю ту бурю мыслей и чувств, которые вдруг охватили его при этом неожиданном повороте разговора.

— Но..? Говорите смелее, что вас смущает? Неужели я страшнее французского корпуса? — невозмутимо настаивал дон Гаспаро.

Напоминание о французах подействовало на Педро, как ушат ледяной воды, и спровоцировало его говорить в открытую. В волнении он встал и стиснул рукой гнутую спинку стула.

— Дон Гаспаро, во-первых, убежав от вас, я нарушил вашу волю, а потому вы уже больше никогда не сможете доверять мне полностью. А кому нужен слуга, которому не доверяют? Уж во всяком случае, не такому человеку, как вы. А во-вторых… — тут Педро снова на какое-то мгновение замялся, но все же вновь победил себя и решительно закончил. — Просто так я все равно не просижу в замке, когда в моей Испании хозяйничают синешинельники, а на троне сидит Жозеф Бутылка[177]! Вы, быть может, не одобряете поступок Хуана, а я слишком хорошо понимаю его. Он мне как брат…

Тут дон Гаспаро скупым жестом остановил излишнюю искренность Педро.

— Хорошо, Сьерпес, спасибо за откровенность. Сядьте, я пока еще ни в чем не обвиняю вас. И потому давайте не будем торопиться, а разберем все по порядку. — Педро сел, и дон Гаспаро, с минуту помолчав, продолжил. — Итак, во-первых. Вы убежали и тем самым нарушили мою волю. Пока оставим это утверждение в существующем виде и двинемся дальше. Соответственно, вопрос «Кому нужен такой слуга?» тоже обсудим позже. А сейчас поговорим о вашем «во-вторых», сеньор капитан, поскольку прояснение этого вопроса прольет свет и на предыдущий. Итак, если я правильно вас понял, вы, молодой человек, обвиняете меня в бездействии?!

Педро снова вскочил на ноги.

— Помилуйте, что вы, дон Гаспаро, я совсем не собирался ни в чем обвинить вас …

— Excusatio non petita, accusatio manifesta.

— Что? — растерялся Педро.

— Непрошенное оправдание обличает виновность, — спокойно пояснил дон Гаспаро. — Надо будет вам заняться латынью, капитан. Но вернемся к делу. Итак, в то время как наша благословенная Испания истекает кровью, сражаясь с проклятыми иноземными захватчиками, невозмутимый дон Гаспаро преспокойно сидит в своем замке и, мало того, что вкусно ест и крепко спит, так еще и любезничает с проклятыми мосьюрами, — герцог слегка усмехнулся, выговаривая последнее слово. — Что ему за дело до всех этих жалких, несчастных, простых испанцев. Пусть хоть все они сгинут под французским штыком… — Педро стоял, крепко прикусив губы и не зная, что делать и что говорить в ответ, если отрицать эти страшные слова уже не имело никакого смысла, а говорить о том, что на самом деле он никогда так не думал, было и вовсе глупо. — Итак, вы и ваши друзья хотите восстановить на испанском троне Фердинанда и именно в этом видите благо нашей многострадальной Испании?

— Дело вовсе не в том, чтобы восстановить Фердинанда, хотя… все действительно именно этого и хотят, — слабо возразил Педро.

— И вы, капитан валлонской гвардии, предпочли бы опять служить при его дворе? — с каким-то странным любопытством глядя на молодого человека, спросил дон Гаспаро.

— Нет! — решительно подался вперед Педро. — Я предпочел бы служить вам. Но я никогда не думал именно о восстановлении Фердинанда, и я не за это…

— В том то и беда, Педро Сьерпес, что вы не додумывали до конца, за что именно воюете. Вы, капитан валлонской гвардии, равно как и простой народ, даже не думаете, что творите. А ведь на самом деле все вы воевали именно за возвращение на трон Фердинанда. И наш многострадальный, но упрямый народ, в конечном счете, добьется своего и посадит себе на шею очередного выродка. И снова будут литься потоки крови и слез, литься до тех пор, пока наш народ не перестанет, наконец, словно цепной пес, бросаться и лаять на всех, кто приходит снять с него цепь. Так сколько еще должно пролиться этой собачьей крови, Сьерпес?

— А разве можно мириться с тем, что безбожники-французы хозяйничают здесь, как у себя дома? — вспылил зажатый в угол Педро.

— Нет! Но разве я когда-нибудь призывал к этому? — резко осадил его дон Гаспаро.

— Нет, — вынужден был признать молодой человек, и вдруг неожиданно даже для самого себя задал так давно мучивший его вопрос. — Но в таком случае, почему вы отказались стать королем Испании? Быть может, тогда лить кровь больше и не понадобилось бы?

— Да, оно и видно, что пока вы действительно только капитан, Педро Сьерпес, — грустно вздохнул в ответ дон Гаспаро, сразу же понявший о чем идет речь. — Если бы я согласился тогда на предложение мсье Бонапарта, вряд ли мы с вами теперь разговаривали бы об этом. В этом случае пролилось бы гораздо больше крови.

И вдруг Педро даже не разумом, а каким-то глубинным нутром понял, какую ловушку готовил для дона Гаспаро Наполеон. Действительно, надо было быть полным дураком, чтобы не понять этого простого военного маневра — притворного отступления. Капитану валлонской гвардии на мгновение стало стыдно за то, что он так долго лелеял в мозгу подобный бред.

— Но… вы… — начал он, но опять так и не смог оформить своих мыслей.

— Да, я, капитан Сьерпес, тоже не сижу сложа руки. Но я смотрю намного дальше вас. И, если вы еще верите мне, можете не сомневаться, что принесли бы гораздо больше пользы своему отечеству, если бы не убежали защищать Сарагосу. Ведь и вы, и Клаудита вполне могли погибнуть там. И таким образом больше послужили бы вашему личному тщеславию, чем действительному благу мира. — Педро во все глаза смотрел на дона Гаспаро, не зная, что ответить на эти справедливые обвинения. А герцог между тем продолжал: — Поверьте мне, Сьерпес, вам дано гораздо больше, чем простому солдату, и вы с Клаудией способны совершать гораздо более важные для блага нашей страны дела, чем просто пасть в примитивной кровавой драке, подобно пушечному мясу.

— Но я не мог спокойно сидеть и смотреть на то, что творится в моей стране.

— Потому что вы не верили мне, Педро Сьерпес. — И Педро снова замолчал, внутренне признавая правоту слов дона Гаспаро и не зная, что на них ответить. Герцог тоже замолк и долго смотрел в высокое окно, где призывно синело весеннее небо. — Итак, вы убежали от меня и нарушили мою волю, но не потому, что не могли сидеть сложа руки, а потому, что не верили мне, сеньор капитан валлонской гвардии, — и это столь лестное обращение вдруг обернулось для Педро самым страшным проклятием. Он предал своего господина, своего благодетеля, продал за личную славу, за чин! И Педро, зажмурившись, резко рванул с себя эполеты и алую ленточку, и слезы выступили у него на глазах.

— Простите меня, дон Гаспаро…

— Вы не ведали, что творите, Педро, — услышал он, словно с небес, проникновенный и тихий, далекий прощающий голос. Молодой человек открыл глаза и увидел, что герцог встал и, как мудрый и любящий отец не со зла набедокурившему ребенку, мягко положил руку на широкое плечо с полуоторванным эполетом. — Звание ваше дано вам графом де Аланхэ, шестнадцатым маркизом Харандилья. Это славный и достойный дворянин, и не вам отменять его приказы и швыряться его наградами. Идите, приведите мундир в порядок и через два часа я жду вас в Голубой гостиной. Завтра у сеньора Игнасио день рождения, и потому мы должны сегодня покончить со всеми делами. Обдумайте ваши дальнейшие планы, как следует, сеньор капитан, и, прошу вас, не решайте за других, а постарайтесь получше понять, чего именно хочется вам самому.

На этом утренняя аудиенция закончилась.

Глава одиннадцатая. Без надежды надейся

Педро вернулся к себе в полном смятении чувств и, чтобы скорее собраться с мыслями, принялся приводить в порядок мундир. Эта несложная процедура скоро успокоила его и настроила на более умиротворенный лад. Дон Гаспаро все-таки признал его капитанское звание, а это немалое достижение для такого простого парня, как он. А главное, это дает надежду и на то, что дон Гаспаро, возможно, окажется не против и обещанного ему тем же Аланхэ дворянского звания. Ведь граф де Мурсиа наверняка обо всем доложил герцогу. «Ах, как это было бы здорово, — начал было размышлять Педро, но тут же пресек все радужные мечтания одним простым и резонным рассуждением. — Во-первых, теперь его дворянство больше не имеет никакого значения, поскольку Клаудита уже стала графиней Аланхэ, маркизой Харандилья. А, во-вторых, кто сможет утвердить за ним, безродным парнем, оборванцем с барселонского побережья дворянский титул? Он теперь не служит ни при каком дворе. Не король же Хосеф Бонапарт наградит его дворянством за оборону Сарагосы. Конечно, это мог бы сделать Фердинанд. Но… где он теперь? А главное… — и только тут Педро впервые отчетливо понял, что не сможет принять из рук этого неприятного человека даже такую заслуженную награду. — Вот если бы я по-прежнему служил у дона Гаспаро, то мне было бы достаточно и его простого признания. Однако сами же заработанные мной в Сарагосе почести и лишили меня того, что единственное могло бы сегодня стать моей действительной наградой. Как я могу просить у дона Гаспаро вернуть меня к нему на службу, если однажды я уже фактически предал его? Я сам бы первый отказал такому просителю», — горько признался себе Педро и вдруг вспомнил сегодняшнее последнее напутствие герцога: «Прошу вас, не решайте за других, а постарайтесь получше понять, чего именно хочется вам самому».

И когда через два часа Педро вновь шел на прием к герцогу Наваррскому, он уже точно знал, что ответить ему на вопрос о своих дальнейших планах.

Первое же, что несказанно удивило молодого человека, когда он приблизился к дверям парадной Голубой гостиной, это торжественное объявление мажордома, стукнувшего массивной булавой о каменные плиты пола:

— Капитан валлонской гвардии Педро Сьерпес!

Такого в его жизни еще не бывало! Его принимают как настоящего дворянина, его впервые пригласили в гостиную, где, оказывается, уже собрались другие достойные сеньоры! Вот граф де Мурсиа, которого Педро не видел с того самого дня, как они вместе прибыли в замок из Сарагосы. Граф дружественно улыбался ему.

Не менее сердечно улыбались и дон Рамирес, и Игнасио, приветливо смотрела герцогиня д’Эстре, внимательно — дон Гаспаро. И, наконец, сама Клаудита, ожившая, расцветшая еще более, пленяющая какой-то новой, взрослой и выстраданной красотой опустила ресницы и протянула ему руку для поцелуя, как равная равному. Педро с благоговением коснулся губами тонких пальцев с кольцами и впервые обратил внимание на то, что обручальное кольцо у его возлюбленной чугунное. Но сейчас было не время разгадывать эту мрачную загадку, и Педро полностью отдался торжественности момента. «Вот бы всю жизнь так и прожить с этими людьми, — мечтательно думал он, отвечая на приветствия. — И ничего мне больше не надо во всем мире!»

Голубая гостиная сверкала какой-то странной белизной. Впрочем, и Голубой-то она называлась лишь потому, что ложные зеркальные окна на стороне, противоположной окнам настоящим, большую часть года отражали ярко-синее испанское небо и придавали залу прозрачную синеву. Но сегодня даже апрельская синь не могла затмить бледно-палевого, жемчужного и кремового шелка дамских платьев, светлого бархата мужских фраков, алмазного сияния шифра на плече Клаудии и победного серебра ливрейных лакеев. И белый парадный мундир Педро вкупе с безукоризненными лосинами пришелся как нельзя более кстати.

— Дамы и господа, — необычно громко обратился ко всем дон Гаспаро, заняв свое привычное кресло и подождав, пока мажордом усадит каждого на подобающее его положению место. В результате дон Гаспаро, граф де Мурсиа и герцогиня д’Эстре оказались в одной части гостиной, а остальные гости лицом к ним в другой. — Я собрал вас, чтобы обсудить некоторые детали нашего дальнейшего существования, касающиеся нас всех, — обратился он к сидящей перед ним четверке. — Но прежде, чем буду говорить об этом сам, я хотел бы выслушать каждого из вас. Итак, прежде всего, что думаете делать дальше вы, уважаемый дон Рамирес?

Старик, несколько смущенный пышностью обстановки и высоким положением хозяина, степенно встал и на мгновение задумался, подбирая слова. Все с восхищением смотрели на старого солдата, воевавшего еще с Фридрихом Великим, но неизменно подтянутого, в простом, но достойном костюме, изящество которого создавалось лишь высоким пикейным галстуком, завязанным по моде короля Карлоса Третьего. Казалось, дон Рамирес даже помолодел за последние недели, и теперь только седина выдавала его почтенный возраст. Он заметно волновался.

— Ваше сиятельство, я благодарен вам за все, что вы сделали для моей дочери. Во многом благодаря вам я вновь обрел настоящую жизнь, наполненную и смыслом, и радостью, и счастьем. Я несказанно благодарен вам и за то, что вы сделали для никому неведомого, простого, но такого благородного юноши, как мой Педро. — Тут старческий голос предательски дрогнул. — И… ваше сиятельство… больше я не мечтаю ни о каком ином счастье, как до конца дней своих оставаться вашим покорнейшим слугой. Ах, если бы только я мог быть вам чем-нибудь полезен… — после этих слов старик величественно поклонился и сел.

— Спасибо вам, дон Рамирес, — с легким наклоном головы ответил дон Гаспаро. — Я с благодарностью принимаю вашу дружбу. — Герцог несколько мгновений молча смотрел на Клаудиу, словно собираясь с мыслями, а затем спросил: — А как видит свою дальнейшую жизнь графиня де Аланхэ?

Клаудиа встала и склонилась в грациозном поклоне.

— Ни один король мира никогда не будет для меня лучшим властелином, чем вы, ваше сиятельство. И я всем сердцем надеюсь, что мой муж, граф де Аланхэ, а я чувствую, что он жив, в ближайшем будущем разделит со мной мое убеждение.

Дон Гаспаро вновь несколько мгновений молча смотрел на свою воспитанницу и, дождавшись, пока она, сделав новый поклон, села, сказал:

— Вы можете не сомневаться, Ваша Светлость, что мы со своей стороны приложим все усилия, дабы облегчить участь вашего супруга, — тут герцог посмотрел на графа.

— Ваш муж граф Аланхэ, Ваша Светлость, находится сейчас во Франции в качестве военнопленного. И мы ведем переговоры о его выкупе, — просто сказал дон Стефан, обращаясь прямо к Клаудии. А затем с легкой улыбкой добавил: — К счастью, сеньора, с ним обращаются в полном соответствии с его высоким званием и положением. Извините, сеньора, я только что оттуда и еще не успел сообщить вам эту новость, — закончил граф, заметив некоторую растерянность в лице молодой женщины.

Лицо Клаудии залилось румянцем, она встала и снова почтительно склонилась в реверансе сначала перед герцогом, а затем перед графом.

Настал черед и юного Игнасио.

— Игнасио, быть может, у вас есть какая-то своя заветная мечта относительно вашего будущего?

— Только служить вашему сиятельству! — пылко ответил юноша и поспешно подавил еще какое-то желание, однако вполне выдав себя пунцовым румянцем. Закашлявшись, он почтительно поклонился и побыстрее постарался стушеваться на своем месте. Но мгновенный этот румянец не остался незамеченным ни доном Гаспаро, ни остальными присутствуюищми. Впрочем, Педро тут же забыл об этом, поскольку следующий вопрос неизбежно должен был коснуться его самого.

— Но вы-то, сеньор капитан, наверное, мечтаете покинуть эти стены и горите нетерпением влиться в ряды отважных защитников отечества.

Педро, уже ожидавший подобного вопроса, хотя и не в такой форме, медленно, словно все еще продолжая раздумывать, встал, почтительно поклонился герцогу и спокойно произнес:

— Я непременно так и сделаю, дон Гаспаро, если только вы не удостоите меня снова своим доверием и не предложите места при вашем сиятельстве.

В гостиной наступила тишина, но никто, кроме, разумеется, хозяина, не мог бы точно определить причину некоторой ее напряженности. А дон Гаспаро не спешил нарушать молчания. Некоторое время он задумчиво разглядывал подчеркнуто прямо стоявшего капитана валлонской гвардии, смущенного юношу, старика, украдкой вытиравшего слезы, и почему-то зардевшуюся Клаудиу.

— Спасибо, друзья. Теперь мне ясны ваши устремления, и я могу спокойно принимать решения относительно вашей дальнейшей службы. Но, прежде чем высказать вам мое желание, я должен рассеять некоторое сомнение, о котором сегодня имел мужество напомнить мне капитан Сьерпес. — Дон Гаспаро опять ненадолго замолчал, и все, кроме герцогини и графа, насторожились. — Сразу же и прямо скажу вам, что в вашем побеге в Сарагосу я не вижу измены, и вот почему. В этом случае вы действовали от чистого сердца, и теперь, наконец, я тоже могу говорить с вами откровенно, поскольку за прошедшие годы узнал вас достаточно. Никакое чистосердечное ваше действие никогда не будет изменой мне, в самом худшем случае — оно станет лишь вашей ошибкой и моей печалью. Запомните на все времена, по настоящему изменить можно только самому себе. — Все застыли в благоговейном почтении. — А теперь, поскольку я намерен объявить вам мое желание видеть всех вас своими добрыми друзьями на все отпущенные нам времена, я открою вам три главные заповеди, которыми вы должны руководствоваться, служа мне. — Он перевел дыхание и посмотрел на стену, увешанную рядами портретов рода д'Альбре так, словно видел через нее нечто необъятное, великое и недоступное никому иному. Голос его налился тяжелым и торжественным звоном меди. — Первая заповедь: всегда поступать только в полном согласии со своим сердцем. Вторае: всегда быть честным с самим собой. И, наконец, третья: бояться одного только Господа Бога. — Дон Гаспаро умолк и слегка повернулся, на этот раз, чтобы посмотреть в стрельчатое окно, за которым буйно разгорался мартовский закат, и, казалось, стало слышно, как в гулкой старинной зале в унисон стучат сразу четыре сердца. Затем дон Гаспаро как-то по-особому торжественно спросил: — Итак, если все вы согласны с этими условиями, то отныне можете считать себя моими подданными со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Все продолжали молчать, потрясенные так, как бывает потрясен человек подлинным откровением. Первым нарушил молчание дон Рамирес. Он медленно поднялся, поклонился герцогу еще более почтительно, чем прежде, и очень просто сказал:

— Ваше Сиятельство, моя дочь права. Ни один король в мире не заслуживает того, чтобы отдать ему всю свою жизнь без остатка, больше, чем вы. Вы окончательно покорили мое старое сердце, Ваше Сиятельство, и отныне правила вашего дома будут главными правилами всей моей жизни до конца дней. Я думаю, что мои дети и мой благородный друг Педро полностью присоединятся к моим словам.

И четыре пары черных, горячих, подлинно испанских глаз посмотрели на дона Гаспаро, обжигая его огнем преданности и веры, и с каждой он встретился своим мудрым взглядом, даруя надежду и вселяя уверенность.

— Спасибо, друзья. После того как мы с вами отметим день рождения Игнасио, с каждым из вас я персонально обговорю его личную долю участия в нашем общем нелегком и опасном предприятии. А теперь достаточно о делах, — улыбнулся герцог и с этими словами опять обернулся к дону Стефану. — Граф де Мурсиа уже давно горит желанием сделать одно очень интересное для нас всех сообщение.

Дон Стефан встал, благодарно склонил голову и зачем-то отошел поближе к окнам. Сказочный закатный свет осветил его высокую мощную фигуру и заткал пурпуром светлый фрак, придавая ему сходство с одним из тех рыцарей, что когда-то искали Святой Грааль. Все, затаив дыхание, следили за каждым его движением.

— Друзья мои, не обессудьте, я тоже волнуюсь, как и все вы, — начал де Мурсиа. — Этого момента я ждал более двадцати лет. Да, уже более двадцати… — Граф едва приметно вздохнул, словно сожалея об этих промчавшихся годах, но радость снова засветилась в его лице. — Когда-то у берегов далекой Мальорки, я поклялся моему умирающему другу, лейтенанту королевского флота Витторио де Сандовалю, что непременно разыщу его сына и женщину, с которой он так и не успел обвенчаться, и позабочусь о них. Витторио был прекрасным человеком и отважным солдатом. Он погиб, в жестоком бою закрыв своим телом капитана корабля и навеки обессмертив свое славное дворянское имя. И если, господа, вы хотите узнать, как он выглядел, то сегодня нет ничего проще, вы можете просто посмотреть вот на этого молодого человека… — бросив горящий взгляд в сторону Педро, сказал граф и закончил, — …который, как две капли воды, похож на своего отца. — Педро в смятении вскочил и тут же замер, не зная, что делать, и что говорить, и в то же время боясь оторвать глаз от дона Стефана, словно он один и был реальностью в этом открывшемся ему новом мире. — Дай же я обниму тебя, Перикито, обниму за себя и за твоего отца, который не дожил… — тут граф не выдержал и спрятал подозрительно заблестевшие глаза в кудрях растерянно стоящего гвардейца.

Все следили за ними, затаив дыхвние.

Но вот граф отстранил от себя Педро и, держа его за плечи на вытянутых руках, еще некоторое время всматривался в смуглое точеное лицо, и губы его шептали: «Витторио… Витторио… Прости меня, друг мой Витторио…» Педро же в ответ лишь растерянно вздрагивал длинными ресницами и старался не шевелиться все из той же боязни, что хрустальное здание его счастья сейчас рассыплется в прах, в пепел, в ничто… Заметив, наконец, его состояние, де Мурсиа осторожно снял руки с плеч молодого человека и, встав вплотную к нему, ликующе продолжил:

— Но это еще не все, господа. Граф де Аланхэ просил меня доложить нашему повелителю, что в битве за Сарагосу Педро не только заслужил звание капитана гвардии и дворянский титул, но еще и вел себя, как истинный дворянин. А вы, господа, прекрасно понимаете, что это значит. И потому теперь, выполняя клятву, данную в молодости своему другу Витторио, и обещание, данное графу де Аланхэ, я обращаюсь к вам, дон Гаспаро, — дон Стефан склонился перед герцогом в глубоком придворном поклоне, — с ходатайством о подтверждении дарования звания дворянина вашему достойному слуге Педро Сьерпесу и просьбой об узаконении его родового имени.

Все поднялись в какой-то растерянности и застыли, и, казалось, что в Голубой гостиной время остановило свой неумолимый бег. В огромном просторном зале, залитом щедрым светом уходящего солнца, как и двести, и триста, и четыреста лет назад, сидел властительный сеньор, а перед ним в мольбе и надежде стояли его подданные. Картина была настолько живописна, что на мгновение каждому подумалось, не грезит ли он наяву. Но вот закат в последний раз вспыхнул золотом на багетах картин, зала стремительно начала погружаться в таинственную полумглу, и герцог медленно встал.

— Шпагу мне! — послышался в тишине его властный голос, и как по мановению волшебной палочки, ливрейный лакей благоговейно подал дону Гаспаро старинную тусклую шпагу с простой витой рукоятью. Бережно приняв оружие, герцог сделал несколько шагов в сторону Педро, остановился на расстоянии одной каны[178] и произнес на древнем наваррском наречии:

— Преклоните колено, сеньор.

Педро, скорее угадав, чем поняв веление, послушно выполнил его, низко склонив голову и скрыв лицо волной длинных кудрей. Дон Гаспаро медленно, словно во сне, обнажил шпагу и, описав плавный полукруг, легко коснулся ею плеча с серебряным эполетом.

— Отныне имя ваше — Педро Витторио де Сандоваль, сеньор капитан валлонской гвардии. Шпага вернулась тем же движением в ножны, а Педро все так и стоял, страшась выпрямиться и посмотреть на мир уже новым человеком. Все молчали. Наконец, он встряхнул головой, упруго поднялся и собирался, было, припасть к руке дона Гаспаро. Но тот, улыбнувшись лишь глазами, обратился не к нему, а к дону Стефану.

— Удалось ли вам найти еще кого-либо из рода де Сандовалей?

— Нет, Ваше Сиятельство. Витторио так горячо просил меня отыскать его сына еще и именно потому, что он остался последним в роду.

— Известен ли вам девиз этого рода?

— К сожалению, нет, ваше сиятельство, — грустно ответил граф.

Герцог на секунду прикрыл глаза.

— В таком случае, Педро Витторио де Сандоваль, отныне девиз вашего рода будет таков: «Sperare contra spem».

— Без надежды надеяться, — словно эхо, пронесся под высокими сводами звенящий голос Клаудии, — Педро Витторио де Сандоваль! — восхищенно выдохнула молодая женщина, глядя на своего давнего друга какими-то новыми глазами.

— Педро Витторио де Сандоваль… — мечтательно подхватил следом за ней Игнасио и, забыв обо всех приличиях, бросился на шею к старшему другу, которого любил какой-то особенной восхищенной любовью.

Клаудиа тихо опустила ресницы и перед ней, как наяву, встали закопченые стены, темный герб с краткой, но всеобъемлющей надписью «Volere — potere»[179] и смуглый босой мальчишка над ее плечом… Впрочем, теперь, с появлением брата, девиз этот заменился для нее девизом мужа — надменным «In terries et in caelo»[180] маркизов Харандилья, считавшими себя едва ли не небожителями.

— Граф, оформите все документы и патент и заверьте их печатью дома д'Альбре, — донеслись до ее слуха слова хозяина замка. — Я подпишу. Сам герб, Педро Витторио, вы обсудите позже с герцогиней д’Эстре, — как ни в чем не бывало, продолжил вновь сидящий в своем кресле уже не блистательный герцог Наваррский, а, как всегда, мудрый и немного загадочный дон Гаспаро. — И имейте в виду, это не накладывает на вас никаких ограничений, жалованные грамоты и патенты, выданные домом д'Альбре, признаются при всех дворах Европы. Свечей сюда! Да побольше! А теперь…

— А теперь, — тут же подхватил граф де Мурсиа, — я хочу сделать моему дорогому новому другу подарок в честь восстановления его истинного имени и достоинства.

С этими словами дон Стефан взял стоявшую рядом с его креслом прекрасно отделанную, с гардой итальянского плетения шпагу, на которую до сих пор никто даже не обратил внимания, и торжественно поднес ее Педро.

И капитан де Сандоваль припал горячими губами к сверкающему лезвию, на котором в ярком ровном свете множества уже разнесенных по гостиной свечей чернела вязь гравировки:

«Достойному сыну в память о достойном отце».

* * *

На следующий день, поскольку весна весна вокруг буйствовала вовсю, торжество пятнадцатого рождения Игнасио решено было отметить самым узким кругом, но зато на террасе второго парка. Мятный ветерок шелестел туго накрахмаленными салфетками и скатертями, кружил головы и улетал высоко к шпилям замка, казавшимся снизу еще выше и значительней. Букеты оранжерейных цветов украшали стол, а полевых — высокие талии дам и бутоньерки мужчин. Только виновник торжества почему-то прикрепил к фраку не пышную розу, а маленькую ветку полураспустившегося шиповника. Все казались слегка опьяневшими от счастья, и лишь пустое место рядом с Клаудией говорило о том, что на празднике все же не хватает одного гостя. Разговор порхал от одного предмета к другому, не касаясь ничего серьезного, ибо чрезмерное обсуждение важных, пусть даже и радостных событий, все-таки тоже утомляет. Особенное внимание привлекала кухня герцога; все восхищались миндалевым супом, заячьим фрикасе, восхитительной рыбой, на самом деле приготовленной из перепелиного мяса, и многими другими сюрпризами. И все-таки, склонившись над нежным толосским поросенком, дон Рамирес не смог удержаться и тихо сказал дочери:

— А ты помнишь, Клаудита, ведь нас тогда спасла от смерти всего лишь простая старая конина…

Клаудиа болезненно сморщилась при воспоминании о том дне, после которого силы окончательно оставили ее, и уже хотела перевести разговор на другое, но слова отца услышал сидевший рядом с ним Игнасио.

— Какая конина, отец?

— Как, разве ты не знаешь этой странной истории?

— Нет, — растерялся юноша, и все стали настойчиво уговаривать старика рассказать, что это за странная история произошла с ними в осажденном городе.

И дон Рамирес, не заставляя себя долго просить, вкратце поведал собравшимся о том, как повстречал на развалинах семинарии какую-то белокурую нищенку…

Игнасио стал бледнее полотна.

— Когда это было, отец? — хрипло проговорил он. — Умоляю тебя, вспомни!

— Э-э, сынок, все дни слились тогда в один… — начал было дон Рамирес, но его вдруг прервала Клаудиа.

— Подождите, подождите! Такая невысокая, очень молоденькая девушка в коровьих башмаках, волосы крупными волнами и… и… — Клаудиа мучительно пыталась вспомнить ту, которая оторвала ее от раненого дона Гарсии известием о возвращении отца и брата. — И огромные голубые глаза! Да, изумительные глаза… — Тут графиня неожиданно осеклась и невольно приложила пальцы к губам. Эти глаза! Но нет, не может быть!..

Однако ее заминка прошла почти незамеченной, поскольку в разговор вдруг вступил Педро.

— А что если мы с вами вспомнили сейчас об одной и той же особе? Послушайте, светлые, почти золотые волосы, лицо прелестное, но диковатое. Постоянно кажется, что она вот-вот сорвется с места и убежит… И серо-голубые глаза, я бы даже сказал, глазищи… — Но тут, заметив, что все смотрят на него, словно громом пораженные, Педро быстро закончил: — Только я видел ее не в Сарагосе, а под Мадридом, на давно заброшенном маленьком кладбище. Так что, таких девчонок, вероятно, много бегает в наши шальные дни…

Однако Игнасио по-прежнему сидел ни жив, ни мертв, переводя взгляд с одного говорившего на другого и кусая губы. Так, значит, все это не приснилось ему. Наконец, он не выдержал:

— Сказала ли она что-нибудь перед тем как убежать, отец? — дрогнувшим голосом спросил он.

— А как же. Она сказала: «Встретимся на Лас Эрас. И больше ни о чем не беспокойтесь»…

— И тогда я подумала, что это означает нашу смерть… — прошептала потрясенная Клаудиа.

Педро нервно накручивал на палец свой длинный локон, вспомнив, что именно на Лас Эрасе много лет назад Хуан встретил странную даму со светловолосой девочкой… Но как же предместье Кампаменто, орленок, кольцо, записка?..

— Я вижу, друзья мои, у вас в Сарагосе остался еще некто, близкий всем вам? — вдруг словно вывел всех из забытья дон Гаспаро, внимательно наблюдавший за стремительной сменой эмоций своих новых подданных.

— Сиротка, — пояснил дон Рамирес. — Возможно, ее и в живых-то уже нет.

— К сожалению, всем пострадавшим в этой войне помочь мы не в силах. Сколько там осталось таких сирот, — грустно добавила Клаудиа.

— К тому же, там сейчас хозяйничают французы, — не глядя ни на кого, пробормотал Педро. — Так что лучше об этом вовсе не думать… Особенно в такой день, — добавил он, глянув при этом на виновника торжества с какой-то виноватой улыбкой и всем своим видом давая понять, что пока лучше все-таки оставить эту тему.

Игнасио, будто поняв намерение всех — ведь они так соскучились по праздникам, — сделал над собой усилие и тоже принял общий непринужденный тон:

— Да, пожалуй, вы правы. Сейчас мы все равно уже ничего сделать не в силах, — и затем, светло улыбнувшись, поднял бокал. — Я хочу, Ваше Сиятельство, выпить за Вас! Ибо во многом благодаря именно Вам я чувствую себя сегодня самым счастливым человеком на свете! — Последние слова прозвучали несколько неуверенно, но все с искренней радостью присоединились к словам Игнасио, и праздник пошел своим чередом.

И, пожалуй, один только дон Гаспаро почувствовал, что этот юноша, так старающийся сейчас казаться счастливым, глубоко в душе затаил неизбывную печаль…

Интермедия

13 мая 1809 года Наполеон вступил в Вену. Венцы встречали французов холодно, однако ни в чем им не препятствовали, и французский император пышно праздновал очередную победу над Австрией. В навощенных до зеркального блеска полах старого Хофбурга отражались тупоносые, по последней моде, туфельки дам и сверкающие высокие сапоги кавалеров, исключительно военных. Штатским на этом празднике молодости, силы и войны не было места.

Солдаты разгуливали по городу, заходили в кафе, парикмахерские, лавки и, улыбаясь, щедро расплачивались за все. Французский караул любезно предложил австрийским солдатам пока отдохнуть от несения службы и сам взял под стражу Арсенал.

Майское небо делало купола дворца на Михаэлерплац еще более пронзительно голубыми, на площади стояли толпы народа в ожидании мгновения, когда французский император соизволит покинуть Хофбург и отправиться в Шенбрунн, а затем в Терезианум, старинный замок австрийских императоров. Наполеоновские маршалы занимали священные покои дворцов, и белые их лосины победно выделялись на алом бархате внутреннего убранства помещений.

И все же эрцгерцог Карл не собирался сдаваться так просто. Собрав почти стотысячную армию, и разрушив мосты через Дунай, он вышел к столице Австрии с другой стороны, остановившись на северном берегу реки. И теперь эта армия была уже не игрушкой военных амбиций, а, скорее, национальной надеждой.

Бонапарт, привыкший всегда действовать стремительно, и на этот раз не стал дожидаться дальнейшего усиления противника. Он решил тут же форсировать Дунай и напасть на австрийцев, используя все преимущества своей тактики. С этой целью великий француз выбрал в качестве опорного плацдарма расположенный неподалеку от Вены большой остров Лобау, и семнадцатого мая два передовых корпуса под командованием маршалов Ланна и Массены заняли остров. Устроив там перевалочный лагерь для переправы остальной армии на северный берег, оба маршала в ночь с двадцатого на двадцать первое мая готовились переправиться на левый берег Дуная и занять там австрийские деревни Асперн и Эслинг.

Ночь перед переправой стояла такая волшебная, какая редко бывает даже в щедрой долине Дуная. Ласковый ветерок с холмов, усыпанное крупными звездами небо, речной лепет и пьянящий воздух Винервальде — казалось, сама природа молила людей не нарушать ее божественного великолепия. Ланн, сидя на поваленном дереве у самой воды и глядя в черное зеркало перед собой, с упоением вспоминал последний бал в Лаксенбурге, где блистала красотой юная графиня Лерхенфельд — ведь он, несмотря на свои сорок лет и долгий кровавый опыт, не утратил ни чувства прекрасного, ни способности наслаждаться жизнью.

— И все-таки что-то гнетет меня, дорогой Андрэ, — вдруг грустно вздохнул Ланн, глядя на лениво влекущий мимо свои воды Дунай. — Все кажется, будто что-то я сделал не так. Куда-то не успел или кому-то не пожал вовремя руку.

— Брось, Жан, — кинув камешек в воду и самодовольно наблюдая за расходящимися от него во все стороны кругами, с усмешкой ответил ему одноглазый Массена. — Ты отважный гусар и блестящий маршал, любимец императора…

— Ты думаешь? А вот я порой уже не совсем уверен в этом. Последнее время он начинает избегать меня.

— А ты, Жанно, побольше докучай ему своими наставлениями и упреками…

— Но кто-то же должен говорить императору о его ошибках.

— Перестань, Жан. Кто знает, где ошибки, а где гениальные решения?

— Но разве сердце не подсказывает нам порой?..

— Да что ты, дружище! — вдруг рассмеялся Массена. — Должно быть, легкие ножки графини все так и не дают тебе покоя, раз ты заговорил о сердце?

— Но ведь мы не бессердечные твари, Андрэ.

— Разумеется, и не раз подтверждали это. Только перед боем подобные разговоры ни к чему. Встряхнись, еще немного, начнется дело, и ты вновь забудешь все эти странные мысли.

— Возможно, ты прав. И все же знаешь, Андрэ, никогда еще не было у меня такого отчетливого ощущения непонятного беспокойства.

— Ах, Жанно, послушайся моего совета — встряхнись, право слово. Все будет отлично, как всегда. Завтра он сам поведет нас в бой. И ты прекрасно знаешь, что он никогда не проигрывает битвы.

— Знаю. Но вдруг Бог все-таки есть?

— Что?!

— Малыш вчера издал указ, лишающий Папу римского светской власти. Он бросил вызов… — Массена стал серьезным и молча ждал, что скажет Ланн дальше. И тот сказал. — Я тоже, Андрэ, бросил вызов. Но вызов гораздо более страшный. — Его собеседник с некоторым опасением взглянул на своего друга и соратника, но вновь промолчал, а Ланн, словно через силу, продолжил. — Там, в Сарагосе, эти дьяволы испанцы взбесили меня, и я… Я пошел в их главный городской собор и забрал себе все бриллианты с их святыни. Знаешь, с этой их девы на столбе.

— Ну, и правильно сделал, — облегченно вздохнул его боевой соратник. — Надо было и статую разбить, чтобы эти идиоты, наконец, увидели, чего стоят все их эти, так называемые, святыни… Подумать только, сколько наших полегло из-за их глупого упрямства. То ли дело венцы…

— Сарагосцы потеряли в три раза больше, около пятидесяти трех тысяч.

— Причем, большую часть от моровой язвы, которую заработали опять-таки по собственной глупости.

— Не знаю, кто здесь виноват… Послушай, там был… Впрочем…

— Что же ты замолчал, Жанно? Говори, не бойся — ты ведь знаешь, если что, я никому не скажу.

— Нет, не надо. Ты все равно не поймешь. Все бессмысленно…

— Ну, как хочешь. Только очень прошу тебя — брось все сомнения, брось хотя бы на завтрашний день, и увидишь, все будет, как всегда. Будешь наслаждаться своими бриллиантами и плевать на всяких разукрашенных идолов…

— Да-да. Кажется, завтра день святой Троицы…

* * *

Ближе к рассвету, оставив на острове половину своих сил в качестве резерва, Ланн и Массена переправились, благополучно вошли в деревни и приготовились удерживать их в своих руках до самого подхода основных сил. Наполеон, прибыв на Лобау к полудню, приказал приготовиться к переправе основным силам, пока передовые отряды прикрывают их от возможного нападения эрцгерцога Карла.

Австрийский полководец, однако, не спешил. Он спокойно следил, как войска Наполеона отряд за отрядом переходят с южного берега на остров. И только в четыре часа пополудни 21 мая эрцгерцог Карл, разделив свои силы на пять мощных колонн, и оставив значительный резерв, неожиданно ударил по передовым отрядам французского императора.

Три колонны ударили на Асперн, который оборонял Массена, а две на Эсслинг, занятый Ланном. Поначалу оба маршала держались стойко и не отступали ни на шаг. Однако, когда к вечеру австрийцы все же выбили Массену, Ланн по-прежнему продолжал держаться. Покинуть свои посты ни одному из них было невозможно, поскольку ночью на северный берег должны были переправиться основные силы для нанесения окончательного удара. Поэтому Массена, приложив невероятные усилия, ночью вновь вошел в Асперн и закрепился на окраинах. Все шло по плану, все было, как всегда, все предвещало успех, а мужество и стойкость ожидали вознаграждения.

Ничто не вызывало опасений ни на этом, ни на том берегу, ибо, как и предполагалось, авангард сдерживал первый яростный натиск австрийцев, зная, что переправившиеся основные силы французской армии уже завтра ударят по австрийцам и разгромят их окончательно.

Наполеон лично руководил боем, наблюдая за происходящим с острова. Но вот наступило следующее утро, и на северный берег переправился еще один корпус под командованием Бессьера. Теперь на северном берегу сконцентрировалось уже около семидесяти тысяч французов. Бонапарт отдал приказ переправившемуся корпусу нанести сокрушительный удар австрийцам в центре, между двумя упорно удерживаемыми Ланном и Массеной плацдармами. И сел отдохнуть на берегу зеленого благодатного Лобау, ожидая, пока развернется основная драма сражения. И тогда он пошлет, возможно, еще один корпус, который ждет его команды на острове, чтобы довершить окончательный разгром эрцгерцога Карла. Император был уверен в своих доблестных маршалах и потому даже не смотрел в ту сторону, где сейчас гремела битва. Он мирно беседовал с Неем и Дюроком, как вдруг заметил, что с рекой происходит нечто непонятное. Казалось, невидимый великан качает где-то исполинскую помпу, стремительно поднимая изумрудные воды Дуная. Вода прибывала с каждой секундой, сердито захлестывая берега. Наполеон вскочил и непроизвольно сделал несколько шагов назад.

— Что такое?

— Похоже, наводнение, сир, — растерянно ответил Ней.

— Какое, к черту, наводнение?! Оно же смоет всю мою армию…

— Сюда, сир, сюда, — сообразительный Дюрок потащил императора на ближайший холм, где высилась одинокая сосна.

Волновался уже весь лагерь; пронзительно заржали испуганные кони, послышались крики фейерверкеров, опасавшихся за порох, к одинокому холму со всех сторон бежали адъютанты. Им приходилось бежать уже по воде, и брызги сверкали в лучах весело играющего солнца всеми цветами радуги.

— Немедленно успокойте солдат и выясните, в чем дело, — приказал Наполеон Нею, а сам с помощью Дюрока и его адъютанта принялся карабкаться на сосну. К счастью, примерно на высоте человеческого роста у дерева имелась мощная ветвь, на которую и усадили взбешенного императора.

— Дюрок, мою трубу!

Дюрок, стоявший в воде уже по лодыжки, протянул Наполеону его подзорную трубу, и тот, заметно нервничая, принялся наводить резкость.

Сначала он изумленно следил за тем, как бурные дунайские волны, мгновенно превратившиеся из зеленых в свинцовые, безжалостно срывают и уносят его лодки, мостки и понтоны. Затем в окуляре, то исчезая в волнах, то вновь выскакивая на поверхность, поплыли какие-то странные длинные деревянные решетки, и Наполеон уже решил, что это просто обман уставших за день глаз. Но тут вернулся Ней, с которого ручьями текла вода, и все сразу стало ясно.

— Сир, эти сволочи австрийцы взорвали свои мельницы выше по течению.

— Надеюсь, они не догадались запрудить реку ниже? — спросил посеревший лицом император.

— Кажется, нет, сир.

— Кажется, кажется… — и, продолжая ворчать себе под нос, император снова прильнул к трубе, пытаясь понять, что теперь может твориться ниже по течению. Через пару минут он облегченно вздохнул и сказал: — Похоже, и в самом деле остолопы. Успокойте людей, Ней, вода скоро начнет спадать. Пусть саперы приготовятся к восстановлению переправы. Но что будут делать Ланн и Массена? — пробормотал император и в первый раз за этот день навел, наконец, трубу туда, где уже более полусуток гремел бой.

Даже с такого расстояния там было заметно некоторое смятение.

* * *

Еще не зная, что произошло, солдаты вдруг стали жаловаться на нехватку боеприпасов. Генерал Дорсен тут же доложил об этом Ланну.

— Почему перестали подвозить боеприпасы! Quelle diable![181] — выругался маршал и метнул грозный взгляд на адъютантов.

Но не успели те еще ничего ответить, как на взмыленной лошади к ним подлетел запыхавшийся седой полковник.

— Ваше сиятельство! Смыло все переправы! Мы отрезаны!

— Как?! Проклятье! Семьсот лодок…

— Все семьсот лодок унесло течением, ваше сиятельство… понтон сорван… После того, как переправили корпус Бессьера, собирались пустить подводы, но тут вдруг вода начала прибывать…

— О, небо! — взревел Ланн. — На сколько еще хватит патронов и снарядов?

— Минут на пятнадцать-двадцать боя, ваше сиятельство. Сегодня такая жара…

«Но если мы начнем отходить, австрийцы искрошат нас пушками, — подумал Ланн. — Что же делать? Что же делать?» — стучало у него в мозгу, пока он деловито оглядывался по сторонам и требовал от адъютантов ежесекундного контроля за обстановкой.

— Ваше сиятельство, — наконец, подскочил один из них. — Бессьер атакует по центру!

— Отлично! — сразу же оживился маршал. — Не стрелять! Затаиться и приготовиться к атаке!

Бессьер и в самом деле, быстро оценив ситуацию и поняв, что иного выхода нет, решился, как и было запланировано, комбинированно атаковать австрийцев по центру всеми своими силами. Видимо от отчаяния, французы бросились вперед, словно неукротимые бестии. Вскоре центральные линии австрийцев не выдержали бешеного натиска и стали подаваться в стороны. В Асперне и Эсслинге приготовились к атаке, экономно используя оставшиеся боеприпасы.

— Отлично! Отлично! Молодцы! — ерзал на сосне возбужденный Наполеон. Рядом Дюрок и Ней оживленно переговаривались с адъютантами, и всех уже начинала охватывать привычная эйфория победы. Но вдруг… поведение императора снова переменилось: он подозрительно затих.

Эрцгерцог Карл, поняв, что еще немного и французы опрокинут его армию, выхватил у знаменосца древко и лично бросился в атаку впереди своего стоявшего в резерве Несгибаемого полка. Завязалась упорная борьба за центр. Все снова повисло в неопределенности, и Ланн, чувствуя, что инициатива вот-вот может ускользнуть от них, бросил в атаку остатки своего корпуса. Его примеру вскоре последовал и Массена. И уже в который раз чаша фортуны стала клониться на сторону французов… Но пока они выжидали и, как за последней надеждой, следили за атакой Бессьера, австрийцы, воспользовавшись численным преимуществом, успели обойти Ланна с фланга.

И небо отвернулось от него.

Ланн бросился на прорыв, назад, но через несколько мгновений вдвое превосходящие численностью австрийцы опрокинули Бессьера, и французы вынуждены были отступать всем фронтом.

* * *

Вся Вена, высыпав на балконы, в театральные бинокли наблюдала за громыхавшим на другом берегу Дуная побоищем. В Пратере, где в тактических целях Наполеон приказал вырубить все деревья, волновались толпы народа, и местные знатоки, которыми за четыре года войны стало почти все мужское население столицы, обсуждали его ход, видя лишь смену красок на том берегу. Их взорам представлялись множество голубых, красных и желтых пятен, подобно стеклышкам калейдоскопа, мелькавших и разлетавшихся на фоне зеленых лугов среди черных фонтанов земли и белоснежных клубов дыма. Гораздо больше и лучше видел Наполеон, находившийся на Лобау.

Посчитав позицию на сосне весьма удобной, он наблюдал в подзорную трубу, как под убийственным огнем австрийской артиллерии целыми колоннами падают его отходящие солдаты. Он видел, как в предсмертной агонии содрогаются длинные тонкие ноги рыжих лошадей улан и мощные вороные — кирасиров. Видел, как ядрами расшвыривает в разные стороны его прекрасных пехотинцев, превращая их в человеческие лохмотья, в ничто… И ничего не мог сделать для того, чтобы спасти их.

Его доблестные маршалы делали все, что было в их силах, организованно отводя ощетинившихся штыками соладт. Конница Бессьера пыталась не раз атаковать австрийские батареи, но каждый раз разбивалась о вовремя выстроенные пехотой Гогенцоллерна карэ. За последние годы австрийцы уже успели кое-чему научиться.

Вся надежда отрезанных от основных сил французов, к полудню оставшихся вовсе без боеприпасов, с одними саблями и штыками, была теперь на саперов. Но саперы и с той и с другой стороны тоже были бессильны что-либо сделать до тех пор, пока не спадет вода. А вода, казалось, и не собиралась успокаиваться, и только после полудня саперы смогли приступить к восстановлению переправы. Они работали, не обращая внимания на все усиливающийся дождь, но время было неумолимо, а пушки австрийцев и того более. В конце концов, к ночи остатки передовых частей французов переправились обратно на остров Лобау под прикрытие основных сил и убрали вновь наведенные понтоны. Но сколько их не дошло до берега, сколько упало в воду и было унесено бурной дунайской волной? Десять? Пятнадцать? Двадцать тысяч?.. — Более тридцати!..

На Лобау царил траур, Вена выжидательно замерла. А на левом, северном берегу Дуная всю ночь раздавались ликующие крики и гремел салют победы.

* * *

— Ваше императорское величество, генерал Сент Илер погиб, маршал Ланн ранен…

— Что?! — император вынырнул, будто из забытья.

— Множество пулевых ранений и пушечным ядром раздроблены оба колена.

Бонапарт почти бегом бросился вслед за адъютантом, принесшим ему это страшное известие.

Быстро, не глядя по сторонам, они проносились мимо многочисленных костров, мимо угрюмо сушившихся солдат, вымокших, уставших, озлобленных, потерявших в этот день столько товарищей. Но, узнав своего великого императора, эти вышколенные солдаты все же привычно вскакивали и приветствовали его обычным «Vive l’impereur!»[182] И эта громовая волна приветствий, перекатываясь от одного костра к другому, сопровождала Наполеона до самой палатки, из которой все отчетливей доносились зловещие, отчаянные стоны.

Наполеон ворвался в палатку и сразу же увидел бледное, столь дорогое ему лицо любимого друга и лучшего маршала. Все еще красивое, оно было покрыто мелкими каплями пота, и мокрые светлые кудри прилипли ко лбу. Наполеон припал губами к этому высокому лбу и почувствовал, какой жар сжигает несчастного товарища, с которым связывали его годы молодости и блестящих побед.

Ланн стонал и метался в полуобморочном состоянии, видимо, не узнавая вошедшего. Император присел рядом с походной кроватью, изрядно пропитанной кровью, и положил руку ему на плечо.

— Ланн, Ланн, ты слышишь меня? Ты узнаешь меня?

— О да, сир, — вдруг, явив ему полные ужаса глаза, ответил маршал. — Вот вы и потеряли меня, вашего лучшего друга…

Император сидел молча, словно пораженный громом. Так просто и так нелепо уходил из жизни этот красивый и талантливый человек… Но что сейчас он мог сказать своему замечательному полководцу, надежному и любимому товарищу? «Неужели он и правда умрет?» — все билась в мозгу Бонапарта ужасная мысль, от которой немели чувства и каменело тело, а по щекам начинали ползти слезы. И вдруг он услышал невероятный, страшный, прерываемый мучительными стонами бред.

— Друг, спаси, спаси меня, ведь ты же все можешь, сделай же что-нибудь, сделай же что-нибудь. Я не хочу умирать, слышишь, слышишь, я не хочу умирать, спаси меня… О, как мне больно… проклятье… Вы правы, ваша светлость, Бог накажет всех нас… Все мы лишь пушечное мясо… Ах, сир, ты ничего не знаешь, нас всех одурачили, нас всех, и герцога Берга, и тебя… ха-ха-ха… Мы все — только пушечное мясо… О, Господи, как мне больно… Но я ничего не скажу тебе, не скажу… и не потому, что обещал его светлости, а просто потому, что тебе бесполезно говорить… Ты все равно давно перестал меня слушать… отсылал все дальше. И теперь уже дальше некуда… Но ты и сам мертв, ты умер уже давно, отвергнув Бога… И ты не в силах спасти меня… теперь ты уже ничего, ничего не сможешь сделать… лишь Он бы смог… Но поздно, поздно, все кончено… Этот чертов генерал прав, нет чести в победе пушками… Из Сарагосы прилетело мое ядро… Проклятая артиллеристка! Ты слышишь, сир, как быстро оно догнало меня… принеслось и лишило ног… О, не ног, всей жизни… О, сир!.. О дева…

Не в силах больше выносить этот бред, император молча встал и покинул наполненную смешанным запахом крови, горелого мяса, спирта и пота палатку, в которой бился обреченный голос умирающего друга.

Но и на следующий вечер, слушая в театре «Ан-дер-Вин» оперу великого Гайдна «Роланд-паладин» и всем своим видом демонстрируя горожанам, что ничего особенного не произошло, во всех ариях он слышал только слова Ланна: «Мы прокляты, прокляты, прокляты…» и вновь предательские слезы сползали по его щекам.

Однако опера понравилась императору, и он приказал выставить почетный караул у дома умирающего композитора.

Целую неделю бились хирурги во главе со знаменитым Айваном за жизнь нового французского Роланда, целую неделю по Вене ходили бюллетени о его состоянии, вместе с бюллетенями о состоянии здоровья великого Гайдна. И долгие бесконечные часы этот лихой гусар и красавец, получивший в 1804 году маршальский жезл, а после Аустерлица титул герцога Монтебелло, мучался и бредил, цепляясь за жизнь, которую так любил.

Но, ампутировав сначала одну, а через день и другую ногу, врачи, наконец, признались Наполеону, что положение безнадежно, и страдать маршалу осталось немного. У дверей бывшей спальни эрцгерцога, куда перенесли раненого, уже стояли, опустив головы, почти все его маршалы. Каждый понимал, что это только начало, и следующим может стать любой из них. Оглядев их мрачным взглядом воспаленных глаз и оставив за дверью свиту, император вошел в спальню.

Айван, уже без белого фартука, стоял у изголовья, держа пальцы на пульсе умирающего.

— У вас не больше двух минут, Ваше Величество.

Наполеон молча встал в ногах кровати.

И вот Ланн открыл глаза, от страданий ставшие бездонными, увидел перед собой скорбно стоящего императора и вдруг успокоился.

— Vivez, et sauver l’arme![183] — совершенно ровным голосом сказал он, и тело его вытянулось в последней судороге.

Наполеон сам закрыл глаза своему любимому другу, своему лучшему маршалу — первому маршалу, сложившему за него свою голову, и глухо сказал:

— Эта потеря дорого обойдется им…

В этот день, 31 мая 1809 года в Вене ушли из жизни сразу два всемирно известных человека, семидесятисемилетний Йозеф Гайдн и сорокалетний Жан Ланн.

Но император Франции так и не понял не только того, о чем Гайдн написал своего Роланда, но и того, что именно в предсмертном бреду и в короткую минуту просветления перед самым концом завещал Наполеону его Роланд. И эта потеря дорого обошлась не столько им, сколько Франции. Еще много миллионов лучших сынов прекрасной страны было превращено в пушечное мясо, прежде чем «великого мясника» смог остановить герцог Веллингтон.

Примечания

1

Испанский аристократ, возглавивший в 1808 году Аранхуэсское восстание под именем «дядя Педро».

2

Альпаргаты — обувь из полотна с плетеной из шпагата подошвой.

3

Добрый день (по-каталански).

4

Фанега — земельная мера, равная приблизительно 55 арам.

5

Дуро — денежная единица =20 реалам = 5 песетам.

6

Агуардьенте — виноградная водка.

7

Перевод Н. Горской.

8

Во имя отца, и сына и святого духа. Аминь (лат.).

9

Кура — священник (исп.).

10

Лига — испанская мера длины, равная примерно 5,5 км.

11

Один из наиболее знаменитых тореадоров тех лет Хосе Дельгадо Герра (1754–1801), прозванный Пепе Ильо — Петушок.

12

Верховной палатой Кастилии в описываемое время назывался Верховный суд Испании.

13

Перевод В. Васильева.

14

Перевод В. Васильева.

15

Звание святого отца.

16

Бабьека — имя легендарного коня национального героя Испании — Сида Компреадора.

17

Тринитарии — монашеский орден, основанный в 1199 г. для выкупа пленных у мусульман Иваном де Мафа и пустынником Феликсом де Валуа.

18

Коррехидор — глава администрации и судебного аппарата в небольших городах.

19

Альгвасил — судебный пристав.

20

Новена — девятидневная парадная служба у католиков.

21

Биска и тутэ — карточные игры.

22

Перевод Д. Самойлова.

23

Сенья — простонародное обращение к знатной женщине в Испании.

24

Фатьма и Редуан — пара постоянно ссорящихся влюбленных, герои испанской народной баллады.

25

Новьо — предполагаемый жених.

26

Капа — длинный и широкий плащ простонародья.

27

Локвакс — болтун (искаж. лат.).

28

Пикаро — плут (исп.).

29

Аранхуэс — загородная резиденция испанских королей примерно в 50 км к югу от Мадрида.

30

Хабладор — говорун (исп.)

31

Чисперо — обитатели квартала Маравильяс — настоящие мачо.

32

Лавапьес — квартал в Мадриде, населенный криминальными элементами.

33

Буэн-Сукес — одна из трех тюрем в Мадриде.

34

Тресильо — карточная игра.

35

Арроба — мера веса в 11,5 кг.

36

Барселонетта — рабочий район на окраине Барселоны.

37

Вероника, капео де эспалдас — особо сложные приемы корриды, требующие большого хладнокровия.

38

Незадолго до описываемых в романе событий эта церковь была расписана Франсиско Гойей (1746–1828), за что он приобрел славу лучшего художника Арагона.

39

Аюнтамьенто — городской совет.

40

Мансанилья — белое виноградное вино.

41

Статья тридцать первая инквизиционного судебного кодекса означала последующий приговор к сожжению на костре.

42

Аррьеро — профессиональные погонщики мулов.

43

Габачо — презрительное название чужака, иностранца.

44

Кому церковь не мать, тому Бог не отец (лат.).

45

Норичиадо — дворцовая тюрьма.

46

Альваро де Луна — фаворит короля Кастилии Хуана II, впавший в немилость и казненный в 1453 году.

47

Перевод М. Донского.

48

Человек предполагает, а Бог располагает (лат.).

49

Салески — монахини ордена Пришествия Богородицы, одним из основателей которого был святой Франциск Салесский.

50

В Испании идальго имели право на шесть имен, гранды — на двенадцать, гранды же первого ранга не были ограничены в количестве имен. Герцогиня Альба, о которой здесь идет речь, имела, благодаря знатности своего происхождения, тридцать одно имя.

51

Родриго Диас де Бивар (1043–1099), прозванный Сидом — герой испанского героического эпоса.

52

Куадра — испанская мера длины в 463 метра.

53

Дамаскин Иоанн (ок.675 — до753) — византийский богослов и философ, чьи работы признаются и католической и православной церквями.

54

— Что ты изучаешь?

— Плутарха, святой отец.

— И что говорит этот достойный муж.

— Следует упражнять душу горем, а желудок — голодом.

— Как прекрасно ты говоришь, дитя (греч.).

55

«О Граде Божьем» — труд Блаженного Августина.

56

Дон Рамон Хосе де Арсе, архиепископ Бургоса, Сарагосы и патриарх Индии, глава испанской инквизиции в описываемое время, сменивший Лоренсану.

57

Санбенито — одеяние типа мешка желтого цвета, разрисованное огненными языками, устремленными вниз — в знак поражения зла огнем небесным, надеваемое на приговоренного к сожжению на костре.

58

Ниньо — мальчик (исп.).

59

Мучачо — парень (исп.).

60

Альфорха — седельная сумка.

61

Матаро — каталонское вино.

62

Фанкарраль — легкое красное вино.

63

Фаха — широкий шарф.

64

На кровь, на гибель, на страсть (франц.).

65

Кердо — самец домашней свиньи (исп.).

66

Хамон — сырокопченый окорок.

67

Перевод Н. Ванханен.

68

Тертулия — кафе с залом для бильярда или карточных игр.

69

Святой Ритой в Испании клянутся при самых трудных обещаниях.

70

Составляющие щитов и гербов.

71

Каррахо — проклятие.

72

Керидо — возлюбленный (исп.).

73

Народные испанские песни, обычно меланхолического содержания.

74

Хелечо — цветок, символизирующий честность (исп.).

75

Перевод Н. Ванханен.

76

Перевод Н. Ванханен.

77

Барра — игра, заключающаяся в бросании на дальность металлического бруска.

78

Особые приемы корриды.

79

Куадрилья — четверка основных участников боя быков.

80

Рекортес — изящный уход с наворачиванием плаща на левую руку.

81

При пасе де печо тореадор пропускает быка справа от себя, а при пасе натураль, повернувшись к быку левым боком, буквально скользит по его боку.

82

Прием, при котором тореро поворачивается к быку спиной.

83

Черт побери! (исп.)

84

Стихотворение Анакреонта «В этом мире тяжка любовь» в переводе Л.А. Мея.

85

Принц Астурийский в Испании примерно то же самое, что и принц Уэльский в Англии.

86

Перо — сорт яблок, которые в Испании символизируют неожиданную и страстную любовь.

87

Эрманита в переводе с испанского означает Сестрица.

88

Роща Сото — роща на берегах реки Мансанарес, излюбленное место прогулок и пикников мадридцев.

89

Регалии — сорт дорогих сигар из Южной Испании (Севилья).

90

Испанское название бузины, символа горя и одиночества. Ветка бузины в Испании — атрибут погребальных обрядов.

91

Чаколе — сорт вина, производимого в провинции Бискайя.

92

Кадисский марш — музыка, которой зрители на трибунах корриды приветствуют победу быка.

93

Санчо — имя всех верных слуг в Испании, чтущей роман Сервантеса. Арандано в переводе с испанского — черника, растение, почитающееся в Испании как символ преданности, а также намек на черные волосы и глаза Педро.

94

Мориски — арабы, жившие в самой Испании.

95

Латуковые пилюли — популярное в то время средство от головной боли.

96

Алеатико — сорт белого вина.

97

Здесь игра слов — испанское название «Буэнависта» можно перевести на русский не только как «прекрасный вид», но и как «добрый, милый взор».

98

Вы француженка? (фр.)

99

Да, Ваше Высочество (фр.)

100

Курдонер (фр.) — внутренний двор.

101

Загуанете — пеший конвой лиц королевской семьи; использовался, в основном, для внутридворцовых мероприятий.

102

Йемас — засахаренные желтки. Туронс — вид нуги.

103

Стихотворение аббата Мелле де Сен Желя. Перевод наш.

104

Хоакин Пераль — личный врач королевы и герцогини де Альба.

105

Перевод наш.

106

Имеется в виду остров Альборан, куда ссылали политических преступников.

107

Пригороды Мадрида.

108

Чамберго — широкополая шляпа, закрывающая лицо.

109

Карабанчель — юго-западная окраина Мадрида.

110

Перевод Н. Горской.

111

Торшон — кружева не ручного, а дешевого машинного плетения.

112

Игнасио в переводе с латинского означает — неизвестный.

113

Санта Каса — святая Инквизиция в Испании.

114

Перечисляются классические цыганские способы усмирения непокорной лошади.

115

Вальтрап — покрывало из толстого сукна, надеваемое на спину лошади под седло.

116

Альбахака — душистый василек (исп.), символ одновременно и ненависти, и взаимности.

117

Слово la navette в переводе с французского означает «челнок швейной машины», в переносном смысле так называется человек, запускающий тонкий механизм сложной дворцовой интриги.

118

Нельсон погиб 21 октября 1805 года. Его поразил двумя выстрелами снайпер с французского корабля «Редутабль», попав ему в плечо и в грудь.

119

Битва на Ниле произошла 1 августа 1798 года, когда французский флот был наголову разбит англичанами, и уйти удалось всего двум военным судам.

120

Кастеллано — широкий бульвар в центре Мадрида.

121

Красноречия (лат.).

122

Закон престолонаследия, ограниченный только мужскими потомками, введенный в Испании Филиппом V в 1713 году. К нему имелась поправка, так называемая «Прагматическая санкция», разрешавшая престолонаследие и по женской линии, но она нигде не была опубликована и мало кто о ней знал. Впоследствии Фердинанд сам воспользуется ей, посадив на трон свою дочь Изабеллу.

123

В испанском языке восклицательные знаки ставятся в начале и в конце выделяемого ими слова или предложения, причем в начале восклицательный знак ставится точкой вверх.

124

Известный афоризм Талейрана «Язык дан для того, чтобы скрывать мысли» (фр.)

125

Список французских книг, запрещенных инквизицией в 1790 году.

126

Небольшая сценка в лицах для народного театра.

127

Пребенда — определенная плата духовным лицам у католиков за совершение богослужения.

128

По этикету в каждом из принадлежавших ей резиденций королевская семья могла находиться лишь определенное количество времени и в определенные дни; так в Эскориале она могла жить только 63 дня в конце года.

129

Народный праздник перед началом пасхального поста, где вместо жареной свинины елась вяленая рыба.

130

Hasta luego — «до скорого», «до свидания» (исп.)

131

Перевод Н. Ванханен.

132

Вента — гостиница, постоялый двор.

133

Кочинилло — поросенок (исп.). Здесь — свиненыш.

134

Ольмо (исп.) — вяз, символ честного сердца и достойной жизни.

135

Кампанилья (исп.) — колокольчик, символ кокетства.

136

Санто — сорт легкого вина из северной Италии.

137

Перевод Н. Ванханен.

138

Будущий герцог Веллингтон.

139

Эмпесинадо (исп.) — упорный.

140

Афранкесадос — букв. «офранцуженные» (исп.), прозвище тех, кто сотрудничал с французами.

141

Победить или умереть за родину и за Фердинанда Седьмого (исп.).

142

Игра слов: «король желанный» и «король незваный».

143

Беарнец — прозвище Генриха IV Французского.

144

Madam mere — госпожа мать (фр.); официальный титул Летиции Бонапарт, матери Наполеона.

145

Ланн носил титул герцога Монтебелло.

146

Minino (исп.) — кот, котенок.

147

В переводе с испанского «герилья» означает буквально «маленькая война».

148

Маканас — в описываемое время роща на левом берегу р. Эбро, напротив Сарагосы.

149

В описываемое время восточное предместье Сарагосы

150

Черт побери (исп.).

151

Перевод Н. Горской.

152

Родина или смерть (исп.)

153

Партида — часть (исп.); так в описываемое время назывались в Испании самопроизвольно образовывавшиеся для борьбы с врагом отряды. Отсюда «партизер» — партизан, член партиды.

154

Калли — буквально «черная», самоназвание цыганок.

155

В описываемое время западные ворота Сарагосы.

156

Ароматное вино насыщенного красного цвета из винограда сорта Бонардо.

157

Так по традиции называли королевскую гвардию, поскольку до конца восемнадцатого века туда набирались только валлонцы.

158

Предмостное укрепление (фр.)

159

Мусго — вид мха (исп.), символизирует обещание заботиться и беречь.

160

Тонто — болван, дурачина (исп.)

161

Бригадир — первый генеральский чин в испанской армии.

162

Перевод наш.

163

Пучес — каша из муки, молока и меда.

164

Бомберо — шпион (исп.)

165

Игнасио — неизвестный, Рекондито — тайный (лат.).

166

Супервест — короткий кафтан без рукавов, парадное облачение гвардии.

167

Где ты, Гай, там и я, Гайя (лат.) — древнеримская брачная формула.

168

Господи, внемли гласу ее (лат.) — искаженная первая строка католической молитвы «De profundis».

169

Перевод наш.

170

Касилья — род дешевого вина.

171

Пушечное мясо (фр.).

172

Кинтал — кастильская мера веса, равная 46 килограммам.

173

Перевод наш.

174

Колета — длинная прядь волос на затылке, заплетаемая пучком лент и кокардой, отличительный признак тореадора.

175

Титул Мюрата, шурина Наполеона.

176

Кальва — народная испанская игра рогом и камнями.

177

Народное прозвище Жозефа Бонапарта, бывшего в описываемое время королем Испании; патриотическая пропаганда всячески старалась очернить его, приписывая королю несвойственные ему пороки — пьянство, разврат и прочее.

178

Кана — мера длины в Каталонии, равная 1,5 м.

179

«Желать, значит, мочь» (лат.)

180

«И на земле, и в небе» (лат.)

181

Какого черта! (фр.)

182

Да здравствует император! (фр.)

183

Живите и спасите армию (фр.).

Content

Мария Барыкова
Клаудиа, или Дети Испании

Часть первая. ИГРА В ЖМУРКИ

Пролог. Рождение

Глава первая. Вечер у герцогини Осунской

Глава вторая. Падение дома дона Рамиреса

Глава третья. Двуликий Янус

Глава четвертая. Педро

Глава пятая. Козни Лоренсаны

Глава шестая. Королевские салески

Глава седьмая. Чудесное избавление

Глава восьмая. Отставка Годоя

Глава девятая. Женевьева де Салиньи

Глава десятая. Испанские развлечения

Интермедия

Часть вторая. БЕЗДЕЛЬНИК ФЕРДИНАНД

Глава первая. Несостоявшийся пожар

Глава вторая. Прелесть открытых окон

Глава третья. Апельсиновая война

Глава четвертая. Герцогиня Альба

Глава пятая. Необъявленная дуэль

Глава шестая. Месть графини Кастильофель

Глава седьмая. Перстень с гранатом

Глава восьмая. Трафальгар

Глава девятая. Принц Астурийский

Глава десятая. Король Карлос Четвертый

Глава одиннадцатая. Аранхуэс

Интермедия

Часть третья. ДУША САРАГОСЫ

Глава первая. Желанный

Глава вторая. Возвращение

Глава третья. Побег

Глава четвертая. Все пути ведут в Сарагосу

Глава пятая. Партида

Глава шестая. Вниз по реке Эбро

Глава седьмая. Артиллеристка

Глава восьмая. Patria o muerte

Глава девятая. Chair a canon

Глава десятая. Капитан валлонской гвардии

Глава одиннадцатая. Без надежды надейся

Интермедия

Примечания