Рафел Надал

Проклятие семьи Пальмизано

© Анна Уржумцева, перевод, 2019

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2019

* * *

Анне. Сильвии. Ракел

Пролог. 24 августа 2012 года, полдень

Если бы Господь захотел подать людям знак, что наступает конец света, он наверняка выбрал бы тот удушающе жаркий день в этой дыре на юге Италии. В самом деле, апокалипсис, похоже, уже наступил: в два часа пополудни 24 августа 2012 года, когда мы прибыли в Беллоротондо, столбик термометра почти достиг отметки в тридцать девять градусов и по всему было видно, что он ее преодолеет.

– Я задыхаюсь, – пожаловался я тихонько, чтобы не напрягать голос сверх необходимого; одновременно я мысленно спрашивал себя, какого черта мы ползем под палящим солнцем по этой пустынной деревне, охватившей концентрическими кругами верхушку одного из апулийских холмов.

Анна, моя жена, не ответила. Мы шли как в замедленной съемке, волоча ноги и стараясь беречь остатки сил. Мы поднимались по бесконечной улице под немилосердным солнцем, ища глазами тень, переулок, какую-нибудь площадку под балконом, надеясь уловить дуновение ветерка. Ненадолго останавливаясь перевести дух, мы оттягивали пальцами насквозь пропотевшие, прилипшие к телу футболки, чтобы они подсохли.

Деревня казалась брошенной. С тех пор как мы вышли из машины, из живых существ нам встретились только две собаки, спавшие на старой циновке в тени мусорных баков. Когда мы дошли до конца Корсо Двадцатого Сентября, самой высокой части деревни, электронный термометр добрался до сорока градусов.

Мы чуть было не дезертировали, склонившись перед неизбежностью поражения, когда за углом вдруг обнаружилась площадь, выходящая на склон холма просторной террасой. С нее открывалась великолепная панорама – долина, поросшая виноградниками и оливковыми рощами и спускавшаяся почти к самому Адриатическому морю. Над этим небольшим оазисом раскинулись три рожковых дерева и два каменных дуба. В тени пышных густых крон стояли два монумента, сплошь укрытые венками с ленточками цветов итальянского флага, а рядом две деревянные скамейки с облупившейся краской. На одной из них сидел старик. Он задремал и с трудом дышал – а то и храпел, незаметно для окружающих уснув сном праведника, а может быть, его только что разбил удар: глаза закрыты, голова свесилась набок, рот полуоткрыт. В любом случае, казалось, у него уже недостанет сил встать. У ног старика лежала собака, развалившись так, как только средиземноморские собаки умеют развалиться в летней тени в часы, когда нередки солнечные удары, бедное животное словно доживало свои последние часы. Другая скамейка была свободна, и мы упали на нее без сил.

Сидя на скамейке, мы тоже слегка задремали, оглушенные удушающей жарой и монотонным пением цикад, бездельничавших где-то на ветвях рожкового дерева. Через полчаса мы очнулись и подошли к противоположному краю террасы. От вида на долину Итрии и царство труллов[1], простершегося до самой береговой черты, захватывало дух; за все наше путешествие мы не видели пейзажа красивее. Но воздух в той стороне был жарок и неподвижен.

Анна осталась на краю террасы фотографировать море оливковых деревьев, усеявших всю долину серебристыми бликами, а я подошел к одному из монументов в центре площади. Оказалось, что это памятник погибшим в Первой мировой войне. На каменной стеле были высечены имена местных уроженцев – я насчитал сорок два. Когда же я принялся перечитывать список внимательнее, у меня перехватило дыхание: половина погибших носили одну и ту же фамилию и, вероятно, были из одной семьи – Пальмизано.

Предчувствуя открытие, я приблизился ко второму монументу – он был посвящен памяти павших на фронтах Второй мировой. В высеченном на камне списке не было ни одного Пальмизано, и я предположил, что эта фамилия – и вся семья – не пережила предыдущей мировой войны. Однако распределение фамилий в списке и здесь было поразительным – на сей раз половина погибших происходила из семьи Конвертини.

Я вернулся к первому памятнику и позвал Анну. Когда она подошла, я не удержался от едкого и горького замечания, для нее пока непонятного:

– Кажется, в этой деревне апокалипсис наступил уже сто лет назад!

– Ты о чем?

– Да так, кое-какие наблюдения. Посмотри на этих несчастных, больше половины из одной семьи. – И я начал вслух читать и пересчитывать имена погибших Пальмизано с первой стелы: – Джузеппе Оронцо Пальмизано (один); Донато, сын Франческо Паоло Пальмизано (два); Сильвестро Пальмизано (три); Джанбаттиста ди Мартино Пальмизано (четыре); Никола ди Мартино Пальмизано (пять); Джузеппе, сын Вито Пальмизано (шесть)…

– Ventuno, sono ventuno![2] – перебил меня глухой голос. Мы обернулись и увидели, что старик на скамейке проснулся.

Когда он сидел прямо, не опираясь на спинку, то казался выше и бодрее. Лицо изборождено морщинами, а глубокий взгляд приковывал внимание. Собака тоже проснулась, но по-прежнему лежала, раскинув лапы.

– Их двадцать один! – повторил старик. – Все погибли в Первую мировую. La maledizione dei Palmisano![3]

Мы с Анной обменялись удивленными взглядами, в ее глазах я читал тот же вопрос, который вертелся на языке у меня. Молча, не сговариваясь, подошли мы к скамейке и сели рядом с человеком, который только что упомянул проклятие семьи Пальмизано. За следующие несколько часов в этом затерянном уголке юга Италии он стал нам почти родным.

Часть первая. La maledizione[4]

Большая война

Первым погиб Джузеппе Оронцо Пальмизано (1), самый воинственный из всех, – он дольше всех готовился к минуте, когда его может призвать родина. Он пал 24 мая 1915 года, на следующий день после того, как Италия бросила вызов Австрии и присоединилась к союзникам в Первой мировой войне. Бедняга Джузеппе Оронцо всегда утверждал, что служба на фронте – это величайшая возможность научиться дисциплине, закалить характер и направить в разумное русло избыток юношеской энергии. Он полагал, что поле битвы – единственное место, где грубая сила применяется естественным и правильным способом. «Как благородное искусство», – говорил он.

Джузеппе Оронцо был верным и исполнительным. Его недостаток состоял в том, что он всегда был готов разрешать противоречия кулаками. Однако, несмотря на некоторую склонность к насилию, он не был злым. Он первым из Пальмизано бросился на сборный пункт и сумел записаться добровольцем – большая честь для уроженца такой деревни, как Беллоротондо, – а позже первым отправился на фронт при Карсо, на северо-востоке Италии, и первым ринулся в бой. Он первым из своего отряда вырвался вперед и бросился преследовать австрийцев, непрерывно отступавших в начальные часы войны. И первым получил пулю в грудь. Ощутив удар, будто одна железка ударилась о другую, и неприятное жжение в груди, он подумал, что пуля лишь задела пуговицу его кителя, и хотел было бежать дальше, но непослушные ноги подкосились, и он упал, сраженный. Во время австрийской контратаки капрал с закрученными вверх усами перешагнул через него, на ходу вонзив в сердце штык, но бедняга Джузеппе Оронцо этого не почувствовал: жизнь уже оставила его. Первому Пальмизано выпала бессмысленная честь оказаться среди первых убитых итальянцев в первый же день войны на Австрийском фронте. Тем летом ему исполнилось бы двадцать два.

Донато, сын покойного Франческо Паоло Пальмизано (2), стал вторым павшим. Он был самым большим трусом в семье и все бы отдал, лишь бы избежать мобилизации, но даже не успел испытать окопного ужаса: тоже погиб на фронте при Карсо под конец первого лета войны, став жертвой снаряда гаубицы, что обороняла пограничный город Горицию. Несколько дней спустя погиб Сильвестро (3), прошитый пулями новеньких австрийских пулеметов, сеявших в октябре 1915 года смерть среди частей, которые бесплодно штурмовали высоту Санта-Лючия все на том же северо-востоке Италии. Расположившиеся на наблюдательных пунктах вдали от линии огня итальянские офицеры пили чай, принимая фарфоровые чашки из затянутых в перчатки рук ординарцев, и оттуда посылали на штурм холма все новые и новые волны солдат, пока командующий войсками генерал Луиджи Кадорна, так никогда и не понявший бессмысленности этой бойни, не приказал прекратить наступление. Так завершилась третья битва при Изонцо – стиснутой великолепными горами реке на самой границе с Австро-Венгрией, о которой в Беллоротондо до того дня никто и не слышал.

Смерть близнецов была самой ужасной. В детстве Джанбаттиста ди Мартино (4) и Никола ди Мартино (5) терпеть не могли, чтобы их одинаково одевали. Они приходили в отчаяние, когда деревенские женщины останавливали их на улице, чтобы ласково потрепать по щеке и громко воскликнуть: «Сердце радуется! Ну как две капли!» В один прекрасный день, насытившись по горло подобными нежностями, они решили разделиться и больше уже не позволяли одевать себя одинаково. Они перестали вместе ходить в школу. Никогда не выходили из дому в один и тот же час. Во дворе уже не играли вдвоем. Если в праздничный день семья отправлялась на прогулку по Виа-Кавур, что в центре Беллоротондо, братья изобретали тысячу причин, чтобы не идти рядом, и каждый шел по своей стороне улицы. Став старше, они делали все, что могли, чтобы различаться внешне: Джанбаттиста отпустил усы, Никола предпочел бородку; один носил пробор справа, другой с противоположной стороны. Если же принимались ухаживать за девушками, то Джанбаттиста выбирал шумных, общительных и смешливых, а Никола, напротив, чаще заглядывался на скромных домоседок.

Когда братья наконец сумели забыть, что они близнецы, а деревенские кумушки оставили их в покое, обоих мобилизовали. В один и тот же день, 1 февраля 1915 года, один и тот же почтальон вручил им повестки. Их направили в одну и ту же казарму, обоих обрили наголо, и, когда на них надели одинаковую форму, они снова стали неразличимы. С того дня они вместе проходили подготовку и спали на одной и той же двухъярусной кровати – один на верхней койке, другой на нижней. Через полгода они вместе отправились на север, их определили в одну и ту же роту. Известие, что их посылают на фронт, чтобы немедленно бросить в бой, они тоже встретили вместе.

Им только что исполнилось девятнадцать, и они снова были похожи как две капли воды, только теперь это не раздражало их и они ничего не делали, чтобы различаться. Наоборот, они стали неразлучны: спали рядом, рядом укрывались в траншее и рядом шли в атаку на австрийские позиции. Никто в роте не мог отличить одного брата от другого. Капитан Ди Лука отдавал им приказы так, как будто имел дело с одним человеком:

– Пальмизано, зайди за тот перелесок и заткни этот чертов пулемет! Спасу нет!

Джанбаттиста и Никола не уточняли, кто именно должен исполнять приказ. Оба покидали траншею и вместе ползли к валунам. Там они вскакивали и бежали к ельнику, и через полчаса вражеский пулемет взлетал на воздух, а товарищи кричали: «Да здравствует Пальмизано!» – уверенные, что братья понимают: возглас относится к каждому из них.

В ноябре австрийцы распылили хлор как раз на том фронте, где заслуги близнецов уже тянули на медаль за храбрость. Когда смертоносный туман рассеялся, открылось жуткое зрелище: траншеи были полны мертвецов по обе стороны линии фронта. После начала атаки ветер переменился и, поразив итальянцев, выкосил и ряды самих нападавших. Солдатам с обеих сторон пришлось потрудиться, чтобы убрать трупы всех жертв этого безумия. Люди капитана Ди Луки нашли близнецов, они лежали один на другом, обнявшись, и тела переплелись так, что невозможно было разделить. Из-за отравления у них были синюшные лица с густой пеной у перекошенных от надвигающегося ужаса ртов. Кители пропахли газом.

Капитан решительно приказал:

– Отставить все и похоронить Пальмизано! Я больше ни минуты не могу смотреть на него!

– Которого из Пальмизано, капитан? Мы не можем их разорвать!

– Бог мой! Вы что, не видите, что и не надо?! Похороните их здесь прямо так! Как одного человека.

Джанбаттисту ди Мартино Пальмизано и Николу ди Мартино Пальмизано, сплетенных в объятии, погребли в еловом перелеске, вместе на веки вечные.

Известие, что близнецы умерли, обнявшись, потрясло жителей деревни; заупокойную мессу отслужили в церкви Иммаколаты[5] при большом стечении народа. Все помнили братьев еще детьми в одинаковых костюмчиках и радовались, что перед смертью они решили снова стать близнецами.

После этого несчастья женщины из семьи Пальмизано уже не снимали траура до конца войны. Через несколько дней, в рождественскую ночь 1915 года, узнали о смерти Джузеппе, сына Вито (6), – известие пришло из далекой от основных фронтов, экзотической Ливии, априори казавшейся наименее опасным назначением. Юноша с детства был очень болезненным. В Триполи он подхватил инфекцию, пролежал две недели в бреду с температурой за сорок, не смог перебороть горячку и скончался.

Судьба решила посмеяться над измученными войной крестьянами: сообщение о развязке болезни Джузеппе пришло в момент, когда в деревне температура опустилась до минус трех. Рождественская ночь, тишину которой нарушали рыдания вышедших на улицу женщин Пальмизано, была самой холодной за сто лет.

Мартино Пальмизано (7) погиб в марте следующего года от пулевого ранения в позвоночник в пятой битве при реке Изонцо, которую к тому времени уже вся деревня научилась находить на карте. Большинство считали реку очень красивой, но чересчур маленькой и настолько далекой от Беллоротондо, что брало сомнение, правда ли она находится в Италии.

Осенью 1916 года с разницей в несколько дней пали Стефано (8), Джузеппе, сын Пьета (9), и Донато, сын Вито (10). Первый погиб от разрыва гранаты, второй – от осложнения гангрены ноги, третий – в результате сердечного приступа во время боя. У всех троих были невесты, и все трое собирались жениться сразу после войны, угрожавшей сохранности семей половины Европы. Получив известие о тройном несчастье, все три девушки повели себя так, словно уже были замужем и овдовели, и с того дня вместе ходили по улицам Беллоротондо, оплакивая свое горе. Никто не знал точно, в какой именно битве при Изонцо у подножия Эрмадских холмов, последней преграды перед Триестом, сложили головы трое двоюродных братьев – седьмой, восьмой или девятой, поскольку сражения следовали одно за другим, а линия фронта меняла положение каждую неделю. Но из-за того, что эти три смерти произошли почти одновременно, рассказы о роке, преследующем несчастную крестьянскую семью, превратились в легенду. С того момента никто в деревне уже не сомневался, что ужасное проклятие, maledizione, тяготеет над Пальмизано. И если кому-то еще нужны были доказательства, они явились два месяца спустя, в Рождество 1916 года.

Второй год подряд горе стучалось в двери Пальмизано в самую необыкновенную ночь года. Выходя с рождественской мессы, люди узнали о смерти Джузеппе ди Джованни (11). В конце сентября старший из Пальмизано чудом спасся при взрыве, когда австрийцы сделали подкоп и заложили взрывчатку под итальянские позиции на Монте-Чимоне, однако три месяца спустя он был убит в стычке недалеко от перевала Стельвио. Джузеппе направили в Альпы, в горные войска, так как он был специалистом по строительству шахт и его умение очень пригодилось в странной войне, которая разворачивалась на Альпийском фронте: вместо того чтобы атаковать друг друга на поверхности, под открытым небом, итальянцы и австрийцы старательно копали тоннели и закладывали взрывчатку под неприятельские позиции. Под землей, в недрах гор, Джузеппе дал бы фору кому угодно, но наверху, патрулируя заснеженные просторы на высоте порой более двух тысяч метров, он никогда не чувствовал себя уверенно.

За последние недели зимы и всю весну 1917 года не пришло ни одной телеграммы, и отсутствие новостей, казалось, опровергало худшие опасения. На деле же перерыв объяснялся тем, что из-за суровых погодных условий на всем Европейском континенте военные действия почти совсем прекратились. Когда погода улучшилась, проклятие снова дало о себе знать. К Троице стало известно о смерти Катальдо (12) в Албании – как раз когда страна превратилась в итальянский протекторат и официально вражда закончилась.

А осенью произошла катастрофа при Капоретто: Изонцский фронт был парализован, итальянские войска отступили по всей линии от Адриатического моря до Вальсуганы, почти до самого Тренто, потеряв больше трехсот тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. В один и тот же день, 25 октября 1917 года, всего в нескольких километрах друг от друга пали Вито (13), Джулио (14) и Анджело Джорджо (15). Все трое остались без патронов и были застрелены из ружья в упор, пока офицеры беспорядочно бежали, забыв даже дать приказ об отступлении. Все трое были новобранцами, как раз весной им исполнилось восемнадцать. Когда до Беллоротондо дошли вести о тройном несчастье, все окончательно убедились в том, что ни один мужчина из семьи Пальмизано не переживет этой безжалостной войны и не избегнет родового проклятия.

Все в деревне привыкли считать Доменико (16) добряком, человеком со счастливым характером, который всем доволен. Самые жестокосердные держались с ним как с дурачком и поднимали на смех, но он не жаловался, потому что не видел злого умысла в обращенных к нему словах. Не знавшие его удивлялись неизменной улыбке, из-за которой он казался блаженным, но на самом деле она была лишь проявлением его простодушного счастья. Дома в детстве он получил немало тычков за то, что вечно разевал рот и считал ворон. Из-за этой его природной неспособности сосредоточиться школьные учителя также щедро осыпали его затрещинами, пока не признали неспособным учиться и не оставили попыток исправить его подзатыльниками.

Когда Доменико вырос, обнаружилось, что он не такой уж дурачок, каким кажется, – неутомимый, способный работник, особенно если речь шла о выращивании оливок, он был крепок, как дуб, и не смотрел на время: чем больше работал, тем счастливее казался. На войне он тоже сумел заслужить уважение. Он вызывался добровольцем на самые опасные дела, никогда не обсуждал приказы и ничего не боялся. На самом деле он просто не думал о смерти, абстрактные мысли сроду не приходили ему в голову. Так что в бою все старались держаться поближе к нему. Вечерами, в укрытии, он вспоминал дедушку, который всегда брал его с собой, когда шел в оливковую рощу, и обращался с ним, как с самым нормальным из всех окружающих. Доменико скучал по деду.

– Похоже, зададут нам сегодня жару! – бросил вместо приветствия сменившийся с караула Камброне, входя в блиндаж. – Капитана вызвали в командный пункт. Сдается мне, альпийские егеря готовят новую атаку, пока погода не испортилась, – заключил он, вытягиваясь на своем ярусе койки.

Доменико уже сбился со счета, сколько раз они отбивали и теряли эти чертовы позиции на плато Азиаго, на полпути между Виченцей и Тренто. Глядя на Камброне, который испуганно смотрел на него со своей лежанки, он и представить себе не мог, какая готовится мясорубка. Камброне же, напротив, стоя на посту, заметил непривычное оживление и уже чувствовал, что атака австрийских горных батальонов этим утром, 4 декабря 1917 года, будет не похожа на предыдущие.

– Дай-ка глянуть на твою подружку, – сказал он срывающимся от волнения перед неизбежным сражением голосом.

– Засмотришь, самому не достанется, – ответил Доменико с нервным смешком.

Перед отправкой на фронт, за несколько минут до отхода поезда, он купил в Бари открытку с голой девушкой. За два года войны он изучил ее вдоль и поперек, да и не только он, но и добрая половина роты. Полностью обнаженная девушка позировала, опираясь на табурет в цветочек, подле застланной бархатным покрывалом постели, на которую так и хотелось прилечь. Левую руку она нарочно отвела назад изящным жестом, отчего грудь красиво поднялась. «Всегда готова!» – говорили парни, снова и снова жадно разглядывая грудь девушки. Волосы были волнистые, черные, как шелковые. Длина ровно такая, чтобы пышные локоны падали на затылок, а над ухом лежал крупный завиток. Другую руку девушка согнула в локте и непринужденно положила ладонь на правое плечо, мягко склонив голову так, что щека касалась кисти. Нежный взор был устремлен куда-то вдаль, словно сквозь фотоаппарат. Настоящий ангел. Никто в роте никогда не видел девушки красивее. Все называли ее «подружкой Пальмизано».

Когда накатила серая волна австрийских горных стрелков, противоречивые приказы посыпались один за другим, становясь все более абсурдными. Сразу стало ясно, что защита позиций обернется катастрофой, и итальянцы кинулись врассыпную, способствуя тем самым полной победе нападающих и увеличивая и без того большие потери бегущих. Доменико, Камброне и Кампана несколько часов оборонялись на своем участке. Трое товарищей по блиндажу стали неразлучны и всегда сражались в первых рядах. Лишь увидев, что их вот-вот окружат, они отступили и с удивлением обнаружили, что офицеры давно покинули командный пункт.

В долине они нашли остатки бежавшего несколькими часами ранее батальона. Кампана и Камброне присоединились к своей поредевшей роте, а Доменико прошел мимо и зашагал дальше. С него было довольно двух лет яростных боев на передовой. Он решил вернуться домой.

На дорогах творилась полная неразбериха, и никто не удосужился проверить его документы. Также никто не спросил у него билет и не заинтересовался его личностью ни в одном из поездов, на которых ему довелось ехать. Но когда через неделю он прибыл в Беллоротондо, его поджидала военная полиция – и задержала как дезертира.

Утром следующего дня, когда Доменико увозили в расположение части в Бари, он впервые после возвращения увидел дедушку – тот стоял на обочине, держа спину прямо.

– Nonno, nonno![6] – закричал Доменико, не понимая, почему дедушка не подходит к нему и почему конвоиры не позволяют ему самому подбежать к деду. Парень, казалось, обезумел и все кричал и кричал. Старик Пальмизано не выдержал и, в отчаянии от того, что не может ни обнять внука, ни объяснить ему, что происходит, поспешно скрылся.

Увидев, что дед уходит, Доменико издал вопль, который прорезал прозрачный воздух ледяного зимнего утра:

– Nonno!

Один из конвоиров с силой ткнул его прикладом в живот; от второго удара, в лицо, Доменико лишился чувств. Только тогда вновь стало тихо и его смогли затолкать в машину.

Назавтра Доменико снова увидел деда в зале судившего его военного трибунала Бари. Он не понимал, почему тот не подойдет поговорить, но решил, что если дедушка пришел, то, значит, по-прежнему его любит, и снова улыбнулся своей вечной улыбкой, которая не исчезла с его лица и тогда, когда военный судья вынес смертный приговор.

– Не плачь, дедушка! Война скоро закончится! – успел крикнуть Доменико, пока его вталкивали в поезд, который снова должен был отвезти его на север, в ведение командира роты. Дед смотрел на него с другой стороны перрона. Доменико показалось, что старик как-то сжался.

Обратный путь на плато был намного быстрее дороги в Беллоротондо. Через два дня после отъезда из Бари Доменико уже был в Виченце, на следующий день его перевезли на Азиаго, а оттуда – на вершину Коль-дель-Россо, куда направили уцелевших солдат из рот, уничтоженных 4 декабря. Недавно прибывший на новое место службы капитан немедленно назначил в расстрельную команду немногих оставшихся в живых солдат из роты Доменико, в том числе вызвал Кампану и Камброне.

Когда капитан скомандовал «Пли!», солдаты расстрельной команды застыли, встретив невинную улыбку Пальмизано, который все еще не понимал, что происходит. Убить его было выше их сил. Они выстрелили в воздух.

– Пли! – в ярости заорал капитан.

Солдаты снова промахнулись.

Офицер пригрозил им пистолетом, но те не повиновались.

– Ради бога, капитан!.. – крикнул Камброне. – Доменико не раз спасал нам жизнь! Меньше месяца назад он один заткнул два пулемета, не дававших нам высунуться из Вальбеллы!..

– Стреляйте, черт вас подери! Стреляйте!.. Я исполняю приказ! Иначе всех вас отправлю под суд!

Солдаты выстрелили, рыдая; когда Доменико упал, до них долетели его последние слова:

– Дедушка, я устал. Отведи меня домой.

Он лежал, скорчившись, на земле, и когда по его телу пробежала последняя яростная конвульсия, все тоже содрогнулись. Потом он вытянулся и затих. Товарищи окружили его, почтительно склонив головы. Камброне первым нарушил молчание.

– Сукин сын! – крикнул он, глядя капитану прямо в глаза.

Солдат словно обезумел. Он в ярости разрядил свою винтовку в неподвижное тело Доменико – но стрелял не в него, а во всех тех негодных командиров, которые вели их по альпийским плато от поражения к поражению, а сейчас принудили убить лучшего товарища, пусть он и был малость чудаковат и даже умер, не понимая, что происходит.

Когда обстоятельства смерти добряка Доменико Пальмизано дошли до деревни, его дед повесился на оливе. Новость потрясла жителей Беллоротондо и чуть было не вызвала народное восстание.

Джузеппе, сын покойного Франческо Паоло (17), уверовал, что с ним ничего не может произойти, и всю ночь излагал свою теорию товарищу, с которым нес караул на горном перевале. Была ясная январская ночь, и вершины, покрытые выпавшим за последние недели снегом, сверкали в свете полной луны. Это зрелище восхитило бы Джузеппе, не мерзни он так отчаянно, из-за северного ветра холод был невыносим. Никогда бы он не подумал, что можно так мерзнуть.

– Если есть божественная справедливость, со мной ничего уже не случится, – убежденно объяснял Джузеппе. – В начале войны нас, мужчин Пальмизано, было двадцать один, а сейчас осталось только девять! Несчастье, постигшее двенадцатерых из нас, защищает оставшихся.

От Джузеппе скрыли, что Доменико был расстрелян, и ничего не сказали о судьбе трех двоюродных братьев, павших при Капоретто, так что он еще не знал, что в живых оставались только пятеро; он по-прежнему думал, что последним погибшим из их семьи был Катальдо. Товарищ не отвечал. Еще поднимаясь на позицию, Джузеппе заметил, что тот неразговорчив, так что беседа почти сразу превратилась в монолог, который не прерывался до самого утра. Джузеппе не знал, как еще бороться с холодом и наваливавшейся дремотой.

Едва забрезжил рассвет, он сказал:

– Теперь можно не волноваться. Сегодня они уже не вернутся.

Напарник по-прежнему хранил молчание. Когда Джузеппе подошел к нему и слегка встряхнул за плечо, чтобы разбудить, тот мешком рухнул на дно траншеи, и только тут Пальмизано заметил спекшуюся кровь на его шее – пуля прошла навылет. Это могло случиться только во время атаки, отбитой накануне вечером, и Джузеппе понял, что всю ночь разговаривал с мертвецом.

Он даже не знал его имени. Джузеппе закрыл ему глаза, перекрестился и некоторое время постоял, сосредоточенно глядя на мертвого товарища, как делают официальные лица во время траурных церемоний. Затем взял винтовку, закинул за спину рюкзак и стал спускаться, потому что их давно должны были сменить. Лагерь оказался брошен. Подразделение бежало в спешке, никто не предупредил часовых. Джузеппе пошел наудачу, пытаясь сориентироваться по совершенно незнакомым ему вершинам. В Беллоротондо у каждого холма, у каждой впадины, у каждой террасы было привычное имя, но здесь Джузеппе чувствовал себя потерянным. С тех пор как его отправили на альпийский фронт, он только и делал, что бегал по горам, но никогда не знал, как они называются. Вдруг он услышал окрик:

– Halt![7]

Он наткнулся на австрийский патруль.

Через неделю Джузеппе, сын покойного Франческо Паоло, попал в лагерь военнопленных на востоке небольшого австрийского городка Маутхаузен и с ужасом обнаружил, что итальянские пленные тысячами умирают там в страшных мучениях. Еду распределяли охранники, выдававшие заключенным только то, что тем присылали их страны через Красный Крест. Высшее итальянское командование считало попавших в плен трусами и предателями и запрещало высылать им что бы то ни было.

В лагере Джузеппе встретил своего кузена Микеле (18), умиравшего от испанки. Он был одним из более чем ста тысяч итальянцев, попавших в плен в результате разгрома при Капоретто. Джузеппе подоспел как раз вовремя, чтобы в последний раз обнять его и закрыть ему глаза. Через неделю он сам умер от голода, не понимая, почему родные его бросили.

Анджелантонио (19), единственный брат нескольких сестер, тосковал по дому больше всех. И ведь его отправили дальше всех, во французскую Шампань. На Марне он затосковал так, что постепенно тронулся умом. Итальянским солдатам Второго корпуса армии генерала Альбриччи трудно было понять, какого черта они забыли там, на этом Французском фронте. Никто не объяснил им, что после катастрофы при Капоретто итальянское командование попросило помощи у союзников, пять французских и английских дивизий были направлены спасать Италию, а в ответ около сорока тысяч итальянцев перебросили в Шампань и Шмен-де-Дам, что должно было символизировать взаимную выгоду сотрудничества.

Вот так Анджелантонио и оказался в кошмарной траншее в лесу в окрестностях Вриньи, недалеко от окруженного великолепными виноградниками Реймса, с приказом любой ценой отстоять высоту номер двести сорок, которую днем и ночью обстреливала германская артиллерия. Из-за плохой погоды траншея была почти наполовину затоплена грязью. Отсюда Анджелантонио видел колонны мирных жителей, покидавших столицу Шампани, – те больше не могли укрываться в винных погребах, где прятались от германских бомбежек с начала войны. Также он видел, как его товарищи гибли один за другим от разрывов снарядов или отравления газами, против которых были бесполезны маски из полагающегося по уставу комплекта – марлевые повязки, пропитанные антихлором.

Очень скоро поведение Анджелантонио стало странным, а в дни накануне праздника Тела Христова 1918 года он окончательно сошел с ума. Однажды ночью, когда солдаты спали, воспользовавшись передышкой и своей, и вражеской артиллерии, Анджелантонио нес караул и принял крыс, шнырявших между заграждениями из колючей проволоки, за развернувший атаку отряд противника и криками перебудил всю роту. Сбитые с толку тревогой итальянцы и французы, делившие блиндажи, стали обстреливать вражеские позиции; через некоторое время немцы открыли ответный огонь, причем никто не понимал, что происходит. Через час истеричной и бессмысленной перестрелки капитан Монфальконе приказал прекратить огонь.

– Идите спать. Все спокойно, никто нас не атакует.

На следующую ночь Анджелантонио принял уханье совы за тайные сигналы к новой внезапной атаке и опять разбудил роту. Через полчаса яростной перестрелки, в которой никто не пострадал, но которая изрядно потрепала нервы воюющих с обеих сторон, итальянский капитан проявил инициативу и во второй раз приказал прекратить огонь. Тишина снова сошла на лес, но солдатам в ту ночь больше не спалось.

На третью ночь, прежде чем залезть под одеяло, капитан Монфальконе, студент философского факультета в Лукке, также не понимавший, что он делает в Шампани, приказал позвать Анджелантонио.

– Послушайте, Пальмизано. Если вам опять покажется, что нас атакуют, придите и скажите мне. Не будите больше никого, если только не хотите, чтобы вас тут же расстреляли.

Не успел капитан закрыть глаза, как раздался отчаянный крик:

– За Италию!

Монфальконе одним прыжком выскочил из постели и увидел, что Анджелантонио в одиночку бежит на вражеские позиции. Поскольку ему запретили будить остальных, он, решив, что их атакуют, начал контратаку самостоятельно.

Немецкие часовые подняли тревогу, а увидев, что на них бежит и стреляет всего один человек, прицелились и, вложив в оружие всю злость на этого ненормального, который никому не дает спать, разрядили в него винтовки. Анджелантонио задергался, словно исполняя какой-то жуткий танец, а когда огонь прекратился, упал как подкошенный. Затем в траншеях по обе стороны фронта наступила напряженная тишина. Те и другие задавались вопросом, какой оборот примет это небывалое дело.

– Спасибо! – крикнул вдруг капитан Монфальконе в порыве откровенности, повернувшись к немецким позициям. Он тут же сообразил, что этого делать не стоило, но раскаиваться было поздно, так что он приказал своим людям расходиться на отдых: – Завтра заберем тело этого бедняги. А сейчас попытайтесь хоть немного поспать.

Рота Игнацио (20) – самого молодого из Пальмизано, ему еще не исполнилось и восемнадцати, – 29 июня 1918 года ночевала в перелеске у подножия Коль-дель-Россо, как раз там, где за полгода до того расстреляли беднягу Доменико. На рассвете, не подозревая, как близко находится могила двоюродного брата, он сыграл решающую роль в успешном штурме самой важной вершины Тре-Монти. Игнацио погиб как герой: случайная пуля сразила его, когда он уже почти достиг вершины, а австрийцы готовились отступать.

Последний Пальмизано

Вито Оронцо Пальмизано, последний Пальмизано, уцелел во всех одиннадцати битвах при Изонцо и героически сражался, не получив ни одного ранения за три с половиной года войны. Казалось, самой судьбой ему было предназначено стать единственным выжившим мужчиной семьи. Он открыто выступал против участия Италии в конфликте, который никак не касался апулийских крестьян, но ничего не предпринял, чтобы избежать мобилизации. Долг был для него не пустым словом, воевал он храбро, не впадая при этом в безрассудство и не воодушевляясь сверх меры. По сути, он был самым благоразумным из всей семьи и наиболее серьезно относился к войне.

На фронте он жил сегодняшним днем, а к военным столкновениям подходил сосредоточенно, проявляя необыкновенный инстинкт выживания. В своих действиях на поле боя он всегда руководствовался принципом не рисковать сверх необходимого, при этом не сомневаться и не поддаваться панике, что может оказаться еще опаснее. Нельзя сказать, что он оставался безучастным к ужасам войны, – напротив, в траншее он остро чувствовал собственную отчужденность от мира, страдал от голода и очень боялся химических атак. Но больше всего ему недоставало Донаты, ставшей его супругой лишь наполовину: они поженились утром того же дня, когда Вито Оронцо отправлялся на войну, и успели только второпях обменяться клятвами в вечной верности, не проведя ни минуты наедине. Вот уже более трех лет его семьей была сто шестьдесят четвертая рота.

В последние месяцы он часто оказывался в одной траншее с земляком, Антонио Конвертини, и вскоре они стали неразлучны. Судьба свела их сначала в одном батальоне, а после перегруппировок, вызванных поражением при Капоретто, и в одной роте. Их жены, Доната и Франческа, двоюродные сестры родом из Матеры, что в двух днях пути от Беллоротондо, с детства были не разлей вода. По инициативе нового начальника генштаба, генерала Армандо Диаса, который пытался поднять боевой дух деморализованной армии, земляки одновременно получили первый с начала войны отпуск.

В день, когда они отправлялись домой, до солдат, стоящих на реке Пьяве, дошли слухи о готовящемся наступлении, и в окопы вернулся былой оптимизм.

– Вы все пропустите, – с завистью шутили провожавшие их товарищи. – Когда вы вернетесь, мы уже победим. Австрийцы сдадутся или разбегутся, а вам придется искать нас аж за Любляной.

Действительно, все указывало на то, что война скоро окончится, и когда 17 октября 1918 года Вито Оронцо Пальмизано прибыл в Беллоротондо вместе с Антонио Конвертини, казалось, будто он обманул смерть и спасся от семейного проклятия. В этой глупой войне погибли два его родных брата, Стефано и бедняга Доменико, и восемнадцать двоюродных; Вито Оронцо был последним мужчиной в семье.

Вид деревни привел его в замешательство. Она и близко не походила на то, как он представлял ее себе на фронте. Целые семьи ходили в трауре. На заброшенные оливковые рощи и виноградники жалко было смотреть. И было непохоже, что старики восхищаются подвигами молодых на полях сражений, – они только ждали, чтобы войне наступил конец. Также он с гневом убедился, что сыновья местных богачей избежали мобилизации и продолжали ухаживать за своими виноградниками, которые по-прежнему плодоносили. Все это подтверждало ходившие в траншеях слухи, будто бы власть имущие откупались от войны. Антонио Саландра, премьер-министр, горячо поддержавший участие Италии в конфликте, был тому самым позорным примером: он бесчестно юлил до тех пор, пока не выгородил от призыва всех троих своих сыновей.

Вито Оронцо не хотел больше думать об этом и горячиться понапрасну. Он отодвинул от себя беспокойные размышления и решил душой и телом наслаждаться неделей отпуска, о котором мечтал больше трех лет. Осеннее солнце Апулии было великолепно, а близость Донаты будоражила. Он не хотел ничего упустить.

Каждый день они ранним утром поднимались в оливковую рощу по узенькой тропке, петлявшей среди виноградников. Доната гордилась тем, что на ее лозах сорта «вердека»[8] завязались грозди, – во всей долине мало кто мог этим похвастаться. Доната и другие женщины ее семьи от зари до зари трудились не покладая рук, чтобы восполнить нехватку работников, и, вопреки всем деревенским предсказаниям, получили прекрасный урожай. Наверху, в самой большой оливковой роще, супруги встречались с соседскими женщинами и стариками, которые группами приходили помочь им со сбором самого позднего винограда, посаженного между оливами. Вито Оронцо и Доната всегда шли впереди сборщиков вместе с Антонио Конвертини и Франческой, неизменными помощниками. Кончетта, вдова брата Вито Оронцо Стефано (8), возглавляла другую группу. Всего за неделю, что длился отпуск, они собрали весь урожай «примитиво»[9] с лоз, росших у подножия красных олив, или «нузарол», как их называли крестьяне; оливки постепенно лиловели, обещая скоро созреть.

В сумерках они спускались в усадьбу, подходя к старинному семейному дому с другой стороны, через рощу ольястры, или, как говорили здесь, «ньястре», – дикорастущей оливы, плоды которой всегда поспевали быстрее. Вито Оронцо поглядывал на дикие деревья и с беспокойством говорил Донате:

– В начале следующего месяца пора будет собирать, не пропустите! Эти вон уже созрели.

А вечером они наверстывали упущенное за время принудительной трехлетней разлуки, запираясь дома и осыпая друг друга ласками.

Отпуск пролетел как одно мгновение. 24 октября Вито Оронцо и Антонио должны были сесть на поезд в Бари, вернуться на север и разыскать свою роту, которая за эти дни вместе со всем батальоном переместилась в регион Витторио-Венето. Итальянцы перешли в наступление.

На рассвете в день отъезда Вито Оронцо и Доната прощались на кухне; она приводила в порядок его китель, но тут же отрезала каждую пришитую пуговицу.

– То есть им без тебя никак не победить в этой проклятой войне? Почему ты не можешь задержаться еще на пару дней?

– Ты и сама не заметишь, как война закончится и я снова буду здесь, с тобой.

Вито Оронцо стал целовать жену в шею, затем нашел ее губы. Он распустил волосы Донаты, и они упали ей на грудь, которую Вито Оронцо уже осыпал поцелуями, не добравшись еще до последних пуговиц блузки… Доната лежала на кухонном столе, скомкав юбки, а Вито Оронцо жадно ласкал все ее тело. Они предавались страсти, словно их обуяло безумие.

Наконец они встали, он последний раз поцеловал ее в губы, и они выбежали из дома, застегиваясь на ходу. Они прибежали на вокзал одновременно с такими же раскрасневшимися Антонио и Франческой. Те тоже задержались на кухне у себя дома, на площади Санта-Анна, в центре Беллоротондо. Накануне они ужинали в палаццо семьи Конвертини, самом внушительном старинном особняке Беллоротондо, и не могли отделаться от родни до самого утра. Когда они наконец вернулись к себе, спать было уже некогда.

Вито Оронцо и Антонио едва успели вскочить в вагон.

«Ты времени даром не терял!» – одновременно сказали они друг другу, едва устроившись в купе и заметив, что оба одинаково запыхались, и громко расхохотались. И, смеясь, оба высунулись в окно, чтобы еще раз напоследок поцеловать жен.

– Что-то говорит мне, что мы вернемся еще до Рождества! – бодро прокричал Вито Оронцо жене, когда поезд уже тронулся, увозя их в столицу региона.

Доната и Франческа смотрели им вслед – парни смеялись как сумасшедшие, высовываясь из окна. Женщины стояли на перроне, держась за руки, пытаясь сохранить в памяти улыбки мужей, которые стремительно уменьшались вместе с поездом, уносившим их вдаль. Перед поворотом те в последний раз помахали женам – и пропали из виду.

Третьего ноября австрийцы подписали перемирие. Самая долгожданная новость пришла в Беллоротондо под вечер солнечного и очень мягкого для этого времени года воскресного дня; люди высыпали на улицы, обнимаясь и крича от радости. На следующий день городской совет объявил три выходных, и размах веселья превзошел все ожидания местной администрации. Многие семьи разрывались от противоречивых чувств – скорби по погибшим в траншеях и радости от окончания войны, но в конце концов склонились к тому, чтобы забыть о горестях. Мертвые остались в прошлом, погребенные в туманных северных землях. Пришло время праздновать наступление мира, и каждый вечер на площади, на террасе над долиной, собирались крестьяне, которых тянуло потанцевать под музыку деревенского оркестра и отметить как положено возвращение выживших.

Доната и Франческа тоже вышли на улицу, чтобы отпраздновать окончание войны, но им было не до танцев: они ходили из конца в конец деревни, пытаясь выяснить, когда же мужья вернутся с фронта.

– У Рима нет денег, чтобы кормить солдат. И пары недель не пройдет, как их отправят по домам! – уверил их священник, любивший похвалиться тем, что всегда в курсе всех событий.

В то воскресенье Доната до рассвета просидела на кухне и так и уснула, уронив голову на руки. Ей снилось, что Вито Оронцо целует ее в шею и расстегивает на ней блузку. Проснулась она от непривычного стука в дверь. Когда она открыла, служащий местной администрации не осмелился поднять на нее глаза. Он вложил ей в руки конверт и торопливо ушел, пробубнив что-то на прощанье. Доната прочла: «Администрация Беллоротондо (провинция Бари) уполномочена известить родственников Вито Оронцо Пальмизано, сына Джорджо и Брунетты, солдата 164-й роты 94-го Пехотного полка, номер по спискам 18309, 1892 г. р., что он покинул мир живых 4 ноября 1918 года…»

Доната никак не могла взять в толк, что это за сообщение. Она поискала шапку письма, которую сначала пропустила, торопясь узнать, когда же муж вернется. В верхней части бланка крупными буквами было напечатано: «94° Reggimento Fanteria. Consiglio di Amministrazione. AVVISO DI MORTE»[10].

Мир замер. Она почувствовала, что ноги не держат ее, и без памяти упала на ступеньки у входа. В это время тот же служащий спешил на площадь Санта-Анна с таким же извещением для Франчески, чтобы сообщить о смерти Антонио Конвертини. Невероятно, но оба друга погибли четвертого ноября в полдень, как раз когда вся армия напряженно ждала, что последует за подписанным накануне приказом о прекращении огня, который вступал в силу в два часа пополудни в тот же день.

Официальное сообщение об этих бессмысленных смертях дошло до Беллоротондо с трехдневным опозданием, когда на площади уже разбирали помост, возведенный для оркестра, украшавшего своей музыкой торжества по случаю окончания войны. Все девять тысяч жителей Беллоротондо решили перелистнуть страницу в своей жизни и уже не хотели думать о беде, постигшей двух несчастных. Доната в одиночестве встретила известие о смерти последнего Пальмизано, означавшей исполнение семейного проклятия, а затем укрылась в доме Франчески – единственной, с кем она могла разделить свою боль.

С того дня они всегда были вместе и поддерживали друг друга, но все еще не могли поверить, что их мужья не вернутся. Как они могли погибнуть, если война закончилась? В декабре с фронта вернулся Джузеппе Вичино по прозвищу Тощий, работник Конвертини, прослуживший последние месяцы в роте Вито Оронцо и Антонио. Капитан поручил ему передать личные вещи погибших. Тощий рассказал вдовам о последних часах их мужей, ставших еще одними жертвами войны:

– Двадцать шестого октября, когда Вито Оронцо и Антонио вернулись из отпуска, мы как раз начали наступление. Армия зашевелилась, потому что американцы и англичане давили на наше командование. «В последнее время вы так хорошо держитесь под натиском австро-венгров – может, вы еще на что-нибудь способны», – так они говорили. Итальянские генералы обиделись и приказали перейти в наступление. Удивительное дело, но противник оказался мягким, как масло, и мы легко перешагнули их укрепления в районе Витторио-Венето. Через несколько дней мы освободили Тренто, австрийцы уже почти и не стреляли, некогда им было, им только давай бог ноги…

Доната и Франческа обливались слезами и сжимали в руках бумажники мужей, словно сокровища; внутри они нашли свои собственные фотографии и свои же письма. Женщины вслушивались в слова Тощего, все еще питая абсурдную надежду, что у рассказа будет счастливый конец, как если бы слова солдата могли опровергнуть реальность и воскресить их мужей.

– Четвертого ноября было решено продолжать наступление, чтобы к моменту подписания мира у нас под контролем было как можно больше земли. Мы шли вперед, но никто уже не стрелял, солдаты с той и с другой стороны только посматривали на часы – мы знали, что в два вступает в силу приказ о прекращении огня. Около десяти часов предательский выстрел ранил Антонио в ногу. Прежде чем он упал, второй выстрел ранил его в грудь. Мы все укрылись, а он остался под огнем снайпера, засевшего, видимо, в одном из домов. Вито Оронцо не думал ни секунды, ведь с самого возвращения из отпуска они не расставались. Он бросился к Антонио, чтобы подобрать его. Снайпер взял его на мушку, но чудом промазал. Бежать без прикрытия второй раз было бы самоубийством, и они больше двух часов пролежали за какими-то руинами. Мы в это время пытались выбить снайперов из домов, но нам мешал австрийский арьергард. Антонио истекал кровью, и Вито решился на перебежку. «Я должен вытащить его отсюда. Ему нужен врач, срочно!» – крикнул он нам. Мы хотели разубедить его: «Слишком опасно, не вздумай». Но его ответ был: «Он не выдержит, мы выходим».

Тощий помолчал. Прежде чем продолжить, он отвел взгляд и уставился на стол, словно извиняясь.

– Вито Оронцо взвалил его на спину и побежал, стараясь держаться стены. Послышался выстрел, он упал. Еще до того, как мы что-либо поняли, снайпер выстрелил второй раз и снова попал в Антонио. Позже мы увидели, что оба выстрела пришлись в голову. Оба умерли мгновенно.

Доната отвернулась к окну. Во время рассказа она закрыла глаза и попыталась представить себе последние секунды своего Вито Оронцо. Ее муж погиб, когда война официально уже закончилась, но он умер, не думая об этом. Он не мучился перед смертью. Это было слабым утешением. Она закрыла лицо ладонями, ей тоже хотелось умереть.

Часть вторая. Сад белых цветов

Дом вдов

После войны в Беллоротондо осталось много вдов, но в качестве прозвища это слово закрепилось за Донатой и Франческой. Когда они решили поселиться вместе, чтобы разделить свое горе, люди не случайно окрестили дом Франчески на площади Санта-Анна Домом вдов. В любой деревне молодые и красивые вдовы ценятся высоко, но эти, безусловно, выделялись на общем фоне. Доната была красива спокойной, приветливой красотой; у нее были очень живые карие глаза, а на губах легко появлялась улыбка. Вдова последнего Пальмизано не скрывала своего крестьянского происхождения, она была исполнена скромного очарования пастушки, сошедшей со страниц воспевавшего буколические сцены рекламного календаря. Вдова же Конвертини успела за три года супружеской жизни дополнить свою природную красоту соблазнительной элегантностью представительницы одной из богатейших семей Апулии. Внешность Франчески была эффектной: роскошные длинные черные волосы, смуглая кожа, потрясающие зеленые глаза и блестящие, влажные, аппетитные губы. И тело великолепное: тугие округлые груди, как два персика, сильная спина, полные бедра и гибкая как тростник талия, что плавно изгибалась в такт шагам ее длинных ног.

Сначала вдовы рыдали сутки напролет. Спустя какое-то время они научились сдерживать слезы, но проводили дни, бродя по дому как неприкаянные души. Так продолжалось до тех пор, пока однажды Франческа не зашла на кухню, улыбаясь во весь рот, – Доната последний раз видела ее такой, когда их мужья были еще живы и приезжали в отпуск.

– Я жду ребенка!

Доната вскочила и обняла кузину, так же засияв от радости. Но, снова опустившись на лавку, она невольно прикусила губу. Франческа заметила ее беспокойство, не вязавшееся с чудесной новостью. Что-то было не так.

– Что такое? Ты не рада? – спросила она.

– Конечно же, рада… – Доната замялась. И наконец выпалила: – Я тоже беременна!

– Да ты что! И ты молчала? – Франческа громко рассмеялась. Она схватила Донату за руки, подняла с места и закружила. – Ура! Если родятся мальчик и девочка, то когда вырастут, мы их поженим!

– Не шути, Франческа. Я и так ночей не сплю. Мне страшно.

– Почему?

– А если родится мальчик?

– И что? Ты не хочешь мальчика?

– Мне нельзя рожать мальчика! Я обреку его на проклятие Пальмизано! Как я буду кормить его, думая, что его убьют, когда он вырастет! Не знаю, что сделали Пальмизано, за что на них обрушился Божий гнев, но как я могу пожертвовать сыном!

– Это в прошлом, Доната, война окончилась.

– Войны никогда не оканчиваются насовсем. Они всегда возвращаются. Война, считавшаяся оконченной, украла у нас с тобой половину жизни!

Франческе не хотелось быть суеверной, но очевидно, что Доната права: по какой-то неизвестной причине Господь решил наказать Пальмизано и приговорил их мужчин к смерти. Франческа обняла двоюродную сестру, гадая, как же могло получиться, что новая жизнь, зародившись, принесла с собой столько страхов.

Они долго молчали. Наконец Доната отстранилась и, умоляюще глядя в самую глубину огромных зеленых глаз Франчески, попросила:

– Ты должна пообещать мне, что если родится мальчик, ты возьмешь его к себе и воспитаешь как Конвертини. Мы назовем его Витантонио. Только мы будем знать, что это в честь моего Вито Оронцо, отца ребенка, и твоего Антонио, который даст ему фамилию и надежду пересилить проклятие Пальмизано.

В следующие месяцы, пока Франческа ходила по деревне, выставив живот, Доната прятала свою беременность в доме-пещере, вырубленном в горе в Сасси – скальном пригороде Матеры, откуда была родом вся ее семья. Когда приблизилось время родов, она тайком вернулась в Беллоротондо, в Дом вдов. Оба ребенка появились на свет в День святой Анны, ранним утром 26 июля 1919 года. Доктор Риччарди, единственный, кого посвятили в тайну, присутствовал при родах, которые удачно совпали с отвлекшим внимание людей праздником в честь святой покровительницы деревни – пусть и скромным в то лето из-за того, что многие семьи были еще в трауре.

Доната родила первой, сразу после полуночи. Доктор взял ребенка на руки и медлил, сколько было возможно, прежде чем вымолвить:

– Мальчик.

Мать закрыла глаза, чтобы подавить рвавшийся наружу из самой глубины ее существа крик отчаяния. Ее словно пронзило острое лезвие. Затем она открыла полные безутешных слез глаза и попросила:

– Дайте мне его, Габриэле.

Доктор Габриэле Риччарди был семейным врачом Пальмизано, но также пользовал и семью Конвертини. Он был единственным в окрестностях специалистом, кто равно посещал и богатых пациентов, и бедных крестьян, которым не хватило бы денег даже на одну дозу хинина. Он положил младенца на грудь матери и вышел из комнаты. Доната сжала ребенка с такой силой, что тот заплакал. Доктор стоял в коридоре, прислушиваясь и размышляя, сможет ли он выполнить жестокий договор, на который вот-вот согласится, и сохранить тайну. Он вернулся в комнату.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Я умру от горя, но он обойдет проклятие.

Врач промолчал, но глаза его затуманились, и он отвернулся. Малыш все плакал.

– Сколько в нем силы! Подумать только, что эта жизнь обречена из-за абсурдного проклятия! – горько пожаловалась Доната.

В этот момент Риччарди понял, что не сможет противиться.

– Будет лучше сразу отнести его Франческе, чтобы он привыкал к ней, – сказал доктор. – У нее еще несколько часов в запасе.

Риччарди наклонился, чтобы взять ребенка, но Доната прижала его к себе, умоляя:

– Еще минуточку!

Она целовала ребенка и клялась ему в вечной любви.

– Может быть, однажды ты поймешь… – прошептала она. – Ни одна мать никогда не любила своего ребенка так, как я…

Доктор Риччарди сидел на стуле в темном углу комнаты и плакал, не зная, на кого обратить свою ярость за столь несправедливое проклятие. Затем он решительно встал, поцеловал Донату в лоб, взял у нее ребенка и отнес Франческе.

Лежа в постели, Доната слышала, как младенец успокаивается на руках своей новой матери. Доктор перестал ходить из комнаты в комнату и удалился на кухню. Время от времени до него доносился плач ребенка. Или это были сдавленные рыдания Донаты? Затем все в доме ненадолго стихло, и Риччарди задремал, сидя на стуле. Проснувшись, он умылся и подготовил Франческу к родам. В комнате Донаты стояла тишина. Когда доктор вошел к ней убедиться, что все хорошо, он увидел, что та тихонько ушла, пока он спал.

Утром, около шести, Франческа родила девочку. На следующий день вся деревня с удивлением узнала, что у вдовы Конвертини двойня. Через неделю отец Феличе, духовник семьи, в ходе пышной церемонии в церкви Иммаколаты окрестил малышей – Витантонио и Джованна Конвертини.

Тетя

После родов Доната все время жила у Франчески, так что когда «двойняшки» заговорили, они сразу стали звать ее zia, «тетя». В сущности, малыши росли с двумя матерями, которые втайне от всей деревни делили все заботы. Когда приходило время кормить, Доната давала грудь Витантонио, своему сыну, Франческа же брала Джованну. Но иногда они менялись детьми, и те привыкли к двум мамам – одна была mamma, а другая zia.

Расположение дома Франчески предоставляло много мелких преимуществ. Они жили в центре деревни и в то же время могли наслаждаться природой и свежим воздухом; главный фасад смотрел на Виа-Кавур, но позади дома был небольшой двор, выходивший на площадь, обращенную к фасаду церкви Святой Анны, покровительницы Беллоротондо, поэтому прочие жители называли строение не только Домом вдов, но и Домом на площади Санта-Анна. С верхнего этажа со стороны площади открывалась великолепная панорама оливковых рощ и труллов долины Итрии, охватывающая пространство от холмов Альберобелло до склонов Чистернино. Издали было видно, что дом высится в самом центре величественных очертаний Беллоротондо – круглой в плане деревни, занимающей вершину холма, как стражник, готовый в любой момент защитить самую плодородную и наиболее справедливо разделенную между скромными крестьянами долину на всем юге Италии. Если бы дом на площади Санта-Анна был чуть выше, он был бы открыт всем ветрам, а с южной стороны можно было бы разглядеть дома и особняки Мартина-Франки, лепившиеся к собственному холму, первому за пределами Итрийской долины.

Дом стоял как нельзя лучше, но двоюродным сестрам этого было мало, они тосковали по тем временам, когда в детстве пасли коз на окраинах Матеры. Борясь с ностальгией, они населили двор животными, и куры, кролики и голуби вскоре стали любимыми игрушками Джованны и Витантонио.

На воспитание детей также неявно влияла бабушка, Анджела Джустиниан, венецианка, в детстве привезенная в Апулию, когда семья последовала за отцом в его новом назначении. Вследствие замужества она стала главой клана Конвертини и никогда не забывала, что дети – отпрыски ее старшего сына и, значит, в них течет и ее кровь. Трагическая гибель Антонио на войне не могла помешать детям вырасти настоящими Конвертини. Семья процветала благодаря лесопромышленному предприятию и быстро вошла в число самых состоятельных в регионе. Дела на старинной семейной лесопилке пошли в гору, когда Антонио Конвертини Старший решил привозить ель из Австрии, а также стал брать крупные партии каштана из лесов Тосканы и Гаргано. Его скоропостижная кончина была внезапным ударом. Но когда закат предприятия казался уже неизбежным, вдова неожиданно для всех взяла бразды правления в свои руки и вдохнула в дело новую жизнь, добившись результатов лучше прежнего; особенно этому способствовало решение покупать русскую ель с берегов Волги, гораздо более прочную, чем австрийская.

Анджела сразу же проявила такой выдающийся характер и такую предпринимательскую смекалку, ставившую ее на голову выше мужчин-конкурентов, что в деревне ее стали называть «синьора Анджела», а некоторое время спустя – уже и просто «синьора». И никто не сомневался, что Анджела Конвертини была настоящей хозяйкой, синьорой, всей деревни Беллоротондо.

26 июля 1923 года двойняшкам исполнилось четыре. Это был День святой Анны, и вся деревня отмечала праздник своей небесной покровительницы. В разгар празднования дня рождения детей Франческе стало плохо. С того дня визиты к врачу участились, и наконец снимки показали худший из возможных диагнозов: туберкулез. Доната окончательно оставила дом Пальмизано на окраине Беллоротондо, в котором и без того жила лишь время от времени, деля его со своей свояченицей Кончеттой, и навсегда переселилась в дом на площади Санта-Анна, чтобы взять на себя попечение о теле и душе больной и детей. Синьора Анджела предприняла отчаянную попытку отправить Франческу в санаторий, но та отказалась наотрез, сказав, что нигде ей не будет лучше, чем дома, и никто не будет за ней ухаживать лучше двоюродной сестры. Она нашла бы и другие отговорки, потому что ни за что на свете не рассталась бы с малышами.

С той осени и до следующей весны длительные периоды в постели перемежались у Франчески эпизодическими улучшениями. Доната не отходила от нее. Вместе они вспоминали детство в Матере и строили планы на те дни, когда Франческа выздоровеет, хотя обе знали, что этого не произойдет и трагический исход – лишь вопрос времени. Тем не менее Доната не позволяла Франческе опускать руки. Каждую неделю она забивала кролика или курицу и заставляла больную подкрепить питательной едой силы, подтачиваемые болезнью, а по вечерам варила бульон из голубя и стояла у изголовья кровати, пока Франческа не выпьет его весь. Летом наступило одно из непредсказуемых улучшений, и в День святой Анны кресло-качалку больной даже вынесли во двор, чтобы она могла участвовать в праздновании дня рождения детей и посмотреть фейерверк, устроенный в честь святой покровительницы деревни.

Наметившееся выздоровление оказалось миражом. В сентябре Франческа снова слегла и уже не вставала. Ей стремительно становилось хуже, и доктор Риччарди подготовил семью к неизбежному концу. Больная исхудала до неузнаваемости. Кашляя, она пачкала платки кровью, а свистящие хрипы ее дыхания были слышны даже в самых отдаленных уголках дома и предвещали скорую смерть.

Вопреки прогнозу врача, наступило новое небольшое облегчение, и Франческа прожила весь октябрь и ноябрь. Декабрьским вечером накануне праздника Непорочного зачатия Девы Марии она сама поняла, что время пришло, послала за нотариусом Фини и продиктовала завещание. Ранним утром следующего дня она попросила привести к ней священника, отца Феличе, духовника семьи и брата Анджелы Конвертини, который соборовал ее. После полудня она позвала синьору Анджелу, обе заперлись в комнате, а через два часа они пригласили войти отца Феличе; вскоре прибыли также мэр Беллоротондо и нотариус, которые присоединились к собранию.

Был уже восьмой час, когда посетители разошлись. Доната вошла к больной и обнаружила, что та уже почти не дышит. Казалось, она дремлет, но на губах ее играла загадочная улыбка. Уловив шорох, Франческа открыла глаза. Она взяла двоюродную сестру за руки, и улыбка стала шире.

– Не волнуйся, Доната, все будет хорошо. А теперь приведи ко мне детей, я хочу попрощаться.

Она никогда не делала между ними различий и сейчас обняла так, словно оба ребенка были ее родными, и немного задержала их в объятиях: перед смертью ей хотелось напитаться их запахом и сохранить его навеки. Затем Доната увела детей и уложила спать. Когда она вернулась к изголовью кровати больной, Франческа все так же загадочно улыбалась, но глаза ее были снова закрыты. Она открыла их, услышав шаги.

– Они уснули? – спросила умирающая едва слышно.

– Да, помолились ангелу-хранителю и уже спят. Все эти дни они стараются не спать как можно дольше… Они не понимают, что происходит, но чувствуют, что что-то надвигается.

Франческа плакала. Доната припала к ней и стала целовать в глаза, в щеки. Их слезы смешались. Франческа попыталась отстраниться, чтобы заглянуть Донате в глаза, но силы уже покинули ее. Ей оставалось всего несколько мгновений, и она прошептала сестре на ухо:

– Я исполнила свое обещание. Теперь ты должна поклясться, что будешь обращаться с Джованной, как с родной дочерью.

И в ту секунду, когда Доната произнесла: «Клянусь», Франческа в последний раз попыталась набрать в легкие воздуха, но лишь беззвучно выдохнула и скончалась.

Четыре евангелиста

На похоронах Франчески Доната возглавляла траурную процессию вместе с синьорой Анджелой, и все восприняли это как должное, потому что считали ее полноправным членом семьи Конвертини. Доната вошла в церковь Иммаколаты, ведя за руку маленьких Джованну и Витантонио, и не отпускала их всю службу. И два часа спустя на кладбище Беллоротондо они все еще были вместе – со склоненными головами стояли перед впечатляющим семейным склепом Конвертини, сжавшись от страха и крепко держась за руки, словно горестные изваяния. Доната и Джованна были с ног до головы в черном; у Витантонио черный галстук и траурная нарукавная повязка резко выделялись на фоне белой рубахи.

Люди подходили к Донате выразить соболезнования, словно она была самой близкой родственницей покойной, а затем гладили детей по щеке или ласково ерошили им волосы и, отходя, уже не сдерживали слез. Беззащитные фигурки двойняшек вызывали в суровых сердцах уроженцев Апулии такую жалость, на которую они не были бы способны ни при каких других обстоятельствах.

Приняв соболезнования, Доната подошла к братьям Конвертини и по очереди расцеловала их. Первым – Анджело, который после смерти Антонио занял его место на лесопилке и стал главой семьи. Затем Марко, Маттео, Луку и Джованни, известных в деревне под прозванием «четыре евангелиста». Все четверо учились в Бари, там же женились и остались там жить. Марко был адвокатом, Маттео работал у тестя-сапожника, Лука строил карьеру в «Банка пополаре»[11], а Джованни, хотя и был инженером, открыл в Отранто химическое предприятие вместе с тамошним родственником и собирался туда переехать. Потом Доната расцеловалась с их младшей сестрой Маргеритой. Та вышла замуж за сына венецианского нотариуса и уехала к нему на север, проделав тот же путь, что когда-то ее мать, только в обратном направлении. Наконец она подошла к синьоре Анджеле. Женщины устремили друг на друга испытующие взгляды; Донате показалось, что прошла целая вечность. Потом Анджела Конвертини обняла ее за плечи, притянула к себе и четырежды поцеловала.

Все еще держа детей за руки, Доната развернулась и пошла к выходу. Они шли мелкими неуверенными шажками мимо соседей, стоявших группами и обсуждавших случившееся. Казалось, все искренне горюют. Люди расступались, давая им дорогу, и когда Доната с детьми дошли до ворот кладбища и направились по длинной, обсаженной кипарисами аллее в деревню, никто не удивился, что вдова Вито Оронцо Пальмизано, бедная крестьянка из Матеры, уводит детей Франчески, вдовы старшего Конвертини. Как никого не удивило и то, что ни дядья, ни бабка Анджела, истинный стержень семьи, этому не противились.

Как мать – матери

На следующий день после похорон Франчески Доната мыла главную прихожую дома, выходившую на Виа-Кавур. Джованна и Витантонио с криками вбежали с улицы и застали ее на коленях, с тряпкой в руке.

– Тетя, тетя! К тебе пришел какой-то господин! Очень нарядный!

Подняв глаза, Доната увидела нотариуса Фини и, сама не зная почему, забеспокоилась.

– Что-то случилось? – спросила она, не вставая.

– Добрый день, госпожа Пальмизано. Вы не могли бы зайти ко мне, чтобы обсудить последнюю волю несчастной Франчески? Дело касается вас и детей. Вас не затруднит прийти в контору завтра утром?

– Да, конечно… Но в чем же дело? Вы видите, детям со мной хорошо.

В тот день Доната не могла есть за обедом и забыла накормить детей полдником. Видя, что она плачет, малыши льнули к ней, пытаясь утешить ласками и поцелуями. Ближе к вечеру Доната взяла детей и они пошли в церковь Иммаколаты.

– Мы идем к маме? – немного испуганно спросил Витантонио, входя в церковь. Ему никогда не нравились каменные львы у дверей: издали они казались безобидными, но вблизи было видно, что у них острые зубы и свирепый взгляд, в котором читалась угроза.

Доната направилась в левый неф и остановилась перед капеллой Богоматери Скорбящей. Подняв голову, она устремила взгляд на серебряный меч, пронзивший сердце Марии, и почувствовала ту же боль, что с самого рождения Витантонио мучила ее всякий раз, как она приходила сюда молиться за него и за себя. Она посадила детей на скамейку, а сама упала на колени перед скорбной фигурой Святой Девы. В отчаянии она не находила другого выхода, кроме как умолять Богоматерь о заступничестве.

– Как мать – матери! – вырвалось у нее горячим шепотом.

Помолившись у образа Девы Марии, они перешли в капеллу Святого Причастия, бо́льшую по размеру и приспособленную для ночных бдений. Доната передвинула одну из лавок за исповедальню и села; дети легли, положив головы ей на колени, лицом к монументальной сцене Рождества Христова, высеченной в камне слева от входа. Она обняла детей и с облегчением отметила, что те немного успокоились, разглядывая каменные фигуры, в особенности овечек, изображенных подле пастухов почти в натуральную величину, и вола с ослом, согревающих младенца Христа своим дыханием.

Дети уснули, а когда и Доната смогла наконец сомкнуть глаза, ей приснился кошмар: львы с портала гнались за овечками из вертепа; у львов были острые когти и свирепые, вылезающие из орбит глаза. Постепенно львы становились похожи на Анджело Конвертини и его братьев, а овечки – на Витантонио и Джованну, они в страхе убегали, пытаясь найти спасение у тети. Несмотря на ледяную декабрьскую ночь, Доната проснулась в поту и поклялась, что больше не уснет, в ужасе от того, что может проснуться и не обнаружить детей рядом.

Она явилась к нотариусу вместе с детьми, готовая доказать, что ни с кем им не будет лучше, чем с ней. Войдя в кабинет, Доната испугалась, увидев, что Анджела Конвертини и ее сын Анджело сидели в креслах по обе стороны стола. Синьора Беллоротондо была одета во все черное, подчеркнуто строго, но на шее висела золоченая цепь и массивный золотой крест, почти как у местного епископа. Анджело был в темном шевиотовом костюме, из кармана жилета тянулась золотая цепочка часов, принадлежавших его отцу, основателю династии. С момента гибели Антонио на войне Анджело всячески подчеркивал, что теперь он старший сын, и использовал малейшую возможность, чтобы заявить о своих правах на наследство Конвертини. Однако в итоге он всегда вынужден был отступать перед подавляющей, природной силой матери, которая без видимых ухищрений утверждала свой статус безусловной главы семьи.

В комнате находились также «четыре евангелиста». Марко сидел отдельно на стуле, а Маттео, Лука и Джованни устроились сбоку, на диване. Отец Феличе, брат синьоры Анджелы, ходил по кабинету взад и вперед с бревиарием[12] в руке и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Сюда пригласили и господина Маурицио, мэра, который безучастно сидел в кресле в глубине комнаты. Присутствие должностного лица окончательно напугало Донату.

– Садитесь сюда, рядом с Марко. Моя мать отведет детей на кухню и чем-нибудь займет их.

Доната с трудом выпустила детские руки, все это внушало ей опасения. Когда мать нотариуса увела Витантонио и Джованну, Доната почувствовала слабость в ногах и ей пришлось опереться о стул.

– Итак, – потребовал общего внимания нотариус, усаживаясь за стол.

«Четыре евангелиста» подались вперед, и Доната заметила, что все четверо совершенно одинаково подкручивают обеими руками кончики усов, приготовившись внимательно слушать разъяснения нотариуса Фини. Сцена была комичной, но Донате было не до смеха, она никак не отреагировала и на громкое сопение отца Феличе, усевшегося наконец у противоположной стены. Она ощущала, что задыхается, и прочитала про себя молитву «Аве Мария», чтобы отвести худшие опасения. Никогда еще она не чувствовала себя такой верующей, как в последние несколько часов.

– Все это немного странно, – начал нотариус, – но все мы согласны с тем, что если такова последняя воля Франчески, мы ее исполним. Прежде чем составить документ, я разъяснил ей, что эти распоряжения противоестественны и могут быть превратно истолкованы, но она настояла на своем. Так что я резюмирую ее завещание: собственность, которую Франческа унаследовала от своего мужа, Антонио, следует разделить на две части. Две большие оливковые рощи, расположенные вдоль шоссе в направлении Мартина-Франки, площадью шестьдесят и сто сорок гектаров соответственно, и относящиеся к ним постройки возвращаются в собственность семьи Конвертини и должны быть поделены между пятью братьями и сестрой в соответствии с приложенным документом. Маленькая оливковая роща у въезда в деревню площадью пять гектаров и относящийся к ней трулл, а также дом на Виа-Кавур, известный как Дом на площади Санта-Анна, переходят в собственность Витантонио и Джованны, которые смогут вступить в право владения по достижении двадцати трех лет, а до тех пор находятся в распоряжении Донаты Пальмизано.

Нотариус поднял глаза от завещания и уставился на Донату. Впервые в жизни он обращался к ней на «ты»:

– Ты не можешь ни продать, ни передать кому-либо эту собственность или ее часть, но ты имеешь право на доходы с нее до наступления совершеннолетия детей, которые остаются на твоем попечении в соответствии с этим соглашением. На следующей неделе судья вызовет тебя принести клятву, что ты принимаешь эти условия…

Вырвавшийся у Донаты радостный крик поразил собравшихся. Теперь уже все были уверены, что Франческа поступила правильно.

– Отец Феличе, господин Маурицио и госпожа Анджела присутствовали, когда я в последний раз зачитывал Франческе завещание, и по воле умирающей подписали его как свидетели. Все мы согласны, что распоряжения справедливы. Также согласие со всеми положениями документа выражают Анджело, Маттео, Марко, Лука и Джованни, которые подпишут соответствующее приложение, а госпожа Анджела уполномочена подписать его за свою дочь Маргериту. Оливковые рощи возле Мартина-Франки, которые бедняга Антонио получил перед своей гибелью на фронте при Пьяве, возвращаются в собственность семьи Конвертини…

Доната уже не слушала нотариуса. Ее сын, Витантонио, останется с ней, да к тому же у нее будет дочь, Джованна! Остальное было неважно, и она не обращала внимания на объяснения нотариуса, которые заняли еще больше часа. Она не слышала шума отодвигаемых кресел, когда все Конвертини встали, не слышала, как они прощаются с нотариусом, не видела, как кивают ей, выходя. Наконец голос нотариуса Фини вернул ее к реальности:

– Пойдем посмотрим, что поделывает на кухне эта парочка, но прежде вытрите слезы.

– Не могу поверить! – воскликнула Доната, схватив его руки и целуя их.

Польщенный нотариус не торопился останавливать ее и прибавил:

– Мне и самому не верится, Доната… Никак не могу поверить. Но Франческа уперлась и переспорила всю семью. Понятно, что предложение подарить братьям большие рощи и поместья в Мартина-Франке тоже наверняка повлияло…

– Забудьте про рощи, господин Фини. Главное – дети. Я думала, они хотят забрать их у меня.

– Единственная, кто пыталась побороться за них, – это госпожа Анджела. Она сделала все возможное, чтобы переубедить Франческу, говорила, что дети принадлежат семье, а не подруге, с которой у них практически нет кровной связи. В последний день Франческа послала за ней и они говорили больше двух часов, потом позвали отца Феличе, который также полагал, что вырывать детей из семьи – ошибка. Когда наконец пригласили меня, у бедной Франчески уже совсем не оставалось сил. Однако она слезно попросила меня немедленно составить касавшиеся детей положения и присовокупить их к завещанию, которое она продиктовала накануне вечером. Затем она потребовала, чтобы пришел мэр и чтобы все подписали завещание, прежде чем выйти из комнаты.

Нотариус замолчал. Что-то интриговало его, но он не знал, как начать. Потом собрался с духом и продолжил:

– Не знаю, что Франческа ей сказала, но в итоге синьора Анджела сама убедила мэра и отца Феличе подписать документ. Она сказала, что это необходимо, чтобы никто ни в семье, ни в деревне никогда не поставил под сомнение законность завещания, особенно в той его части, которая касается опеки над Джованной и Витантонио. Это было вечером накануне смерти несчастной… Не знаю, станет ли когда-нибудь известно, что именно было сказано в комнате умирающей до того, как пришли мы с мэром!

Доната очень хорошо представляла себе, что было сказано. Она вспомнила кузину и улыбнулась. Нотариус украдкой взглянул на нее.

– Может быть, однажды я пойму, что там произошло, – сказал он, словно размышляя вслух и ни к кому не обращаясь.

Доната пожала плечами.

– Кстати, – вспомнил он вдруг и на сей раз внимательно посмотрел на Донату, снова назвав ее на «ты», – прежде чем согласиться, синьора Анджела настояла на включении в завещание еще двух положений, которые ты обязана выполнять. Каждое воскресенье ты должна водить двойняшек на обед в палаццо Конвертини, а когда придет время выбирать, где им учиться, решать будет бабушка. И тебе придется согласиться.

Доната не ответила. Что могла она сказать, если сама в детстве едва научилась читать и писать, так что сейчас ей приходилось учиться заново? Ведь когда она еще жила в Матере и только начала встречаться с Пальмизано из Беллоротондо, она и мечтать не смела, что ее дети смогут получить образование; там, где она росла, детей рожали затем, чтобы они помогали родителям возделывать землю.

На кухне Витантонио и Джованна, смеясь, ели печенье. И Доната сочла, что дополнительные условия синьоры Анджелы – ничтожно малая цена за счастье обладать сокровищем, которое ей поручила Франческа.

Хлеб мертвых

Первый год прошел очень быстро, и по мере того как приближалась годовщина смерти Франчески, Доната скучала по ней все сильнее. Накануне Дня поминовения усопших она зажгла по свече на каждом окне, а после ужина не стала убирать со стола – на случай, если умершие родственники будут верны традиции и навестят их.

– Ничего не говорите бабушке, – предупредила Доната помогавших ей детей. – Она в этом ничего не понимает.

И с тех пор каждый год в День всех святых они запирались на кухне и готовили на следующий день, День поминовения усопших, большую миску грано деи морти[13] – вареной пшеницы с вываренным винным суслом винкотто, зернами граната, орехами, сахаром и корицей. Затем они зажигали в окнах белые свечи, что очень нравилось деревенским жителям, потому что освещенный таким образом задний фасад дома придавал площади Санта-Анна праздничный вид. Однако про стол, накрываемый для мертвых, они никому не рассказывали, чтобы не вызвать неудовольствия бабушки – та охотно отмечала религиозные праздники, но не доверяла народным традициям, считая их язычеством и суеверием. Да и Доната в них не верила. Собственно, она исполняла обычаи не из каких бы то ни было религиозных убеждений, а потому что ей хотелось чувствовать связь со своими предками.

Со второго этажа дома в той его части, что выходила на площадь и церковь Святой Анны, открывался прекрасный вид на кипарисовую аллею, ведущую на кладбище Беллоротондо. Стоя у окна на кухне, Доната ежеминутно думала о Франческе, но никак не могла набраться мужества сходить на могилу двоюродной сестры. Она предпочитала вспоминать ее живой, строящей рожицы с хитрым видом и заразительно смеющейся.

Наконец Доната решилась. В День поминовения усопших 1925 года, перед первой годовщиной смерти Франчески, они впервые после похорон посетили семейный склеп Конвертини. Вышли на рассвете; по пути на кладбище дети развлекались, считая кипарисы по обе стороны дороги. Справа они насчитали сто тридцать шесть, а слева всего сто тридцать два – четыре дерева погибли, их спилили, но никто не позаботился высадить на их месте новые.

На кладбище они первым делом отправились к усыпальнице Конвертини и помолились на могилах Франчески и Антонио. Затем произнесли те же молитвы в другой части кладбища – над скромной могильной плитой Вито Оронцо Пальмизано. И так ежегодное посещение кладбища Беллоротондо в День поминовения усопших было торжественно вписано в календарь семейных традиций.

С тех пор каждый раз они шли сначала на могилу Франчески, и двойняшки вместе клали на памятник букет белых хризантем. Затем они молились, обратившись к могиле Антонио – отца, которого дети не знали, потому что он умер, когда они еще не родились. Здесь Доната поручала Джованне положить на могилу букет красных хризантем. Далее молитвы повторялись на другом конце кладбища перед нишей с прахом Вито Оронцо Пальмизано. Тетя клала руку на шею Витантонио и просила дотянуться до железной подставки для цветов напротив могильной плиты ее мужа.

– Сама я не дотянусь, помоги мне. Лазить – мужское дело, – говорила она.

И тогда малыш, зардевшись от гордости, лез наверх и вставлял в подставку букет красных хризантем в память о человеке, о котором Доната принималась рассказывать при первой возможности и к которому дети относились с симпатией, потому что он погиб на той же войне, что и их отец.

В палаццо

Придя с кладбища, дети обедали у бабушки Анджелы в палаццо Конвертини – большом особняке, занимавшем всю южную оконечность площади с той стороны, что нависала над долиной Итрии. Бабушка считала, что День поминовения усопших – одна из важнейших дат в календаре, и хотя и не выставляла мертвым угощение, но накрывала стол, как по большим праздникам, чтобы живые могли вспомнить умерших родственников как положено. На этих обедах собирались все Конвертини. Дядья Марко, Маттео, Лука и Джованни приезжали с семьями из Бари и Отранто, и лишь Маргерита, живущая в Венеции, бывала только на Рождество и летом, когда все встречались на побережье.

Джованна всегда чувствовала себя в палаццо, среди ковров, ушастых кресел и бархатных занавесей, как рыба в воде. С самого детства она не отходила от бабки, которая, ко всеобщему удивлению, сажала ее за стол со взрослыми и искоса присматривала за тем, как девочка себя ведет, поправляя ее и обучая хорошим манерам, каковые Джованне следовало усвоить, как и положено старшей внучке Конвертини. Однако малышка Джованна не всегда следовала наставлениям синьоры Анджелы; девочка рано стала проявлять непокорный характер – с той же естественностью, с какой сидела за общим столом.

Витантонио же задыхался на семейных обедах. Он был послушным и воспитанным, а его порывы были просты и понятны. Но мальчик находил, что атмосфера в бабушкином палаццо слишком натянутая, а царящая там дисциплина чрезмерна. В доме нельзя было ни бегать, ни играть, ни кричать, ни громко разговаривать. Бабушкин кабинет, столовая, гостиная и балкон были пространством взрослых, дети могли заходить туда, только если их звали. Также под запретом находились верхний этаж, терраса, чердаки и крыша. Прежде чем войти в столовую, нужно было показать чистые руки, а за столом сидеть молча и, что сложнее всего, держать спину. За едой следовало подносить ко рту руку, а не тарелку – последнее вызывало бабушкино неудовольствие. Говорить в столовой и в гостиной можно было, только если взрослые обращались к тебе, и в этом случае нельзя было ни спорить, ни отвечать слишком резко. Бабушка внимательнейшим образом следила за соблюдением правил вежливости – слова «пожалуйста», «спасибо» и «не за что» никогда нельзя было опускать. Когда же бабушка звала их, они должны были отвечать: «Да, бабушка?» Если они забывали об этом, бабушка делала вид, что не слышит, и продолжала звать их, пока они не отвечали правильно.

Единственное, что нравилось Витантонио, – это когда бабушка пускала его в кабинет и разрешала перебирать календари австрийских фирм, поставлявших Конвертини лес. Фотографии заснеженных пейзажей завораживали его: еловые леса были как из ваты, реки сверкали льдом, крыши деревянных домиков словно присыпаны мукой… При виде заснеженных полян Витантонио охватывало желание порезвиться в снегу.

Также он замирал от счастья, глядя на игрушечный электрический поезд, который, согласно семейному преданию, бабушка заказала из Швейцарии в честь его и Джованны рождения. Поезд был собран и всегда стоял в детской, готовый тронуться с места и поехать вдоль альпийских хребтов, ельников, заснеженных мостов и вокзалов; детям разрешалось смотреть на него, но заводить игрушку могли только взрослые.

Когда становилось тепло, Витантонио проводил день в саду со своим кузеном Франко, старшим сыном Анджело, – они были ровесниками, и Франко тоже всегда приводили на обеды в палаццо. В саду было полно укромных уголков. Дети выходили через кухню и оказывались напротив двух красивейших лип с нежно-зеленой листвой. Небольшая аллея, обсаженная самшитовым боскетом[14], вела к черному ходу, который открывался прямо на площадь. Через эту боковую калитку, которой обычно пользовались доставляющие товар приказчики из магазинов, дети убегали на площадь, когда хотели поиграть подальше от строгих взглядов взрослых. Северная стена дома была уставлена глазурованными керамическими горшками, в которых росли алоказии с гигантскими листьями, аканты, папоротники, спаржа и гортензии, – цветы гортензии разнообразили монотонность зелени самого влажного уголка в саду. В конце ряда цветочных горшков, в западной части сада, как раз под кухонным окном, находился одетый в глазурованную керамику фонтан. Чтобы потекла вода, нужно было нажать на железный рычаг, а в небольшом бассейне плавали красные рыбы и цвели розовые водяные лилии.

В краю, где воды вечно не хватало – вернее, почти совсем не было, – фонтан и бассейн с рыбами были венецианскими причудами бабушки. Она велела построить их над одним из подземных резервуаров, куда стекала дождевая вода с площади, в соответствии со старинным правом обитателей палаццо, которое Анджела Конвертини возобновила для того лишь, чтобы поливать сад. Едва завидев на горизонте облачко, бабушка посылала служанок мести площадь, чтобы ничто не мешало собирать дождевую воду, которая по трубам попадала в ее резервуар.

У заднего фасада особняка, обращенного к долине, была терраса, попасть на которую можно было только из комнаты хозяйки дома, и под ней портик. Глицинии, увешанные кистями лиловых цветов, и лозы муската, на которых к сентябрю поспевал сладкий виноград, обвивали колонны до самой балюстрады. В тени портика стояли огромные горшки с разноцветными азалиями – белыми, розовыми, бордовыми и красными. Об этих цветах синьоры говорила вся деревня, никто больше не осмеливался разводить азалии в такой жаре и сухости. Анджела Конвертини задалась целью создать особый микроклимат и преуспела, поливая цветы три раза в неделю, а чтобы удержать влагу, укрывала землю в горшках сосновой корой, которую ей привозили с лесопилки. Также она закапывала в горшки куски ржавого железа, чтобы снабдить растения необходимыми минералами. Бабушка гордилась своими успехами, особенно «Королевой Беллоротондо» – ярко-красной азалией, разросшейся столь пышно, что трое человек, окружив куст, не могли взяться за руки. В апреле, в пору цветения, от одного взгляда на него замирало сердце. Бабушка знала это и на несколько дней открывала свой сад для всех желающих, приглашая соседок прогуляться среди благоухающих цветов, чей запах соперничал с ярким ароматом глициний.

С южной стороны, напротив террасы гостиной, лежал сад-лабиринт, партеры которого разделялись тщательно ухоженными самшитовыми боскетами. Там же росли два кедра, лавр, пальма, две липы, платан, три апельсиновых дерева и огромная черешня. На границе между садом и огородом находились домик для садовых инструментов, прямоугольный бассейн с водой для полива, веревки для сушки белья, главный резервуар, куда собиралась дождевая вода с крыши дома, и два миндальных дерева, которые цвели в середине января, обещая весну задолго до ее наступления.

Каменная беленая стена защищала сад от нескромных взглядов соседей. По стене карабкались и свешивались на улицу плетистые розы. В жаркие летние дни прохожие с завистью поднимали взгляд на пышную зелень, и неудивительно, что люди сочиняли самые невероятные легенды о тайном райском саде Конвертини.

Пора цветения

Когда наступала пора цветения, бабушка преображалась. Она часами пропадала в саду, сажая герань или пересаживая рассаду – бархатцы и циннии, которые с конца зимы росли в старых горшках и консервных банках в сарайчике за бассейном для полива. В это время она всегда была в приподнятом настроении и забывала о строгих правилах, особенно когда была в саду, и позволяла себе такие проявления нежности, которые в другое время были немыслимы. Все замечавшие дети радовались наступлению мая, предвещавшего скорое лето.

В начале месяца бабушка отправляла служанок в сад срезать всевозможные белые цветы, которыми потом украшались статуи Девы Марии по всей деревне. Анджела Конвертини дарила букеты всем церквям, школам, в которых учились внуки, богадельне, монахиням из монастыря Марии Помощницы Христиан, подругам и соседкам; букеты стояли и во всех парадных комнатах палаццо. Иногда цветы отправляли также францисканцам в Мартина-Франку и сестрам милосердия Конгрегации Непорочного Зачатия в Массафру.

Первого мая во второй половине дня бабушка выходила в сад, словно генерал во главе войска, состоявшего из кухарки, двух горничных и пары работников лесопилки, которые приходили после обеда, вооружившись лестницами и секаторами. Для начала они наполняли водой все ведра и тазы, какие могли найти в доме, и выставляли их в ряд под портиком, чтобы до составления букетов цветы были в прохладе. Затем отправлялись в сад, где с военной четкостью исполняли приказы синьоры, определявшей, какой именно цветок надлежит срезать.

Бабушка собственноручно срезала каллы для домашней церкви и ландыши для капеллы Святого Причастия церкви Иммаколаты. Затем она приказывала работникам, чьи руки загрубели от труда на лесопилке, срезать лучшие белые розы с кустов, ползших по стенам сада, – эти цветы предназначались для церквей Святой Анны и Мадонны-делла-Грека. Тем временем служанки собирали пионы, маргаритки и гладиолусы для прочих приходских церквей Беллоротондо, а затем все вместе принимались составлять букеты из веток чубушника, лавролистной калины, спиреи, сирени и первых цветов гипсофилы для школ и женских монастырей. А когда ее войско уже рассеивалось по деревне, доставляя букеты, бабушка еще оставалась в саду, срезая первые белые лилии – благоухающие лилии святого Антония, щедро рассыпавшие пыльцу при малейшем прикосновении. Их она ставила в кувшин тонкого зеленого стекла к подножию статуи Девы Марии в прихожей дома, и всю следующую неделю их сильный запах напоминал входящим, что настала пора цветения и царит в эту пору, бесспорно, Анджела Конвертини.

В мае 1927 года суматохи с цветами было больше обычного – потому что апрель выдался дождливый и сад был как никогда роскошен и потому что в тот год на последнее воскресенье мая была намечена конфирмация Джованны, Витантонио и их двоюродного брата Франко в церкви Иммаколаты. А через неделю после этого всем троим предстояло первое причастие – по традиции оба таинства совершались в соседние недели, когда детям исполнялось семь или восемь лет.

К тому моменту, как бабушка решила, что цветов срезано достаточно, и отправила своих помощников разносить букеты, детям давно уже наскучило наблюдать за ними и они залезли на черешню, усыпанную спелыми красными плодами. Они выбирали самые темные ягоды и, прежде чем съесть, вешали их на уши, будто сережки. Заметив, что взрослые закончили работу и разошлись, дети слезли с дерева, сгребли оставшиеся на земле цветы и усеявшие сад белые лепестки и устроили выдающееся цветочное побоище. Джованна, у которой на ушах еще висели черешневые сережки, сделала себе диадему из веток чубушника. Витантонио бросал в нее горсти лепестков роз и пионов, девочка отвечала тем же, и можно было подумать, что они исполняют какой-то невиданный танец, наполовину скрытые завесой падающих, как густой снег, цветочных лепестков. Наконец оба утомились и повалились на усыпанную цветами землю, отдуваясь и смеясь.

Когда они перевели дух и встали, им все еще было смешно. Франко, слезший с дерева последним, подошел к брату и сестре, держа в руках по горсти лепестков, и осыпал ими кузину, пытаясь одновременно поцеловать ее в щеку. Джованна рассердилась и отскочила. Франко снова попытался коснуться губами ее щеки.

– Не трогай меня! – закричала девочка, сердясь все больше и отталкивая его.

Франко опять бросился на кузину, обхватил так, что она не могла пошевелиться, и приблизил губы к ее лицу. Он не видел, как подскочил Витантонио. Тот схватил Франко, встряхнул и отшвырнул с такой силой, что мальчик полетел наземь, до крови разбив нос о камень портика.

Услышав крики, бабушка вышла из гостиной через застекленную дверь и увидела на белых лепестках кровь; Франко в разодранной рубашке, перепачканный кровью, с распухшим носом, истерически рыдал у крыльца…

Через час, когда ушел врач, испуганного Витантонио позвали в дом – до тех пор он ждал снаружи. Едва войдя в гостиную, он понял, что пощады не будет. В комнате его ожидали тетя, отец Феличе и бабушка, которая заговорила первой. Она никогда еще не обращалась к нему так сухо.

– В этом году тебе не будет ни конфирмации, ни первого причастия.

– Твое поведение сегодня показывает, что ты еще не готов, – подытожил отец Феличе.

Витантонио заплакал, но не стал спорить.

– Может быть, ты хочешь рассказать, как все произошло? – спросила тетя.

– Здесь не о чем говорить, – перебила бабушка. – Такая грубость неприемлема в этом доме.

– Но ведь мы знаем о случившемся только со слов Франко, – настаивала тетя. – Мы должны выслушать и Витантонио.

– Ты портишь ребенка! Его поведению нет оправдания. И не спорь со мной при детях.

– Мальчик горячий, но честный и не прячется. Он никогда не врет, не соврал бы и на этот раз.

С этими словами тетя встала, протянула руку плачущему Витантонио и позвала с кухни Джованну.

– Джуа́ннин! – крикнула она, впервые за много лет прибегнув к родному наречию.

Синьора Анджела метнула в нее яростный взгляд, но не двинулась с места, оставшись сидеть в своем кресле.

В этом году пора цветения была сладостной и безмятежной всего лишь сутки.

В день конфирмации тетя попросила передать синьоре Анджеле, что не придет на торжественную мессу в церковь Иммаколаты, и вместе с Витантонио пошла к первой утренней службе в церкви Святой Анны. Джованну она еще накануне отправила в палаццо, чтобы с утра бабушка, бывшая также крестной девочки, нарядила ее в пышное платье, сшитое на заказ у модистки в Бари. Выйдя из церкви, Доната увидела, что синьора Анджела в смятении ждет ее у боковой калитки на краю площади Санта-Анна.

– Джованна пропала. С утра я одела ее и оставила на кухне завтракать, а сама пошла одевать Франко. Когда я вернулась, ее не было. Мы уже час ищем ее по всему дому. Может быть, она у вас?

Это был не столько вопрос, сколько мольба.

Женщины вошли в дом и стали звать Джованну, но та не откликалась.

Тетя знала: все это время девочка была в ярости от того, что Витантонио наказали, и не сомневалась, что побег – это форма протеста. А значит, она скоро вернется. И Доната постаралась успокоить бабушку:

– Отправляйтесь в церковь Иммаколаты и не заставляйте епископа ждать. Я найду Джованну и приведу туда же. Она не могла далеко убежать.

Едва за бабушкой закрылась дверь, на лестнице появилась Джованна в нарядном платье. Она пряталась наверху.

– Если Витантонио не пускают на конфирмацию, я тоже не пойду!

Семейные заповеди

Накануне Дня святого Иоанна, когда паковали чемоданы, чтобы переехать в Савеллетри, в дом на побережье, одна из служанок спросила, почему в этом году они не берут с собой двойняшек.

– Если это из-за разбитого носа Франко, синьора Анджела, то знайте, он сам напрашивался. Я как раз отнесла цветы в церковь Иммаколаты и входила в сад через боковую калитку, когда увидела, что он пристает к Джованне.

Вечером того же дня бабушка пришла к Донате.

– Я не собираюсь просить прощения. Но, возможно, я поспешила.

– Витантонио просто защищал сестру, а вы даже не выслушали ребенка, которому не исполнилось еще и восьми лет. Для вас он никогда…

– Этого я не потерплю, – оскорбилась гранд-дама Конвертини. – Для меня он такой же внук, как и Джованна, и можешь быть уверена, что я обращаюсь с ними одинаково. По правде говоря, единственные, кто имеет право жаловаться, это остальные внуки, дети Маттео, Марко, Луки и Джованни, которые живут далеко, а особенно дети Маргериты, которых я вижу только летом и на Рождество.

– Дело не в том, далеко или близко они живут. А в нежности. И в справедливости.

– Нежничать – значит проявлять слабость. Но я всегда справедлива к Витантонио. Я прекрасно понимаю, что если бы мой сын не был таким безрассудным и отчаянным на войне, твой муж был бы сейчас жив и у мальчика был бы отец. Я знаю, что я в долгу перед тобой и твоим сыном. И всегда помню о том, что ты ухаживала за Франческой, пока она была больна…

– Вы всегда были к нему строже, чем к остальным внукам.

– Неужели ты ничего не понимаешь! Ты хотела, чтобы он вырос настоящим Конвертини? Так вот пожалуйста! Именно поэтому он должен быть сильнее и дисциплинированнее. Ты растишь мальчика слишком свободным, слишком порывистым. Наказание наверняка пошло ему на пользу в том смысле, что он понял: если не хочешь, чтобы об тебя вытирали ноги, нужно заставить себя уважать. Витантонио должен быть готов к тому, что скоро ему придется отвечать за свои поступки как настоящему Конвертини, а для этого нужна подготовка и дисциплина. В нашей семье есть собственные заповеди, мы члены церкви, которая запрещает нам зависеть от других.

– А вам не кажется, что вы гневите Бога своим неумеренным честолюбием?

– Не говори глупостей. Если бы Господь пожелал сотворить всех равными, он бы так и сделал.

– Я все же вижу в этом большой грех гордыни.

– А отказываться от сына – не грех? – Синьора Анджела подняла брови и вперилась в Донату взглядом. Затем улыбнулась: – Конечно, грех! Но ты совершила его из любви, так что Господь прощает тебя, а я тобой восхищаюсь.

Анджела Конвертини смотрела Донате прямо в душу, но та сохраняла спокойствие и не отводила глаз. Выждав несколько мгновений, синьора Анджела вернулась к разговору:

– Малыш должен научиться бороться и повелевать, как настоящий Конвертини, и ты должна мне помочь. Ты не похожа на дочь простого пастуха из Матеры, у тебя гордость и напор Конвертини или даже больше – настоящей венецианской Джустиниан. Только потому я и согласилась, чтобы детей оставили тебе. Не знаю, откуда ты берешь силы, но дети большему научатся у тебя, чем у любого из моих сыновей-рохлей.

Анджела по-прежнему смотрела Донате в глаза, восхищаясь ее спокойной силой и завидуя ей. Потом надменно подняла голову, но в голосе ее слышалась мольба:

– Завтра мы уезжаем на побережье. Надеюсь, что к сентябрю, когда мы вернемся, обо всем этом будет позабыто.

– Вы ранили мальчика! Теперь вам придется завоевать его сердце, – разочаровала ее Доната. – А еще вам придется вернуть уважение Джованны.

– За девочку я спокойна, в ней есть гордость Конвертини. Но Витантонио еще предстоит понять, что непросто быть членом семьи, на которую возложена такая ответственность. Или ты думаешь, я не плачу высокую цену за то, чтобы быть Синьорой Беллоротондо?

Лето не на море

В последнюю неделю июня они никуда не поехали и остались в Беллоротондо. Дети скучали по морю и дюнам Савеллетри. На побережье в медленные часы первых дней лета еда была вкуснее, цвета ярче, запахи приятнее и все ощущения в целом сильнее. Возле моря жизнь Витантонио и Джованны была свободнее, из ничего возникали приключения – можно было валяться в песке на пляже и рассказывать друг другу секреты, искать червяков и личинок в качестве наживки для удочек или лежать у самой кромки прибоя, наслаждаясь ласковыми волнами.

Витантонио также скучал по Франко, который летом превращался в незаменимого товарища. Они научились ловить рыбу на небольшой глубине, погружая в воду стеклянную банку, закрытую лоскутом ткани, рыбы заплывали внутрь через сделанный разрез, привлеченные приманкой – кусочками хлеба и сыра. Когда мальчишки, выныривая на поверхность, обнаруживали в банке пойманную таким простым способом добычу, они визжали от радости на всю деревню.

Жизнь на море была райской, и Витантонио и Джованна не понимали, почему в то лето тетя не отправила их вместе с двоюродными братьями и сестрами, как обычно. Однако накануне праздника святого Петра, когда дети уже стали потихоньку смиряться со своей участью, они переехали в старинный крестьянский дом Пальмизано, и, едва оказавшись там, Витантонио и Джованна забыли и о песке, и о рыбах, и о друзьях в Савеллетри. На окраине Беллоротондо, в доме, где в одиночестве жила Кончетта, было еще меньше правил, чем на побережье, и дети согласились, что так даже лучше. Они купались в бассейне с водой для полива, охотились в огороде на сверчков, бегали по оливковым рощам, пока крестьяне выдирали там сорный кустарник, а после вместе ужинали на кухне. Вечером все собирались на гумне, наслаждаясь прохладой. Взрослые пели и рассказывали истории, а дети играли в прятки до изнеможения и в конце концов засыпали на коленях у тети. Дом Пальмизано стоял в центре контрады, квартала из нескольких труллов с резервуаром для воды, хлебопекарней и большим гумном, который делили между собой три семьи – Пальмизано, Вичино и Галассо. Кончетта и Доната были единственными женщинами Пальмизано, оставшимися в Беллоротондо после трагической гибели мужей на войне, они и унаследовали совместные права на дом и три гектара виноградников и оливковых рощ. С тех пор как Доната переехала в центр Беллоротондо, Кончетта одна занималась рощами и виноградниками, а кроме того, ухаживала за коровой, свиньей и лошадью, которыми владела совместно с Вичино. Третьи соседи, Галассо, в жизни не могли бы позволить себе купить корову или свинью, даже пополам с кем-нибудь: детей у них было семеро, а земли один гектар.

Дом по привычке называли усадьбой, хотя он представлял собой скромное прямоугольное строение вокруг старинного трулла. Конусообразная каменная крыша трулла смотрелась очень изящно, и Пальмизано нарисовали на ней известкой большое солнце с волнообразными лучами. Сбоку к дому были пристроены еще два трулла; один предназначался для животных, а в другом хранились инструменты для работы в поле, туда же складывали и урожай оливок. В результате двух перестроек в основном корпусе здания были выделены две спальни – с расчетом на то время, когда семья разрастется, – но из-за Большой войны и тяготевшего над семьей проклятия они стояли ненужными. Несмотря на несчастья, Кончетта и Доната и не подумали сдаваться и, бросая вызов богам и людям, нарисовали в центре солнца, украшавшего крышу трулла, большую букву «П» – «Пальмизано». Посоветовавшись с Донатой, Кончетта забрала к себе в дом четверых старших детей бедняков Галассо, поскольку их семья ютилась в единственной комнатушке небольшого трулла.

Когда Тощий привозил ящики овощей и фруктов, во всем доме Кончетты стоял аромат, какой на площади Санта-Анна бывал только на кухне. В такие дни вся площадка перед входом была уставлена ящиками и корзинами с кабачками, луком и огурцами, пахнущими на весь дом. Ярким пятном выделялись помидоры, особенно первые поспевшие плоды сорта «Реджина ди Торре-Канне», – их выращивали особенно много, чтобы связывать в грозди и хранить до зимы. В отдельном ведре лежали первые фрукты – ранние сливы, груши «Сан-Джованни» и несколько персиков, а на буфете в гостиной стоял круглый поднос с горой источающих сладкий аромат мелких абрикосов всех возможных оттенков желтого и оранжевого, треснувших от жары и покрытых темными пятнышками. Еще пару ящиков абрикосов пристроили на полу кухни – Кончетта чистила их на варенье.

Запах овощей и фруктов не покидал их все лето. Постепенно созревали новые плоды, добавлявшие свои нотки в аромат, пропитавший стены дома. В конце августа консервировали в оливковом масле баклажаны, развешивали грозди жгучего перца, а спелые помидоры захватывали все комнаты. Дом словно окрашивали в праздничный красный цвет: повсюду тазы, ведра и корыта похожих на лампочки томатов. Три дня кряду тетя, Кончетта и жена Тощего набивали ими стеклянные банки и бутыли, заготавливая плоды целиком или в виде соуса на весь год.

Джованна помогала ошпаривать и чистить помидоры. При этом каждый второй она клала в рот, пачкаясь соком с ног до головы. Витантонио предпочитал сливы и персики – он съедал их в несколько укусов прямо с дерева. Чтобы отогнать пчел, привлеченных фруктовым соком, которым были вымазаны их лица, руки и даже ноги, Витантонио и Джованна бежали купаться в поливочном бассейне. В первый день, когда они обнаружили его в центре сада, купание длилось совсем недолго – дети залезли в воду, только чтобы показать, что им не страшно. Вода была не слишком чистая, на поверхности плавали полусгнившие осклизлые листья инжира и сновали водомерки, там же жили и жабы. Как только дети залезли в бассейн, их ноги погрузились в ил, а когда Сальваторе, сын Тощего, сказал, что иногда туда заползают змеи, они решили, что довольно, и, объявив, что замерзли, поспешно вылезли из воды.

Но через несколько дней они уже вовсю купались. Сальваторе учил Джованну плавать, поддерживая ее рукой, Витантонио наблюдал за водомерками и охотился на головастиков, уверенный, что сможет приручить их, когда они превратятся в лягушек. В середине лета поливочный бассейн высыхал и снова наполнялся водой только в конце августа, когда начинались грозы, однако, пока вода оставалась, купание было вторым по значимости событием каждого дня в списке, который Витантонио каждый вечер сообщал тете. А первым, конечно, были вечерние посиделки на гумне, когда они слушали истории взрослых и ждали, пока с моря подует ветер, чтобы идти спать.

Когда уровень воды в поливочном бассейне упал настолько, что купаться стало невозможно, они в первый раз отправились на экскурсию в Станьо-ди-Манджато, на полпути между Мартина-Франкой и Альберобелло. Правивший повозкой Сальваторе не подгонял шедшую медленным и размеренным шагом кобылу, которая не сбивалась с ритма, даже когда поднимала хвост и выпускала мощную струю, отчего Джованна и Витантонио умирали со смеху. Все утро дети бегали по лесу, а перед обедом искупались в темной и словно загустевшей воде давшего название местности пруда – станьо. Через некоторое время после обеда они вернулись на пруд, чем вызвали переполох среди шедших в Альберобелло крестьян: те иногда приходили к воде отдохнуть, но им и в голову не приходило в нее лезть. Потом они распевали двусмысленные песенки, лежа на лугу вместе со взрослыми, а ближе к вечеру пустились в обратный путь; Витантонио дали править лошадью. Постепенно поездки в Станьо-ди-Манджато вышли на первое место в вечерних рассказах мальчика о лучших событиях дня.

В конце лета Витантонио и Джованна собирали темные плоды инжира с тонкой шейкой с дерева неподалеку от поливочного бассейна, но не доносили до стола, съедая урожай прямо с дерева или по пути к дому. Дни становились короче, дети возвращались домой раньше и чистили миндаль, выбирая орехи по размеру. Смеясь и болтая, они катали их по кухонному столу, нажимая на скорлупу ладонями, пока та не отлетала.

В последний день сентября прошел небольшой дождик, отчего инжир полопался на деревьях, особенно сорта «Санта-кроче» и «Дель-абате». Напитавшиеся водой плоды никуда не годились, но дети все равно срывали их со смехом: треснувшие инжирины как будто разевали рты, показывая красную мякоть. Потом все сидели на кухне, Кончетта хлопотала у плиты. Почуяв сладкий запах томатного соуса, дети вытаращили глаза, пытаясь угадать, что она готовит, ведь в последнее время они ели только бараний горох и бобовое пюре с цикорием. Как раз в эту минуту вошла тетя. Увидев помидоры, она сразу разгадала замыслы невестки:

– Фаршированные баклажаны к воскресному обеду?

– Как говорится, что за Рождество без «пальцев апостолов» с кремом[15], что за Пасха без баранины с рисом или Духов день без пирога сарту?[16] Что за свадьба без засахаренного миндаля и что за лето без фаршированных баклажанов?

– Еще скажи, что сама все это ела!

– Я-то не ела, но так говорится.

– А еще по праздникам можно есть ореккьетте[17] с заячьим рагу или с дроздами, – добавил, входя, Сальваторе, принесший связку лука. – Точнее, можно было бы, если бы мы могли оставлять себе добытую на охоте дичь, а не отдавать ее хозяевам из Беллоротондо в знак верноподданнических чувств.

Доната и Кончетта с трудом сдержали одобрительные улыбки и притворились, будто не слышали.

Это было лучшее лето двойняшек. Витантонио целыми днями носился по полям, но когда Сальваторе возвращался с работы, то бросал все свои занятия и бежал ему навстречу. Перед ужином сын Тощего учил детей охотиться на сверчков и лягушек и ставить силки, а однажды в воскресенье взял их с собой на настоящую охоту с ружьем. За два месяца привольной жизни в Витантонио словно пробудилась его крестьянская кровь. Но, похоже, заметила это только Доната.

Воины Христовы

В первое воскресенье октября, по возвращении в Беллоротондо, они отправились на обед в палаццо, и о майском происшествии было забыто. Больше никто не говорил ни о разбитом носе Франко, ни о наказании, из-за которого дети не прошли конфирмацию и не ездили на море. Постепенно бабушка возобновила прежние строгие порядки, но тетя заметила, что, когда никто не видит, та уделяет двойняшкам больше внимания, стараясь завоевать их сердца. Три месяца спустя явились доказательства.

Шестого января, на Богоявление, колдунья Бефана[18] посещала палаццо и оставляла детям подарки, в основном одежду, которую бабушка заказывала в лучших магазинах Бари или – куда более модную – в Венеции (в этом случае вещи присылала Маргерита). Утром в день Богоявления 1928 года, померив шерстяной свитер и туристские ботинки, Витантонио обнаружил еще один пакет на свое имя, упакованный в яркую подарочную бумагу, – Бефана оставила его в гостиной, на полу выходящей в сад террасы, под носком, повешенным на ручку раздвижной двери. Витантонио развернул сверток и глазам своим не поверил: это была механическая канатная дорога – три вагонетки карабкались из альпийской деревушки на вершину горы, а станция и домики (кажется, деревянные) с припорошенными снегом крышами были окружены елками, как на календарях австрийских лесопилок или как на электрическом макете железной дороги из детской, в которую разрешалось играть только взрослым.

В это время в другом углу комнаты Джованна примеряла голубые лаковые туфельки, не замечая, что кроме них Бефана тоже принесла ей нечто особенное. Бабушка указала девочке на сверток в золотой бумаге – это оказалось роскошное издание «Красной Шапочки». В середине книги открывалась картонная раскладушка, изображавшая домик лесоруба и фигурки всех персонажей сказки; за деревьями прятался серый волк, угрожая Красной Шапочке и ее бабушке.

– Это мы с тобой, – сказала бабушка.

Увидев фигурку с длинными косами и в красном плаще, Джованна забыла о туфельках и бросилась на шею бабушке, которая зарделась, как шапочка героини.

Остаток зимы пролетел без происшествий, а весной, когда сад вокруг палаццо снова зацвел и бабушкины подданные раздали белые букеты всем окрестным церквям, Джованна и Витантонио снова были готовы к конфирмации.

Конфирмация состоялась во второй четверг июня, в праздник Тела Христова, в соборе Бари – бабушка хотела компенсировать год задержки торжественностью церемонии и воспользовалась связями отца Феличе, чтобы перенести ее в столицу региона. Накануне события дети ночевали в палаццо. Бабушка хотела сама не спеша подготовить их и одеть в наряды, заново сшитые на заказ. Когда утром Доната вышла из дома, самые ранние прихожане были уже в церкви Святой Анны на восьмичасовой службе, так что она никого не встретила на пустынных улицах Беллоротондо. Всю неделю дула трамонтана[19], и теперь небо было высоким и ясным, как любила Доната. Наверняка это были последние мягкие дни, скоро жаркие южные ветры невыносимо раскалят воздух.

Джованна уже ждала ее на лестнице в белом кисейном платье, в белых перчатках и с тончайшим белым покрывалом на пышных черных волосах, которые девочка унаследовала от матери. На белом выделялись два цветных пятна: розовый пояс обхватывал талию Джованны, а в руках она осторожно держала розовые четки. Лаковые туфельки и гольфы были белоснежные, как и платье.

– Моя принцесса! – воскликнула Доната, подхватывая девочку и крепко прижимая ее к себе.

Взявшись за руки, они поднялись на второй этаж, где бабушка как раз завязывала галстук Витантонио. Он был в пиджаке, вязаном темно-синем джемпере и таких же шортах и в белой рубашке. Перчатки, носки, ботинки и платок, выглядывавший из кармана пиджака, тоже были белыми. Бабушка причесала его на пробор. Когда Витантонио повернулся, Доната едва смогла сдержать крик, рвущийся из глубин ее души:

– Santo Dio, Vito![20]

Витантонио был точной, хотя и в миниатюре, копией Вито Оронцо Пальмизано. В пиджаке и галстуке он один в один походил на отца на свадебном снимке, который молодожены успели сделать на бегу в то утро, когда Вито Оронцо отправлялся на войну. Любому было бы достаточно одного взгляда на эту фотографию, висевшую в рамке в гостиной дома на площади Санта-Анна, чтобы заметить это.

Месса в соборе Сан-Сабино, которую служил архиепископ Бари, растянулась почти на три часа. Более трехсот детей выстроились рядами – два ряда мальчиков и два ряда девочек – у основания боковых колонн и в центральном проходе романской базилики. Начертав каждому ребенку миром крест на лбу, архиепископ Кури почувствовал, что правая рука у него онемела и заныл большой палец. За каждым ребенком следовали восприемники, чтобы отереть миро платком, который тут же повязывался ребенку вокруг головы, чтобы до конца дня напоминать о конфирмации. Бабушка всю мессу простояла позади Джованны, своей крестницы. Отец Феличе, крестный Витантонио, также стоял рядом с крестником с другой стороны базилики. Ни Джованне, ни Витантонио не было надобности вслушиваться в наставления, которые архиепископ давал детям и крестным, поскольку они знали наизусть катехизис Пия X, вдохновивший оратора: «У царей есть воины, которые защищают и возвеличивают царство. Их всегда избирают из самых сильных и смелых молодых людей. Так же и у Господа есть воины. Принимая конфирмацию, вы совершенствуетесь в христианстве и становитесь воинами Христовыми. О великая честь – служить Царю Небесному!»

Они вышли из собора Сан-Сабино, умирая от голода, но, прежде чем отправиться в гостиницу, где был заказан банкет, нужно было еще сфотографироваться вместе с другими детьми на площади. Торжественный обед по прихоти Анджелы Конвертини, не желавшей ждать два часа до возвращения в Беллоротондо, чтобы сесть за стол в палаццо, как предписывала традиция, был накрыт в Бари, в отеле «Орьенте» на Корсо-Кавур.

За столом тетя сидела на почетном месте справа от бабушки, что окончательно подтверждало ее статус члена семьи. Она глядела на Витантонио с едва скрываемой материнской гордостью, но не обделяла вниманием и Джованну, которая росла, казалось, не по дням, а по часам. Доната тосковала по тем временам, когда они с Франческой по очереди давали малышам грудь. Бабушка иногда искоса посматривала на нее и улыбалась, и если бы тетя могла угадать, о чем та думает, то очень удивилась бы: несмотря на различия в отношении к дисциплине, старая синьора Конвертини была как никогда рада, что согласилась с волей невестки и позволила Донате Пальмизано воспитывать детей, которыми обе сейчас так гордились.

Когда подали десерт, бабушка постучала ножом по бокалу, желая привлечь внимание гостей, чтобы произнести тост:

– Сегодня вы стали совсем взрослыми, и пора задуматься о будущем. Мы с Донатой решили, что со следующего года вы будете учиться в Бари. – Подняв бокал, бабушка провозгласила: – За моих внуков! За детей моего дорогого Антонио, царствие ему небесное!

Она поднесла бокал к губам и выпила. Все последовали ее примеру. Глаза у нее и у тети были одинаково блестящие. Дядья подозвали племянников и вручили им подарки: медальоны, катехизисы с инкрустированными перламутром обложками, иллюстрированные книжки по Священной истории, запонки для мальчика, сережки и диадему для девочки. Последней детей подозвала бабушка и торжественно надела им на запястья часы.

После обеда они выехали из Бари, шоссе шло вдоль моря. За рулем была бабушка, водившая машину лучше любого мужчины в семье. Недалеко от Полиньяно-а-Маре, когда она уже сворачивала на дорогу, уводившую от моря в сторону Кастелланы и Фазано, бабушка вдруг резко затормозила и воскликнула:

– Господи Боже!

Пассажиры уставились на нее в испуге и недоумении.

– Матерь Божья, какие цветы! – снова воскликнула бабушка. Никто еще не видел ее в таком возбуждении. – Перелезьте через забор и оторвите мне пару ростков этих гераней, – приказала она Витантонио и Франко, ехавшему на обратном пути вместе с ними.

Бабушка остановилась перед домиком с крохотным садом, с трудом укрывавшимся в тени корявого высохшего эвкалипта у самого въезда в деревню, поблизости от нового курорта, успешно открытого недавно несколькими состоятельными семьями из Бари. Три ступеньки вели на крошечную террасу с белой балюстрадой. Фасад тоже был беленым, как и два узких и длинных ящика для цветов под окнами. В одном пестрели розовые, пурпурные, бордовые герани. Герань в другом ящике склоняла до земли нежные побеги, усыпанные ярко-красными, как кардинальский плащ, цветами. Без сомнения, на всем адриатическом побережье не было ничего подобного.

– А если нас увидят! – попыталась возразить Доната.

– Мы же не делаем ничего плохого. А кроме того, никто никогда не приезжает в эти домишки на побережье в конце месяца.

Франко остался в машине, а Витантонио уже забрался на ограду и спрыгнул с другой стороны. Лоб у него еще был повязан платком после конфирмации, на запястье болтались новые часы, и мальчик очень этим гордился. Увидев, как он побежал к террасе, тетя крикнула:

– Осторожно! Не порви штаны!

– Оставь его в покое, он сам все знает. Ему уже почти девять.

Тетя растерянно посмотрела на бабушку и увидела, что та внимательно следит за движениями внука. Никогда ей не понять синьору Анджелу! Весь обед она ворчала на детей, чтобы те ели аккуратно и вели себя за столом как положено, а теперь заставляет Витантонио лезть через грязный забор, чтобы украсть ростки герани. Доната не знала, что и думать.

– Брависсимо! – похвалила внука синьора Анджела, когда он протянул ей пару побегов пурпурной герани и целый пучок нежнейших ростков, сорванных со свесившейся до земли кроваво-красной герани; им предстояло быть высаженными в лучшие горшки в палаццо.

Бабушка осуждающе взглянула на Франко, который в продолжение всей операции не двинулся с места, и обратилась к Донате:

– Вот видишь, ничего не случилось. Если нужно, они все могут. – После чего завела машину и лихо тронулась с места, чтобы в следующее мгновение свернуть на дорогу в Беллоротондо.

– Повезло, что никто не видел, – коротко ответила тетя.

– Они были бы в восторге, что нам понравились их цветы, – возразила бабушка.

В этом была она вся – царственное солнце, вокруг которого вращаются планеты. Другого она бы не потерпела.

Красная земля

Когда они миновали гористый участок рядом с Фазано, земля стала красной[21] и появились первые огороды, свидетельствовавшие о близости Итрийской долины. На небольших участках крестьяне разумно совмещали различные культуры: верхний ярус занимали деревья с пышной кроной – оливы, инжир, миндаль и черешни, плодоносившие на этой каменистой земле удивительно сладкими ягодами; на втором ярусе росли абрикосы, сливы, гранаты и прочие фруктовые деревья, под ними тянулись виноградники – на местных лозах «примитиво» к сентябрю вызревали гроздья, из которых получалось великолепное вино; ниже росли баклажаны, фасоль, перец, огурцы, бараний горох, помидоры и лук. Самый нижний этаж сада был отдан тыквам – они лежали прямо на красной земле.

Автомобиль бабушки давно уже петлял среди каменных изгородей. Витантонио опустил стекло и с удовольствием смотрел на плодородные поля, среди которых тут и там виднелись труллы и небольшие поместья. После бабушкиного тоста за обедом ему не терпелось вернуться домой.

Они приехали в палаццо во второй половине дня и сразу отправились в сад. Там их уже ждал местный фотограф, бабушка лично поручила ему запечатлеть торжественный день конфирмации старших внуков. Он решил сфотографировать клиентов на деревянной скамейке в окружении деревьев и кустов, уверенный, что такой фон очень понравится Синьоре Беллоротондо. Бабушка села первой, с краю, положив левую руку на спинку скамейки, а правую, в которой держала раскрытый китайский веер с черно-золотым рисунком, на колени. Она была во всем черном, на шее висела нитка жемчуга, а седые волосы были не без кокетства собраны в пучок. Под ее живыми и острыми глазами уже проступили морщины, но фигура сохраняла стройность, а по лицу было видно, что в молодости она была красива, и красота юных лет уступила теперь место элегантной зрелости.

На другом краю скамейки, сложив руки на коленях, сидела тетя в нарядном белом платье, держа букет, который утром во время церемонии был в руках у Джованны. Доната все еще была очень привлекательна.

Витантонио и Джованна встали позади, оказавшись между Донатой и бабушкой, с гордостью смотревшими прямо в камеру. Джованна положила руку на спинку скамейки и тоже устремила пронзительный взгляд в объектив. Она выглядела счастливой. В голове ее еще звучали слова, сказанные бабушкой в отеле «Орьенте» за обедом, и она радовалась, что ее отправляют учиться в город, – девочка чувствовала, что в деревне с ней всегда будут обращаться как с маленькой, а ей хотелось поскорее вырасти. Витантонио, напротив, казался встревоженным и смотрел в угол сада с отсутствующим выражением. Ему было страшно покидать Беллоротондо – что-то, чего он не мог толком выразить, связывало его с долиной и не позволяло уехать. Уже все было готово для фотографии. Мясистые листья бабушкиных алоказий выглядывали из-за плеча мальчика, по каменной стене позади него карабкался дикий виноград. Под прямым углом свисали ветки черешни, уже отягощенные плодами, ведь на дворе был май. Джованна сорвала пару ягод и повесила себе на ухо, как сережку. В это мгновение лицо Витантонио оживилось, а на губах появилась улыбка. Фотограф щелкнул затвором, запечатлев гордость и удовлетворение на лицах обеих женщин и девочки и ухватив бесконечную тревогу мальчика.

– Сфотографируй Франко и Витантонио вместе, – приказала бабушка, вставая. – Так, идите сюда.

Франко сел, а Витантонио встал рядом, упершись правой ногой в зеленые крашеные деревяшки скамейки. Фотограф уже собрался было сделать кадр, когда Франко вдруг повернулся к кузену и спросил:

– А ты научишь меня драться?

– Чего это ты? Драться не учат. Если ты прав, просто дерешься – и все.

В постели

Тетя вошла, неся на подносе завтрак – поджаренный хлеб с оливковым маслом и солью и стакан молока, которое каждый день присылала Кончетта, чтобы разбавлять настой эвкалипта, как велел доктор Риччарди.

– Ну, как себя чувствует наш воин?

Вечером в день конфирмации Витантонио и Франко допоздна играли в саду возле палаццо в Христовых воинов, сражаясь на деревянных мечах, которые Тощий сделал для них на лесопилке. После жаркого дня резко похолодало, и когда Витантонио явился к ужину в дом на площади Санта-Анна, его бил озноб. Наутро он проснулся с температурой, и тетя позвала врача, который определил ангину и прописал постельный режим. За три дня мальчику надоело лежать в кровати, но доктор Риччарди, каждый вечер заходивший его проведать, был непреклонен.

– Нужно полежать еще два дня, пока температура не спадет окончательно. А потом еще два-три дня посидеть дома, никакой улицы.

Когда тетя унесла остатки завтрака, Витантонио взял с тумбочки брошюру с картинками под названием «Битва за хлеб» – их раздавали в школе в рамках правительственной кампании, целью которой было убедить крестьян сеять больше пшеницы, чтобы страна перестала зависеть от импорта зерна. Муссолини приказал раздать более шести миллионов таких брошюр в школах по всей Италии. Витантонио нравилось разглядывать картинки с колосящимися полями – они напоминали ему о работниках, молотивших зерно на гумне, и лете, проведенном в крестьянском доме Кончетты.

Мальчик отложил брошюру и почувствовал ностальгию по тем июльским дням, когда они купались в поливочном бассейне, а по выходным ходили с Сальваторе на охоту в оливковые рощи. На секунду он закрыл глаза и с удовольствием представил, что он такой же взрослый и отважный, как сын Тощего; вообразил, как ловко забирается на деревья или совсем один охотится с ружьем в зарослях кустарника в Альта-Мурдже[22] или в низинах Торре-Канне. Но тут все тело у него зачесалось, видение пропало – это хлебные крошки, попавшие на постель во время завтрака, неведомым образом оказались под пижамой. Тетя спасла его:

– Встань-ка, я сменю постель и заодно проветрю.

Вернувшись, Витантонио ощутил себя в раю: комната залита утренним солнцем, воздух свежий, кровать застелена чистой, туго натянутой простыней. Он сел в постели, подложив под спину согнутую вдвое подушку, и погрузился в созерцание солнечных бликов на листьях верхних веток лимона, дотягивающихся до его окна.

В проеме двери показалась Джованна:

– Ты еще болеешь?

Она подошла к постели и коснулась губами его лба, как обычно делала тетя. Затем Джованна хотела поцеловать его в щеку, но Витантонио как раз повернул голову, и их губы встретились.

– Фу! – воскликнул Витантонио с нервным смешком. – Брат с сестрой не целуются.

– А я целуюсь, – заявила Джованна с серьезной миной. И вышла из комнаты.

Часть третья. Черешневые сережки

Шестнадцать лет

– Что поделывает мой больной братец?

Витантонио подскочил от неожиданности. Подняв глаза от книги, он увидел в дверях Джованну, и это было какое-то наваждение. После зимних каникул они не встречались и потому не виделись с самого Рождества: на Страстной неделе Джованна ездила в Рим от школы. Она сильно изменилась и сейчас показалась Витантонио настоящей красавицей. Дерзкая сила неполных шестнадцати лет рвалась наружу через облегающее платье в красно-синих цветах.

Он с любопытством оглядел ее с головы до ног, пытаясь понять, почему сестра неожиданно стала казаться совсем другой. Джованна заметила это и громко рассмеялась, открывая белоснежные зубы. Губы у нее были влажные и сочные, собранные в хвост черные волосы доходили до талии, пара непослушных завитков прыгала надо лбом. Джованна потешалась над его удивлением, принимая то одну позу, то другую, как артистка варьете, а когда она повернулась в профиль, Витантонио ошеломленно заметил, что грудь у его сестры совсем как у взрослой девушки. На одном ухе в качестве сережки висела пара черешен.

– Ну как я тебе?

– Уезжая, ты была маленькая и страшная, а теперь ты страшная и большая.

Джованна весело расхохоталась, отчего ее взрослая грудь стала еще заметнее. Облокотившись одной рукой на косяк двери, другой она приподняла край юбки, показав стройные ноги в тончайших чулках телесного цвета.

– Говори что хочешь, но на улице все парни на меня оборачиваются.

Витантонио и сам находил ее чрезвычайно привлекательной, но промолчал. Это же его сестра! Глядя на нее такими глазами, он терялся. Джованна подошла к кровати, коснулась губами его лба и произнесла:

– Нет у тебя температуры, ты прикидываешься.

Она взяла одну черешню и положила ему в рот, а сама съела вторую. Затем выплюнула косточку в кулак, повернулась спиной и вышла. От Джованны приятно пахло, и после ее ухода в воздухе остался какой-то аромат – может быть, розы. Глядя, как она удаляется, Витантонио почувствовал жар между ног, и ему стало стыдно.

Тетя застала его врасплох.

– Встань-ка, я перестелю постель.

Витантонио нравилось, что она заботится о нем, как когда-то. С той самой ангины, подхваченной в день конфирмации, он не болел. Прошло шесть лет, последние пять он провел в закрытой школе в Бари и теперь скучал по тем временам, когда можно было мирно дремать, пока тетя хлопочет по хозяйству. В начале апреля он заболел бронхиальной пневмонией, а поскольку школьная больница была не слишком хорошо оснащена, то решил прервать учебу и лечиться дома.

Всякий раз, когда тетя приходила проветрить комнату и заодно стряхивала с простыни крошки и поправляла постель, он радовался, что убедил монахов отпустить его домой. В тот день, увидев тетю, он встал и постарался скрыть, как мог, свою странную реакцию на визит Джованны. Затем вернулся в постель – свежую, с натянутой простыней – и с удовольствием задремал. Его разбудил громкий голос доктора Риччарди, поднимавшегося по лестнице.

– Что мы читаем сегодня, молодой человек?

Не дожидаясь ответа, доктор положил на тумбочку две книги – «Пармскую обитель» и «Игрока». Доктор всегда говорил о книгах, о которых Витантонио и не слыхивал, и приносил их из собственной библиотеки, потому что в этой дыре нечасто встретишь человека, которого заинтересуют твои любимые авторы, Стендаль и Достоевский например. Витантонио с улыбкой поблагодарил его, и доктор Риччарди достал из портфеля еще один сюрприз – свежий выпуск литературного журнала.

– Il garofano rosso, di Elio Vittorini, prima parte[23], – театрально провозгласил доктор название на обложке.

– Я только что открыл для себя этого писателя. Тебе понравится, – подмигнул он, кладя журнал Витантонио под подушку.

В деревне поговаривали, что доктор Габриэле Риччарди не слишком симпатизирует фашистам и в любой момент его могут выслать. Но этот момент все не наступал, потому что влиятельные семьи в Беллоротондо не хотели остаться без врача и давили на местные власти, заставляя их закрывать глаза на неуместные, но безобидные высказывания доктора и не сообщать о них выше.

Визит продлился две минуты. Ровно столько, сколько нужно, чтобы отдать книги и попросить пациента покашлять. Витантонио слышал, как доктор спускается по лестнице, и задавался вопросом, задержится ли тот на кухне поговорить с тетей, которая в первые дни встревоженно прислушивалась к присвисту в его дыхании, напоминавшему о болезни Франчески. Врач убедил ее, что при бронхите необходимы горячие компрессы, эвкалиптовые ингаляции, обильное питье и продолжительный покой, но бронхит ничего общего не имеет с туберкулезом. Через несколько минут Витантонио понял, что доктор не остался, поскольку с улицы, с Виа-Кавур, донеслись мотоциклетные выхлопы. Затем они послышались с другой стороны сада, на площади Санта-Анна, и Витантонио пожалел, что визит был таким коротким, – он заметил, что в те дни, когда доктор задерживался поболтать на кухне, тетя бывала в превосходном настроении.

У доктора Риччарди был французский мотоцикл «пежо», неизвестно какими ветрами занесенный в Беллоротондо. Это делало доктора популярным среди детворы, сбегавшейся поглазеть на мотоцикл и заодно на необычный наряд мотоциклиста: кожаная куртка, летные очки и летный же шлем, сохранившиеся, видимо, со времен Большой войны. Когда звук мотоцикла затих на краю деревни, Витантонио закрыл глаза и стал вслушиваться в тишину, лишь изредка нарушаемую голосами детей на площади. Затем он услышал, как соседи запустили колесо, черпающее воду из резервуара. Витантонио взял роман Элио Витторини из-под подушки и попытался читать, но образ стоящей на пороге Джованны в цветастом красно-синем платье, с черешней на ухе не оставлял его в покое. Он спрятал журнал в ящик тумбочки и задремал, пытаясь понять, что же изменилось в его сестре.

На каникулах Витантонио нравилось работать на лесопилке. В семье всегда говорили «на фабрике» или «на складе», но в деревне были также в ходу обозначения «на пилке» или даже «на досках». Витантонио привык наведываться туда, заглядывать к бабушке в кабинет, особенно рад он бывал встречам с Вичино, невысоким сухощавым работником, который приносил им в дом на площади Санта-Анна овощи и оливковое масло; Витантонио относился к нему, как к родному дяде, с тех пор как провел лето в доме Пальмизано.

В детстве, если ему разрешали побегать, он сразу мчался на склад и забирался на штабеля досок или на заготовленные стропила. Взрослые не дергали его, стараясь не думать о том, что во времена синьора Антонио при обвале плохо сложенного штабеля погибли два человека. Также Витантонио подбирал на фабрике деревяшки, чтобы делать мечи, и Тощий обстругивал ему обрезки подлиннее на «клинок» и покороче – на рукоятки, которые закреплял крестообразно. Когда Витантонио впервые пришел с новым мечом в палаццо, Франко сразу же захотел такой же и с тех пор всегда ходил на лесопилку с ним.

Став постарше, Витантонио помогал сгребать лопатой опилки в мешки (мешок нужно было хорошенько раскрыть, чтобы легко было засыпать). Работа была нетрудная, опилки почти ничего не весили, и он брал на лопату целые кучи без особых усилий. А повзрослев, он участвовал в инвентаризации, определяя кубатуру все больших и больших партий ели с волжских лесопилок, приходивших на кораблях в порт Таранто вместе с заказами других итальянских импортеров древесины.

Не бегал он и от тяжелой работы – грузил дрова на машины и подавал бревна на пилораму.

А вот таскать доски Витантонио совсем не любил. Ему никогда не удавалось правильно положить их на спину, отчего при ходьбе ноша болезненно, до крови натирала кожу. Тощий же, напротив, несмотря на свою субтильность и сухощавость, легко забрасывал себе на спину четыре или пять досок за раз и затем только слегка придерживал их пальцем, поскольку умел найти идеальное равновесие и при ходьбе они лежали не шелохнувшись.

В последнюю неделю мая, выздоровев от пневмонии, Витантонио явился на фабрику, намереваясь проработать до окончания триместра. В последний день этих своеобразных каникул, перед отъездом в Бари на итоговые экзамены, он вместе с Тощим разгружал машину каштана из Гаргано и укладывал древесину под навесом. Ни с того ни с сего Витантонио спросил:

– Каким был отец? Смелым?

– Смелым, это точно, – произнес наконец Тощий, оправившись от удивления. – Отчаянно смелым. В роте все восхищались его храбростью. А еще мы уважали его, потому что с деньгами синьоры Анджелы он мог бы откупиться от армии, но не сделал этого. Однако не забывай, что он был сын хозяев, потому я старался соблюдать дистанцию, так что мы никогда не общались очень уж тесно, и я мало что еще могу о нем сказать.

Работник взглянул мальчику в глаза и увидел в них страстное желание узнать об отце больше. Парнишка нравился ему, и Тощий пожалел, что не может помочь.

– Я больше дружил с Пальмизано, он был мне ровня. Незадолго до войны мы вместе вступили в Confederazione Generale del Lavoro[24], и когда мы с товарищами читали профсоюзные брошюры, твой отец смеялся. «С тех пор как вы стали социалистами, вы сменили религию, но по-прежнему читаете катехизис, как деревенские кумушки», – говорил он.

Они посмеялись, вспоминая шутки, которыми обменивались Антонио Конвертини и Вито Оронцо Пальмизано до самой своей гибели на фронте, плечом к плечу, в последний день Большой войны. Стояла липкая жара, и Витантонио расстегнул две верхние пуговицы на рубахе, открыв слева, пониже ключицы, родимое пятно – темно-красную родинку в форме сердца. Тощий изменился в лице.

– Что с тобой? – спросил Витантонио.

– Так, что-то вдруг помутилось, – отмахнулся тот.

Тощий повернулся и пошел к выходу, вспоминая, как Вито Оронцо Пальмизано всю ночь бредил у него на руках и наутро умер.

Он солгал Донате, сказав, что последний Пальмизано умер сразу. На самом деле, когда его подобрали, он был еще жив, потом наступила мучительная агония, и сейчас Тощий заново переживал ту ночь, 4 ноября 1918 года. Пока другие праздновали окончание войны, он промывал раны Вито Оронцо и хорошо запомнил идеально правильное крохотное сердечко, словно нарисованное под левой ключицей товарища, умолявшего: «Если я не выживу, скажи Донате, что я умер сразу».

Для Франко сноровка Тощего была как бельмо на глазу, и он давно уже к нему придирался. Однажды, после погрузки дров на военную машину, Витантонио наткнулся на кузена, тот ни за что распекал Тощего, который и знать не знал, чем заслужил такой нагоняй от хозяйского сына. Во время перерыва, сидя на досках и сворачивая папироску, Тощий объяснял другому работнику, почему не разделяет империалистских устремлений Муссолини – хватит, мол, и бедствий Большой войны, о которых он знает не понаслышке. Франко услышал разговор и воспользовался случаем. Он влетел в кабинет отца и выпалил:

– Ты должен выгнать Вичино!

– Оставь его в покое! – вмешался Витантонио, тщетно пытаясь утихомирить брата. – Тощий никому не сделал ничего плохого.

– Он активист профсоюза!

– Он наш работник! И, кстати, лучший.

– Витантонио прав, – остудил Анджело сына. – Это наш лучший работник и человек, преданный семье Конвертини. Он умереть готов за твою бабушку. – Затем он с усмешкой посмотрел на Витантонио и возразил также и ему: – Но Франко прав в том, что мы не можем допускать ничего, что позволяет усомниться в нашей верности Италии и Муссолини, так что Тощему придется покинуть фабрику и подождать, пока мы снова его не вызовем. Пара месяцев без зарплаты заставит его задуматься и послужит примером для остальных. Собственно, у нас сейчас мало работы. А когда в Таранто придет партия ели, мы позовем его на погрузку.

– Он не может два месяца сидеть без работы. На что они будут жить?

– Раньше надо было думать, – ввернул Франко.

– И в этом он тоже прав, – подытожил дядя Анджело, обращаясь к Витантонио и пресекая таким образом любые возражения.

Отец Феличе

В праздник Тела Христова, вечером, бабушка вызвала Донату и внуков в палаццо. Кухарка открыла дверь и сообщила: у отца Феличе был удар. В доме уже собралась вся семья, сидели в гостиной, не зажигая света. Доната и дети поискали глазами бабушку, но ее не было. Настоятель церкви Иммаколаты, отец Констанцо, руководил молитвой. Он бросил на них приветственный взгляд и продолжил:

– Stella matutina.

Ora pro nobis.

Salus infirmorum.

Ora pro nobis.

Refugium peccatorum.

Ora pro nobis[25].

Доната опустилась в кресло под двумя висящими на почетном месте картинами с красными и белыми цветами. Витантонио оглядел дядей и кузенов – они механически произносили слова молитвы, но мыслями, казалось, были далеко – и остался стоять, положив руки на спинку кресла тети. Из всего розария[26] он легче всего переносил литании, находя в них музыкальный ритм, который действовал на него успокаивающе. Он молился горячо и сосредоточенно, надеясь, что это поможет крестному выздороветь.

– Regina Angelorum.

Ora pro nobis.

Regina Patriarcharum.

Ora pro nobis.

Regina Prophetarum.

Ora pro nobis…[27]

Бабушка вошла в комнату и что-то прошептала тете на ухо, после чего та встала и сделала Джованне и Витантонио знак следовать за ней наверх. Они прошли прямо к отцу Феличе. У двери сидела на стуле монахиня, также читавшая розарий и не поднявшая на них глаз. В комнате находились доктор Риччарди и еще один врач, незнакомый, приехавший из Бари. Когда они подошли к кровати, отец Феличе не шелохнулся. Глаза были открыты, но он на них не смотрел. И ничего не говорил. Бабушка попросила:

– Поцелуйте его.

Джованна подошла и поцеловала отца Феличе в лоб. Затем Витантонио поцеловал крестного в щеку; того не брили, щека была колючая.

– Поправляйтесь. Когда вам станет лучше, мы поедем на праздник Маджо[28] в Аччеттуру, – сказал он тихонько, прежде чем отойти, хотя понимал, что больной его не слышит.

– Молитесь о нем, – в который раз попросила бабушка, когда они выходили из комнаты.

Утром того дня отец Феличе шел в собор Сан-Сабино, чтобы служить полуденную мессу вместе с епископом и после помочь ему во время таинства конфирмации, как вдруг упал; одну сторону тела парализовало. Когда бабушку известили из семинарии, она приехала в Бари и настояла на том, чтобы увезти брата к себе в деревню.

Отец Феличе не поправился к празднику Маджо и не поехал с детьми в Аччеттуру, куда они уже несколько лет собирались. Собственно, он так до конца и не оправился настолько, чтобы поехать куда-нибудь или возобновить занятия музыкой. Полгода прошло, прежде чем он немного окреп и смог снова начать ходить, и с тех пор он больше времени проводил в Беллоротондо, чем в семинарии в Бари.

Отец Феличе был человек редкой доброты, который жил в своем мире. Будь он крестьянином, о нем снисходительно говорили бы «чудак-человек», но поскольку он приходился братом синьоре Анджеле, хозяйке Беллоротондо, его называли «добрая душа». Он был так наивен, что полагал, будто все люди так же счастливы, как и он, и если бы ему рассказали о горестях жителей Апулии или об ужасах фашизма, он не смог бы поверить. Он никогда даже не мог отличить, кто из его прихожан одного с ним круга, а кто нищий с паперти. Словом, он был не от мира сего.

Он приехал в Апулию из родной Венеции вслед за сестрой и, вопреки предсказаниям многочисленной родни, легко прижился на новом месте. Ему поручили преподавать сольфеджио в семинарии в Бари, также он давал частные уроки игры на фортепиано. Когда удавалось, он ездил с семинаристами на экскурсии в горы, поскольку любил природу и прогулки, а на каникулы всегда приезжал в Беллоротондо.

Синьора Анджела очень любила брата и никому не позволяла над ним подшучивать, даже когда тому случалось испортить воздух за обедом и он сидел с извиняющимся видом, смущенно улыбаясь. Дети тоже были сильно привязаны к нему. Он разучивал с ними песенки, водил гулять и никогда не ругал. Анджело и «четыре евангелиста», напротив, открыто смеялись над ним, переняв эту привычку у своего отца, синьора Антонио, который не упускал случая подшутить и посмеяться над шурином. Синьор Антонио был всего лишь деревенским землевладельцем с огрубевшим сердцем и просто находил, что отец Феличе – слишком уж добрая душа.

Петушиные бои

В школе было два заводилы – Витантонио и Джокаваццо. Они были самые сильные, самые отважные, самые независимые – и соперничали за симпатии однокашников. Все остальные ученики, не обладая их темпераментом, делились на две враждующие стороны в соответствии с воинственными замыслами своих вожаков.

Мало кто из учеников оставался в стороне от этого соперничества, только одиночки, всегда решавшие за себя, – хромой Арджезе, которого никто не любил, и Санте Микколи, который места себе не находил от тоски по дому и бродил по школе как тень. Они составляли небольшую отдельную группу, и жилось им несладко: тем, кто не принадлежал ни к одной из сторон, доставалось от всех. Особенно страдал Микколи, его несколько женоподобная внешность будила в соучениках агрессию. Витантонио защищал его на расстоянии и пресекал любые попытки самоутвердиться за его счет. Зеленые глаза Микколи напоминали Витантонио о Джованне.

Ссоры между противниками возникали по малейшему поводу, и очень скоро никто уже не мог вспомнить причины. Хотя причины никого и не заботили – это искала выхода энергия, зажатая в тиски суровой дисциплины католической школы.

Витантонио и Джокаваццо научились обмениваться взглядами исподлобья и издалека ненавидеть друг друга. Их соперничество имело долгую историю и уходило корнями в те времена, когда оба учились в начальной школе Беллоротондо и в средней школе в Мартина-Франке, однако там они демонстрировали взаимное уважение и избегали прямых столкновений. Но в закрытой школе в Бари контакты были неизбежны, и битва один на один в том последнем триместре 1935 года казалась неминуемой.

Она едва не произошла, когда однажды дружки Джокаваццо донимали беднягу Арджезе, который пытался убежать, приволакивая ногу. Витантонио в одиночку вышел на его защиту и разогнал преследователей. Он только что повалил на землю двух последних драчунов, поставив им подножку, как появился задира Джокаваццо:

– Смотрю, ты не боишься этих недоносков. А вот связаться со мной у тебя кишка тонка.

– Если ты хочешь настоящей драки, так и скажи, увидимся на футбольном поле. А сейчас пусть твои дружки оставят Арджезе в покое. Он чуток хромает, потому что болел в детстве полиомиелитом, но зато он умнее всех вас вместе взятых. Видел я, как вы бегаете за ним перед экзаменами.

Джокаваццо посмотрел Витантонио в глаза, но ничего не ответил. Тем временем собрались друзья того и другого, ожидая только знака вожаков, чтобы начать работать кулаками, но Джокаваццо вдруг повернулся к противнику спиной и крикнул своим:

– Уходим! Что вы здесь забыли?

До сих пор сценарий всегда был неизменен: вожаки дрались вместе с тремя-четырьмя товарищами, но никогда один на один. Поэтому когда они наконец бросили вызов друг другу, новость распространилась молниеносно. Полшколы собралось поддержать соперников.

Драка произошла на следующий день после возвращения Витантонио, который из-за собственной болезни и зрелища разбитого апоплексическим ударом крестного был как никогда чувствителен. Он тайком курил в кабинке туалета, когда услышал, что Джокаваццо насмехается над семьей тети:

– Пальмизано были трусы. Иначе как объяснить, что вся семья вымерла? Говорю вам, причина может быть только одна. На войне смерть сразу видит трусов.

Витантонио распахнул дверь и налетел на своего врага. Он захватил его врасплох и сразу вжал в стену. От растерянности Джокаваццо пропустил два удара кулаком в лицо и упал на пол. Витантонио снова набросился на него, и они выкатились в коридор.

«Конвертини и Джокаваццо убивают друг дружку в туалете на третьем этаже!» – эта новость мгновенно облетела школу, вокруг дерущихся стала собираться толпа.

Витантонио был проворнее и здорово умел обхватить противника, не давая ему двигаться. Однако Джокаваццо был сильнее и у него был хороший удар, это уравнивало шансы. Они дрались уже довольно долго, катаясь по полу, обоим не хватало воздуха, и у обоих во рту был привкус крови. Витантонио сумел поймать и заломить за спину руку Джокаваццо, придавив противника к полу. Наконец он надежно держал его. Тут послышался голос Франко:

– Давай, убей его! Убей!

Витантонио увидел налитые кровью глаза кузена и с неудовольствием отвел взгляд. Франко всегда был его лучшим другом, и Витантонио приходил в отчаяние от того, что тот вечно идет на поводу у самых агрессивных товарищей. Ему неприятно было видеть, что кузен вне себя от возбуждения. Но в этот момент он заметил, что не один Франко распалился от их драки, – полшколы, ученики разных классов, наблюдали за ними и подзадоривали. Это открытие поразило Витантонио. Он понял, что все жаждут стать свидетелями унижения побежденного, чтобы таким образом самоутвердиться, и мгновенно потерял всякую охоту продолжать поединок. Никто из окружающих не заслуживал этого зрелища. Если они хотят пощекотать нервы, пусть дерутся сами. Он навалился животом на спину Джокаваццо и прошептал ему на ухо:

– Ничья? Сделаем вид, что надоело, и ну их всех.

Тот не ответил, но перестал яростно вырываться.

– Давай же, развернись и сбрось меня, – продолжал Витантонио.

Через мгновение оба стояли на ногах, отряхивая школьную форму и еще поглядывая друг на друга с недоверием. Витантонио первым нарушил молчание.

– Имей в виду, ты чудом уцелел. В следующий раз так просто не отделаешься, – бросил он, чтобы соблюсти приличия.

– В следующий раз ты и пикнуть не успеешь. Сегодня тебе просто повезло, – ответил Джокаваццо не очень уверенно, поскольку еще не понял, что произошло.

Никто вокруг тоже ничего не понял. Уже дважды за последнее время их лишали удовольствия поглазеть на отличную драку.

– Почему ты не добил его? Если бы ты сломал ему руку, он бы не скоро очухался, – упрекнул брата Франко. Он был сильно разочарован.

Витантонио промолчал. Остальные ученики выжидательно смотрели на противников, надеясь, что они еще набросятся друг на друга. Тут подоспел школьный префект по дисциплине:

– Кто начал?

Оба с вызовом посмотрели на отца Пиуса, что означало: жаловаться тут никто не будет. Неожиданно для всех заговорил Франко:

– Это Джокаваццо виноват.

Витантонио смерил его испепеляющим взглядом и счел долгом взять вину на себя:

– Неправда. Это я начал.

В конце концов оба оказались в кабинете отца Пиуса, в зале Льва Тринадцатого – в «камере пыток», как его называли ученики. Некоторые в качестве наказания часами выстаивали там с книгой в руках – как правило, с житиями святых или Священной историей – без права передохнуть или сходить в туалет. Рекорд был установлен учеником, простоявшим двадцать четыре часа. Префекту все равно было, что написано в книгах, которые выдавались провинившимся, главное, чтобы были потяжелее и чтобы наказание запомнилось надолго.

– Ну ты даешь, Конвертини! – крикнул Джокаваццо с противоположного конца кабинета, когда префект вышел, оставив их с книгами в руках. А еще через четыре часа попросил Витантонио:

– Покарауль.

После чего выскользнул в безлюдный в этот час коридор, ведущий к учебным аудиториям, вошел в первую дверь и написал на доске: «Отец Пиус спит с сестрой Лючией».

Вскоре вся школа была в курсе сплетни. Какой-то ученик утверждал, что однажды утром, войдя в кабинет префекта, чтобы подмести, застал того в объятиях монахини. Другие говорили, что видели обоих в саду и они «кое-чем занимались», а некоторые клялись, что застукали их в аудитории или видели, как они целуются в кабинете.

На следующий день Витантонио решил расспросить Джокаваццо:

– А как ты узнал про префекта и сестру Лючию?

– А я и не знал, я все выдумал. А теперь гляди-ка – оказывается, все и сами давно заметили…

Витантонио покривился:

– Отец Пиус сукин сын, но даже он не заслуживает такого поклепа. Репутация – это святое.

– Это личные счеты. Отец Пиус сам подал мне идею. Знаешь, кто такой приор Джованни Монтеро?

Витантонио понятия не имел, куда клонит Джокаваццо. Поэтому пожал плечами и приготовился слушать.

– Монсеньор Джованни Монтеро был приором базилики Святого Николая в Бари. В 1662 году его обвинили в связи с монахиней, и вице-король отправил в Бари архиепископа города Бриндизи выяснить, что в этих слухах, не смолкавших несколько месяцев, правда. Когда стало известно, что ведется расследование, список предполагаемых грехов приора стал расти как на дрожжах, ему стали приписывать отцовство двоих детей (хотя не пояснялось, кем была мать – замужней ли дамой, свободной или рабыней) и в конце концов обвинили в изнасиловании кучерской жены и заодно в совращении самого кучера. Следствие заключило, что все это бредни, которые охотно распространялись злыми языками в обществе, где людям только дай кого-нибудь оговорить. Но дело было уже сделано. В глазах жителей Бари приор базилики Святого Николая был виновен. Совершенно как наш префект по дисциплине.

Витантонио все больше и больше недоумевал. Джокаваццо считался одним из самых тупых учеников во всей школе.

– Откуда ты все это знаешь?

– Отец Пиус сам выкопал себе яму, наказав нас. Знаешь, какую книгу он мне дал в «камере пыток»? «Церковная история Бари сквозь века». Там целая глава про монсеньора Монтеро. – Джокаваццо лукаво посмотрел на Витантонио и подытожил: – Все слухи про префекта, которые я пустил, я взял из книги, которую он сам мне всучил.

И громко расхохотался, отчего бывшие неподалеку ученики обернулись. Они не могли взять в толк, почему эти двое, вместо того чтобы дубасить друг друга, стали вдруг секретничать.

С того дня они стали не разлей вода. Однажды утром, выходя из класса, Джокаваццо подошел к Витантонио:

– У моего младшего брата, Раффаэле, тоже был полиомиелит. – Он сглотнул и добавил: – Родители стыдятся его и не отдают в школу. Он живет у бабушки с дедушкой.

Какое-то время друзья молча шли рядом. Джокаваццо смотрел в пол. Вдруг он спросил:

– Ты не обидишься, если я проучу этого придурка Франко за то, что он меня сдал?

– По мне – пожалуйста, только руки не распускай. Он мой двоюродный брат, и если ты полезешь в драку, то я буду его защищать.

На следующий день двое в капюшонах напали на Франко в туалете и раздели догола. Он весь вечер просидел, рыдая, сжавшись в вонючем углу, обхватив руками колени и спрятав лицо. Перед ужином один из учителей-священников услышал всхлипы, обнаружил несчастного и вывел из туалета, укрыв одеялом.

Дома в воскресенье Франко рассказал менее унизительную версию произошедшего: двое в капюшонах напали на него и побили.

– Скажи мне имена, и их выгонят! – в ярости закричал отец.

Но Франко не знал, что ответить. Это мог быть кто угодно. Несмотря на покровительство Витантонио, он был не слишком популярен. В школе пообещали детально расследовать случившееся и примерно наказать виновных, но оставалось всего две недели до летних каникул, и дело так ничем и не кончилось.

Второе лето на ферме

В то лето двойняшкам исполнилось шестнадцать лет, и Джованна всех удивила: она захотела провести каникулы по-крестьянски, в доме Кончетты. Бабушка отговаривала ее, уверяя, что на ферме они не вынесут жары и скуки, но та упрямилась как маленькая, повторяя, что давно не видела вторую тетю.

– Ни тетю, ни Вичино, – с многозначительной улыбкой перебивала ее Доната, которая успела заметить интерес девушки к Сальваторе, сыну Тощего.

Джованна не желала признаваться и пыталась приплести к этой странной затее своего брата:

– Витантонио все время говорит, что мечтает сходить с Сальваторе на охоту…

В итоге было решено, что июль Витантонио и Джованна проведут в крестьянском доме, а в конце месяца поедут на побережье, в Савеллетри, к бабушке и кузенам Конвертини.

На ферму переехали в последних числах июня. Никто уже не купался в поливочном бассейне – то были детские забавы. Впрочем, они не смогли бы искупаться, даже если бы захотели: ил на дне бассейна высох и затвердел как камень, и вместо водомерок и головастиков там теперь сновали ящерицы. За всю весну не было ни одного дождя, а некстати задувший сирокко вот уже несколько недель кряду раскалял воздух до невозможной сухости. Сколько люди могли упомнить, южные ветра не начинали дуть раньше июля, но в тот год пыльный ветер пустыни привольно гулял по всей Апулии, доводя крестьян до отчаяния. Казалось, единственные, кто не замечает жары, – это Джованна и Сальваторе.

Витантонио находил, что в то лето сын Тощего утратил прежнюю энергичность и был какой-то рассеянный, словно зачарованный. Он больше не ставил силки на птиц и не звал его на охоту. Он хотел только гулять по оливковым рощам и выбирал при этом самые длинные маршруты, то и дело заводя разговор с Джованной, – да и она пользовалась любым предлогом, чтобы обратиться к нему.

Если они ехали куда-нибудь на телеге, взрослые садились сзади, а Сальваторе, Джованна и Витантонио устраивались на облучке. Витантонио правил кобылой, его завораживало мерное покачивание повозки и плавное колыхание лошадиного крупа. Если колесо выскакивало из колеи, то телегу начинало опасно шатать из стороны в сторону, пока наконец колесо не попадало в колею снова, и в таких случаях Джованна и Сальваторе хватались друг за дружку и без удержу смеялись, не замечая пристального насмешливого взгляда Витантонио.

Когда Витантонио окончательно надоедало их веселье, он бросал им поводья и перелезал назад, ко взрослым. Растянувшись на пустых мешках и попонах на дне повозки и подложив руки под голову, он смотрел на медленно плывущие облака, принимавшие замысловатые очертания, и уносился мечтами далеко-далеко.

Прогулки с Джованной и Сальваторе были слишком спокойными для подвижного Витантонио, ему было скучно с ними, и постепенно он приохотился подниматься в оливковые рощи вместе с дедушкой Сальваторе и другими местными крестьянами. Или бродил по горам в компании Кусая, некрасивого и коротконогого пса старика Вичино, бывшего тем не менее лучшей охотничьей собакой во всей округе. Он любил проводить весь день на природе и приходить домой вечером, падая с ног от усталости, как раз к ужину – блюду печеных баклажанов или зеленых перцев, которые Кончетта специально для него жарила в оливковом масле на медленном огне вместе с помидорами «Реджина ди Торре-Канне».

После ужина все выходили на гумно в напрасной в тот год надежде, что к ночи станет немного свежее. К этому часу возвращался с фабрики Тощий, присоединялся к ним и рассказывал истории времен Большой войны. Сидевшая вместе с мужчинами Джованна брала на колени Микеле, младшего из семерых детей Галассо, ходившего за ней хвостом. Мальчику только что исполнилось шесть, и Джованна решила непременно научить его читать и писать.

Каждое утро, когда мужчины уходили на работу, Микеле заявлялся в дом Пальмизано и с порога молча смотрел на Джованну, которая домывала тарелки и стаканы после завтрака и делала вид, что не замечает его. Закончив мытье посуды, девушка поворачивалась спиной к раковине и театрально раскрывала объятия Микеле, который бросался ей на шею. Джованна легко подхватывала ребенка, а потом с Микеле на руках протирала тряпкой красную клеенку на кухонном столе и шла к комоду, где в коробке из-под печенья хранились тетрадка и карандаш. Затем усаживала малыша на лавку, доставала из того же комода нож, очинивала карандаш, раскрывала тетрадь и рисовала в ней буквы с завитушками, а Микеле должен был копировать их по целой странице. Пока мальчик писал, Джованна наводила порядок на кухне. После чего открывала хлебный ящик комода и доставала пятикилограммовый каравай с клеймом на корке в виде вписанной в солнце буквы «П», благодаря которому Кончетта отличала свои хлебы в общей пекарне. Джованна крестила хлеб, отрезала зазубренным ножом большой ломоть и клала его на стол перед Микеле – девушка знала, что в семье Галассо завтракают не каждый день. Малыш хватал хлеб и с жадностью ел, рассеянно глядя на мух, пойманных на липучку, подвешенную к лампочке.

Позавтракав таким образом, он слезал на пол и, встав на колени перед лавкой, подавшись всем телом вперед и прикусив от усердия язык, продолжал переписывать буквы. Время от времени Джованна склонялась над ним и поправляла руку или помогала удобнее взять карандаш. Через несколько дней соседский ребенок уже выучил гласные. Джованна сияла.

– Если бы можно было отдать малыша Микеле в школу, он многого достиг бы, – громко и серьезно сказала она однажды во время посиделок на гумне.

Вечер был как никогда душен. Пахло соломой, после молотьбы в воздухе висели иголочки пыли, от которых першило в горле и трудно было дышать.

– Ты верно сказала: если бы можно было… Но нельзя, – отрезал отец семейства Галассо.

Он отвел глаза и уставился в землю, чтобы не встретить упрекающий взгляд Джованны. Вскоре соседи стали расходиться, хотя и понимали, что в такую жару все равно не уснут.

Бессонные ночи сменяли одна другую. Когда люди ложились, цикады и не думали отправляться на покой – сбитые с толку небывалой для этого времени жарой, они поднимали невообразимую трескотню. Иногда в труллы в поисках прохладной стены забирался сверчок, и тогда диалог сверчка и цикад принимал поистине инфернальный размах, уснуть было уже невозможно. На рассвете наконец чудесным образом наступала тишина, но пора было вставать, чтобы успеть поработать в оливковых рощах до наступления сорокаградусной жары, когда оставаться в поле было бы самоубийством, и люди возвращались домой в поисках тени, пытаясь сберечь остатки сил.

Ночью Джованна засыпала последней. Она ворочалась в постели, продумывая способы похитить малыша Микеле и увезти с собой в деревню, чтобы отдать в начальную школу Беллоротондо к отцу Синизи.

Июль в том году пролетел как одно мгновение. Двадцать первого числа отмечали День святого Сальваторе, в честь праздника на гумне устроили танцы под аккордеон. Джованна и Сальваторе чувствовали, что их время подходит к концу, и не расставались весь вечер. Соседи хихикали и пихали друг друга локтем, заметив особенно нежный взгляд или жест парочки. Только однажды Джованна оставила Сальваторе. Она подошла к брату, сидевшему на ступеньках хозяйственного трулла, схватила его за руки и попыталась вытащить танцевать на середину гумна.

– Брат с сестрой не танцуют! – Витантонио стряхнул руки Джованны, отошел в угол подальше от музыки и танцев и стал играть с Кусаем, стараясь выкинуть из головы гибкую фигурку и заразительный смех сестры.

Джованна снова танцевала с Сальваторе, а когда взрослые ушли спать, он увлек ее вглубь сада и попытался поцеловать. Джованна оттолкнула его. Сухой тон девушки обескуражил Сальваторе. Вообще-то ему нравились ее решительные суждения, но на сей раз они совершенно неожиданно были направлены против него.

– Я с тобой танцую, потому что мне нравится, как ты говоришь, и я знаю, что ты связан с антифашистами. Ты мне симпатичен, но я не буду с тобой целоваться: ты страшен, как дедушкин пес.

– Хм, другие так не считают, – парировал Сальваторе, от которого не укрывались восхищенные взгляды деревенских девушек. – Ты просто гордячка из богатого дома. Если бы ты и правда разделяла мои взгляды, то сумела бы оказать любезность товарищу.

– Ну так иди потребуй на партсобрании, чтобы тебе нашли революционную подругу, под стать тебе, – бросила со смехом Джованна, уходя. Ей до смерти хотелось поцеловать Сальваторе.

Ярмарка в Альтамуре

В Савеллетри, на побережье, Витантонио и Джованна жили в доме бабушки вместе с семьей Франко и часто встречались с другими двоюродными братьями и сестрами, которые жили отдельно в собственных домах. Доната приезжала в гости на пару недель, но потом оставляла детей на попечение бабушки и тети Кармелины, а сама возвращалась в дом на площади Санта-Анна или гостила у Кончетты. Дети боялись отъезда Донаты, потому что тетя Кармелина Ферранте, жена дяди Анджело, была печальной и робкой женщиной, отчего порой просто невыносимой. Она из-за всего волновалась, во всем умела видеть плохое и всегда ожидала худшего.

Стоило кому-то простудиться, она подозревала воспаление легких. Едва у человека учащалось дыхание – угадывала туберкулез. Если подруга беременела, Кармелина беспокоилась, не родится ли уродец. А если один из многочисленных кузенов Конвертини заболевал, она видела единственный выход в том, чтобы прервать каникулы во избежание страшной эпидемии, угрожавшей жизни всех младших членов семьи.

Если случалось отправиться куда-нибудь на машине, Кармелина воображала тысячи возможных происшествий. Путешествуя по железной дороге, она боялась, не сойдет ли поезд с рельсов. А оказавшись в море, приказывала всем сидеть смирно, чтобы корабль не опрокинулся. Летом, если Анджело предлагал пить кофе в саду, она ни за что не соглашалась, потому что лето – очень коварное время и погода может перемениться в любой момент. Однако если становилось только жарче и ее прогноз не подтверждался, то находила новую опасность – тепловые и солнечные удары. В сентябре, увидев одинокое облачко на чистом и сияющем небе, крестилась и восклицала:

– Господи Боже, опять!

– Что такое? Что случилось? – растерянно спрашивал дядя Анджело, вечно пребывавший в полусонном состоянии.

– Туча вон там, у самого горизонта. Снова надвигается буря!

– Вон то облачко? Матерь Божья, я женился на чокнутой!

– Летние бури всегда налетают неожиданно, – настаивала Кармелина, приказывая слугам «на всякий случай» убрать подушки и покрывала из беседки.

Франко рос таким же невменяемым, как его мать, и Витантонио и Джованна никак не могли привыкнуть к этой тронутой семейке. Если детям случалось вспотеть, тетя не позволяла им утолить жажду, потому что в прежние времена один испанский король умер, напившись холодной воды после игры в мяч. Если они шли на пляж, то должны были надеть шляпы и рубахи, чтобы защититься от солнца. Если были волны, заходить в воду было нельзя, и даже если море было совершенно спокойным, запрещалось приближаться к скалам, потому что водовороты затягивали купальщиков, потом и тело-то не найти. После еды купаться можно было не раньше чем через три часа – тетя впадала в панику при одной мысли о завороте кишок. Разумеется, нельзя было нырять, потому что они могли сломать шею или умереть от сердечного приступа в результате перепада давления.

Когда же являлись малейшие подтверждения ее опасениям и возникали самые незначительные неприятности, тетя Кармелина провозглашала, что надвигается катастрофа. Благодаря своим маниям она получила прозвище «тетушка Напасти», придуманное Джованной. Впервые услышав его, бабушка и Доната сделали вид, что не обратили внимания, но, оставшись наедине, от души посмеялись остроумию девушки и с тех пор только так и называли Кармелину между собой.

Если же случалось что-то по-настоящему серьезное, на тетю Кармелину находило религиозное рвение и она ежеминутно жаждала исповедоваться, чтобы ей простились несуществующие грехи, поскольку была убеждена, что только так может умерить божественный гнев, вызванный недостаточным благочестием отдыхающих. Отец Феличе избегал ее, оправдываясь тем, что неправильно и неразумно исповедовать членов собственной семьи, но священнику из Савеллетри деваться было некуда, хотя он и боялся встреч с ней в исповедальне: стоило ему проявить хоть намек на строгость, она истерически каялась, если же отпускал грехи слишком быстро, по ее мнению, то сердилась и требовала более суровых епитимий.

– Иногда она с рыданиями кается, что ела шоколад в неподобающее время или положила себе порцию побольше, и требует, чтобы я наложил епитимью, как будто она кого-то убила или ограбила. Будь моя воля, я бы сразу отправил ее в ад как надоедливую неврастеничку, да простит меня Господь, – в бешенстве признался однажды священник из Савеллетри отцу Феличе, когда эксцентричная прихожанка едва не заставила его поколебаться в вере.

По семейной традиции на Успение[29] Конвертини переезжали на пару дней в засушливую Альтамуру, в палаццо Ферранте – фамильный дом тети Кармелины. Уезжали с побережья накануне праздника на машинах бабушки и дяди Анджело, и дети всю дорогу ныли, потому что боялись братьев Ферранте, живших в основном в Неаполе и еще более чокнутых, чем тетя Кармелина. Однако, оказавшись в Альтамуре, они забывали о своем недовольстве и с радостью погружались в суматоху, царившую в городе по случаю большой летней ярмарки.

Пятнадцатого августа заканчивался сельскохозяйственный год и истекали контракты работников по найму. Поэтому в столице Альта-Мурджи сходились все: хозяева, управляющие, фермеры, работники и поденщики. В базарный день кругом покупали, продавали, заключали соглашения, предлагали и отвергали работу, подписывали договоры на сдачу квартир, ферм и угодий – и все условия оставались в силе до пятнадцатого августа следующего года.

Ярмарка проходила на площади перед собором, и все сделки – неважно, крупные или мелкие – совершались там. Но прежде все собирались на мессе – для крестьян и работников это был случай увидеть хозяев и рассмотреть столичные моды. Семьи Ферранте и Конвертини приходили из палаццо в собор вместе. Витантонио привык, что в Итрийской долине крестьяне живут в разбросанных среди полей или на окраинах деревень труллах, и в Альтамуре его изумляло, что здесь фермеры проживают прямо в городе и каждый день встают в четыре, чтобы отправиться в неблизкий путь к своим наделам. В праздничные дни их повозки выстраивались в ряд за городскими стенами напротив двухэтажных домов, где в полуподвальных помещениях стояли мулы, на первом этаже помещались кухня и спальня, а на втором хранилось зерно.

Когда-то собор в Альтамуре внушал детям страх, потому что фасад охраняли два каменных льва, столь же свирепых, как и в церкви Иммаколаты в Беллоротондо. Но позже они уже смеялись над своими прежними страхами и после окончания мессы останавливались возле львов, чтобы засунуть руку им в пасть. Джованна никогда не нарушала этого обычая, заметив – сначала с неудовольствием, – что, пока она стояла у львов, выходившие из собора парни не сводили с нее глаз. Витантонио приходил в отчаяние и торопил ее, но в конце концов ему все равно приходилось ждать, пока дядья поздороваются со всеми по очереди местными землевладельцами, назначавшими друг другу встречи на Корсо Федерико Второго. И лишь поприветствовав всех влиятельных людей округи, семья начинала обходить ярмарку.

Вот и сегодня дядя Анджело, прямой как палка, возглавлял шествие; он распоряжался семьюстами гектарами земли, принадлежавшей семье Кармелины, потому что его неаполитанские шурины оказались совершенно неспособны к ведению хозяйства. Они всегда пересекали площадь по диагонали, чтобы поздороваться с управляющим и капо массаро[30], которые все утро заключали сделки по купле-продаже животных. На другом конце площади Джованна различила фигуру Галассо, соседа Кончетты и Тощего, который говорил с главой крестьян-арендаторов. Галассо держал за руку безутешно рыдающего Микеле. Джованна с недоумением наблюдала за ними. Собственно, ее внимание привлек малыш, потому что его отца – в шляпе, пиджаке и при галстуке – она ни за что бы не узнала даже вблизи.

– Микеле! Что вы тут делаете? – в изумлении окликнула она своего ученика.

Малыш бегом бросился в объятия Джованны. Она подняла вопросительный взгляд на старшего Галассо.

– Я пришел отдать его в работники. Нам повезло, Микеле сочли сообразительным и берут в пастухи.

– Ради всего святого! Ему же всего шесть лет!

– А дома еще шесть ртов, всех не прокормишь. На ферме Ферранте он хотя бы будет сыт.

Услышав эту фамилию, Джованна почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Ферма принадлежала дядьям, она была там однажды и увидела достаточно, чтобы устыдиться обращения с работниками. Люди спали в сараях, куда хороший хозяин не поставил бы и лошадь. Она представила себе там Микеле на грязной соломе, одного-одинешенька больше чем в дне пути от дома, в окружении несчастных, очерствевших людей, думающих только о том, как бы самим выжить в нечеловеческих условиях, и ей стало плохо. Малыш цеплялся за ее ноги, но ей нечем было утешить его. Ей самой оставалось только плакать.

Когда они покидали ярмарку, Джованна подошла к дяде Анджело и попросила приказать арендаторам и работникам хорошо обращаться с Микеле.

– Лучше не вмешивайся. В зависимости от сезона у нас бывает до сотни работников и больше, и мы не можем создавать особые условия для каждого, если хотим, чтобы работа шла гладко.

– Но он совсем ребенок, ему шесть лет!

– Ты оказываешь мальчику скверную услугу, балуя его. Галассо хотели устроить его на работу – и устроили. Можно только порадоваться.

Джованна повернулась к дяде спиной и ни с кем больше не разговаривала до конца дня. Она не произнесла ни слова и на следующее утро, и по дороге обратно на побережье. Только однажды нарушила молчание, чтобы отвести душу с Витантонио:

– Сальваторе прав. Хозяева Альта-Мурджи – бессердечные сукины дети…

Бабушка резко оборвала ее:

– Что за выражения! Чтобы я больше такого не слышала. В последнее время меня беспокоит твоя строптивость, а твоя невоспитанность категорически непростительна! – Затем, словно разговаривая сама с собой, бабушка добавила: – Эта кучка гордецов и правда ни на что не способна. Они не додумываются посадить оливы и виноградники. Сто лет пройдет, а они так и будут сеять пшеницу, ожидая, что случится чудо и прольется дождь или что правительство будет выплачивать им щедрые компенсации за отсутствие урожая.

Конец лета

Август в том году казался Джованне бесконечным, и она поняла, что скучает по Сальваторе. Витантонио, Франко и их приятели казались ей малыми детьми, а тетя Кармелина была невыносима как никогда. Ей было хорошо только с бабушкой. Джованна всегда сопровождала ее, когда та ездила на машине навестить подруг из Неаполя и Бари, проводивших лето в своих владениях на побережье в специально для этого построенных домиках. Анджела Конвертини общалась главным образом с землевладельцами новой формации, чьи поместья процветали благодаря переходу на выращивание оливок и винограда вместо пшеницы и овса. Если гости приезжали к ним в Савеллетри, бабушка принимала их на террасе, а Джованна сидела в шезлонге, притворяясь, что читает, и слушала сплетни.

Когда налетал сирокко, тетя Кармелина пророчила новые несчастья. Она говорила, что этот проклятый ветер, дующий с суши на море, унесет всякого, кто отважится искупаться, так что его найдут только через несколько дней на далматинском побережье. Первого сентября как раз был ветреный день из тех, в какие тетя Кармелина не разрешала им даже близко подойти к воде, и Витантонио пошел искать приятелей. Джованна решила пойти с ним: уж коли нельзя купаться, лучше убить время с малышней, чем в одиночестве сидеть дома и ждать, пока южный ветер раскалит воздух до сорока градусов. Выходя, они встретили Сальваторе, который ждал их за углом.

– Что ты здесь делаешь? – с удивлением спросила Джованна, пытаясь совладать с сердцебиением.

– Вся деревня здесь, на пляжах от Савеллетри до Торре-Канне. Весь Беллоротондо поехал на море, а я приехал к тебе. Ты что, забыла, что сегодня первое сентября?

В то утро их разбудил цокот копыт и стук колес первых повозок, прибывавших из Итрийской долины по дороге от Фазано. Первого сентября крестьяне массово спускались на побережье, чтобы проводить лето. Каждый год повторялся один и тот же ритуал: верхом, на велосипедах, в повозках и пешком люди стекались к морю и проводили весь день на пляже. Это был единственный день за все лето, когда они видели море вблизи. Детвора плескалась, а взрослые отдыхали, растянувшись на берегу. После обеда женщины купались в источниках или наблюдали за детьми, которые снова бежали к морю, а мужчины дремали на песке. После все не спеша собирались в обратный путь.

Джованна и Витантонио всегда бывали рады в этот день встречам с соседями и обыкновенно переходили с пляжа на пляж, пока не обнаруживали кого-нибудь из знакомых. Однако в тот год, рассердившись из-за запрета тети Кармелины на купание, они совершенно позабыли про праздник конца лета. Пока не увидели Сальваторе.

Тот приехал на мотоцикле накануне вечером и остановился в доме двоюродных братьев – рыбаков из Торре-Канне. У Сальваторе друзья и двоюродные братья были по всей округе, и Джованна никогда не знала наверняка, действительно ли это братья по крови или он только называл так товарищей по партии. Они отправились пешком вдоль моря, оставив позади маленький рыбацкий причал Савеллетри; вскоре за спиной оказались и последние домишки поселка. Они шагали на юг по песчаной тропинке, извивавшейся среди чертополоха и жестких белых и розовых цветов карпобротуса, росших у самой земли. Недавно прошел первый за лето ливень, и воздух был еще свеж, пахло фенхелем, сухие стебли которого были облеплены сотнями улиток. В какой-то момент друзьям пришлось, обходя скалы, пробираться сквозь заросли качавшихся от ветра мастиковых кустарников и тамариска. Ветер вздымал песок, который слепил глаза. Дальше тропа разделялась на три или четыре дорожки, затейливо обегавшие кусты и затем снова соединявшиеся в одну. Джованна спросила:

– Куда пойдем?

– К навесу, – ответил Сальваторе, указывая на трепавшийся на ветру кусок парусины, натянутый на четыре палки. Конструкция была возведена на скалистом берегу, начинавшемся сразу за дюнами; в каменных углублениях собиралась вода, образуя своеобразные бассейны.

Витантонио часто плавал к скалам на лодке и тоже строил подобные укрытия из палок и полотна, чтобы сложить вещи в тени, отправляясь ловить осьминога при помощи белой тряпки и крючка на леске. Когда осьминог, привлеченный белой тряпкой, хватал крючок, Витантонио подхватывал его сачком, доставал из воды и вонзал зубы ему в затылок, чтобы лишить возможности сопротивляться. Джованна предпочитала рыбачить в темные и безветренные ночи, когда бабушка разрешала брать лодку с газовым фонарем и выходить из порта, но ни в коем случае не далеко. Их лодка называлась «Принчипесса»[31] – это имя придумала тетя, – и на борту Джованна не терпела никакого ущемления своих прав. Так что гребли всегда по очереди – пока один, орудуя веслами, поворачивал лодку на месте, другой перегибался за борт и, ослепляя рыб зеркалом, бил их острогой. Таким незамысловатым способом они добывали скорпен, золотистых спаров, каракатиц и прочих обитателей морского дна. Кроме того, они ловили морских ежей, захватывая их, как спелый инжир, расщепленной тростинкой.

Сальваторе познакомил друзей со своим двоюродным братом, который уже ждал их под навесом, после чего оба сняли штаны и рубахи, привязали мешки, взяли отвертки и стали спускаться по камням. У самой воды они нагнулись и стали что-то скрести. Витантонио нашел старую железку в куче сваленных под навесом инструментов и, перепрыгивая с камня на камень, последовал за ними. Из-за апулийского солнца все трое были черны от загара.

Через полчаса они вернулись с полными мешками «морских блюдечек» и вывалили их на деревянный ящик, служивший столом. Брат Сальваторе взял одну ракушку, поднес ко рту и зубами вырвал моллюска. Витантонио последовал его примеру. Сальваторе взял крупную ярко-оранжевую раковину, капнул на нее лимонным соком и, когда моллюск сжался, аккуратно достал его ножом, прижал большим пальцем к лезвию и поднес к губам Джованны, которая медленно прожевала его, наслаждаясь ярким вкусом моря. Обычно «морские блюдечки» больше любят мужчины, чем женщины, но Витантонио никогда не видел, чтобы кто-то ел их с большим наслаждением, чем Джованна. Сальваторе пришел к тому же выводу, увидев непритворное удовольствие на лице не перестававшей удивлять его девушки. Он широко улыбнулся и достал для нее еще одного моллюска.

Набрав деревяшек, выброшенных штормами на берег, они разожгли костер, сложили моллюсков в котелок и повесили над огнем, чтобы довести до кипения в собственном соку. Джованна с любопытством поглядывала на юношей. Морская вода высохла, и их темные тела были покрыты солью, словно присыпаны мукой. Она отметила с восхищением, что за последние месяцы брат вытянулся, а его мускулы словно затвердели, затем перевела взгляд на Сальваторе и залюбовалась им. Между тем сын Тощего поставил на огонь сковороду и до золотистого цвета поджарил в ней три зубчика чеснока и острый перец, потом добавил четыре спелых помидора, плеснул полстакана воды, чтобы они скорее разошлись, и оставил на некоторое время. Сняв сковороду с огня, он бросил в нее мелко нарезанную петрушку. Джованна подошла к нему сзади и кокетливо сказала:

– Если ты все домашние дела делаешь так же, то ты просто идеальный муж!

Сальваторе даже не обернулся, полностью сосредоточившись на представлении, которое давал. Юноша слил воду из спагетти, которые уже сварил двоюродный брат, вывалил их в котелок с моллюсками и смешал с овощной поджаркой, вернув на огонь буквально на мгновение. Затем отступил на пару шагов, посмотрел на свое блюдо, снова подошел, чтобы бросить щепотку перца, удовлетворенно кивнул и пригласил всех к обеду:

– Вы же пообедаете с нами?

– Ни в коем случае. Нам пора бежать, иначе мы опоздаем к обеду дома, и тогда нас больше не отпустят гулять вечером, – отрезала Джованна.

Она взяла вилку, подцепила одного моллюска, намотала четыре или пять спагетти и отправила в рот.

– Насколько приятнее было бы пообедать здесь, чем дома, – сказала она в утешение.

Едва они начали спускаться по тропинке, Джованна остановилась, попросила Витантонио подождать ее и побежала обратно. Войдя под навес, она направилась прямо к Сальваторе, который как раз намотал спагетти на вилку. Юноша встал и вопросительно посмотрел на нее. Джованна подбежала к нему и поцеловала в губы.

– Ты по-прежнему страшен, как дедушкин Кусай, но когда загоришь, на тебя хотя бы можно смотреть, – бросила она, смеясь, и исчезла так же стремительно, как и появилась.

Догнав Витантонио, она увидела, что тот насобирал банку улиток для наживки к вечерней рыбалке. Они ускорили шаг, и наконец показались домики на окраине Савеллетри. Последние остававшиеся после дождя облачка разошлись, небо сияло. Опять навалилась жара, словно на эту землю никогда не проливалось ни капли влаги. Джованна тоже сияла.

В «Чинема Комунале»[32]

Едва в зале погас свет, в дверях «Мэдисон-сквер-гарден» показался Примо Карнера в окружении поклонников, которые пытались дотронуться до него, прорываясь сквозь плотное кольцо журналистов и щелкавших вспышками фотографов. Появление великана на экране «Чинема Комунале» было встречено восторженными криками. Его мягкая фетровая шляпа плыла над толпой: в боксере было два метра два сантиметра роста. Весь зал вскочил на ноги и целую минуту рукоплескал кадрам, запечатлевшим новоиспеченного чемпиона мира в супертяжелом весе. Вдруг вверху экрана появились титры и поползли вниз, словно театральный занавес, обещающий смену декорации, и точно: спортсмен снова появился, теперь на побережье Лонг-Айленда, и продемонстрировал несколько молниеносных ударов слева по боксерской груше. Время от времени он неожиданно менял руку, нанося энергичный удар снизу.

– Правый апперкот, – пояснил Витантонио сидевшему рядом Джокаваццо.

Затем боксер на том же берегу прыгал через скакалку, а вокруг стояли девушки в купальниках, и зрители снова восторженно повскакивали с мест. Когда камера переместилась вниз, чтобы показать ноги, словно танцующие в заданном скакалкой ритме, зрители сели. Потом камера поехала выше и остановилась на закаленном боями лице с кустистыми черными бровями. Несмотря на суровый вид, Примо Карнера казался славным парнем. Он был добрым великаном из сказки.

Через несколько секунд он в серебристом шелковом халате поднимался на ринг в «Мэдисоне». Витантонио подался вперед и обменялся заговорщицкой улыбкой с Франко, сидевшим через два кресла. Карнера был его кумиром, и когда в шестом раунде итальянец отправил в нокаут беднягу Джека Шарки, мальчишки взвыли от восторга. На экране было 29 июня 1933 года, День святого Петра, и герой всей фашистской Италии только что получил сверкающий пояс чемпиона мира.

Дальше кадры репортажа убыстрились. Бои следовали один за другим с такой скоростью, что зрители едва успевали за ними следить; появился рекламный плакат состоявшегося годом позже поединка с Максом Бэром, но саму встречу на ринге не показали: она закончилась для итальянца поражением и Муссолини лично приказал вырезать ее. Затем последовал техничный обмен ударами с Джо Луисом в июне 1935 года, но падения Карнеры на ринг в конце шестого раунда зрители снова не увидели. Всего три месяца прошло с этого нового поражения, которое фашистские власти пытались не выпячивать, и Витантонио убежденно сказал Джокаваццо:

– Как только ему дадут возможность, он вернет себе чемпионский титул. Он сильнее всех.

В конце киножурнала повторялись кадры славных побед итальянского боксера. Зал снова взорвался аплодисментами и не унимался, пока на экране не появился беззаботно крутящий педали Витторио Де Сика и не начался фильм Gli uomini, che mascalzoni[33]. Первые кадры картины оказались поистине чудодейственным средством, успокоившим страсти посетителей «Чинема Комунале» в Беллоротондо. Витантонио снова подался вперед, чтобы обменяться счастливым взглядом с Франко, но тот привстал, глядя совсем в другую сторону. Пытаясь угадать, что привлекло его внимание, Витантонио проследил за его взглядом и увидел, что в трех рядах впереди Сальваторе обнял Джованну за плечи.

– Будь это моя сестра, я бы ему такого не позволял, – резко упрекнул кузена Франко, когда они выходили из кинозала. – У него отец коммунист, да и сам он наверняка такой же.

– Не начинай, – взмолился Витантонио. – Тощий хороший человек и хороший работник. Побольше бы таких на фабрике!

Джованна и Витантонио уже шесть лет учились в Бари, она – в школе Маргариты Савойской, а он – в лицее Горация, но школы были закрытыми, каждая – свой собственный мирок, так что в городе они не пересекались. Они встречались только в Беллоротондо на Рождество и на Страстной неделе, да еще изредка на каком-нибудь торжестве, когда вся семья собиралась в палаццо. Виделись они все реже, но все крепче обнимались при встрече. На каникулах Джованна ходила в кино вместе с Сальваторе и его друзьями – все лет на пять-шесть старше, чем приятели Витантонио. Когда Витантонио увидел их вместе в первый раз, ему стало неприятно, но он быстро перестал придавать этому значение. Хотя, пожалуй, если бы на месте сына Тощего был кто-нибудь другой, он вряд ли бы с этим смирился. Франко же, напротив, злился все больше.

Расправа

Витантонио заметил Сальваторе на противоположном тротуаре и хотел уже подойти поздороваться, когда того перехватили двое мужчин; третий застал Сальваторе врасплох, подойдя сзади и заломив ему руку за спину. Оправившись от неожиданности, Витантонио побежал было товарищу на подмогу, но путь ему преградил резко затормозивший автомобиль. Нападавшие затолкали Сальваторе в машину. Может, его арестовали? Неизвестные были в обычной одежде, машина – незнакомая Витантонио модель «фиата» – тоже не наводила на мысли о тайной полиции… Двое сели на заднее сиденье, справа и слева от Сальваторе, третий бросил поверх капота угрожающий взгляд на Витантонио, застывшего посреди дороги, затем сел рядом с водителем, и машина рванула с места.

Витантонио остался стоять в замешательстве. Он прокручивал в голове увиденное, пытаясь понять, что произошло, но мысли лезли одна чернее другой. Тут ему показалось, что он узнал Франко в человеке, наблюдавшем за той же сценой из-за ствола рожкового дерева. Витантонио бросился к нему, но, добежав до середины площади, обнаружил, что кузена и след простыл.

В машине Сальваторе испуганно отметил, что они выехали из деревни и свернули на дорогу в Альберобелло. Он пытался справиться с волнением, но пока это плохо получалось, он не понимал, что происходит. Между тем машина заехала на пустырь, где жгли мусор, и остановилась. Стало по-настоящему страшно. Все четверо ехавших с ним мужчин вышли и вытащили его. Лица были незнакомые – чужаки; может быть, из Бари. Сообразив, что они не прячутся за платками или масками, а следовательно, не боятся быть узнанными, Сальваторе понял, что пропал. Его охватила паника. В это мгновение от страшного удара в нос у него помутилось в глазах, он обмочился. Второй удар пришелся по печени, и ноги у него подкосились. Падая, Сальваторе почувствовал, что кто-то пнул его по лицу, и ему показалось, что голова отделяется от тела.

Сальваторе задыхался, лежа на земле. При отчаянной попытке глотнуть воздуха его легкие наполнились ядовитым дымом тлеющего мусора. Подступила тошнота. Он конвульсивно дернулся, получил в ответ еще несколько ударов в голову и в живот и потерял сознание.

Очнулся от того, что кто-то из палачей мочился ему на лицо, а остальные хохотали. Он не сразу понял, где находится, но почему-то заметил, что у одного из них, самого крупного, гнилые зубы, похожие на темные пещеры Сасси-ди-Матеры, куда он ездил в гости к отцу тети Донаты. Ловя воздух, он почувствовал во рту мочу, снова накатила тошнота. Он попытался привстать, чтобы дать ей выход, но руки и ноги не слушались. Великан с гнилым зубами еще раз пнул его, и Сальваторе снова погрузился в темноту.

Его обнаружили мусорщики утром следующего дня, но побоялись трогать, уверенные, что он мертв. Поэтому, когда Тощий и Витантонио прибыли на место, Сальваторе был еще связан, лицо в грязи. Они отвезли его домой и послали за доктором Риччарди. Через несколько месяцев врач признался:

– Войдя и услышав твое дыхание, я подумал, что ребра продырявили легкие. Я давал тебе двадцать четыре часа, не больше.

– Вам к лицу роль всемогущего Бога, доктор! И вы мне даже больше нравитесь, чем настоящий! – рассмеялся Сальваторе.

Доктор не понял его:

– Роль Бога? – переспросил он.

– Ну да. Вы даровали жизнь мне и отняли ее у этой сволочи с гнилыми зубами. Потому что, клянусь, я найду его и убью!

Осенью Франко уехал учиться в Рим, а через год преподнес всем сюрприз, отправившись воевать в Испанию. В день его отъезда бабушка, в отчаянии от сумасбродства внука, призналась Джованне:

– Войны еще никому добра не принесли, не принесут и твоему кузену. Он известный трус, но пытается делать вид, что такой же мужественный, как Витантонио, поэтому сначала уехал в Рим под предлогом, что хочет там учиться, а теперь в Испанию. Не знаю, что он будет там делать. Наверное, спрячется за какого-нибудь начальника и будет у него на подхвате. Что угодно, лишь бы не на фронт. Одного не понимаю: как Витантонио его выносит? Он порой сердится на него, это верно, но, в конце концов, он единственный, кто все ему прощает.

Культурное общество

В городе землевладельцы и коммерсанты входили в Культурное общество – престижный клуб, члены которого не обращали внимания на претенциозное прилагательное в названии на фасаде здания, где они собирались и пропагандировали скорее карточные игры и застольные беседы, нежели культуру. Происходившие в Культурном обществе партии в карты превращались в легенды, как и дискуссии, на которых обсуждалось экономическое положение региона и трудности, с которыми приходилось сталкиваться в попытке найти толковых и преданных фирме работников. Из политики же обсуждалось только международное положение, отчего участники собраний чувствовали себя настоящими космополитами. Члены клуба делились на сторонников оси «Рим – Берлин» и соглашений, которые Муссолини планировал заключить с нацистской Германией, и тех, кто делал ставку на улучшение отношений с Англией, но все единодушно одобряли экспансионистские намерения дуче относительно юга Франции, Средиземноморского региона и, разумеется, Восточной Африки.

Заседания кружка проходили одновременно в гостиной и в библиотеке – в последней читали исключительно газеты. Если же кто-нибудь подходил к полке, чтобы взять книгу, то только затем, чтобы справиться о каком-либо факте, который мог бы помочь победить в споре, зашедшем в тупик из-за недостатка решающих аргументов. После обеда играли в карты – в трех или четырех специально обустроенных комнатах, за закрытыми дверями, особенно с тех пор, как ставки выросли и один старик даже поставил на кон свое имение.

После снова собирались в гостиной с рюмкой коньяка или граппы, курили гаванские сигары и говорили о картах, пока некоторые не начинали незаметно удаляться в направлении сада. В саду было очень хорошо, особенно летом – две старые липы и лавр давали превосходную тень, – но не потому друзья культуры стремились туда. Их привлекала спрятанная в глубине сада калитка, ведшая во двор соседнего дома. Соседний сад был меньше, и в нем чувствовалась женская рука: в горшках росли миниатюрные розы, в больших кадках – гортензии, стены были увиты девичьим виноградом, а в углу небольшой фонтан изливался изо рта русалки в чашу, где плавали красные и черные рыбы.

После обеда или после ужина заседавшие в Обществе господа пересекали торопливым шагом оба сада и оказывались в доме Прекрасной Антонеллы. Антонелла была хорошенькой вдовой разорившегося коммерсанта, содержавшей самый известный в городе дом свиданий. Парадный подъезд выходил на второстепенную улицу, но им почти никто не пользовался до наступления темноты, когда обитатели окрестных домов уже спали. И если бы девушки принимали клиентов только с главного входа, «мадам» давно бы разорилась. Но, по счастью, сад Культурного общества находился по соседству и поставлял Прекрасной Антонелле лучших клиентов во всей Апулии.

Большинство товарищей Витантонио учились с ним в закрытом лицее Горация в Бари. Там они спали, ели и готовили уроки под надзором учителей-священников, но на занятия в старших классах каждый день ходили в школу на набережной Лунгомаре. За партами сидели в алфавитном порядке, так что соседом Витантонио Конвертини оказался Аурелио Кавалли, родом из Бари. Его семья жила в доме напротив заведения Прекрасной Антонеллы, мать была модисткой, и из окна мастерской открывался вид на сад Культурного общества и тайный садик дома свиданий. Кавалли отличала предпринимательская жилка, и его сразу посетила идея коммерческого толка: когда мать уходила снимать мерки с заказчиц, он за деньги пускал приятелей наблюдать за обитательницами соседнего дома.

Путь Витантонио и его товарищей по учебе так и так пролегал мимо дома Кавалли, и вскоре они превратились в самых преданных почитателей Антонеллы. Укрывшись в швейной мастерской, школяры, смеясь, подсматривали за девушками, которые выходили в сад в одних комбинациях и помогали друг другу причесываться. Но вот в окнах второго этажа включался свет, и зрители приходили в страшное напряжение, боясь пропустить момент, когда соседки станут раздеваться. Наблюдения нечасто увенчивались успехом, но воображение дорисовывало то, чего не удавалось увидеть, и возбуждение было таким, словно они сами побывали в той комнате и ничто не препятствовало им разглядывать женскую наготу. Особенно когда переодевалась Изабелла Дардичче, самая молодая из всех, нежная, как спелая ягода, при одном взгляде на которую текли слюнки.

Вскоре наиболее активные члены швейного клуба придумали еще одно развлечение: они стали отмечать визиты, наносимые в соседний дом взрослыми, и смеяться над товарищами – сыновьями завсегдатаев. Однажды, обновляя список посетителей, Витантонио с удивлением увидел, что дядя Анджело выходит из здания Культурного общества, пересекает сад – и вот уже приветствует девиц как старых знакомых.

– Черт, дядя Анджело! – вырвалось у него.

Рядом с Витантонио на наблюдательном пункте сидел Паскуале Рагузео. Его родители были из тех немногих крестьян, что сумели сколотить состояние, возделывая виноград, и отправили сына учиться. Витантонио глазом моргнуть не успел, как Паскуале высунулся в окно и закричал:

– Дядя Анджело, дядя Анджело!

Витантонио сжался от стыда.

– Придурок! Теперь он поймет, что я шпионю за ним!

Последствия не заставили себя ждать. Назавтра к модистке явился председатель Культурного общества, который посоветовал ей быть осмотрительнее, если она дорожит своим делом и репутацией.

– Портниха, которой открыты все двери в городе, не должна ничего ни видеть, ни слышать. Это профессиональная тайна, как на исповеди, – пригрозил гость хозяйке, клявшейся в слезах, что больше такого не повторится.

В тот же день наследнику Кавалли пришлось скрепя сердце закрыть свое предприятие.

Однако этим дело не кончилось. В ближайшее воскресенье после обеда в палаццо дядя Анджело встал из-за стола, приобнял Витантонио за плечи и сказал:

– Пойдем, угощу тебя сигарой.

У Витантонио душа ушла в пятки. Дядя никогда ему не нравился, и он полагал само собой разумеющимся, что их антипатия взаимна. В кабинете они сели друг напротив друга, дядя раскурил для Витантонио сигару. Юноша обливался потом и спрашивал себя, долго ли продлится эта показная любезность и в какой момент она сменится припадком ярости. Но никакого припадка не последовало. Напротив, дядя налил ему рюмку арманьяка от французских партнеров и заговорил еще мягче:

– Ты уже вырос, Витантонио, и тебе наверняка недостает отца. Есть вещи, о которых он должен был бы рассказать тебе. Возможно, момент настал, и я хотел бы поговорить с тобой на правах родственника. Как у тебя с девушками?

Витантонио поперхнулся и не сумел скрыть удивления. Он не знал, стоит ли рассказывать, что Сальваторе пару раз водил его в таверну с плохой репутацией на окраине Беллоротондо. Витантонио был в замешательстве. Пытаясь выиграть время и понять, к чему клонит дядя, он решил действовать осторожно и притвориться невинным.

– Знаете, дядя… Я…

– Я вижу, что ты еще не познал женщину. Возможно, настал момент с кем-нибудь тебя познакомить. Я дам тебе адрес, и ты скажешь, что пришел от меня. Но ничего не говори Франко – между мужчинами бывают дела, которые не стоит обсуждать со своими детьми.

Дядя приглашает его к проститутке? Витантонио ушам своим не верил. Мысли метались в голове, и тут его осенило.

– Я очень благодарен вам, дядя, но я не хотел бы делать этого в Беллоротондо. Боюсь, тетя узнает и огорчится.

– Хм… А где тебе будет спокойнее?

– Может быть, в Бари. За Корсо Витторио Эммануэле есть улица, и на ней дом, который выглядит очень скромно, вход через сад Культурного общества…

Если дядя Анджело и удивился, то ничем себя не выдал. Он просто кивнул, и через два дня Витантонио пошел в клуб вместе с ним.

– Мой племянник прилежно учится и заслуживает доверия, так что я записал его в Общество, чтобы он время от времени приходил позаниматься в библиотеке, – объяснил Анджело партнерам по картам. – К тому же ему полезно будет послушать разговоры умных людей.

Витантонио покрутился перед книжными шкафами, а через некоторое время незаметно выскользнул в сад. Пройдя через калитку и направляясь на оплаченное дядей свидание с Изабеллой Дардичче, он поднял голову и подмигнул сыну модистки, подглядывающему из окна ателье.

Наутро об этом знала вся школа, и когда Витантонио вышел во двор после первого урока, товарищи встретили его аплодисментами и завистливыми взглядами.

Если дядя Анджело говорил, что едет в город, никто не знал, имеет ли он в виду Бари, Бриндизи или Таранто. Он ездил на деловые обеды, в Культурное общество и на политические собрания, но в семье ему никогда не докучали вопросами и не напрашивались в попутчики, так что об этих отлучках мало что было известно. Пока Витантонио не увидел его из окна швейной мастерской. С того дня дядя стал уделять племяннику больше внимания, надеясь, что тот положительно повлияет на сына, который уехал учиться в Рим и внезапно оказался на войне в Испании, а на днях должен был вернуться в Беллоротондо.

После проделки Паскуале дядя Анджело, приезжая в Бари, всегда забирал Витантонио из школы и брал с собой в лучшие рестораны. Учителя не чинили ему препятствий, находя, что общение со старшими мужчинами в семье очень полезно для воспитанников – будущих хозяев промышленности региона. Время от времени дядя также брал его с собой на встречи с клиентами и представителями иностранных деревообрабатывающих компаний.

Витантонио не доверял дяде Анджело. Он никогда его не понимал. В конторе лесопилки Конвертини тот поддерживал установленную бабушкой дисциплину, но был при этом капризен и непостоянен. Особенно это проявлялось в отношениях с рабочими, тут дядя Анджело был полной противоположностью синьоры Анджелы, которая умела соблюдать дистанцию, но неустанно пеклась о благе работников, считая их величайшим сокровищем фирмы.

Анджело настолько привык к компании Витантонио, что однажды позвал его с собой, направляясь к врачу. Выходя, он был несколько растерян: медсестра вручила ему пакетик порошка, который следовало растворить в воде и принять, прежде чем отправляться на рентген желудка. Все, что в Анджело было от конторского деспота и придиры, куда-то улетучивалось, стоило ему покинуть свой кабинет, он оказывался не способен даже на самое простое решение. Дядя не знал, где принять этот порошок, и наконец сказал Витантонио:

– Пойдем в «Альберго делле Нацьони»[34].

Через двадцать минут они сидели в совершенно пустом в этот час зале лучшего ресторана Бари. Официант в белых перчатках принес серебряный кувшин, растворил в воде содержимое пакетика и подал дяде Анджело бокал. Официанту пришлось долить воды трижды, чтобы дядя полностью принял прописанную врачом дозу.

Рентген не показал ничего особенного, и через несколько дней дядя Анджело снова повел Витантонио в «Альберго делле Нацьони», чтобы отпраздновать радостную новость. На сей раз они пришли в обеденное время. Уже принесли еду, когда дядя извинился, что отвлечет его. Витантонио испугался было, что речь пойдет об амурных похождениях, но дядя неожиданно заговорил о Франко и семейном предприятии:

– Я хотел бы, чтобы ты оставил учебу и начал работать на фабрике. Это единственный способ привлечь Франко к нашему семейному делу. Хватит уже ему вертеться вокруг военных, пора занять место наследника на лесопилке Конвертини. Вы с ним ладите, с тобой он чувствует себя уверенно. Однажды дело перейдет к нему, и тогда ты станешь правой рукой хозяина и будешь получать достойное жалованье.

Дядя аккуратно, жестом человека из хорошего дома, взял приборы и полностью сосредоточился на рагу из куропатки с капустой, которое давно уж требовало внимания. Но едва он поднес вилку ко рту, как весь его политес испарился. Он ел торопливо, не отрывая локтей от стола, и громко чавкал. Витантонио неприятно было на него смотреть. Он набрался храбрости и сказал:

– Но… я решил изучать законы. Мне хотелось бы защищать апулийских крестьян.

– Законы?.. Крестьян?.. Что ты несешь? Что это за дело?..

– Это то, чем я хочу заниматься. Я хочу помогать небольшим крестьянским хозяйствам добиваться улучшения условий и защищать их от произвола землевладельцев, которые даже не живут здесь и знать ничего не желают о проблемах региона.

– О чем ты говоришь! Что за чушь! Конвертини не может бросить семейное дело, чтобы заниматься горсткой несчастных, от которых не будет проку!

– Я все обдумал и хочу продолжать учебу. Франко уже взрослый и вполне сможет сам заниматься лесопилкой, и он способнее, чем вы думаете. Если бы вы были с ним ближе, возможно, он не удрал бы в Испанию, чтобы добиться вашего уважения.

Нападение фашистов на Сальваторе заставило Витантонио трезвее взглянуть на мир; он стал сильнее. Он говорил и сам удивлялся своим словам. Витантонио поднял голову и посмотрел дяде в глаза. Он заметил, что тот с трудом дышит, и подумал, что дядя растолстел как свинья: щеки розовые и полные, двойной подбородок совершенно скрывал шею, а глаза и рот казались непропорционально маленькими на этом раздувшемся лице.

– На фабрике ты будешь хорошо зарабатывать, – попытался дядя вернуть разговор в прежнее русло.

– Оставьте ваши деньги при себе, – отрезал Витантонио.

Дядя Анджело испугался. Его лицо странно скривилось, а правый глаз нервно дернулся. Никто и никогда так дерзко не противился его воле, и уж тем более он не ожидал ничего подобного от девятнадцатилетнего сопляка. Но ему необходимо было убедить племянника, потому Анджело сделал вид, что не придает значения его словам.

– Быть правой рукой хозяина лесопилки Конвертини – это не шутки. Со временем ты сможешь делать самостоятельные инвестиции и сколотишь состояние. Однажды тебе придется взять на себя обязательства перед семьей и быть на высоте, так что сейчас ты должен быстро вникнуть в дело, а затем, когда вернется Франко, обучить его.

– Бабушка и тетя тоже хотят, чтобы я выучился. Я решил стать адвокатом.

– Они будут хотеть то, что я им прикажу. И тебе не мешало бы! Надо иметь немного семейной гордости, чтобы не заниматься всякой чепухой.

– А эта семейная гордость не помешает мне быть простым наемным служащим в конторе двоюродного брата?..

Южные ветра

Засуха, приносимая раскаленными ветрами из Северной Африки, не отступала уже два года. Каждое утро оливковые деревья в долине поворачивали и опускали листья, чтобы сберечь от солнца остатки влаги, а вечером поднимали их к звездам, словно моля о росе. Со смотровой площадки в Беллоротондо картина открывалась впечатляющая – в полдень оливы казались серебряными и блестели, как Адриатическое море, однако вблизи их листья были зеленовато-свинцовыми. Уже несколько дней с деревьев опадал цвет, и крестьяне знали: второй год подряд урожай будет ничтожным. Нервы у всех были на пределе, и малейшей искорки хватило бы, чтобы спровоцировать трагедию.

Эта жара влияла и на настроение обитателей палаццо. Каждое утро бабушка выходила на террасу и вглядывалась в горизонт, ожидая, что погода переменится, – но напрасно. Вода в резервуарах уже с весны была мутная, а в июне и вовсе иссякла. Для синьоры Анджелы это было большим несчастьем, и с того дня, как вода закончилась, она приказала ежедневно мести площадь и сад, чтобы не потерять ни капли, когда дождь наконец прольется, и, появляясь на террасе, вцепившись в перила, руководила служанками, дабы лично убедиться, что все водостоки прочищены. После ее ухода на полу оставалась горстка сухих цветов, которые она машинально обрывала со страдавшей от жажды глицинии.

В полдень синьора Анджела выходила через кухонную дверь в сад в поисках прохлады: в доме было нестерпимо душно. Чтобы сократить расход воды, одним особенно жарким утром слили бассейн с рыбками. Назавтра, увидев, что чаша бассейна засыпана сухими листьями, бабушка по привычке нажала на железный рычаг, и кран захрипел, как раненое животное. Бабушка испугалась и торопливо направилась к портику, словно хотела убежать от рока.

Дойдя до азалий, она вскрикнула, и ее крик эхом пронесся по кривым старым улочкам деревни. С «Королевы Беллоротондо» опадали цветы, листья стали желтеть, самая драгоценная из бабушкиных азалий выглядела болезненной и безжизненной; синьора Анджела испугалась, что растение не переживет засухи. На ее крик сбежались слуги. Кухарка и горничная вышли через стеклянные двери гостиной и застали хозяйку среди азалий. Подняв кулаки к небу, она кричала:

– Что, что я сделала? В чем я виновата? Может быть, в том, что презрела все трудности и выращиваю лучшие цветы для твоих церквей? Проявила гордыню, отказавшись смириться с бедностью этого края? Погрешила дерзостью, посадив сад на иссушенной земле, обреченной не иметь ни единого ручейка? Может быть, мне стоило смириться, как этим бедным крестьянам, этим нищим духом?

Синьора вся дрожала, и горничные подбежали, чтобы поддержать ее. Она резко отстранилась и приказала:

– Пусть готовят машину. Я еду на фабрику.

Прибыв на склад, она как фурия ворвалась в кабинет Анджело и распорядилась наполнить резервуары палаццо ведрами.

– Привези воду из реки Брадано или из источников в Торре-Канне. Если не хватит, добудь ее в Абруццо, в По, в самих Альпах! Делай что хочешь, но наполни резервуары! Завтра! Пока весь сад не погиб от жажды!

Пока хозяйка Беллоротондо спорила с Богом и упрекала его в смерти азалий, обитатели труллов приходили в отчаяние, видя, как начинают желтеть оливы, а с некоторых уже несколько дней как опал весь цвет: деревья отворачивали листья от солнца, но это их не спасало. Крестьяне предвидели скудный урожай, но у них не было прямого провода с небесной канцелярией, да они и не слишком ей доверяли, чтобы упрекать в столь жестоком наказании, не верили они и посредникам вроде отца Констанцо, настоятеля церкви Иммаколаты, который вместе с другими священниками из долины вот уже несколько недель служил мессы, умоляя всех святых о дожде. Крестьяне же просто поднимали глаза к небу и проклинали злую судьбу, что уготовила им родиться на этой иссушенной земле.

Утром следующего дня, когда в палаццо прибыла первая бочка воды из реки Брадано, бабушка приказала залить сад. В это же время на другом конце деревни, в доме на площади Санта-Анна, Доната и Джованна чистили на кухне бобы, поддевая их ножом и раскалывая надвое, чтобы выложить на просушку. Доктор Риччарди вошел мрачнее тучи, не пытаясь скрыть, что принес печальное известие.

– Малыш Микеле покончил с собой.

Женщины вскрикнули. Доната закрыла лицо руками. Джованна выронила нож, он полетел лезвием вниз и вонзился в стол. Девушка вскочила с перекошенным лицом.

– Как? Что значит – покончил с собой?! – закричала она. – Он умер? Малыш Микеле? Мой Микеле?

– Говорят, в последние недели он все время плакал по ночам, – попытался объяснить доктор. – Вчера утром, выгнав овец, он с разбегу бросился в овраг. Когда мужчины спустились за ним, он лежал на дне высохшей реки. Разбился о камни, его было уже не спасти.

Джованна вдруг схватилась за живот, почувствовав резкую боль, словно тысячи кинжалов один за другим вонзались ей в желудок. Девушку всю скрутило, другой рукой она потянулась ко рту, и ее вырвало. Тетя вскочила поддержать ей голову; Риччарди схватил какую-то тряпку, намочил и отер Джованне лицо. Они обняли безутешно плачущую девушку и тоже разрыдались.

– Я не знаю, как он столько выдержал. Они что, не видели, что это ребенок, которому нужна мать? Ему было всего шесть, когда его увезли в эту несчастную дыру и бросили среди всех этих мужланов!

Риччарди согласился:

– Даже собаку так не бросают!

Когда они пришли к Галассо, чтобы выразить соболезнования, женщины выли над трупом, который только что привезли из Альтамуры. Джованна не отважилась войти, она осталась на гумне, поодаль от собравшихся соседей, которые сидели, молча глядя в землю. Сальваторе один был на ногах, он обращался к пристыженным мужчинам со страстной речью, обвиняя их в случившемся, в недостатке мужества, в вечной покорности. Самым безропотным казался отец семейства Галассо:

– А что мы могли. Бедный Микеле и родился-то малосильным. Всегда цеплялся за материну юбку.

В доме женщины кричали все более и более исступленно. Джованна подумала, что эти вопли в конце концов смутят вечный покой несчастного, и решилась войти. Она встала перед хрупким безжизненным телом и попросила прощения:

– Я обещала, что ты многого достигнешь, а ты не достиг и восьми лет.

Она выбежала на гумно, схватила Сальваторе за руку, оттащила в сторону и попросила:

– Я хочу вступить в партию. Я на все готова. Я всеми силами хочу бороться против негодяев, убивающих наш край.

Оплошность

В начале декабря 1938 года с отцом Феличе случился второй удар, у него снова отнялась половина тела, и больше он уже не поднялся. Перед Рождеством Доната переселилась в палаццо вместе с Джованной и Витантонио, чтобы помогать бабушке, твердо намеренной лично ухаживать за братом. После праздников тетя вернулась домой, а Витантонио – в университет, он был на первом курсе факультета права. Джованна задержалась в Беллоротондо, чтобы поддержать бабушку и помочь ей в уходе за больным, который таял на глазах; было похоже, что конец близок.

Те дни в палаццо Джованна и бабушка провели в полном взаимопонимании, как и всегда. После завтрака Джованна садилась читать в галерее, наслаждаясь январским солнцем – сад был предусмотрительно ориентирован на юг. Она обертывала привезенные из Бари запрещенные книги цветной бумагой, чтобы отсрочить момент, когда бабушка узнает, что внучка читает вовсе не д’Аннунцио, а Бодлера, Моравиа и других сомнительных авторов. Около полудня Джованна выходила прогуляться, а затем обедала с тетей на площади Санта-Анна. Потом возвращалась в палаццо и снова читала, в то время как бабушка принимала у себя или, наоборот, навещала какую-нибудь подругу.

Когда начинало вечереть, бабушка и внучка закрывались в кабинете и разбирали корреспонденцию отца Феличе – с тех пор как с ним случилось несчастье, ему стали приходить вороха писем. Самые длинные Джованна читала вслух, так как у бабушки начинали болеть глаза и она с трудом разбирала текст. Затем Джованна писала ответы под бабушкину диктовку – у той рука стала нетвердой и почерк был уже не тот, что раньше.

В день Богоявления[35] отец Феличе скончался. Джованну и синьору Анджелу засыпали соболезнованиями. Прихожане тех церквей, где в разное время служил отец Феличе, ограничивались парой строк на почтовой карточке, но друзья семьи и его бывшие студенты из семинарии писали бесконечные письма; чтобы ответить на все, понадобилось две недели.

Часы напряженной работы в кабинете оставляли по себе чувство удовлетворения. Пока однажды вечером, когда женщины разобрали уже почти всю почту, бабушкина оплошность не вызвала бурю. В тот день, вернувшись от тети после обеда, Джованна не застала бабушку дома – синьора Анджела решила наведаться в церковь. В прихожей она оставила письмо, которое следовало переписать набело, и записку. В письме была допущена непростительная оплошность.

Дорогая Джованна!

Перепиши это письмо и, если успеешь, отнеси на почту. Я пошла в церковь Иммаколаты заказать заупокойные требы по отцу Феличе, а потом зайду к Марии – она слегла с воспалением легких. Вернусь к семи, поужинаем вместе.

Бабушка Анджела

Джованна села в кабинете, включила настольную лампу и стала переписывать письмо, адресованное епископу города Отранто, личному другу отца Феличе, когда-то они вместе учились в семинарии в Падуе.

18 января 1939 года,

Беллоротондо

Ваше преосвященство!

Простите мое промедление, в иных обстоятельствах я не заставила бы Вас ждать. Я пишу, чтобы немного подробнее рассказать Вам о кончине нашего дорогого отца Феличе (Царствие небесное!). Как Вы знаете, на Богоявление он оставил нас и отошел ко Господу, которому горячо и преданно служил всю жизнь, чему и Вы, как друг и соратник, на протяжении многих лет были свидетелем. Незадолго до Рождества с отцом Феличе случился второй удар, приковавший его к постели, однако до последнего вздоха отец Феличе сохранял ясность ума и твердую память. Что же до тела, то оно давно уже представляло собой для него лишь обузу.

Отец Феличе скончался немного спустя после прочтения Вашего письма, к которому отнесся с большим вниманием; оно укрепило его. Благодарю Вас и за пожелания, которые Вы передали нам на Рождество, когда отец Феличе был еще с нами. Будьте уверены, что до последней минуты отец Феличе ясно помнил Вас и перед кончиной молил о Вас Господа.

И снова прошу у Вас прощения за промедление с ответом: у меня гостили внучка и мой приемный внук. Это такая редкая радость с тех пор, как они уехали учиться в Бари…

Джованне показалось, что грудь ее стеснило и она задыхается. Она остановилась и перечитала: «приемный внук». Эти слова стучали у нее в голове, вокруг все закружилось; казалось, она лишится сознания. Наконец она набрала в легкие воздуха и стала читать дальше в надежде, что все прояснится.

…Прошу у Вас прощения за промедление с ответом: у меня гостили внучка и мой приемный внук. Это такая редкая радость с тех пор, как они уехали учиться в Бари и я перестала их видеть; я была полностью занята ими. Примите мои извинения и наилучшие пожелания по случаю наступления нового 1939 года.

Искренне Ваша,

Анджела Конвертини

Джованна еще какое-то время сидела за столом, тяжело дыша, не понимая, что все это значит, потом вскочила и бегом бросилась на улицу. Через несколько минут она уже колотила в дверь – открыла тетя.

– Что значит «приемный внук»? – закричала Джованна. – Почему бабушка называет Витантонио приемным? – Она набросилась на тетю, крича все громче и настойчивей: – Почему она так пишет? Почему «приемный»? Что вы скрываете?

Доната испугалась. Что там наговорила эта Анджела Конвертини?.. Не может быть!.. Она привлекла Джованну к себе и увела ее на кухню, как в детстве.

Доната всю ночь рассказывала семейную историю, начиная с проклятия Пальмизано; обе плакали. Через двенадцать часов, когда первые солнечные лучи показались за оливами Чистернино, они наконец встали. Вдруг Джованна нервно рассмеялась.

– Знаешь что? Я порой взгляну на Витантонио – и мне трудно воспринимать его как брата. И я всегда думала, почему…

– Замолчи! Он твой брат!

Обе замолчали, стоя лицом к лицу, пристально глядя друг на друга. Наконец Джованна произнесла:

– Не могу понять: то ли я ненавижу тебя за эту ложь, то ли люблю еще больше – за то, что тебе пришлось вынести. Ты похожа на мать из притчи о Соломоне, которая готова была отдать ребенка другой, лишь бы его не разрубили мечом… Но как, как ты могла отдать сына?.. Как ты не умерла?..

– Все мужчины семьи погибли. Оставался только Витантонио, и он тоже был обречен.

– Проклятие Пальмизано… Верить этим деревенским сказкам…

– Проклятие Пальмизано не сказки. Погибли все, один за другим. – Глаза Донаты снова наполнились слезами, когда она в который раз попросила Джованну: – Поклянись, что не скажешь об этом Витантонио! Он ничего не должен знать, он должен навсегда остаться Конвертини! Его жизнь зависит от этой тайны!

Письмо из Испании

Синьоре Анджеле Конвертини

Палаццо Конвертини

Беллоротондо (Апулия)

Италия

5 февраля 1939 года,

Жирона (Испания)

Дорогая бабушка!

Уже немного осталось. Сегодня мы освободили Жирону, последний крупный испанский город перед французской границей. Республиканские бандиты и революционеры бегут наутек, едва сопротивляясь наступлению доблестной армии генерала Франко, вместе с которой сражаюсь и я в рядах Корпуса итальянских добровольцев. Вскоре мы увидим славную победу фашизма, которой восхитится вся Европа.

Часто думаю о всех вас. Мы вошли в Жирону, обходя городскую стену по дороге, идущей от капеллы Страстей Господних. Таким образом, мы прошли все этапы Крестного пути в обратном направлении и оказались в городе узких и крутых улиц, которые местами превращаются в почти вертикально вздымающиеся лестницы. В центре сохранились очень старые церкви, и хотя ни одна из них не сравнится красотой с нашими церквями в Лечче, Трани и Барлетте, вместе они производят впечатление. Кажется, что еще со времен Крестовых походов город замер в ожидании нас, освободителей. Выкинув отсюда последних красных, на окраине мы увидели капеллу в честь нашего святого Николая. Вокруг были навалены бревна и доски, а внутри мы обнаружили пилы!!!

Они оказались собственностью семьи, которая, как и мы, импортирует древесину, но недавно их имущество было реквизировано революционерами, и на складе (склад прямо в саду) почти ничего нет. Я решил остановиться у них в доме, почти таком же большом, как наш палаццо, но несколько более запущенном. Со мной Фабрицио, ротный врач. Солдаты, утомленные переходом из Барселоны, спят под навесами, некоторые закапываются в опилки, потому что очень холодно; говорят, сегодня ночью снова будут заморозки. Командир вместе с другими офицерами и поваром занял соседний дом, он прислал нам ужин. Мы разделили его с нашими добрыми хозяевами, которые никогда не ели спагетти в чесночно-перечном соусе. Не знаю, понравилось ли им наше блюдо, но ели они жадно, поскольку умирают тут от голода.

Вечером, когда мы окончательно освободили город, я прогулялся по улицам исторического квартала и увидел, что они завалены трупами детей – им от силы лет семнадцать-восемнадцать! Слышит ли меня сейчас Джованна? Скажите ей: вот чем занимаются революционеры! Отправляют детей на бойню, жгут церкви и отбирают фабрики у хозяев. А Витантонио? Если ты тоже здесь, знай, что я скучаю по тебе; если бы ты был с нами, то уже стал бы командиром.

Каждый день я молюсь за вас и за нашего дуче. Теперь нам предстоит переход в Фигерес, к северу отсюда. Говорят, меньше чем через месяц мы доберемся до границы с Францией, и тогда все окончится. Дай-то Бог.

Засим прощаюсь.

Твой любящий внук

Франко

P. S. Сегодня утром, когда мы прощались с хозяевами, прибежал управляющий складом и сообщил, что с пил пропали резиновые ремни. Похоже, их украли солдаты, чтобы сделать себе новые подошвы на сапоги. Я приказал унтер-офицеру найти воров и вернуть ремни. Как помощник командира, я не могу допустить, чтобы простые солдаты обворовывали людей, которые почти ровня нам.

Франко

На французской границе

Нет, Джованны не было в палаццо и она не слышала инвектив Франко. Она тоже была в испанском аду, более чем в тысяче семистах километрах от Беллоротондо. Как раз когда ее двоюродный брат и итальянские добровольцы выходили из Жироны на север, следуя за франкистской дивизией «Наварра», она вместе с республиканцами в спешке отступала из Фигереса, отправляясь под бомбами фашистских мятежников в трудный путь к французской границе, и 6 февраля 1939 года между двоюродными братом и сестрой было всего сорок километров, но никогда еще они не были так далеки друг от друга. Джованна всегда презирала Франко, но теперь между ними легла пропасть. Он шел вперед вместе с фашистскими добровольцами – она отступала с остатками республиканской армии. Он был готов убивать, чтобы доказать свою мужественность, – она пошла бы на убийство только ради спасения чьей-либо жизни. Он все бы отдал, чтобы понравиться кузине, – она находила утешение лишь в ненависти к тем, кто затопил Европу кровью.

Лишенная душевного равновесия откровениями тети, Джованна холодно простилась с бабушкой и в спешке покинула Беллоротондо. За четыре дня она доехала на поезде из Италии до юга Франции; еще четыре дня понадобилось, чтобы пересечь границу и добраться до Барселоны. Всего две недели назад она встретилась с Сальваторе и группой бойцов, отказавшихся осенью выполнить приказ о выводе Интербригад. С тех пор они непрерывно отступали. Они шли той же дорогой, только в обратном направлении, на север, вместе с печальными вереницами замерзших, голодных мужчин и женщин, искавших спасения в Пиренеях. Они шли, механически переставляя ноги, колоннами, строй которых нарушали лишь налеты вражеской авиации.

– Maledetti sparvieri![36] – кричала Джованна, завидев в небе среди атакующих бомбардировщиков итальянские «Савойя-Маркетти 79»[37].

Беженцы тащили узлы с матрацами и кухонной утварью. Джованна шагала позади старухи с безумным взглядом, в руках у которой была пустая клетка: в порыве жалости она выпустила птиц на волю, когда поняла, что война проиграна. Эти несчастные оборванцы несли все, что у них оставалось, и надеялись с помощью этой рухляди начать новую жизнь.

Они отступали всего четырнадцать дней, но каждый день стоил года, а вместе они равнялись вечности. Прошлое казалось чем-то невозможным. Как быстро канула в небытие обычная жизнь! О чем думали в Европе в те три года, что испанцы убивали друг друга? Где были те, кто писал запрещенные книги, которые Джованна читала, обернув в цветную бумагу, чтобы бабушка не догадалась? Где были те студенты, что ходили на тайные собрания в университете? Где была она сама? Три недели назад она писала письма, сидя в палаццо, а теперь находилась в другом времени, в другом пространстве, у нее были другие заботы. Ее окружала крайняя жестокость. И она сама себя не узнавала.

Когда они встретились с Сальваторе, то оставляли Барселону, назавтра – Матаро́, далее – Аренч, Бланес, Тоссу, Жирону… Сейчас они бежали из Фигереса, и Джованна задавалась вопросом, скольким из них удастся добраться до границы. Она переходила из одной колонны в другую, перевязывая раны, помогая идти старикам, чьи силы были на исходе, пытаясь скрасить последние минуты умирающих. Однажды кто-то позвал ее: «Сестра!» Она сразу поняла, что обращаются к ней, и откликнулась как ни в чем не бывало. Так, незаметно для себя, она превратилась в доброго ангела этих отчаявшихся людей и стала сестрой милосердия.

Лишь вечером она проводила несколько часов с Сальваторе. Она еще не улучила минуту, чтобы поведать ему об открытии, сделанном благодаря бабушкиному письму епископу Отранто. Сальваторе обнимал ее, и ей было хорошо. Но, засыпая, она думала о Витантонио. Джованне хотелось обнять его, сказать, что никакие они не брат с сестрой, что она скучает. Но она поклялась тете, что сохранит все в тайне. Поэтому она бежала в Испанию.

Отзвуки войны

Витантонио тоже не было в Беллоротондо, он тоже не читал письма Франко. Он был бы рад новостям от кузена, хотя и не мог простить ему, что тот связался с фашистскими добровольцами и тем спровоцировал бегство Джованны. Витантонио был уверен, что та присоединилась к интернационалистам, чтобы искупить своей жертвой зло, которое Франко причинял, сражаясь на стороне мятежников, восставших против Испанской Республики. Но какая муха их всех укусила? Зачем вообще Сальваторе, Джованна и Франко воевали друг с другом в этой дикой стране? Что они могли найти там, в этой Испании, где народ жил еще беднее, чем у них дома? Витантонио не был ни фашистом, ни антифашистом. Ни даже анти-антифашистом, как многие его друзья, которые ни капли не сочувствовали режиму, но и диссидентов считали настоящими ромпикольони, занозой в заднице. Витантонио был на стороне апулийских крестьян и против крупных землевладельцев, но политические дрязги выводили его из себя.

В университете, вдали от Беллоротондо, он возмужал. Настоящий южанин: загорелая кожа, черные волосы, непослушная кудрявая прядь надо лбом и четкий рисунок челюсти, но в то же время глубокий и ласковый взгляд, необычайно притягательный. Теплая улыбка смягчала его строгое лицо. У него была необъятная спина, а руки и ноги словно высечены из мрамора. Сила сочеталась в нем с нежностью, и в этом был секрет его привлекательности – женщины, глядя на него, называли Витантонио не «красавцем», а «красавчиком».

Он только что вернулся в Бари, окончив второй курс факультета права, поскольку не хотел терять ни минуты и мечтал поскорее открыть собственное адвокатское бюро, чтобы защищать интересы крестьян долины труллов. Конец января он провел на окраине деревни, помогая семье Вичино и Кончетте обрезать виноградные лозы, – в тот год все сельские работы задержались, а с тех пор, как Сальваторе уехал в Испанию, ни Тощий, ни тетя Кончетта не справлялись с хозяйством. Также он пару раз сходил на охоту и вспомнил приятное чувство самодостаточности, которое испытывал на природе. Словно что-то подсказывало ему, что вскоре умение выживать в одиночку понадобится.

По всей Европе слышались отзвуки войны, и уже несколько дней Витантонио задавался вопросом, что будет делать, если Италия окажется втянута в нее. На Страстной неделе Муссолини выдвинул ультиматум Тиране, намереваясь вторгнуться в Албанию. Витантонио поделился своими страхами с тетей.

– Если Италия вступит в войну, тебе придется уйти в горы. Ты не можешь сражаться на стороне убийц своего отца, но не можешь и воевать против своей родины!

Часть четвертая. Звездный дождь над Матерой

Дезертир

Гуарнери, Маринози, Раффаэле, Кармело из дома Пиццигалло, Джокаваццо, Кавалли… Целые классы бывших учеников начальной школы «Атенео Бруни» в Мартина-Франке и средней и старшей школы имени Горация в Бари ушли на войну. Даже Арджезе исхитрился скрыть хромоту и оказался на греческом острове Кефалонии в одном батальоне с Паскуале Рагузео. Среди призывников недоставало только одного ученика. «Витантонио Конвертини, сын Антонио и Франчески, 1919 г. р., населенный пункт Беллоротондо, район Чиркондези, избирательный округ Масса, область Таранто, провинция Бари» обвинялся в неподчинении закону и с июня 1940 года скрывался где-то в пещерах Матеры. Витантонио был дезертиром.

Никто этого не ожидал. Товарищи всегда думали, что он лучше других подготовлен к фронтовым трудностям, и когда слухи о неизбежном объявлении войны усилились, все были уверены, что он первым пойдет записываться добровольцем. Он был лучшим охотником во всей округе и мгновенно вмешивался в ссоры, особенно если нужно было кого-нибудь защитить, так что в деревне никто не сомневался, что он так же без промедления отправится защищать родину. Его бегство всех застало врасплох. Что на него нашло? Почему известный храбрец вдруг стал трусом? И не связано ли это как-нибудь с исчезновением Джованны? Не стал ли он марксистом, как Сальваторе Вичино?

Никому и в голову не приходило искать объяснения в паническом страхе, который война внушала Донате. Никто не замечал, в какой ужас повергло Донату вступление Италии в войну, угрожавшую снова превратить Европу в одно большое кладбище. Тетя боялась, что теперь проклятие Пальмизано напомнит о себе, и умоляла Витантонио уйти в горы. О том же просила и бабушка. Остальные ее двенадцать внуков – из Бари, из Отранто, из Венеции – все были на фронте. Дядья Марко, Лука и Джованни тоже были мобилизованы. Вернувшийся из Испании Франко процветал на посту агента тайной полиции. Родине не в чем было упрекнуть семью Конвертини, и на сей раз армия могла обойтись без Витантонио.

В июне 1940 года Муссолини объявил войну одновременно Франции и Великобритании, молодые люди 1919 года рождения подлежали призыву в итальянскую армию. И Витантонио уступил наконец мольбам бабушки и тети и подался в бега за два месяца до своего двадцатого дня рождения. Чернорубашечники Муссолини никогда ему не нравились, а немцы – и того меньше: как ни крути, они были на той же стороне, что и австрийцы, подло убившие его отца и тетиного мужа во время прошлой войны, в ее последний день, где-то на севере от Тренто. Какого же лешего он должен им помогать? Так подумал Витантонио, получив повестку. И бежал в Матеру.

В пещерном городке было легко спрятаться. Он находился в богом забытом углу и насчитывал почти пятьдесят тысяч жителей, еще с бронзового века одни и те же семьи населяли выдолбленные в скале дома. На двух раскинувшихся по соседству больших природных амфитеатрах, нависающих над каменистым оврагом Гравина-ди-Матера, расположились Сассо-Кавеозо и Сассо-Баризано – два самых больших в мире квартала скальных жилищ. Больше двадцати тысяч человек, в основном земледельцы и пастухи, в нечеловеческих, антисанитарных условиях ютились в пещерах вместе с домашними животными. Ни в Риме, ни в крупных городах на юге страны никто никогда не вспоминал о Матере, и в этом затерянном месте Витантонио был вне опасности.

Он укрылся в доме дедушки ‘Ндзиньялета, отца Донаты. Дом был выдолблен прямо в скале на краю Сассо-Кавеозо, южнее Сассо-Баризано. Сам того не ведая, Витантонио вернулся к корням: двадцатью годами ранее в той же пещере скрывала свою беременность Доната.

Целых три года о Витантонио никто ничего не знал. Он жил, не привлекая чужого внимания, то в доме-пещере, то в пастушьих хижинах среди зарослей колючего кустарника Альта-Мурджи, в краю партизанов-маки, – когда помогал прятавшим его крестьянам выгонять скот, отплачивая тем за гостеприимство и за молчание, которым они оградили его тайное пребывание в Матере от досужих расспросов. За все это время Витантонио только однажды поступил неблагоразумно и тайно спустился в Беллоротондо.

Погребальный звон

На закате Тощий принес в Матеру известие, что бабушка при смерти, – доктор Риччарди полагал, что ей осталось несколько часов. Витантонио немедленно отправился в дорогу. Они шли всю ночь и весь следующий день, пробираясь лесами, где можно было встретить лишь кабана да изредка опытного путника. Печальное известие настигло их к вечеру в дубовой рощице вблизи Беллоротондо, где они остановились передохнуть и где их поджидала жена Галассо, чтобы подтвердить: синьора скончалась в полдень. Ожидая, пока стемнеет, чтобы войти в деревню, Витантонио услышал погребальный звон и понял, что бабушка ушла навсегда.

За полгода до того у Синьоры Беллоротондо обострился давнишний сердечный ревматизм, появившийся когда-то вследствие недолеченной ангины. Она уставала, даже просто пройдясь по комнатам палаццо, при малейшем усилии начинала задыхаться, но и лежать в постели было нельзя: дыхание окончательно затруднялось, и приходилось вставать, чтобы восстановить его. День ото дня ей становилось хуже. Отекли ноги, она исхудала сверх меры, но не слушалась кардиолога и пульмонолога, настаивавшего на переезде в столицу региона. К всеобщему удивлению, она послала за доктором Риччарди, хотя относилась к нему с недоверием из-за его политических убеждений, и спросила совета.

– Мой врач хочет отправить меня в Бари и сделать там кровопускание, которое якобы поставит меня на ноги, но я не попадусь на такую уловку. Я не дамся студентам, которые набивают руку на несчастных больных из поликлиники. Я не собираюсь никуда ехать. Вы ведь согласны со мной, доктор?

Доктор Риччарди уважал синьору, но никогда не боялся. Напротив, он находил удовольствие в жарких диалектических беседах, которые они вели в свое время, обсуждая итальянскую политику.

– Вопрос не в том, чтобы лечиться там или здесь, госпожа Анджела, но ваша болезнь требует немедленного вмешательства. Я никогда не прописал бы вам кровопускание, но, быть может, вам самой стоило бы прописать его себе.

Бабушка прекратила сопротивление, покорилась приезжему врачу и неуклонно, хотя и нехотя соблюдала его предписания, чтобы победить болезнь. Тот ничего ей не навязывал, просто напоминал, что рекомендует то же лечение, что и больным из знатных семей в европейских столицах. Синьора Беллоротондо не собиралась отступать перед столь обычной болезнью, так что терпеливо позволяла врачу из Бари пускать себе кровь, всегда под неявным наблюдением доктора Риччарди, и быстро пошла на поправку.

Дни напролет – с появления первых лучей солнца и до заката, а часто и дотемна – бабушка проводила на застекленной террасе, выходящей в сад, – в постели, лежа на спине, она задыхалась. Она сидела в кресле и смотрела на сад, находя утешение в терпеливом наблюдении за тайной жизнью растений и в ежевечерних визитах Донаты. Когда та уходила, бабушка разговаривала сама с собой и вела долгие споры с Создателем, сетуя, что осталась одна в палаццо, где жизнь исполнена ностальгии и становится ей в тягость. Бабушка скучала по Джованне, любимой внучке, – та жила далеко от Италии, и непохоже было, что она вскоре вернется, – и по Витантонио, которого в конце концов полюбила больше, чем родных внуков.

Постепенно она приободрилась, но по-прежнему не выходила из дома и целыми днями грелась в лучах солнца, проникавших сквозь остекление террасы. Она сидела в кресле и смотрела на облетевшие деревья в декабрьском саду, когда пришло известие о гибели Марко и Джованни на Дону, в далекой России. Это подкосило ее: синьора Анджела вдруг почувствовала, что устала от жизни, и прекратила лечение.

Она всегда была строга к сыновьям, находя их спесивыми и слабохарактерными, но понимала, что это не только их вина. Конвертини были чересчур требовательны к своим отпрыскам, которым никогда не удавалось оправдать все возлагаемые на них надежды. Когда они были маленькими, отец не разговаривал с ними – не затыкал их, но и не слушал, думая только о делах, и в конце концов сыновья привыкли к этому и смирились с собственной незначительностью. Они могли бы лучше подготовиться к тому, чтобы усилить семейную империю, но удовольствовались выгодной женитьбой или эксплуатацией крестьян в унаследованных от отца или от брата Антонио поместьях. Никто из них никогда не мучился угрызениями совести, получив часть земель Антонио в обмен на исполнение каприза Франчески, желавшей во чтобы то ни стало оставить Витантонио и Джованну на попечение бедной крестьянки из Матеры. Они находили это странным, но в остальном их все устраивало.

Антонио был другим. Старший сын Конвертини рос при матери, она предъявляла к нему не меньше требований, но в то же время поощряла его и с самого детства оказывала ему предпочтение – до тех пор, пока Антонио не решил отправиться добровольцем на войну и она не перестала с ним разговаривать. И Анджела Конвертини все горше и горше раскаивалась в этом, жалея, что упустила последние четыре года жизни первенца, единственного из сыновей, которого по-настоящему любила. Уж больше двадцати лет минуло, а она еще не оправилась от удара, и сейчас у нее не было сил пережить смерть других сыновей. Может быть, она и не любила их так, как Антонио, но это были ее дети, и она не могла представить себе, как они умирают в холодном краю на другом конце Европы. Мысль об этом мучила ее невыносимо.

Не могла она смириться и со смертью внуков. За два года войны она потеряла пятерых: один погиб в походе во Французские Альпы, другой – при осаде порта Тобрук на севере Африки, еще двое – недалеко от Янины в Северной Греции и последний – на борту «Бартоломео Коллеони», военного корабля, прикрывавшего высадку немцев на северо-западе Крита и потопленного австралийским крейсером. Во всех этих несчастьях сыграла свою роль бездарность военачальников. Принцы, графы и маркизы без признаков необходимых для того способностей руководили войсками совместно с фашистскими главарями, добившимися высоких постов благодаря своей беспринципности и неразборчивости в средствах. Большинство отличалось неумеренными личными амбициями вкупе с презрением к жизни подчиненных. Им обещали быструю победу, но теперь армии вязли на всех фронтах, засевая поля сражений трупами.

В конце 1942 года бабушка жила с ощущением, что ее мир рушится, и когда до нее дошла весть о смерти Марко и Джованни на Дону, она решила, что достаточно пожила. Она отмерила себе еще несколько недель – лишь для того, чтобы умолять небеса даровать ей возможность проститься с Джованной и попросить у нее прощения. Но самая близкая ей внучка не давала о себе знать, и, поняв, что чуда не произойдет, бабушка перестала бороться. Дыхание стало еле заметным, лицо приобрело голубовато-бледный оттенок; она угасала, как лампада, в которую забыли подлить масла. Через два месяца бабушка умерла.

Если подходить к Беллоротондо с юга, с высот Альта-Мурджи, кладбище оказывается ровно на противоположном краю деревни. Его окружает стена из беленого камня, вдоль которой с внутренней стороны бегут дорожки, ведущие к скромным захоронениям в нишах, а ближе к центру высятся мавзолеи влиятельных семей округи. Издалека, сквозь плотные заросли дикого кустарника, видна только часть ограды да апсида кладбищенской часовни, окруженной высокими кипарисами – под стать тем, что растут по обочинам дороги, ведущей на кладбище из деревни. Как раз с этой стороны и подошел Витантонио. Перепрыгнув через стену, он подыскал укрытие, семейный склеп Рагузео, откуда хорошо была видна усыпальница Конвертини, и стал ждать. Витантонио был уверен, что покойные Рагузео простят ему вторжение, ведь он дружил с их потомком Паскуале.

Наконец он увидел похоронную процессию. Витантонио поразился многочисленной, состоявшей в основном из женщин толпе, шедшей за гробом. Все, кто не ушел на войну, были в тот день на заупокойной службе в церкви Иммаколаты, а теперь пришли на кладбище, чтобы проститься с Синьорой Беллоротондо. Из своего укрытия, сквозь частокол больших и маленьких крестов, в просвет между могильными памятниками семей Курри и Пентасулья, он видел медленно проплывающие поникшие фигуры и печальные лица. Он задался вопросом, любил ли покойную кто-нибудь из пришедших, и решил, что наверняка многие ее уважали, но почти все боялись – даже после смерти, потому и пришли на похороны. Избежавшие мобилизации дядья Анджело и Маттео возглавляли процессию, тут же был и Франко, гордившийся службой в тайной полиции режима.

Слеза скатилась по щеке Витантонио, когда он увидел тетю, шедшую за гробом вместе с тетушками из Бари и Отранто; также он узнал тетю Маргериту, приехавшую из Венеции со старшей дочерью. Он удивился, не найдя взглядом второй ее дочери, поскольку не знал, что младшая кузина только что похоронила мужа, погибшего на Кефалонии в стычке с греческими партизанами, и не нашла в себе сил поехать еще на одни похороны. Среди немногих мужчин в процессии он узнал доктора Риччарди и нотариуса Фини с сыном, который теперь заправлял делами в конторе отца, отвертевшись от мобилизации – дескать, астма, при том что ни разу в жизни не посылал за врачом. В конце траурной процессии он увидел Тощего в компании самых старых работников фабрики.

Витантонио наблюдал за похоронами, словно смотрел фильм. Картины, сменявшиеся перед его глазами, мешались с далекими воспоминаниями: первые рождественские подарки, которые приносила колдунья Бефана; цветочные побоища с Джованной; воскресные обеды; праздничные мессы в церкви Иммаколаты; летние каникулы в Савеллетри. Вот бабушка что-то пишет, сидя за столом в кабинете палаццо, а вот она идет по улице, прямая и гордая, направляясь на фабрику. Из укрытия ему видны были фигурки людей, двигающихся к усыпальнице Конвертини, и он представлял себе тех же людей за годы до этого – как они почтительно склоняли головы, когда по Беллоротондо шла Синьора.

Витантонио видел, как люди по очереди подходят к дядьям, чтобы выразить соболезнования. Он помедлил в укрытии еще немного, чтобы убедиться, что никто не замешкался. Прячась среди могил и выглядывая в приоткрытую дверь усыпальницы, Витантонио улавливал обрывки разговоров и испытывал нестерпимое желание обнаружить себя и со всеми поздороваться. Но он не мог рисковать. Его мир и мир пришедших на похороны соседей существовали параллельно и не должны были пересекаться – как в детстве, когда он лежал в постели больной и слышал через окно голоса детей, играющих на площади Санта-Анна. Это всегда казалось ему странным.

Присутствующие стали постепенно расходиться, удаляясь по ведшей в деревню аллее, и Витантонио принялся мысленно считать кипарисы. Когда все ушли, он еще раз напоследок поискал взглядом усыпальницу Конвертини и нашел ее ровно на пересечении воображаемых линий, продолжавших крылья ангела на мавзолее Курри и трубу херувима на склепе Пентасулья. Вход в усыпальницу утопал в цветах, свежие букеты смешались с высохшими венками, оставшимися с похорон дядьев Марко и Джованни. Витантонио сосредоточился и помолился за Антонио и Франческу, как его научила тетя, когда они приходили навестить могилы в день поминовения усопших.

Решив, что все разошлись, Витантонио прокрался на другой конец кладбища и подошел к нишам семьи Пальмизано. Он сорвал красную зимнюю розу с росшего поблизости одинокого куста и положил ее перед могильной плитой Вито Оронцо. Возвращаясь в свое укрытие, чтобы дождаться ночи, Витантонио столкнулся с доктором Риччарди.

– Я знал, что найду тебя здесь.

После смерти синьоры Анджелы доктор оставался единственным, кто знал тайну Донаты. Он ни на день не забывал те напряженные часы в Доме вдов, в особенности потому, что лечил Витантонио и всякий раз, посещая его, видел родимое пятно в форме сердца – такое же, какое обнаружил много лет назад на левой ключице его отца, Вито Оронцо, когда только окончил университет и открыл практику в Беллоротондо. Увидев впервые красное сердечко на ключице Витантонио, доктор сам себе не поверил: «Ничего не понимаю! Обычно родимые пятна не наследуются!» – «Может быть, это печать проклятия?» – предположила Доната, крестясь. Теперь, протягивая Витантонио руку, доктор усмехнулся, вспомнив этот разговор.

– Больше я не смогу приносить тебе книги, меня высылают на остров Липари, – сказал он вместо приветствия. – Завтра меня депортируют в Таранто, а оттуда через Реджо, Мессину, Милаццо – и на мелкие острова… Будь я моложе, счел бы это путешествие увеселительной прогулкой.

– Сочувствую! Но, полагаю, лучше быть высланным, чем томиться в тюрьме?

– Пожалуй, мне остается утешать себя тем же. Тебе нужно что-нибудь? Книги, лекарства?.. Могу достать перед отъездом – мне не разрешают брать с собой почти ничего.

– Хинин? – спросил Витантонио.

По возвращении в Матеру Витантонио благодаря хинину на несколько месяцев стал очень популярен; в те дни в горах Лукании обладание хинином делало человека богом[38], а место его обитания превращалось в центр паломничества, который мог привлечь внимание карабинеров. Потому, когда Витантонио выгонял скот на пастбища Мурджи, ему пришлось несколько раз менять место своего пастушьего жилища.

Исповедь

Когда в хижину вошла тетя, полумертвая от усталости, Витантонио обнял ее, дал стакан воды и подождал, чтобы она отдышалась. Уже несколько дней он обдумывал, как сообщить о своем решении сражаться на стороне союзников. Увидев, как она устала, он смешался и вместо этого спросил о Джованне:

– Ты ничего не слышала об Уаннин?

Поселившись в Матере, Витантонио стал называть Джованну на местный манер, «Джуаннин», а иногда пользовался уменьшительным «Уаннин». Он привык говорить на этом диалекте, знакомом с детства. Он часто слышал его от тети, хотя в Беллоротондо она прибегала к нему, только когда сердилась на детей или хотела обозначить свои границы в спорах с бабушкой.

– Она по-прежнему служит медсестрой в лагере беженцев на юге Франции, но несколько дней назад написала, что собирается вернуться в Италию, – ответила тетя с едва заметным беспокойством, которое всегда испытывала, говоря о Джованне. – Она пишет, что очень скоро мы лицом к лицу встретимся с фашистами и в этот решающий час она должна быть здесь, с нами, как Сальваторе. Письмо пришло в понедельник, но написала она его чуть ли не месяц назад, из-за войны почта работает ужасно. Поди знай, быть может, она уже в пути и, вернувшись в Беллоротондо, я встречу ее там.

Джованна возвращается домой – это была лучшая новость для Витантонио, ему никогда не нравилось, что сестра рискует жизнью на оккупированной немцами территории. Ее защищал итальянский паспорт, но Витантонио знал, что Джованна не умеет сдерживать отвращение, внушаемое ей нацистами. Пытаясь скрыть волнение, он перевел разговор на сына Тощего:

– А Сальваторе в Италии?

– Недавно мы узнали, что он вернулся полгода назад, но его арестовали, едва он сошел с корабля в Бари. И больше никто его не видел. Говорят, его держат где-то здесь же, в Апулии, в тюрьме, которую контролируют фашисты.

Донату разрывали противоречивые чувства. Она беспокоилась о Джованне, которая по возвращении могла разделить участь Сальваторе, в то же время она с удовлетворением отметила, что Витантонио, сам того не зная, с каждым днем становился все ближе к своим корням и выучился наречию их предков. Увидев на лице тети улыбку, Витантонио решил, что можно признаться в своих намерениях.

Три года прошло с тех пор, как он укрылся в Матере. Три бесконечных года, в течение которых он убедился, что правильно поступил, отвернувшись от фашистов, в течение которых определился, на чью сторону встать, и нищета ютившихся в скальном городке крестьян укрепила его решение. Было лето 1943 года, пришло время взять в руки оружие и доказать, что он не трус. Он нетерпеливо ждал третьего воскресенья июля, чтобы поведать тете о своих планах. Все мучившие его сомнения могли разрешиться, острое желание встать на сторону правды и справедливости могло осуществиться без необходимости идти против своей страны. Просто нужно было обратить взор в другую сторону и сражаться вместе с союзниками за Италию, свободную от нацистов и фашистов.

– Тетя, я отправляюсь на войну, – сказал он вдруг, без подготовки. – Союзники вот-вот высадятся в Италии. Вместе с другими беглецами мы сформировали здесь, в Матере, отряд антифашистов, чтобы помочь, когда они придут.

Доната ничего не ответила. Она закрыла лицо руками и заплакала. Витантонио попытался утешить Донату, обнял ее и хотел утереть ей слезы.

– Тебе нельзя… – наконец вымолвила она.

– Ничего со мной не случится. Мы сразимся с фашистами и немцами, которые убили отца, и мигом их прогоним. Гитлеру и Муссолини придется сдаться, война закончится, Джуаннин вернется домой, и уже к Рождеству все будет как прежде.

– Тебе нельзя… – Но Доната не смогла закончить фразу. Она вдруг с ужасом осознала, что Витантонио почти слово в слово повторяет обещание, которое дал ей муж двадцать пять лет назад. Доната сочла это дурным предзнаменованием и затрепетала. Она была глубоко потрясена.

Никто не заметил, сколько времени прошло; дрожащая Доната смотрела перед собой невидящим взором, качая головой и повторяя: «Нет, нет, нет…» – а Витантонио успокаивал ее как мог, обнимая, словно хотел убаюкать, но тетя и не думала успокаиваться. Она понимала, что не сможет переубедить его, и от этих мыслей по ее лицу пробегали судороги.

– Тебе нельзя, – снова начала она сдавленным от сдерживаемых рыданий голосом.

– Я все решил. Я должен идти.

– Нееет! – закричала она вне себя, упала на каменную плиту, служившую в хижине полом, и стала биться о нее головой, колотить руками…

Витантонио никогда не видел такого отчаяния. Он испугался. Что вызвало такую бурю?.. Он попытался поднять Донату и пальцами ощутил что-то липкое на волосах у тети. Кровь. Она поранилась, бросившись на каменный пол.

– Ничего со мной не случится, – повторил Витантонио не слишком уверенно, поскольку понял, что словами тетю не успокоить.

Дрожа, Доната наконец подняла глаза – в них стоял такой ужас, какой Витантонио видел только у загнанных животных, когда охотился вместе с Сальваторе. Струйки крови дотекли до губ, и она с трудом разлепила их, когда вновь собралась с силами, чтобы говорить. Бросившись на колени, она закричала:

– Ты ничего не понимаешь! Тебе нельзя идти на войну! Ты мой сын! Я твоя мать! Ты Пальмизано!

Время в хижине остановилось. Снаружи затих собачий лай, оборвали свое монотонное пение цикады. Секунды тянулись бесконечно, но никто не отваживался нарушить молчание. Слышались лишь судорожные всхлипы Донаты, дышать которой становилось все труднее. Откуда-то издалека, с другой стороны оврага, донесся ослиный рев. Этот жалобный звук вернул Витантонио к действительности. Он заговорил:

– Я всегда знал это, мама! – И бросился ей на шею, покрывая поцелуями лоб, щеки, руки.

Доната крепко сжала сына в объятиях. Наконец она отстранилась и внимательно посмотрела на него. Витантонио был вылитый отец, и она ощутила такую же гордость за него, как в тот день, когда бабушка нарядила мальчика на конфирмацию.

– Как, почему ты это знал? С каких пор? Ты не мог ничего знать.

– Мне кажется, я знал это всегда; не могу объяснить почему. Просто однажды почувствовал, что ты моя мать, и с тех пор так и думал. Все эти годы я так чувствовал и привык к этому.

Витантонио и сам уже давно задавался вопросом, откуда взялась эта убежденность. Он не мог быть полностью уверен, поскольку у него не было ни единого доказательства, да и косвенных свидетельств не было. Просто он хотел этого всеми силами души. Откуда взялось это жгучее желание, он не мог понять. Быть может, он не хотел быть братом Джованны?

Доната подняла умоляющий взгляд на своего мальчика и повторила:

– Если ты уйдешь на войну, ты не вернешься. Когда время приходит, не ты выбираешь, на чьей стороне сражаться, а сторона выбирает тебя, это было предрешено! Ты Пальмизано… Последний Пальмизано!

– Как раз потому, что я Пальмизано, я и должен идти. Ты права, мама: задолго за рождения, едва я был зачат, ты связала мою жизнь с судьбой всех Пальмизано. Я не могу обособиться. Даже если бы я ненавидел их, я не мог бы от них избавиться. Даже если бы решил не принимать ничьей стороны, все равно был бы связан с ними. Но разве я заведомо приговорен к смерти, как гласит проклятие?.. Разве я не свободен? Разве я не хозяин своим поступкам? Разве я не могу взбунтоваться и сразиться с судьбой?

– Проклятие неумолимо.

– Так было в прошлом. Человек должен идти навстречу своему будущему и не должен от него прятаться. От проклятия не убегают, проклятие преодолевают. Моя судьба сейчас – бить фашистов и нацистов, потому что так велит мне моя совесть. Уаннин всегда это понимала, поэтому без колебаний отправилась в Испанию, чтобы бороться против фашистских мятежников.

– Она тоже узнала правду. Она давно уже знает, что ты Пальмизано. Потому она и уехала!

Витантонио застыл на месте.

– Уаннин все знает?

– Она прочитала это в одном из бабушкиных писем, когда помогала ей отвечать на соболезнования после смерти отца Феличе. Не знаю, была это оплошность или бабушка намеренно так устроила, потому что еще задолго до того она стала поговаривать, что мы должны все вам рассказать. В любом случае Джованна восприняла это как предательство. Поэтому она сбежала – чтобы отплатить нам за обман.

Оставшееся время они провели в раздумьях, пытаясь переварить все эти новости. Доната уже поняла, что не заставит Витантонио изменить решение. Наконец, собравшись с духом, она спросила:

– Говоришь, ты связался с беглецами? Значит, ты подался к коммунистам?

– Нет! Ты знаешь, что я в этом не разбираюсь и мне все равно – что коммунисты, что социалисты. Но я в любом случае предпочитаю быть вместе с теми, на чьей стороне справедливость и свобода, как доктор Риччарди. Ты же не хочешь, чтобы я примкнул к фашистам? Я дезертир, они расстреляли бы меня, если бы могли. К тому же ты знаешь, что они никогда мне не нравились.

– Я давно догадывалась, что ты не сможешь долго прятаться, – ответила Доната. И снова заплакала.

Рузвельт

Глядя, как мать спускается по вьющейся меж зарослей кустарника тропке, Витантонио понял, что уже скучает. Дорожка петляла по открытой местности, огибая скалы Мурджи, как гигантская змея. Время от времени Доната останавливалась и оборачивалась, чтобы помахать ему рукой, но когда тропинка нырнула в лес, мать скрылась за деревьями. Вот она снова появилась ниже, у входа в ущелье, похожая на крошечную фигурку из рождественского вертепа; пересекает небольшой открытый участок – овсяное поле, сжатое, вероятно, в конце весны. Затем дорожка окончательно пропала в густом высоком кустарнике, и мать исчезла из виду. Они проплакали весь вечер и плакали, расставаясь, и сейчас глаза у Витантонио снова защипало. Впервые за три года Доната и Витантонио дали волю чувствам, чего не могли себе позволить, пока он был в бегах, а потому никогда раньше и не плакали, прощаясь. Но в тот день чувства взяли верх.

Витантонио постоял, устремив взгляд поверх оврага Гравина-ди-Латерца, в направлении Беллоротондо. Небо затянуло тучами, с противоположной стороны, из-за Матеры, донеслись раскаты грома. Вдруг стало темно, окрестные холмы словно растворились. Витантонио вздрогнул, услышав позади себя голос:

– Святая Варвара![39]

Это был Рузвельт. Он стоял в паре шагов позади, облокотившись на каменную изгородь загона для скота и равнодушно глядя на него. Витантонио не знал, давно ли за ним наблюдают. И как можно быть таким бесшумным?..

Четыре года назад Рузвельт вернулся из Америки и жил в хижине один со своим стадом, в двух часах пути от Матеры. Порой он по нескольку дней кряду не видел человеческого лица, перегоняя скот с одного пастбища на другое между Апулией и Луканией, окруженный лишь овцами да собаками.

Хижина состояла из одного большого помещения, где на почетном месте висел образ Девы Марии и рядом – портрет американского президента Франклина Делано Рузвельта. Одновременное почитание Богоматери и президента Соединенных Штатов Америки не было редкостью во многих домах Матеры и других горных поселений. И все же тут был особенный случай. Пастух мог часами говорить о своем герое: вот если бы в Италии был такой же Рузвельт; только Рузвельт заботится о бедных; Рузвельт лучший правитель на свете; Рузвельт скоро освободит Италию; Рузвельт погонит немцев до самой границы. Наслушавшись его речей, пастухи Альта-Мурджи решили переименовать своего товарища:, и Марио Монклузо навсегда стал Рузвельтом. Просто Рузвельтом.

Доната навещала Витантонио во второе или третье воскресенье каждого второго месяца, и безопасности ради Рузвельт уступал им для встреч свою хижину, удаленную от любопытных взглядов. Витантонио приходил на рассвете, чтобы не рисковать, и ждал тетю, которая ночевала у кузины в Латерце, на полпути от Беллоротондо. Когда Витантонио впервые вошел в хижину Рузвельта, он глазам своим не поверил: кроме упомянутых образа и портрета на стенах висели десятки открыток и плакатов с видами Манхэттена.

– Почему ты уехал из Нью-Йорка? – спросил он хозяина.

– Нью-Йорк – пустыня, – ответил тот без колебаний.

– Пустыня?.. Сколько там миллионов?.. – Витантонио был сбит с толку.

– Семь! Семь миллионов жителей, но все равно это пустыня. Я прожил там десять лет. Каждое утро по пути на работу я видел в поездах и метро тысячи человек; вечером, возвращаясь с работы, встречал их снова. Но за все это время ни разу словом не перемолвился ни с кем из своих попутчиков. В Америке я был один, и одиночество убивало меня.

– Тогда здесь, в этой дыре, ты тем более должен быть в отчаянии.

– Ничего подобного! С тех пор как я поселился в Мурдже, я ни дня не страдал от одиночества.

Таков был Рузвельт, и так он судил о мире. Он мыслил, как философ, и говорил, как поэт. Очередной проблеск молнии вернул Витантонио к действительности, и он решил вернуться в Матеру. Даже если за два часа пути его застигнет гроза, к наступлению ночи он будет уже у себя в пещере.

Англичанин

Жилище, в котором Витантонио прятался в Матере, представляло собой не столько пещеру, сколько вертикально выдолбленный в камне колодец – в прежние времена это наверняка был резервуар для воды. Снаружи через едва заметный вход можно было попасть в небольшое помещение, служившее кухней, откуда крутые ступени вели в нижнюю пещеру, где всегда царил мрак. Лишь под потолком имелось крохотное, вечно закрытое окошко, пробитое в отвесной скале. Это был запасный выход на самый крайний случай, если бы речь зашла о жизни и смерти. Выпрыгнув оттуда, можно было скатиться по камням в овраг и дальше спуститься на самое его дно по крутой тропке, пригодной лишь для коз да отчаявшихся беглецов.

Когда темнело, Витантонио выходил размять ноги и садился покурить на крыше соседнего дома. С этого ночного наблюдательного пункта год назад он заметил петляющую между скалами тень – в ту самую душную и лунную ночь, когда Англичанин плутал по лабиринтам Сассо-Кавеозо, скрываясь от итальянских патрулей. С высоты Витантонио видел, как тот бесцельно кружит, не догадываясь, что отряд карабинеров поднимается по оврагу и вот-вот натолкнется на него.

В ту ночь появление патрулей удивило Витантонио: расквартированных в Матере карабинеров овраг пугал, и они обыкновенно оставляли наблюдение за ним на совести местных полицейских, в обязанности которых изначально входило следить только за двумя лестницами, ведущими из оврага в город. Заметив, какой опасности подвергается неизвестный, Витантонио, перемахивая с крыши на крышу, в несколько скачков преодолел разделявшее их расстояние и прыгнул ему на спину. Беглец не успел ничего сообразить – одной рукой Витантонио зажал ему рот, а другой приставил пистолет к виску. Следующим движением он резко дернул незнакомца назад – в темноту между скалистыми выступами. Он заметил, как вспотел пленник, и догадался, что тот рассчитывает силы для борьбы. Витантонио сильнее прижал дуло к его виску, чтобы убедить не сопротивляться и вести себя тихо. В этот момент послышались шаги приближающегося патруля. Солдаты прошли в полуметре от них, и обоим казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Они постояли неподвижно еще несколько секунд, пока патруль не скрылся за поворотом. Тогда Витантонио убрал пистолет, и оба выдохнули. Беглец обернулся и впервые взглянул в лицо Витантонио, который, в свою очередь, круглыми от удивления глазами рассматривал его военную форму.

– Вот это да! Американец?

– Англичанин.

Они подождали еще немного, затем Витантонио вывел Англичанина из оврага по той же лестнице, по которой удалился патруль. Они вошли в пещеру, тонувшую в кромешном мраке. Англичанин остановился. Через несколько месяцев он уже не глядя находил лестницу, но в тот первый день не знал, за что ухватиться. Когда они наконец спустились, Витантонио предложил ему сесть.

– Скоро ты привыкнешь к темноте.

«Хрррр, хрррр». Англичанин услышал странный хрип прямо перед собой и вскочил, опрокинув Витантонио на пол.

– Спокойно, это свинья, – сообщил тот, вставая.

– Свинья? В пещере?

– В мирное время здесь живут еще ослы и козы, но сейчас осталась только эта свинья.

Снова послышался хрип, еще ближе, и Англичанин закричал:

– Она меня обнюхивает! Убери ее, ради бога! Она меня укусит!

– Спокойно, это не свинья. Это та́тонн, он пришел поздороваться.

– Татонн?

– Ну да, дедушка ‘Ндзиньялет. Это его пещера.

Через пару часов Витантонио помог Англичанину выбраться наружу, чтобы подышать свежим воздухом, и рассказал об обстановке в этом районе Лукании. Минувший день выдался жарким, и каменная крыша расположенного ниже жилища, на которую они уселись, еще не успела остыть.

– Хорошо, что ветерок. Иначе мы поджарили бы яйца на этих камнях.

Англичанин впервые за все время рассмеялся.

– Ты можешь спрятать меня, пока они не отстанут? – спросил он.

– В пещере мы в безопасности. Через пару дней я отведу тебя в свое укрытие в Мурдже, с той стороны оврага. Там мы будем свободнее днем. Я тоже скрываюсь.

– Старику можно доверять? Как ты его назвал?..

– Татонн, «дедушка», так здесь говорят. ‘Ндзиньялет – это прозвище[40]. Можешь быть спокоен: в Большую войну немцы убили трех его сыновей и я еще не встречал человека, который ненавидел бы их больше, чем он. У дедушки осталась только одна дочь, Доната, – моя мать.

Ему самому еще странно было называть Донату матерью.

– Где мы в точности находимся? – спросил Англичанин, немного успокоившись.

– Сасси-ди-Матера. Кварталы скальных домов, в которых одни и те же семьи живут уже тысячи лет. Сейчас мы сидим на крыше дома, но в то же время это и улица, и площадь. А иногда еще и кладбище, потому что раньше покойников хоронили в могилах, выдолбленных в крыше. Эти кварталы – довольно опасный лабиринт, сюда карабинеры предпочитают не соваться. Странно, что забрались сегодня. Должно быть, ты важная птица.

– Я лейтенант британских Королевских военно-воздушных сил, специалист по картографии. Неделю назад мы вылетели на рекогносцировку района Таранто. Я знаю местный порт, потому что в начале войны участвовал в его бомбардировке. Тогда, два года назад, мы задали им жару, но на прошлой неделе нам повезло меньше и пришлось катапультироваться. Другие упали в море, а мне оставалось только уйти в горы.

– Если вы держите под наблюдением порт Таранто, это значит, что готовится высадка на континент. Это хорошо. Нам нужно только выиграть время и ждать.

Больше года прошло с того первого разговора с товарищем по несчастью, но прогнозы не оправдались: англичане сражались на севере Африки и наконец высадились в то лето на Сицилии, но никаких известий об их высадке на континент все еще не было.

Витантонио не желал углубляться в мрачные размышления, он думал только о том мгновении, когда присоединится к воюющим. Три года войны унесли жизни половины его товарищей детства и некоторых лучших друзей по закрытой школе в Бари. Погибли и большинство мужчин Конвертини; сейчас Витантонио знал, что это не его родная кровь, но он вырос с ними и по-прежнему считал их семьей. Со смерти бабушки список утрат постоянно рос, и Витантонио задавался вопросом, не заразил ли он Конвертини своим проклятием. Дядя Лука канул в водах Атлантики вместе со значительной частью полутора тысяч итальянских пленных, находившихся на борту «Лаконии», британского корабля, торпедированного немецкой подводной лодкой. Когда субмарина всплыла, чтобы подобрать потерпевших крушение, союзники по необъяснимым причинам атаковали ее и заодно потопили баржу, на которой были женщины, дети, находящиеся в увольнении британские солдаты и итальянские пленные. Среди последних был и дядя Лука Конвертини.

Немногим позже погибли три кузена – на далматинском побережье, в Греции и в Северной Африке, – и двое были признаны без вести пропавшими в России. Тем временем Джованна, рисковавшая жизнью во Франции, находившейся под властью коллаборационистов и гестапо, собиралась возвращаться на родину и сражаться с фашистами в Италии. С каждой минутой в Витантонио крепла решимость не сидеть больше сложа руки, словно сторонний наблюдатель, жажда свободы, о которой говорили Рузвельт и его новые друзья из Матеры, требовала от него действий, призывала вступить в борьбу.

Обращение короля

25 июля 1943 года в Культурном обществе в Бари царила торжественная обстановка. Бокалы были полны, дымились дорогие кубинские сигары, партии в карты затягивались до рассвета, движение по садовой дорожке было чрезвычайно оживленным. Дом свиданий в ту ночь не справлялся с наплывом посетителей. Оставались считаные дни до конца июля, а значит, и до конца свободной жизни членов клуба: в августе мужчины отправлялись в деревеньки на побережье или в сельские усадьбы в глубине страны, чтобы воссоединиться с семьями, выехавшими на летний отдых почти сразу после Иванова дня.

В большой гостиной ощущалось заразительное оживление, обещавшее в любую минуту обернуться хаосом. Собравшиеся говорили одновременно, силясь перекричать друг друга, политические темы мешались с нервными смешками, вызванными двусмысленными замечаниями. Всеобщая веселость достигла предела, когда в гостиную, споткнувшись о ковер, ввалился низенький толстый человечек – самый важный судовой агент порта Бари. Вскочив на ноги и оправив костюм, он замахал руками, чтобы привлечь внимание собравшихся:

– Радио, включите радио! Сообщают, что король обратился к нации! Сейчас обращение зачитают!

Разговоры сменились общим гулом голосов. От столика к столику покатился шквал взволнованных вопросов и изумленных возгласов:

– Король? В чем дело? Это не к добру!

Самые нетерпеливые подошли к радиоприемнику, который стоял у бармена на полке с ликерами, все смолкли. Высокий белокожий и рыжеволосый мужчина, хозяин фабрики дверных замков, стал крутить ручку аппарата, присутствующие окружили радиоприемник плотным кольцом.

После последних нот «Королевского марша» веский и глубокий голос медленно зачитал сообщение короля:

– Его величество король Италии и император Эфиопии принял отставку его превосходительства кавалера Бенито Муссолини с должности главы правительства, премьер-министра и министра иностранных дел и назначил главой правительства, премьер-министром и министром иностранных дел кавалера, маршала Италии Пьетро Бадольо.

Никто еще не успел осознать услышанное, как сообщение закончилось. Снова зазвучал «Королевский марш». Воздух в гостиной вдруг настолько разредился, что стало трудно дышать. Собравшиеся в растерянности переглядывались. Никто из них не предрекал конца дуче, и никто его не ожидал. Анджело Конвертини на нетвердых ногах прошел через комнату и упал без сил в свое ушастое кресло. Прошло несколько бесконечных минут, и он первым заговорил:

– Что король хотел этим сказать? Он же не прикончил Муссолини?

– Черт, Анджело! Ты иногда не понимаешь очевидного. Все яснее ясного. Король сместил Муссолини и заменил его на Бадольо, – взялся разъяснять ему судовой агент.

– Сместил? Не может быть. Он дуче, вождь, который привел нас к величию, – произнес Анджело упавшим голосом.

– К величию? Не говори глупостей. Что мы получили от этой войны? – вступил в разговор фабрикант дверных замков, уже несколько месяцев не получавший крупных заказов. – Наша экономика идет ко дну, наша армия тоже. Союзники в конце концов победят, и когда этот день наступит, мы будем в стане проигравших. Не знаю, где ты усмотрел тут величие.

– Союзники победят? Как это?

– Они наступают на всех фронтах. Сейчас они готовятся к высадке где-то в Европе и, если захотят, вскоре завладеют всей Италией. У американцев прекрасная армия, много лучше, чем двадцать лет назад. Ты что, газет не читаешь? – снова взял слово замочный фабрикант.

– Может быть, без Муссолини Италия выйдет из войны прежде, чем Германия увлечет нас к еще большей катастрофе, – добавил судовой агент, обладавший нюхом на тайные политические замыслы, поскольку вся его жизнь была связана с международными отношениями, а все свободное время он читал газеты половины европейских стран.

– Вы правы. Фашизм был безумной затеей, – заметно волнуясь, вмешался Скарафиле, бывший винодел, позарившийся на обещанные в рамках хлебной кампании субсидии и засеявший пшеницей сотни гектаров бесплодной земли в Альтамуре, от которых не было никакого толку. Но за три или четыре года выращивания зерновых он заработал больше, чем за все предыдущие годы, что разливал лучшее «примитиво» в регионе.

Анджело посмотрел на него с недоверием, поскольку прекрасно помнил, как они стояли рядом на набережной Лунгомаре в Бари в день, когда Муссолини проводил смотр альпийской дивизии. Они были среди почетных гостей как раз напротив «Альберго делле Нацьони», и Анджело своими глазами видел, как восторженно аплодировал Фьоренцо Скарафиле, а затем расталкивал локтями соседей, пробираясь к диктатору, чтобы пожать ему руку.

– Бедный дуче. Я думаю, что человек, благодаря которому мы процветали, достоин большей признательности, – настаивал Анджело, думая о своем сыне Франко и о том, что произойдет с ним, если фашисты потерпят крах.

– Именно так, «процветали» – в прошлом. Сколько ты уже не продаешь ни доски? Впрочем, даже если бы нашелся покупатель, тебе нечего было бы ему предложить, ведь уже три года, как прекратились поставки русской древесины. А лучшие рабочие ушли на фронт. И что, спрашивается, мы должны делать без рабочих рук? – подытожил продавец замков.

И на том дискуссия завершилась, потому что гостиная уже совершенно опустела. Все вдруг заволновались и поспешили домой. Или, может быть, сразу уехать на побережье?.. Господа из Бари могли укрыться в деревеньках на полуострове Гаргано, на его крутых склонах им ничто не угрожало, разве что – изредка – высокая волна. Анджело мог еще поехать к семье в Савеллетри, ожидая, чем кончится борьба за власть в Риме, близость Савеллетри к Беллоротондо позволяла бы ему в случае необходимости бывать на фабрике, оттуда же удобно было управлять поместьями.

Выходившие из клуба заметили, что девушки из борделя тоже погасили лампы и закрыли окна и двери. Если клиенты напуганы, Прекрасной Антонелле не пристало веселиться.

Замешательство, в которое было повергнуто Культурное общество Бари, было обратно пропорционально бурной радости, с которой ту же новость приняли беглецы в Матере. У Витантонио и его товарищей не было радио, так что они не слышали обращения Виктора Эммануила III, но в полночь Рузвельт принес им весть, что Муссолини впал в немилость. Подробности были излишни, это и так была лучшая новость за последние три года.

Viva la libertà[41]

Джованна была уже недалеко от Беллоротондо, но еще не приехала домой, как надеялась тетя. Едва сойдя с поезда в Бари, она попыталась разузнать что-нибудь о Сальваторе. Последнее, что ей было известно, – это что он прибыл в город морем и его сразу задержали и отправили в тюрьму для политических заключенных в Альберобелло, но это были новости полугодовой давности.

Покинув вокзал, Джованна с опозданием на день узнала об ударе, который король нанес Муссолини, – все передовицы утренних газет кричали об этом. В следующие несколько часов она связалась со старинными товарищами по партии и удивилась детской радости, которую антифашисты испытывали в связи с падением дуче. К вечеру, узнав, что самые энергичные из них готовят манифестацию с требованием освободить политических заключенных, она решила задержаться в Бари, а тете отправила телеграмму, что приедет на пару дней позже.

Следующие сорок восемь часов пролетели как один миг. Утром 26 июля Джованна встретилась с некоторыми товарищами по школе и с бывшим университетским преподавателем философии, Фабрицио Канфорой. Также она присутствовала на встрече преподавателей, близких к либерал-социалистическому движению. Ей передалась заразительная радость бывших товарищей, но вскоре она поняла, что смотрит на них словно издалека, как будто они актеры на сцене, а она наблюдает за ними из партера. Бегство из Барселоны и жизнь в лагерях беженцев на юге Франции сделали ее недоверчивой. «Свобода», «мир» и «справедливость» – это были красивые слова, но в реальной жизни значение имело лишь то, что помогает выжить; порой было достаточно просто лечь спать с надеждой, что наутро ты снова откроешь глаза.

Назавтра она вместе с манифестантами прошла по центральным улицам Бари и, отставив скептицизм, со всеми кричала Viva la libertà! Их собралось немногим больше двухсот человек – студенты, преподаватели и рабочие. Они прошли по Виа-Спарано, выкрикивая лозунги в поддержку заключенных, но когда пересекли площадь Умберто и уже выходили на Виа-Никколо-дель-Арка, около кинотеатра путь им преградил отряд солдат. Шествие остановилось как раз под окнами местного отделения Национальной фашистской партии. Когда офицер скомандовал: «Заряжай!» – Джованна подумала, что он не в себе, но тут же поняла, что солдаты повинуются приказу и заряжают оружие. Они готовились стрелять. Девушка глазам своим не верила.

Трудности, пережитые за три года на юге Франции, развили у Джованны особый инстинкт, проявлявшийся в минуты неожиданной опасности. Ее внимание привлекло подозрительное движение в здании фашистской партии, она подняла глаза и увидела в окнах вооруженных людей. Встревожившись, она уже хотела было предупредить товарищей об опасности, призвать их спасаться из ловушки бегством, но тут заметила знакомую фигуру. Джованна остолбенела: кузен Франко, прячась за ставней, давал указания крупному мужчине, высунувшемуся на улицу с ружьем. Она ошарашенно смотрела на них, пока не услышала приказ офицера: «Пли!»

Первый залп поразил тех, кто стоял впереди. По этому сигналу укрывшиеся в здании начали стрелять по толпе из окон. Беззащитные протестующие оказались в ловушке, люди падали, сраженные градом пуль. Солдаты не прекращали огонь – напротив, они яростно расстреливали антифашистов.

Джованна упала, на нее повалилось тело убитого юноши – на вид ему не было и восемнадцати. Она притворилась мертвой и не шевелилась, пока не увидела, что стрелявшие из окон скрылись. Убедившись, что и солдаты отступили, она вскочила и побежала, не останавливаясь до самой конспиративной квартиры бывших товарищей по партии. Там она узнала, что погибших под перекрестным огнем было много – возможно, больше двадцати – и больше пятидесяти раненых. Около полуночи что-то заставило их сменить квартиру, и не зря – они спаслись чудом, в ту ночь армия и тайная полиция прочесали город. Франко старался больше всех, он велел обыскать множество квартир и участвовал в аресте наиболее активных манифестантов.

Эйфория, в которой пребывали антифашисты, рассеялась уже через сорок восемь часов после отставки Муссолини. Диктатор впал в немилость, но король и армия во главе с Бадольо были слишком сильно замешаны во всем произошедшем ранее; им было что скрывать, и они не намерены были распахнуть двери свободе. Итальянцы уже видели близкий конец войны, но жалкие правители обрекли их продолжать кампанию. Вскоре стране предстояло стать ареной еще более жестоких сражений.

Бесконечный август

Август выдался душный. Витантонио и Англичанин в ожидании высадки союзников перестали ходить в Мурджу и уже не отлучались из Матеры. Рузвельт оставил свою отару на попечение племянника и тоже переселился в их пещеру, слишком тесную для такого количества людей. Температура внутри была постоянной, четырнадцать градусов зимой и летом, но когда обитателей стало четверо, включая дедушку, дышать стало нечем. Снаружи стояла страшная жара, и только цикады, казалось, чувствовали себя привольно. Их доносящийся из оврага навязчивый стрекот сводил беглецов с ума. Но идея выйти и размять ноги была еще хуже: за пару минут на солнце затворники шалели настолько, что приходилось снова скрываться во мраке пещеры.

Каждый вечер Джузеппе по прозвищу Учитель, который действительно был учителем, сосланным в Луканию с севера Италии, приходил к ним с новостями. Он узнавал их от главы администрации Матеры и самых либеральных из военных, в частности от Франческо Паоло Нитти, образованного офицера, искавшего компании Учителя. Таким образом подтвердился арест Муссолини и его ссылка сначала на остров Понца, а затем на остров Ла-Маддалена; позже они узнали, что дуче заключен в крепость в Абруццо. Но на этом хорошие новости иссякли. Новое правительство генерала Бадольо оказалось на поверку таким же реакционными и боящимся свободы, как и все предыдущие фашистские правительства. Союзники, в свою очередь, быстро занимали Сицилию, но не похоже было, что они планируют высадку на Апеннинский полуостров. Запертые в пещере, Витантонио с друзьями были близки к отчаянию, перейдя от бурной радости к разочарованию. Август казался им бесконечным.

Неудавшееся торжество

9 сентября 1943 года вошло в историю Беллоротондо. К моменту официального торжества температура уже поднялась до сорока двух градусов, и два неопытных карабинера свалились от солнечного удара еще до начала церемонии. Карабинеры выстроились на площади в десять часов утра, за полчаса до предполагаемого прибытия епископа и губернатора, которые должны были торжественно открыть после ремонта памятник погибшим в Большой войне. Местные представители власти и церковнослужители также заняли свои места на специальном помосте, рядом с ними расположились ветераны Большой войны, оркестр и публика. Всем не терпелось поскорее покончить с официальной частью, большинство собравшихся думали только о предстоящем концерте и праздничном обеде.

Мэр приказал всем быть в полной готовности, чтобы начать церемонию, как только приедут гости, но по неизвестным причинам те опаздывали уже на полтора часа, и никто толком не знал, что делать. В момент, когда колокола церкви Иммаколаты стали бить полдень, упал без памяти первый карабинер, и ситуация начала выходить из-под контроля.

К этому времени карабинеры оставались единственными, кто продолжал стоять правильными рядами под палящим солнцем, а чиновники и клирики давно уже покинули свои места и укрылись в спасительной тени дуба на краю террасы. Музыканты и ветераны поспешили последовать их примеру и расположились под сенью двух рожковых деревьев в центре площади. Зеваки столпились на теневой стороне, которую защищали от солнца деревья и стена палаццо. В эту невыносимую жару зелень в саду Конвертини казалась необъяснимым чудом.

Синьор Маурицио, бывший глава Беллоротондо, сидел на стуле, который поставили для него в тени, и всем своим видом выказывал неодобрение новому мэру, своему сыну Маурицио, который все меньше и меньше контролировал происходящее. Люди волновались, в воздухе уже запахло скандалом, но тут донесся рев мотоцикла, взбирающегося по Корсо Двадцатого Сентября, и все с любопытством прислушались. Когда это адское изобретение въехало на площадь, с него слез муниципальный посыльный и поискал глазами администрацию.

– Господи боже, да приедут они наконец? Или мы тут все расплавимся, – ровно в этот момент проворчал мэр, не понимая, в чем дело.

– Если никто не умрет, это будет просто чудо, – добавил отец Констанцо, подтверждая пессимистичный прогноз представителя власти. Сутана у него прилипла к потной спине, под мышками виднелись два больших белых пятна от соли.

В этот момент упал без чувств второй карабинер, после чего события словно ускорились. Посыльный привез телеграмму для мэра. Бедняга прочитал ее и еле устоял на ногах.

– Никто не приедет. Прошлой ночью король бежал из Рима и укрылся в Бриндизи, – наконец вымолвил он. – Все местные власти с епископом и губернатором во главе поехали туда, чтобы приветствовать его.

– Король и епископ в Бриндизи, а мы здесь, на этой адовой жаре, в окружении толпы деревенщины, которая только и ждет, пока мы уйдем, чтобы начать танцы, – пожаловался настоятель приходскому викарию. Еще одно большое пятно от пота проявилось на его сутане, на сей раз посередине спины.

Все взгляды были устремлены на мэра, все ждали его указаний, но Маурицио-младший был настолько выбит из колеи, что не мог ничего предпринять.

– Ладно, покончим с этим, – сказал отец Констанцо, мечтавший только о том, чтобы вернуться в приходской дом и включить радио.

Настоятель сделал знак оркестру – тот заиграл военный марш – и подал руку мэру, который замер в растерянности, затем созвал остальных официальных лиц, те построились неровной колонной и торопливо двинулись к центру площади.

В соответствии с программой на трибуну поднялся местный поэт и начал читать ужасные стихи. Читал он тоже скверно, и температура на площади, казалось, внезапно повысилась еще на несколько градусов. Отец Констанцо расстегнул сутану почти до пупа и утер платком вспотевшую грудь. Командир карабинеров последовал его примеру и расстегнул насквозь пропотевший китель. Бывший мэр Беллоротондо, не поднимаясь со своего стула, вырвал веер из рук жены и стал судорожно им обмахиваться. Несколько карабинеров в почетном карауле стояли покачиваясь, и казалось, что они тоже вот-вот упадут в обморок.

Мэр выглядел все более и более жалко. Он снял пиджак и ослабил узел галстука, а сам галстук забросил за спину. Растрепанная челка прилипла ко лбу, рубашка обрисовала потный живот. Мэром овладела паника, но неожиданно, когда все уже боялись худшего, на него вдруг снизошло спасительное озарение: он захлопал в ладоши, показывая таким образом, что чтение стихов окончено; остальные, не желая больше ни минуты терпеть эту убогую декламацию, подхватили аплодисменты. Поэт вообразил, что восторги адресованы его стихам, и, дождавшись момента, когда публика немного утихла, попытался продолжить чтение с еще большим воодушевлением. Тут мэр в ужасе подскочил к нему, обнял и увел с трибуны. Площадь ответила бурными аплодисментами, самыми искренними с того момента, как Маурицио-младший сменил на посту своего отца.

Однако идиллия в отношениях народа и власти была недолгой и развеялась как дым, когда мэр снова появился на трибуне, достал из кармана наброшенного на плечи пиджака пачку листов и явно вознамерился зачитать речь, которую приготовил для епископа и губернатора. Гул недовольства пробежал среди собравшихся.

– С этого придурка станется читать до тех пор, пока все карабинеры не попадают с ног, – громко сказал один из ветеранов, наблюдая за происходящим рядом с Тощим в тени рожкового дерева.

Должно быть, мэр его услышал, а может быть, он еще не пришел в себя после овации, которой удостоили его жители, потому что неожиданно сжалился над несчастными земляками, бывшими на грани обморока, и решил облегчить их участь. Он сунул свою речь обратно в карман, спустился с трибуны, подошел к памятнику и одним движением сорвал с него итальянский флаг, открыв новую памятную доску с выгравированными именами сорока двух местных уроженцев, павших в Большой войне. Затем вернулся на трибуну и прокричал:

– Памятник открыт! Да здравствует Беллоротондо! Да здравствует Италия!

Площадь ответила ему новой овацией и – неожиданно – криками «Да здравствует мэр!». Сам мэр удивился больше всех. Люди были счастливы, что можно пропустить остальные пункты программы. Вот-вот должен был начаться праздник.

– А «Королевский марш»? – умоляющим тоном спросил мэра командир карабинеров.

– Распорядитесь сами. Только, прошу вас, пусть оркестр не затягивает. Давайте уже покончим с этим.

Оркестр заиграл первые такты «Королевского марша». Вдруг в толпе несколько ветеранов во главе с Тощим затянули первый куплет гимна Мамели, Fratelli d’Italia[42], который был для них истинным национальным гимном. Застигнутый врасплох командир карабинеров потребовал от оркестра играть громче и живее, но марш звучал еле-еле – музыканты выжидали, на чью сторону склонится большинство. Ветераны, стоявшие в тени рожковых деревьев, с жаром подхватили первую строфу республиканского гимна, и через несколько секунд к ним присоединились и местные фашисты, также презиравшие монархический гимн:

Fratelli d’Italia, l’Italia s’è desta, dell’elmo di Scipio s’è cinta la testa. Dov’è la Vittoria? Le porga la chioma, ché schiava di Roma Iddio la creò…[43] – выкрикивала все площадь, заразившись энтузиазмом Тощего и компании. Ведь, по сути, праздник был в их честь и в честь их боевых товарищей, сложивших головы в окопах двадцать пять лет назад, с 1915 по 1918 год. Поэтому тетя еще до начала торжества отказалась от приглашения сидеть на трибуне и сейчас с чувством пела, стоя среди крестьян и бывших солдат. Этот праздник был и в честь Вито Оронцо. И в честь Антонио, мужа Франчески.

Музыканты были настроены празднично, так что, уловив дух протеста, витавший на площади, они недолго думая поддержали большинство. Повернувшись спиной к командиру карабинеров, который все еще пытался заставить их исполнять «Королевский марш», они бодро заиграли начало гимна Fratelli d’Italia под бурные аплодисменты собравшихся.

Анджело наблюдал за происходящим из сада палаццо, стоя по ту сторону стены, и, убедившись в полной победе республиканского гимна над «Королевским маршем», дважды перекрестился. Он унаследовал дом, и не прошло и месяца со дня смерти Анджелы Конвертини, как переехал, что недвусмысленно свидетельствовало о его жажде быть признанным в качестве нового Синьора Беллоротондо.

Как раз когда он крестился второй раз, пришла Кармелина. Его жена полагала, что торжество обернулось гигантской катастрофой, и воспользовалась неразберихой, пока командир карабинеров препирался с оркестром из-за гимна, чтобы покинуть ряды официальных лиц и удалиться в свой сад через боковую дверь. Ей не терпелось узнать мнение мужа, который решил оставаться дома до приезда епископа и губернатора и только тогда выйти. Да и то лишь из вежливости, потому что после официальной части все важные гости были приглашены на обед в палаццо, так что можно было и не спешить с приветствиями.

– Какой кошмар! Получается, король перевез двор в Бриндизи и все отправились туда!

Лицо у Кармелины было растерянное, она искала поддержки у мужа. Но, вглядевшись в его глаза, поняла, что он и сам не в лучшем состоянии.

– Ты уверен, что тебе не нужно было выйти и показаться на площади? – спросила она.

– Все это мероприятие – ошибка, но в любом случае там были мэр и настоятель, которые меня представляли. А что это за аплодисменты я слышал в начале?

– Хлопали мэру.

– Не может быть! Что же он сказал?

– Ничего! Люди были рады, что он ничего не сказал! Он спрятал речь в карман и просто открыл монумент.

– Господи, я совсем ничего не понимаю! Король и двор в Бриндизи, дуче в тюрьме; народ аплодирует власти, которая ничего не говорит; крестьяне навязывают свой гимн; идиот-священник и идиот-мэр идут на поводу у ветеранов и устраивают торжество по случаю ремонта памятника жертвам Большой войны… Разве они не понимают, что все это оскорбляет немцев?

– Мне и в голову не приходило, что их может обидеть такой скромный памятник…

– А вот может! В той войне они были враги! – Анджело набрал в легкие воздуха и продолжил испуганным голосом: – И будто этого мало, наш сын, такой же идиот, рядится то в солдата, то в полицейского и гоняется за антифашистами по окрестным деревням; наша племянница Джованна возвращается домой, чтобы плести тут интриги, а до того разгуливала по всей Европе в компании бывших бойцов Интербригад; наш племянник Витантонио – дезертир, который прячется в горах. Наверное, оба стали коммунистами… А если придут коммунисты, они нас вздернут на первом фонаре.

Кармелина перекрестилась:

– Пресвятая Дева! Что ты такое говоришь!

Она поспешила в дом и тут же показалась снова, неся в руках четки.

– Что ты делаешь? – сердито спросил Анджело.

– Прочитаем розарий за нашего сына. А потом за короля.

– Розарий?.. Уже пора читать «Ангел Господень…»![44] Ты с ума сошла. Наш мир рушится, а ты тут со своими четками! – закричал Анджело в сердцах, выпрямившись и подталкивая ее к дому.

Она никогда не видела его таким и испуганно пошла назад. Дойдя до двери и намереваясь скрыться в гостиной, Кармелина услышала, что муж ее зовет:

– Вернись! Пожалуй, и правда стоит обратиться к божественному провидению! Франко у нас сражается на стороне фашистов, Витантонио и Джованна сделались антифашистами, а деревенские дураки провоцируют немцев. Мы пропали. Кто бы ни победил, у всех к нам будут счеты. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Он взял дрожащей рукой четки, которые протягивала ему жена, и съежился в плетеном кресле.

– Начинай ты, – сказал он.

– Что будем читать? «Ангел Господень» или розарий?

– Прочтем все, – ответил Анджело. Он перекрестился и начал: – Крестным знамением избави нас от врагов наших, Господи Боже наш. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь…

Затем они прочли молитвы «Отче наш», «Радуйся, Мария», «Слава в вышних Богу» и «Верую». Когда начали читать «Славься, Царица», Анджело прервался. Сдавленным от еле сдерживаемых рыданий голосом он объявил:

– Мы едем в Венецию, к сестре. Юг для нас уже небезопасен. – И вернулся к молитве.

На сей раз Кармелина испугалась всерьез. Она перебирала рукой медальоны с изображениями святых и бумажные иконки, которые носила в кармане.

Вышедшие в сад кухарка и горничная застали обоих врасплох. Женщины хотели узнать, что делать с обедом, приготовленным в честь епископа и губернатора.

– Забудьте про ваш обед и сядьте помолитесь с нами, – приказал хозяин дома, готовый перейти к «Ангелу Господню».

Затем, хотя это ни с чем не вязалось, он прочел дрожащим голосом покаянную молитву:

– Господи Иисусе Христе, истинный Бог и Человек, Создатель, Отец и Спаситель мой, поскольку милосердие Твое бесконечно и поскольку я люблю Тебя превыше всего, плачу в сердце своем о своих прегрешениях…

Здесь Анджело уже откровенно всхлипывал, а услышав собственный голос, произносящий «и плачу, ибо можешь наказать меня вечными адскими мучениями», он утер нос рукавом пиджака. Анджело прочитал одну за другой молитвы розария, посвященные всем тайнам – радостным, скорбным и славным, а после литаний прибавил молитву архангелу Михаилу и еще несколько, которых служанки никогда не слышали.

В час, когда обыкновенно пили кофе, явились мэр и отец Констанцо – в надежде, что, несмотря на отсутствие более высоких гостей, Анджело оставил в силе направленное им приглашение. Едва войдя, они растерянно переглянулись: хозяева и прислуга сидели в саду под портиком, повторяя псалмы, которые Анджело читал по старому молитвеннику отца Феличе.

– Садитесь. Садитесь и молитесь. Хорошо вы себя показали на этом оскорбительном для наших немецких друзей торжестве.

– Чтобы поднять боевой дух тех, кто сражается сейчас, нужно было воздать должное погибшим в прошлой войне. Памятник уже на куски разваливался… – стал защищаться мэр, расхрабрившись от недавних одобрительных выкриков на площади.

Священник, сраженный столь безмерным религиозным рвением Анджело, решил промолчать.

– Так знайте, что вы все испортили. Могли бы подождать и посмотреть, чем дело кончится… А сейчас, что бы ни случилось, мы в заднице!

И поскольку мэр со священником не знали ни что происходит, ни что может произойти и не понимали, о чем им толкует Анджело Конвертини, то присоединились к молящимся и стали возглашать псалмы в роскошной тени бугенвиллей и жасмина, которые синьора Анджела собственноручно посадила пятьюдесятью годами ранее.

Назавтра Анджело и Кармелина второпях заперли палаццо, покинули Беллоротондо и бежали – подальше от беспокойного юга. Никто не понимал ни какую такую особенную безопасность могли они найти на севере, ни что толкало их в Венецию, которая в силу географического положения рисковала дольше других регионов подвергаться превратностям войны. Но для Анджело все было ясно. В Беллоротондо он уже давно чувствовал себя слишком близко к народу, а в такое неспокойное время это пугало его. Венеция же была господским городом, и Анджело надеялся, что там все будут понимать, где чье место.

Британцы в Таранто

Во второе воскресенье сентября Доната не пришла на встречу. Витантонио напрасно ждал весь день, а в полночь сдался, покинул хижину Рузвельта и отправился обратно в Матеру, решив не покидать свою пещеру, пока не получит вестей от матери; сердце его сжималось. Возвращение Витантонио перебудило всех обитателей пещеры. Не успели они снова уснуть, как их опять переполошил шум.

– Британцы высадились в Таранто! – прокричал с лестницы Рузвельт; от возбуждения он забыл об осторожности и рисковал поймать пулю. – Кажется, они не встретили сопротивления и продвигаются на север, в сторону Бриндизи и Бари. Может, сейчас они уже там, – подытожил он, спустившись наконец в пещеру. Никогда еще он не был так взволнован.

В пещере Витантонио и Англичанин были в безопасности, но с каждым днем все больше чувствовали себя пленниками, приходя в отчаяние от бездеятельности. Рузвельт делил с ними жизнь в укрытии, но он единственный мог свободно передвигаться и, пользуясь этим, отправлялся на поиски новостей. Джузеппе, Учитель, появлялся, только когда ему удавалось обмануть бдительность мэра, установившего за всеми ссыльными слежку, которую было все труднее обнаружить. Все вместе часами мечтали, как война доберется до Италии и они смогут принять в ней участие. С каждым днем, проходившим без новостей, они теряли терпение, так что напряжение начинало опасно подтачивать настрой товарищей. Так продолжалось до того утра, когда Рузвельт прибежал из Монтескальозо и принес радостное известие о высадке:

– Британцы гонят немцев в горы. Меньше чем через неделю союзники будут здесь и освободят Матеру. Говорят, вместе с ними высадились австралийцы, канадцы, южноафриканцы и новозеландцы – все, кроме американцев; те, похоже, высадятся в Неаполе. Я на них за это здорово разозлился, – добавил он. И громко расхохотался – как всегда, когда смеялся собственным шуткам.

– Американцы, англичане – какая, черт подери, разница, кто пришел спасать эту несчастную страну! Нам важно одно – присоединиться к ним и раз и навсегда покончить с этой швалью, – вмешался Джузеппе. До ссылки в Луканию он близко познакомился с муссолиниевскими тюрьмами и пытками, так что у него были свои счеты с фашистами. – Пора начинать шевелиться, надо всех предупредить. Сегодня вечером встречаемся в церкви.

– Может, тебе и все равно, но мне хотелось бы сражаться вместе с американцами, – заявил Рузвельт.

Ему нравилось думать, что в Нью-Йорке он заключил тайный договор со всеми незнакомцами, которых встречал по пути на работу, и что в урочный час они признают друг в друге истинных граждан Америки и будут биться бок о бок.

– Я думаю, что если мы дадим отпор немцам плечом к плечу с янки, то все мои десять лет страданий в Америке будут оправданы.

– Оставь свои россказни. Муссолини выбыл из игры, так что долго это не протянется, – перебил Учитель. – Освобождение Италии будет просто приятной прогулкой, и если мы не хотим упустить свой шанс, нам надо поторопиться!

– А ты что скажешь? – спросил Англичанин, удивленный молчанием Витантонио.

– За три года тетя ни разу не пропустила нашей встречи, – сказал тот в оправдание (он до сих пор не решился поделиться с товарищами своей тайной). – Сегодня она впервые не пришла. Что-то случилось.

– Если британцы пробиваются в Бари, все дороги наверняка отрезаны. Когда фронт устоится, ты получишь новости от тети, – попытался успокоить его Рузвельт.

– Нам нужно достать оружие из тайников и уйти в лес. Как только немцы столкнутся с британцами, мы нападем на них сзади, – стал планировать операцию Англичанин.

Мысль, что скоро они вступят в дело, отвлекла Витантонио.

– Возможно, мы будем полезнее здесь. Британцам непросто будет сориентироваться в этих кварталах, если начнутся уличные бои.

Встреча

Торопливые шаги замерли наверху лестницы, и все встревоженно смолкли. После новостей, которые принес Рузвельт, никто не решался никуда отлучаться, боясь пропустить приход союзников. Они просидели в пещере уже неделю, и лишь убеждение, что британцы движутся к Матере и нужно быть готовыми вступить в борьбу, поддерживало в них силы и придавало бодрости.

– Витантонио? – приглушенно позвал незнакомый голос.

Все вскочили с лежанок и схватились за пистолеты. Взяв лестницу на прицел, они вглядывались в темноту, пытаясь понять, кто идет. Один только Витантонио сразу бросился ко входу. Он сразу узнал голос, который все эти годы добровольного заключения жаждал услышать больше всего на свете.

– Джованна!

Они не виделись четыре года и сейчас кинулись навстречу друг другу и взволнованно обнялись. Они гладили друг друга по лицу, по голове и по спине, покрывали поцелуями лоб и щеки. Снова и снова повторяли, словно заклинание: «Витантонио!», «Джованна!» И снова расцеловывались. Внезапно Витантонио сообразил, что совсем забыл о матери. Почувствовав угрызения совести, он отстранился и спросил:

– А тетя? Почему она не пришла в воскресенье?

Джованна рассмеялась:

– Она уехала медсестрой в Бари. Доктор Риччарди вернулся из ссылки с острова Липари и убедил ее поехать с ним, чтобы помогать в военном госпитале. Она живет в квартире в районе Борго-Антико, недалеко от собора. Перед отъездом она просила передать тебе следующее: «Скажи этому болвану, своему брату, что я тоже ушла на войну».

Вот это да! Витантонио не мог не признать, что мать – храбрая женщина. Он снова обнял Джованну, поднял и закружил, потом поставил на землю, обхватил за талию и расцеловал. Джованна плакала, и он тоже не мог сдержать слез. Вдруг Витантонио вспомнил, что они не одни, и предложил:

– Пойдем на улицу, к реке.

– Ты с ума сошел! – одновременно подскочили Англичанин и Учитель. – Уже неделю немцы патрулируют все подходы к городу.

Джованна только сейчас заметила их и от неожиданности испугалась:

– Кто это?

– Друзья по заточению, – успокоил ее Витантонио. Затем он обратился к товарищам: – Сейчас мы никого не встретим. Патрули не любят спускаться к реке, они боятся крестьян и крутых обрывов.

– Не смейся. Тебе нельзя рисковать. Не сегодня!

– Вечером я вернусь.

– Не отпускай его! – взмолился Учитель, обращаясь к Англичанину.

– A ddo tres usol’ nà’n tres u nidch, – вмешался татонн.

По голосу Джованна узнала дедушку ‘Ндзиньялета и подбежала обнять его. Она всегда любила сурового старика, денно и нощно готового поносить немцев и фашистов.

– Что он говорит? – заволновался Англичанин, впадавший в отчаяние, когда Витантонио и дедушка переходили на местный диалект.

– «Куда заглядывает солнце, туда не заглядывает врач!» – перевел Рузвельт. – Что означает следующее: этому молодому человеку, влюбленному в свою сестрицу, не помешает немного развеяться.

– Дурак! – шутливо огрызнулся Витантонио, подталкивая Джованну к лестнице.

– Не понимаю, как она еще с тобой разговаривает! – подхватил Учитель. – Такая красавица и такой страшила и грубиян, как ты, не могли родиться у одной матери.

– Это его сестра? – спросил Англичанин, окончательно сбитый с толку. До сих пор, наблюдая взаимные проявления чувств парочки, он был уверен, что перед ним влюбленные. – Страна дегенератов! – воскликнул он, негодуя.

Джованна и Витантонио с любопытством переглянулись и, смеясь, стали подниматься наверх. Молодые люди только сейчас поняли, что увиделись впервые с тех пор, как оба узнали, что они не брат и сестра.

– Bell i brìtt s’spòs’ntítt, – подытожил дедушка откуда-то из глубины пещеры, пока те выходили.

Рузвельт поспешил перевести:

– Он говорит, что в итоге все женятся – и красавцы, и уроды.

У заводи

Витантонио был прав: в этот час они никого не встретили. Местные крестьяне, как всегда, вышли затемно, чтобы прийти на свои наделы с первыми лучами солнца, а карабинеры еще спали. Небо было прозрачное, но солнце, встававшее из-за Мурджи, предвещало еще один душный день, если только не подует ветерок с моря. Лето в тот год казалось бесконечным. Они спустились в овраг по самой крутой тропке на правом склоне, и когда до дорожки, бежавшей вдоль ручейка, оставался буквально один шаг, Витантонио почувствовал что-то странное и застыл на месте. Он не стал дожидаться, пока выяснится, что именно его насторожило, просто что-то было не так. Молниеносным движением он схватил Джованну за талию, дернул назад, притянул к себе и зажал ей рот рукой. Через секунду послышались голоса.

– Немцы. Тихо, – прошептал он ей на ухо.

Вжавшись в отвесную скалу, они увидели немецкий патруль, шедший вдоль русла на дне оврага; немцы остановились как раз напротив тропинки, с которой секунду назад должны были сойти Витантонио и Джованна. Оба затаили дыхание. Паника парализовала их. Растительность в овраге была скудной, кроме скал, за которыми они укрылись, прятаться было больше негде. Немцы о чем-то поспорили, затем продолжили свой путь по руслу на север и скрылись за кустами ежевики. Джованна без сил откинулась назад, на Витантонио, она слышала его частое дыхание у себя над ухом. Они постояли немного, потом Джованна обернулась. Их губы едва не встретились. Наконец Джованна произнесла:

– Я рада, что мы не брат с сестрой.

Витантонио всмотрелся в изумрудные глаза, которые завораживали его с самого детства, и затрепетал. Он осторожно прикусил ее губы, словно пробуя их на вкус. Затем все ускорилось. Его правая рука, лежавшая на животе Джованны, решительно скользнула ниже, он повернул девушку к себе и поцеловал со всей страстью, копившейся с того дня, когда он лежал больной, а она появилась на пороге в цветастом платье и черешневых сережках.

Взявшись за руки, они спустились к ручейку на дне оврага и пошли вдоль него на юг, время от времени переглядываясь и смеясь, словно впервые встретились.

Они шли среди крапивы и ежевики. Ниже по течению растительность стала более разнообразной, тимьян, розмарин и дикие розы спускались по склонам оврага к самой воде, смешиваясь с сарсапарелем, мальвами и лавандой, тут же росли мастиковые кусты и зизифус, изредка встречались кусты тамариска – свидетельство близости Тарентского залива. Кусты ежевики были тяжелы от ягод. Витантонио нарвал горсть и клал их в рот по одной, ягоды были спелые и очень сладкие. Больше часа шли они вдоль русла по направлению к Монтескальозо, дойдя же до заводи Юро, растянулись на траве в тени зарослей тростника и камыша. Увидев блестящие зеленые глаза Джованны, Витантонио снова поцеловал ее, и они забыли обо всем на свете.

Час незаметно летел за часом; они лежали, укрытые свежей травой, какая бывает вблизи водоемов. Окрестности заводи были параллельным миром, далеким от войны и человеческих страданий. Сдержанное пение цикад мешалось с оживленным стрекотом кузнечиков и жужжанием пчел, ос, жуков.

Они не знали, сколько времени провели в объятиях друг друга. Воздух меж тем наполнился разноцветными стрекозами и яркими бабочками, которые порхали тут и там, словно любопытствуя, и наконец осторожно садились на чертополох, на клевер, на тимьян, казалось выбирая растения, подходящие им по цвету. Два больших махаона с черно-желтыми полосками на крыльях дважды облетели кустик фенхеля и скрылись, пролетев над обнаженной Джованной. Витантонио смотрел на нее, словно пытаясь запомнить. Он лежал на боку, подперев голову левой рукой, а правой медленно перебирал волосы Джованны, гладил ее грудь. В животе у него тоже порхали бабочки.

– Джуаннин, – вырвалось у него словно вздох.

– Джуаннин? Никто меня так не называл с того лета, когда тетя поссорилась с бабушкой из-за твоей конфирмации.

Они снова с любопытством разглядывали друг друга, касались губ, глаз, шеи; целуя их, будто пытались запомнить друг друга на ощупь, сохранить в памяти вкус и запах на случай новой разлуки. Страсть опять вспыхнула в них неудержимо, грубо… Затем, в минуту отдыха, он, лежа на спине, спросил:

– Ты рассердилась и уехала, потому что мать не сказала нам правду?

Она привстала, чтобы видеть его лицо, и подперла щеку рукой.

– Как я могла на нее сердиться? Ты понимаешь, чем она рисковала, чтобы спасти тебя?

– Тогда почему ты уехала?

– Чтобы молчать, чтобы сохранить тайну. Я знала, что не смогу скрывать от тебя правду, если останусь. Я уехала, чтобы не разрушить заговор, который тетя наложила на проклятие Пальмизано.

Он еще раз поцеловал ее в губы и сказал:

– Пойдем! Я волнуюсь из-за патруля, который мы видели утром. В последнее время немцы стали очень нервными.

– О чем вы говорили, когда я пришла в пещеру? У вас есть тайник с оружием?

– Союзники приближаются к Матере, и мы думаем, как им помочь. Мы давно уже готовимся сражаться за освобождение Италии.

– Мне казалось, тебе плевать на войну и ты веришь только в себя и свою семью, – сказала Джованна. В ее голосе слышалась гордость.

– Если я не верю в твоих партийных друзей и ни в одну из тех групп, что борются против Муссолини, это не значит, что я не испытываю к фашистам и к немцам такой же ненависти, как и вы, а может, и больше. Те и другие унизили нас и навлекли на Италию большие бедствия.

– Будь осторожен. Я не могу потерять тебя сейчас, – с тревогой ответила она.

– Без дуче освобождение Италии – дело трех-четырех недель.

– Всегда так говорят: пара дней, а потом войны затягиваются и становятся все более и более жестокими и кровопролитными. Я видела ад в Каталонии, когда итальянские самолеты бомбили колонны республиканских беженцев, идущие к границе, я думала тогда, что не увижу ничего страшнее, потому что еще не видела французских лагерей для беженцев. Потом пришли немцы, и я узнала об извращенной жестокости СС. Для них издевательства – часть системы, обычное дело, еще один вид оружия. Кто знает, что ждет нас теперь…

Он подал ей руку и помог подняться. Они пошли обратно вдоль русла, сквозь заросли, достававшие почти до пояса. Витантонио сорвал пучок травяных колосьев и бросил их Джованне в спину. Пара колосков прилипла к блузке.

– Видишь, у тебя два воздыхателя, – рассмеялся он.

Джованна скорчила комичную рожицу, но тут же снова посерьезнела. Она взяла его за руку и остановилась.

– Что же нам теперь делать? Что я скажу Сальваторе? – спросила она, глядя Витантонио в глаза.

– Я не знаю. Все это так странно, – ответил тот в растерянности. Вопрос застал его врасплох. – Мы вместе росли. Можем ли мы вот так вдруг перестать быть братом и сестрой?

Джованна опустила глаза и сделала пару шагов. Затем опять остановилась. Обернулась и снова взглянула на него. В ответе девушки прозвучала свойственная ей решительность:

– Пусть пройдет время. Ведь ты собираешься на войну, а меня ждет Сальваторе, чтобы уйти в горы с небольшим отрядом коммунистов, только что вышедших из тюрьмы. Борьба будет еще долгой, потому что ни король, ни Бадольо ничего не сделают для освобождения Италии. Даже наоборот. В Бари я поняла, что́ они понимают под свободой: они просто хотят заменить одних фашистских главарей на других. Когда все это кончится, у нас тоже все прояснится.

Они подходили к каменистой насыпи, ведущей из оврага к дороге на Боско-ди-Лучиньяно. Джованна обрывала лепестки с поздних роз, и они ложились на тропинку красными следами.

– Как дорога любви, – пошутил Витантонио, заметив это.

– Как кровавый след, – очень серьезно ответила Джованна.

Мог ли он быть влюблен в Джованну? Они не были братом и сестрой, но их с первого дня растили вместе, как двойняшек. Разве это не то же самое, что быть родными? Нормально ли это влечение? Все это было очень странно. Но на губах он еще ощущал вкус Джованны, вся одежда пахла ею. И это было приятно.

Он проводил ее через Боско-ди-Лучиньяно, а затем свернул, чтобы пройти через лес Комуне звериными тропами, которые вывели его на полянку, перепаханную кабанами – животные изрыли ее в отчаянных поисках грязи для купания. Затем он спустился в овраг, чтобы вернуться в Матеру вдоль русла ручья, той же дорогой, по которой они с утра шли с Джованной. Подходя, Витантонио обогнал какую-то женщину, собиравшую крупные каперсы и мелких улиток, но не остановился поболтать с ней: что-то говорило ему, что нужно скорее возвращаться.

Когда вдали показались первые дома Сасси, Витантонио увидел двух стариков, сидевших на валуне и куривших травы. Местные старики любили курить дурман, это помогало им отсрочить бронхиты и облегчало подъем по отвесным лестницам, ведущим в городок. Витантонио знал обоих, поскольку это были друзья деда, но поздоровался на ходу и ускорил шаг. Почти поравнявшись с церковью Капуччино-Веккьо, он стал взбираться прямо по скалам, рассчитывая войти в поселок с другой стороны, у дороги на Потенцу. Подходя к Виа-деи-Капуччини, он обнаружил колонну грузовиков и военных автомобилей, выстроившихся перед Палаццо-делла-Милициа. Вот уже несколько дней немцы держали там в заложниках итальянских солдат и штатских. Витантонио повернул назад и скользнул между давно не стриженными кустами на уступах террасы у подножия здания. Это было неблагоразумно – сверху его могли увидеть. Но ему не терпелось добраться до пещеры и узнать, что происходит.

Едва выйдя на открытое место, Витантонио услышал чудовищный взрыв и упал на землю, к небу поднялся столб пламени. Здание Палаццо-делла-Милициа взлетело на воздух. Витантонио ничего не понимал, но, воспользовавшись завесой пыли, бросился бежать и через несколько минут оказался в лабиринте скальных жилищ.

Звездный дождь

На входе в Сассо-Кавеозо крестьяне построили баррикады из телег и хозяйственных инструментов, которые натащили из домов. Позже Витантонио узнал, что в Сасси-Баризано тоже перекрыли дороги, чтобы помешать немецким войскам войти, но основные бои шли в центре Матеры. В пещере он нашел только дедушку, который набивал мешки для баррикад, остальные ушли защищать стратегические постройки городка, которые немцы хотели взорвать, отступая. Витантонио схватил оружие и выбежал. Поднявшись к собору, он заметил первые признаки боя, неожиданно вспыхнувшего часом раньше. Выйдя с автоматом в руке на площадь, он побежал туда, откуда доносились выстрелы.

Когда он добежал до места, бои шли у здания правительства и у префектуры на площади Витторио-Венето. Было шесть часов вечера. Карабинеры из квартала вокруг Виа-Сан-Бьяджо и гвардейцы из казарм Гуардиа-ди-Финанца на Виа-Капеллути отразили все попытки немцев прорваться в здания, чтобы заложить взрывчатку, и снова были готовы к бою. На площади Витторио-Венето Витантонио обнаружил Рузвельта и Учителя и с удивлением убедился, что народное восстание приобретает размах: его друзья вели перестрелку вместе с группой плохо вооруженных штатских.

– Здесь уже все под контролем. Радио говорит, что на вокзале дела идут хуже. Надо бы помочь там.

Под «радио» все здесь подразумевали сарафанное, новости передавались из уст в уста, от двери к двери, с одного края города на другой. Это был самый быстрый и надежный способ связи. Так что они сочли информацию достоверной и бросились на Виа-Капеллути. Едва оказавшись там, они действительно увидели яростную схватку на вокзальной площади, также бои шли в здании, где располагались служебные квартиры чиновников. Четверо или пятеро человек в гражданской одежде вели прицельный огонь с крыши – было видно, что у них есть военная подготовка. Группой руководил Англичанин, его было ни с кем не спутать. Он сдерживал немецкий отряд, пытавшийся подойти к зданию, чтобы взорвать его. Вновь прибывшие открыли огонь с другой стороны улицы, их поддержали итальянские унтер-офицеры, вооружившиеся в казарме Гуардиа-ди-Финанца. Оказавшись под перекрестным огнем, немцы отступили.

Англичанин спустился на улицу: он хотел захватить кого-нибудь из немцев, чтобы допросить и узнать, когда в город войдут части Восьмой британской армии. Затем с крыши слез еще один человек в штатском, похожий на англичанина или американца, он приветствовал друзей взмахом правой руки с автоматом и скрылся в направлении Виа-Рома. За ним появились юный сержант авиации и еще двое – как оказалось, лейтенант итальянской Гуардиа-ди-Финанца и другой летчик.

– Винченцо Биларди, – представился самый молодой из них.

«Лейтенант Кавачече», «рядовой авиации Фарачи», – последовали его примеру остальные двое, прежде чем попрощаться.

Витантонио и его спутники обошли несколько улиц, помогая гражданским организоваться. В квартале Сан-Бьяджо, где начались столкновения, они увидели перестрелку итальянских военных с немцами. Учитель обнаружил, что вооруживший повстанцев офицер запаса – его постоянный собеседник, Франческо Паоло Нитти. Разговоры с этим человеком помогали Учителю поддерживать связь с миром во время ссылки в Матере. Они обнялись. Нитти сообщил, что в боях погибли двое знакомых – Эмануэле Маниконе и Винченцо Рутильяно, а в главном здании энергетической компании была расстреляна группа служащих. Желая приободрить его, Учитель рассказал, что немцы несут большие потери в центре и вынуждены были отступить с площади Витторио-Венето и с вокзала. Восстание охватывало город.

Друзья избежали встречи с вражеским отрядом на Виа-Розарио и вернулись назад, к собору, чтобы сверху оценить ситуацию в скальных кварталах Сасси. Когда они подходили к площади, разорвавшийся совсем рядом снаряд заставил их броситься на землю. Немцы установили семидесятипятимиллиметровое орудие перед зданием больницы и обстреливали жилые кварталы рядом с собором поверх крыш Сассо-Баризано, несколько наблюдателей на балконе больницы подавали знаки и направляли стрелявших, местные чернорубашечники помогали им выбирать цель, указывая дома самых заметных членов городского сопротивления. Жители ближайших к больнице домов следили за происходящим сквозь ставни, пытаясь угадать, что за великан и молодой парень в черном руководят местными фашистами, но никто не узнавал их – те пришли из Апулии, спасаясь от наступления войск союзников.

Второй снаряд разорвался еще ближе. Витантонио и его спутники добежали до ближайшего дома-пещеры и укрылись в нем. В самой глубокой части жилища толпилось человек двадцать, но у входа осталась девочка, зачарованно наблюдавшая за полетом снарядов немецкой артиллерии. Мать отчаянно кричала ей из глубины пещеры, умоляя перейти в более безопасное место.

– Как тебя зовут? – спросил девочку Витантонио.

– Лючия.

– Твоя мама права, Лючия. Стоять здесь опасно.

Девочка не шелохнулась. Она была заворожена огненными следами немецких трассирующих пуль и не могла отвести от них глаз.

– Это звездный дождь, – сказала она взволнованно, закрыла глаза и загадала желание.

– Это очень опасные звезды, – объяснил Витантонио, услышав новый взрыв поблизости. Он протянул девочке руку и увел ее вглубь пещеры.

Тяжелый снаряд упал прямо перед ними, взрывной волной снесло с петель и в щепы разбило входную дверь.

Выяснилось, что Лючия старше, чем казалась. Ей исполнилось пятнадцать, и она все думала о загаданном желании. От волнений этого дня у нее в голове все перепуталось. Утром она увидела в коляске немецкого мотоцикла двух итальянских военнопленных, которых везли в казарму, служившую сейчас тюрьмой, это были местные парни, Пьетро Татаранни и Натале Фарина. Они покинули свои части 9 сентября, на следующий день после подписания перемирия, а через десять дней были уже на подходе к Матере, где их и схватили. Судьба распорядилась, чтобы мотоцикл, в котором их везли, остановился у дома подружки Татаранни. Девушка, не видевшая возлюбленного с начала войны, услышала шум мотора, подошла к окну и, открыв ставни, глазам своим не поверила: ее милый махал ей руками, вскочив на ноги в коляске мотоцикла.

– Пьетро! – воскликнула она как безумная.

– Меня везут в Палаццо-делла-Милициа, но я скоро вернусь! Для нас война уже закончилась! – крикнул он ей в ответ. – Я люблю тебя!

Лючия наблюдала всю сцену с тротуара и тоже невольно разволновалась. С этой минуты она размечталась, представляя, что однажды ладный парень за десять дней и десять ночей пересечет всю Италию, чтобы найти ее и признаться в любви.

– Видели бы вы, как они смотрели друг на друга, – рассказывала девушка людям, укрывшимся в пещере. – Хотела бы я оказаться там снова, когда Татаранни вернется! Они не виделись три года! Хочу посмотреть, как они наконец встретятся и обнимутся!

Снаружи немцы прекратили огонь. Витантонио подал знак Рузвельту и Учителю, приглашая их воспользоваться передышкой. Они выбежали на улицу как раз вовремя, чтобы убедиться, что повстанцы окончательно выиграли сражение. Через час, когда стало смеркаться, немецкая колонна уже выезжала на дорогу в Потенцу, навсегда оставляя город. Восстание 21 сентября подходило к концу, но Матера заплатила за победу очень высокую цену: двадцать шесть убитых.

Когда повстанцы воссоединились, Витантонио, Рузвельт и Учитель снова увидели Англичанина – тот сумел взять в плен раненого немца и оставил его под охраной в госпитале. Друзья обнялись, радуясь победе, и снова расстались. Англичанин был настроен радужно – он намеревался покинуть город и идти навстречу Восьмой британской армии, приближавшейся со стороны Монтескальозо.

В это время «радио» сообщало на весь город о последствиях взрыва в Палаццо-делла-Милициа, который Витантонио видел своими глазами, едва выбравшись из оврага:

– Погибли пятнадцать из шестнадцати пленников, которых там держали немцы.

Взрыв был такой силы, что опознать тела пяти погибших оказалось невозможно, имена остальных десяти передавались из уст в уста: Пьетро Де Вито, Антонио Ночера, Марио Греко, Раймондо Семераро, Томмазо Спечале, Франческо Лечче, Натале Фарина, Франческо Фарина, Винченцо Луизи…

Лючия выбежала из пещеры, где пряталась во время обстрела, и умоляла мать сходить с ней к дому подружки Татаранни, ей ужасно хотелось своими глазами увидеть встречу влюбленных. Но девушка не знала, что теперь ее желание уже не исполнится: последнее безжизненное тело, опознанное среди руин Палаццо-делла-Милициа, принадлежало Пьетро Татаранни.

Освобождение Матеры

На рассвете Англичанин вернулся в Матеру уже в форме, за рулем бронированного автомобиля Восьмой британской армии он быстро подъехал со стороны Монтескальозо. Витантонио с трудом узнал товарища, больше года он не видел его в форме – с того самого дня, как спас от карабинеров на подходах к Сассо-Кавеозо. Вместе с Англичанином в машине были итальянский летчик – молодой Биларди – и иностранец, которого они видели несколькими часами ранее, когда тот спустился с крыши дома чиновников на площади перед вокзалом. Два британских мотоциклиста сопровождали автомобиль справа и слева, образуя маленький кортеж, который, снизив скорость, въехал в центр городка.

Союзников радостно встречали сотни жителей. Когда бронированный автомобиль британцев въехал на площадь Витторио-Венето, раздались приветственные крики, в том числе «Да здравствует Америка!». Витантонио и Учитель смущенно наблюдали за этим недоразумением. Один Рузвельт, казалось, был позабавлен.

– В конце концов выяснится, что мы сражались плечом к плечу с американцами, – сказал он, сияя. Затем громогласно расхохотался, заговорщицки подмигнул выходившему из машины Англичанину, поднял большой палец и крикнул: – Да здравствует президент Рузвельт!

По ужасному следу

Англичанин вдруг превратился в лейтенанта Донована. Витантонио, Рузвельт и Учитель стали его отрядом. Назавтра после освобождения Матеры они покинули город, не помня себя от радости, что наконец присоединятся к воюющим. Им не было позволено вступить в регулярную армию, но британцы приняли их в качестве лазутчиков под началом лейтенанта. Донован отлично говорил по-итальянски и мог быть очень полезен освободительной армии в качестве информатора, а также для установления контактов с итальянскими повстанцами.

Друзья шли, наступая на пятки отходящим немцам, с приказом разведать состояние дорог, ведущих на север. Они гордились, что служат союзникам, но в то же время им не давала покоя мысль, что их не взяли в регулярную армию, как настоящих солдат. Особенно огорчался Рузвельт, недоумевая, почему его не сочли наполовину американцем. Витантонио предпочел бы пробираться прибрежными дорогами, чтобы пройти мимо Беллоротондо, – за последние три года он был там только раз, когда рискнул тайком присутствовать на похоронах бабушки. Но задание вело их в направлении Грассано по дороге вдали от моря.

Первые два дня, пока не миновали Потенцу, казалось, что немцы куда-то испарились, но когда люди лейтенанта Донована подошли к Рионеро-ин-Вультуре, то уже издали услышали звуки, свидетельствующие о творившихся там ужасах: крики и плач деревенских женщин эхом отдавались в соседних горах и летели по округе. Городок Рионеро был в трауре. Немцы, подзадориваемые несколькими верными им итальянскими десантниками, расправились с мирным населением и расстреляли восемнадцать ни в чем не повинных жителей в ответ на выстрелы, которыми их встретил один крестьянин, не желавший отдавать свою курицу.

Уже больше месяца в Рионеро было нечего есть. Всего неделей ранее группа отчаявшихся крестьян напала на продовольственный склад. Вид изголодавшихся налетчиков был столь страшен, что немецкий солдат сжалился над ними и помог одной женщине взвалить на плечи мешок с мукой. Наутро этого солдата расстреляли по приказу командования.

Распоряжения Берлина были недвусмысленными: повсеместно сеять ужас, используя его как мощное оружие, способное заставить итальянцев отбросить мысли о сопротивлении Германии. Однако некоторые итальянские фашисты в городках Базиликаты и Апулии в те дни превосходили немцев в низости. Вместо того чтобы попытаться сдержать оккупантов, они подливали масла в огонь, делая жизнь самых бедных и нуждающихся сограждан невыносимой. Имевший столь трагические последствия грабеж в Рионеро возглавил итальянский десантник. Забравшись в курятник, он наткнулся на маленькую девочку, которая стала кричать и звать на помощь. Прибежал отец с ружьем и ранил вора в руку. Вор-итальянец и его товарищи потребовали у немцев отомстить, и те убили хозяина курятника и еще семнадцать человек из деревенской молодежи. Многие из расстрелянных были солдатами, которые только что вернулись с фронта, воспользовавшись тем, что объявление перемирия 8 сентября вызвало отставку некоторых командиров и способствовало общему исходу итальянских солдат из армии.

Когда 25 сентября Англичанин, Витантонио, Рузвельт и Учитель прибыли в Рионеро, с расстрела восемнадцати несчастных не прошло и суток. Женщины еще бдели у тел, весь городок рыдал, и наибольшее негодование вызывали именно итальянские зачинщики трагедии. Соседи задержанных пытались искать у них заступничества, но те были глухи к просьбам о милосердии. «Именем дуче: им нет прощения!» – был их ответ.

Свидетели возлагали основную вину на двух гражданских – двух фашистов, которые призывали итальянских и немецких солдат к жестокости и беспощадности. От одного только воспоминания об этих двоих женщины, видевшие, как те произносят пламенные речи перед солдатами, трепетали от страха. Женщины рассказали, что подстрекателей было двое – великан с гнилыми зубами и молодой мужчина, одетый в черное.

По мере того как Витантонио и его спутники продвигались на север, они узнавали о новых случаях беспричинной жестокости немцев – и всегда при активном участии каких-нибудь итальянских военных, верных своим бывшим союзникам, которые теперь превратились в оккупантов. Вскоре друзья также убедились, что в самых ужасных историях всегда были замешаны двое неизвестных, спровоцировавших бойню в Матере и в Рионеро. Слава бежала впереди бандитов. По всей округе появления этих двух фашистов боялись так же, как прихода немцев. Когда через два дня Англичанин и его отряд прибыли в Асколи-Сатриано, завязалась первая перестрелка с вражеским арьергардом. Небольшой отряд немцев задержался на одном из холмов, чтобы обстрелять из мортиры беззащитное поселение. Когда отряд Англичанина заставил их отступить, было уже слишком поздно: артиллерийский огонь унес десять жизней. И все десятеро – мирные жители.

– Мы уже несколько дней тщательно распределяем еду, у нас почти ничего не осталось. Увидев, что немцы собираются грабить дома и амбары, мы возмутились, а им это не понравилось. С ними были двое итальянцев, которые стали говорить, что нельзя этого так оставить, и немцы решили обстрелять нас из пушки.

Друзья без сил опустились на землю, прислонившись спиной к стене первого деревенского дома, лишь Витантонио перешел через улицу и сел один, напротив остальных. На фасаде дома, чуть выше тени, которую отбрасывали головы его товарищей, кто-то написал лозунг: «Да здравствует Бадольо и да здравствует король!» Витантонио сплюнул. Ему было физически плохо от того, что он снова опоздал и не подоспел вовремя, чтобы спасти людей; он так яростно ненавидел зачинщиков этой бойни, что желал только одного – встретиться с ними лицом к лицу и заставить жизнью заплатить за свои преступления. Уцелевшим жителям Асколи было очевидно, кто виноват:

– Оба негодяя – местные, южане. Наверняка из окрестностей Бари или долины Итрии. Один – великан с черными зубами, гнилыми от злобы, которая разъедает ему нутро, а другой еще хуже – холодный, жестокий, бездушный. Как будто это для него игра: с ног до головы одет в черное и требует называть себя Черным Рыцарем.

Услышав это имя, Витантонио скорчился, словно от удара под дых. Он говорил себе, что этого не может быть, но пришлось признать: он давно уже подозревал… Витантонио облокотился о каменную изгородь и живо вспомнил вечер в саду палаццо в день конфирмации.

– А ты научишь меня драться? – спросил тогда Франко.

– Чего это ты? Драться не учат. Если ты прав, просто дерешься – и все, – ответил он кузену.

Потом мальчики стали играть с деревянными мечами, которые Тощий сделал для них на фабрике. Витантонио набросил на себя обрывок белой простыни вместо плаща и сказал:

– Я рыцарь Федерико из замка Кастель-дель-Монте! Я иду в Крестовый поход!

– А я Черный Рыцарь. Если я одержу верх, твой народ погибнет от огня и меча, – ответил Франко, сделавший себе плащ из черной бабушкиной шали.

В ту ночь Витантонио не мог уснуть. Как и в последующие. Он пытался вернуться в прошлое, сотканное из игр и невинных приключений в компании Франко и Джованны, но новые и новые воспоминания уводили его в противоположном направлении, свидетельствуя, что только он один отказывался видеть правду, которую знали все вокруг и пытались донести до него. Мысленно он перенесся в последний год в Бари, в тот день, когда он сбежал с уроков и спустился в порт, чтобы попрощаться с Джокаваццо, отправлявшимся на войну в Эфиопию.

Тот курил у трапа, поставив правую ногу на швартовочную тумбу. Они обнялись, и бывший школьный соперник в последний раз в шутку поддел его:

– Ну что? Не хочешь с нами? Смотри, пожалеешь. Здесь нам нечего делать, сплошная нищета.

– Что я там забыл? К тому же, думаешь, вы еще подоспеете вовремя? Говорят, война скоро кончится.

– Мы высадимся в конце апреля, ровно к решающему штурму Аддис-Абебы. Войдем в столицу и отпразднуем победу торжественным маршем. Ты все пропустишь, а жаль. С твоим сложением ты хорошо смотрелся бы на фотографиях, которые перепечатают все итальянские газеты, чтобы увековечить триумф нашей армии. Я до сих пор не понимаю, как это самый храбрый и сильный парень из класса хочет стать бедняцким адвокатом в этой несчастной Апулии, а главный хлюпик и придурок, твой двоюродный брат, на все готов, лишь бы его взяли в чернорубашечники.

Витантонио вопросительно взглянул на Джокаваццо.

– Разве я никогда тебе не говорил? Он вступил в «Добровольную милицию»[45]. Якшается с ребятами, которые жгут дома, где собираются диссиденты, и лупят антифашистов по деревням. В районе между Бари и Фоджей они сожгли дом и несколько штаб-квартир Крестьянской лиги.

– Я думал, что карательные экспедиции в прошлом. Что их больше нет.

– Они действуют не по приказу партии, а по собственному почину. Когда он не один и чувствует себя в безопасности, твой кузен лютует больше всех, но боец из него дерьмовый. Многие его товарищи по милиции записались добровольцами, как я, и уже сражаются в Эфиопии, но он струсил.

Джокаваццо закурил вторую сигарету, пристально посмотрел Витантонио в глаза и решил выложить все:

– Не понимаю твоего удивления. Еще скажи, ты не знал, что это он заложил Сальваторе, когда того избили.

Витантонио не стал дожидаться, пока корабль снимется с якоря. Товарищи пожали друг другу руки, и Витантонио поспешил уйти из порта. Назавтра была суббота и он уехал в Беллоротондо. Он добрался до палаццо к обеду, как раз когда Джованна и Франко ссорились в саду. Франко пытался обнять Джованну за плечи, и когда появился Витантонио, то стало ясно, до чего обрадовалась Джованна.

– Спаси меня от этого идиота. Сил уже никаких нет, – взмолилась она, бросаясь брату на шею.

Витантонио отстранил ее и направился прямо к Франко. Схватил его за плечо, толкнул в угол, за бабушкины азалии, и прижал к стене.

– Я не буду повторять дважды. По мне, выпендривайся сколько хочешь со своими дружками-чернорубашечниками, но держись подальше от Беллоротондо. Нравится знаться с фашистами из Неаполя, из Рима, откуда угодно – пожалуйста, но с этого момента подальше отсюда. Слыхал от своих дружков про confino, ссылку, когда высылают несогласных интеллектуалов? Так вот, сейчас я высылаю из Апулии тебя, и если через месяц ты еще не уберешься, я расскажу Вичино, что это ты заявил на Сальваторе. Сам знаешь, у них много родственников в горах и люди они отчаянные.

Франко побледнел и стал оправдываться:

– Ты не понимаешь. Сальваторе не пара Джованне. Он запудривает ей мозги, и мне уже не раз приходилось вступаться за нее, потому что за ней довольно пристально следят и могут навредить.

У Витантонио потемнело в глазах, и он снова впечатал Франко в стену:

– Если твои дружки хоть пальцем ее тронут, я тебя убью!

– Я буду защищать ее, клянусь! Я только хочу, чтобы она бросила Сальваторе. Я могу дать ей то, что она заслуживает!

– Ты с ума сошел! – взорвался Витантонио. – Я вижу, тебе нравится Джованна, но она же терпеть тебя не может! К тому же она твоя двоюродная сестра, тебе понадобится разрешение Рима.

Витантонио не мог понять, обескуражен он или возмущен, и решил, что прежде всего он презирает Франко и на сей раз не намерен его прощать.

– Я надеялся, что ты будешь защищаться, скажешь, что это недоразумение, будешь все отрицать. – Он презрительно взглянул на Франко и сплюнул. – В общем, ты слышал: у тебя времени до конца месяца.

Витантонио смотрел, как Франко в страхе уходит, и подумал, что, быть может, тот всего лишь хотел покрасоваться перед кузиной. Тогда тем более стоило прогнать его – вдалеке от Апулии он забудет и ее, и своих новых дружков-фашистов. Входя в палаццо, Витантонио столкнулся с Джованной, которая ждала его на ступеньках выходящей в сад террасы. Он попытался улыбнуться ей, но снова почувствовал неприятный укол: что за сестра! все в нее влюблены!

Через месяц Франко объявил, что уезжает учиться в Рим, а через год записался в добровольческий корпус, воевавший в Испании на стороне фашистских мятежников.

Охота

Осень 1943 года была настоящим кошмаром. Продвигаясь на север, отряд находил вдоль дорог все больше и больше расстрелянных, и Витантонио стал отчаиваться. Он с болью смотрел на безвинно убитых и представлял себе, как Франко подначивает немцев стрелять. Схватить его, заставить заплатить за эту жестокость становилось навязчивой идеей.

Первого октября они вошли в Альберону. Незадолго до этого местные жители дали отпор немцам, в перестрелке тогда погибла девушка. Витантонио с друзьями нашли ее на окраине деревни в придорожной канаве; казалось, она прилегла отдохнуть, но ошибки быть не могло: платье в крови, по канаве тянулся кровавый след – она пыталась уползти от смерти. Витантонио не мог смотреть на несчастную. Отведя взгляд, он увидел бабочку-махаона, которая порхала меж пахнущих анисом зонтиков фенхеля – как в тот день, когда они с Джованной лежали на траве у заводи.

– Как дорога любви, – сказал он тем утром, казавшимся теперь таким далеким, глядя, как Джованна обрывает лепестки роз.

– Как кровавый след, – ответила она тогда.

Четыре дня и четыре ночи немецкий арьергард тормозил продвижение их отряда, застрявшего на подступах к Челенце-Вальфорторе. Витантонио страдал. Ночами он вертелся как в лихорадке, пытаясь прогнать отвратительный образ Франко, но детские и юношеские воспоминания наплывали, как кошмар. Воспоминание об одном далеком дне в октябре 1934 года тревожило его настойчивее других.

Они встали на рассвете и отправились в оливковые рощи Чистернино охотиться на первых в сезоне дроздов и перепелок. Витантонио был в прекрасном настроении. Бабушка подарила ему первое ружье, и в то утро он надеялся испытать его. Едва они забрались на холм, как спугнули дрозда, Витантонио выстрелил, и птица упала камнем. Он много практиковался с ружьем Сальваторе и стал метким стрелком. Пес Кусай побежал за добычей и через несколько секунд вернулся с птицей в зубах. К полудню в ягдташе Витантонио лежали восемь дроздов и два зайца. Франко, в отличие от него, стрелял часто, но рука у него дрожала и он боялся ружейной отдачи. Он ни разу не попал в цель. Кузен отводил душу, придираясь к Сальваторе:

– Он зазнайка. Думает, что может тут командовать, но мы на самом деле главнее. Он сын нашего работника!

– Что ты несешь, мы тут никто. Сальваторе старше, мы на его земле, и про охоту он знает гораздо больше нашего.

Поднявшись выше и войдя в соседнюю рощу, охотники увидели неожиданную картину. Едва они спрятались в кустах, как в воздух поднялась стайка горлиц, словно почувствовавших их присутствие.

– Это не мы их напугали – видно, где-то рядом сокол. Поэтому они беспокоятся и перелетают с места на место, – пояснил Сальваторе.

Витантонио выпрямился и стал наблюдать за горлицами. Он желал им не стать добычей сокола, который как раз появился из-за деревьев и стал кружить в воздухе, выжидая мгновение, чтобы обрушиться на жертву. Франко тоже встал во весь рост.

– Есть! Схватил! – закричал он восторженно, глядя, как сокол вонзает когти в беззащитное тельце горлицы и исчезает с ней в ветвях сосны.

Крона дерева дрогнула, словно от порыва ветра, и сверху к ногам юношей посыпались белые перья. Франко ликовал.

– Черт, потрясающе! Видел, как он ее убил? – кричал он.

Витантонио не ответил. Он смотрел под ноги, на землю, усыпанную перьями бедной птицы. Позже, когда они вернулись к труллам с полным ягдташем, все стали хвалить меткость Витантонио, и он забыл о горлице.

Вечером на гумне Доната и Кончетта освежевали зайцев и оставили их на ночь мариноваться в вине с луком, сельдереем, лавровым листом, перцем и щепоткой мелко нарезанного тимьяна. Назавтра обе женщины с утра заперлись на кухне. Они налили в большую кастрюлю полстакана оливкового масла и поджарили в нем несколько ломтиков бекона, лук, сельдерей и пару морковок. Достали зайцев из маринада, слегка обсушили и прижарили в той же кастрюле, а потом оставили готовиться на очень медленном огне. Время от времени Доната или Кончетта подходили к кастрюле и вливали туда стакан винного маринада или немного бульона. Через полтора часа они достали зайчатину и еще больше часа разбирали мясо, снимая его с костей и нарезая мелкими кусочками.

В полдень, когда стали собираться Вичино и Галассо со всеми своими детьми, Кончетта сварила в горшке ореккьетте, а Доната снова поставила на огонь кастрюлю с соусом и овощами и выложила в нее нарезанную зайчатину. Как только паста была готова, ее переложили туда же, все перемешали и отнесли кастрюлю на стол. Поднялся неописуемый гвалт. Похвалы поварихам долго не утихали, смешиваясь с дифирамбами Витантонио за его ловкое обращение с ружьем. Обычно, когда обитателям труллов удавалось добыть хорошую дичь, ее относили в деревню – землевладельцам, врачам и иногда священнику. Тощий всегда относил зайцев, подстреленных им самим или Сальваторе, Анджеле Конвертини. Но в тот день охотником был Витантонио, и ему не надо было никого задабривать. Он улыбнулся и потупился: похвалы вызывали смешанное чувство гордости и стыда.

Девять лет прошло с той прогулки с ружьем по оливковым рощам Чистернино, но Витантонио чувствовал такой же охотничий задор. Теперь он сам рисковал превратиться в добычу, но и не думал отступать, пока не настигнет кузена и не заставит заплатить за смерть всех невинных жертв. Друзья пришли в Челенца-Вальфорторе только пятого октября. Войдя наконец в деревню, они увидели, что снова опоздали: немцы обстреляли мирных жителей из автоматов и пушек, на этот раз погибли трое детей и семнадцатилетний юноша. Ни у Витантонио, ни у его спутников не осталось больше слез, чтобы оплакивать жертв этих новых зверств. В ту ночь они снова поклялись, что виновные дорого за все заплатят, и ровно в этот момент Англичанин сообщил:

– Нам приказано влезть в самое пекло – завтра мы перейдем линию фронта.

Союзники были уверены, что немцы тормозят их, чтобы успеть окопаться на севере, поэтому они велели отряду Донована как можно скорее проникнуть на вражескую территорию. Им были нужны там свои люди. Витантонио и его товарищи покинули Челенцу глубоко потрясенные, физически страдая, вспоминая троих детей, убитых немецкими снарядами.

– Мы должны наверстать упущенное и перейти линию фронта, – приободрил их Англичанин.

Понять, где именно проходит эта линия, было не так-то просто. Дни выдались грозовые, дождливые, места сражений непрерывно менялись. Затопленные низины между реками Триньо и Сангро стали ареной постоянных стычек, наступлений и отступлений обеих армий, из-за чего было очень трудно окончательно определить позиции. Дважды отряд Англичанина вступал в перестрелку с немецкими солдатами, не зная, были ли это части арьергарда, прикрывающие отступление, или передовые отряды, начинающие контратаку. Донован решил удвоить бдительность, и теперь они спали днем, а передвигались ночью.

По мере приближения к горам в Витантонио крепла надежда на встречу с Джованной. Он думал об этом ежесекундно. Возможно, в тот день у заводи Юро он поспешил, поставив под сомнение возможность этой любви. Сейчас он раскаивался в своих словах и восставал против здравого смысла, заставившего его сказать, будто им суждено навсегда остаться братом и сестрой.

На третий день вечером, готовясь к переправе через реку Триньо, они встретили группу из пяти беглецов, также направлявшихся на север, чтобы перейти линию фронта и уйти в горы. Впереди шел великан ростом больше двух метров.

– Говорят, в Майелле есть люди, которые готовятся к борьбе. Мы тоже хотим сражаться, – признался великан, когда понял, что имеет дело с союзниками и может говорить начистоту.

Его звали Примо Карнера, и он возглавлял небольшой отряд бывших итальянских солдат, желавших присоединиться к партизанам.

Примо Карнера

После подписания перемирия солдаты стали возвращаться домой. Они были убеждены, что наконец вернутся к нормальной жизни и все будет как раньше, но на деле вышло иначе: все изменилось. Из-за нехватки рабочих рук многие семьи потеряли урожай, и хозяева согнали их с земли; избежавшие мобилизации счастливчики разбогатели за счет этих несчастных; многие женщины, отчаявшись в одиночестве, не дождались мужей с фронта и уехали с какими-то авантюристами; младшие дети не узнавали отцов, пришедших с войны, и убегали от них.

Судьба решила жестоко посмеяться над Примо Карнерой. Ему были уготованы все несчастья разом: родителей выгнали из дома, и они этого не пережили; жена уехала с каким-то ловким проходимцем, а дети, увидев его, разревелись и не захотели даже подойти. Двух дней не прошло, как Примо принял решение. Уже давно семьей для него стали боевые товарищи, на фронте они поклялись друг другу в вечной дружбе, и он верил, что они его не предадут. С несколькими другими такими же разочаровавшимися в жизни солдатами он отправился в горы.

Партизаны так и не узнали его настоящего имени, а сам он говорил, что не помнит его. Ему нравилось прозвище, полученное в деревне. Он был два метра пять сантиметров ростом, весил сто двадцать пять килограммов и был силен как бык. Когда Примо Карнера завоевал в Нью-Йорке титул чемпиона мира, друзья решили, что у него с их односельчанином есть определенное сходство, и окрестили того именем боксера. С тех пор он навсегда стал «Примо Карнерой» и гордился этим.

Встретившись с лейтенантом Донованом, Примо Карнера со своим отрядом перешел в его распоряжение, и они вместе дошли до Майеллы. Витантонио и Рузвельт сразу приняли Карнеру, с первого взгляда поняв, что он слишком хороший парень, чтобы бросать его одного среди очерствевших людей, собиравшихся в горах. Все партизаны были верны делу свободы, но многие были разочарованы в жизни, обожжены войной, Примо же, напротив, был добр и наивен, всегда готов отдать последнее, всем верил. Этим он тоже походил на добродушного боксера-великана.

– Ты должен подготовиться ко дню, когда все это кончится. После войны мы разойдемся по домам и ты останешься один, – говорил ему Витантонио, пытаясь заставить товарища задуматься. – В школе мы с одноклассниками тоже клялись друг другу в вечной дружбе, но с тех пор, как я уехал из Бари, никого из них больше не видел. С тобой будет так же.

Тот смеялся. Срывал зонтик фенхеля, совал в рот и принимался жевать. Затем вынимал и жеваным стебельком грозил Витантонио:

– Ты поостережешься бросать меня одного! Вы с Рузвельтом – моя семья!

– Но мы же всего месяц знакомы.

– У меня ни одна подружка столько не продержалась. Даже женат я был меньше.

Он снова закусывал стебелек фенхеля и уходил, смеясь.

Прибыв в Майеллу, в горы, они обнаружили, что готовые начать неравную борьбу с немцами добровольцы стекаются туда дюжинами. Они съезжались со всей Италии, настроенные преодолеть идеологические разногласия, что разделяли их все эти годы; большинство были бывшими солдатами, которые отказывались мириться с параличом военного командования. В первом же лагере, разбитом совместно с партизанами, Витантонио напал на след Джованны. Она уже несколько дней была в Майелле вместе с Сальваторе, и о них уже пошла молва.

Когда он отправился было на их поиски, Англичанин получил приказ от союзнического командования: нужно было дождаться партизанскую колонну, сопровождавшую американского капитана Льюиса Кларка, специалиста по химическому оружию, которого им следовало провести еще севернее, в сердце немецкого арьергарда. Целью было обнаружить за «линией Густава» оборудование и склады, где было возможно производить и хранить иприт. В те месяцы линия между Терамо и Кассино обозначала границу, делившую Италию надвое: к югу лежали территории, освобожденные союзниками, к северу – земли, подконтрольные марионеточному правительству Муссолини на службе у оккупационных сил нацистов, устроивших его побег из тюрьмы в Абруццо в результате дерзкой операции, проведенной по личному распоряжению Гитлера.

Этот неожиданный приказ смешал планы Витантонио, но в нем же таился сюрприз.

В горах

Партизаны, сопровождавшие капитана Кларка, кутались в пальто и натягивали кепки до ушей: ноябрь в том году выдался дождливый, и на горных перевалах было так холодно, что те, кто отваживался на переход, промерзали до костей. Витантонио видел, как пришли партизаны, и издалека следил за ними взглядом. Сердце забилось сильнее: во главе колонны шли Сальваторе и Джованна. Бесформенная одежда не помешала Витантонио узнать их. Закутайся Джованна так, что видны были бы только губы, он все равно узнал бы ее, невозможно было спутать ее улыбку ни с чьей.

Они не виделись с того самого дня в Матере, и Витантонио огорчился, узнав, что прибывшие останутся в лагере всего на несколько часов – ровно столько, сколько нужно на еду и отдых. Только когда партизаны уже собирались двинуться дальше, Джованна улучила момент, чтобы отвести Витантонио в сторону. Они пообещали друг другу, что, пока длится война, будут принимать все как есть, не станут строить планы или говорить о будущем, но у Джованны была важная новость.

– Я беременна.

Он даже не успел ничего сказать. Солнце стремительно скатывалось за горы, и колонна партизан уже выдвигалась в обратный путь. Витантонио проводил их до опушки и смотрел, как они взбираются в гору вдоль сезонного русла. Джованна и Сальваторе снова шли впереди. Помогая Джованне перейти промоину, Сальваторе подал ей руку и обхватил за талию, и Витантонио почувствовал укол ревности. Он понимал и то, что физическая боль продлится лишь мгновение, и то, что настоящая боль намного глубже и не лечится лекарствами. Он осознал это во второе лето на ферме, в доме у Кончетты.

В то лето Витантонио вечерами садился у входа в трулл в тени грецкого ореха и забывался, разглядывая колючую землю, которая забирала у людей силы, но давала все необходимое.

– Dura ma dignitosa[46], – говорил отец Тощего о жизни в долине.

Через дорогу стояли два гигантских дуба, каждый толщиной больше чем в три обхвата. Витантонио всегда казалось чудом, что на такой скудной и сухой земле рождаются деревья с такими огромными стволами и величественными кронами. Он не понимал, откуда берут силу вековые дубы или фруктовые деревья с нежными листьями, щеголяющие всеми оттенками зелени на фоне красной земли, – ярко-зеленые черешни, чуть более темные деревья инжира, зеленая с красными прожилками листва граната, седоватая зелень сливовых деревьев и светло-зеленые лозы виноградников, которые уже в августе начинали желтеть.

Справа от дубов виднелись очертания холма Беллоротондо, высившегося в центре долины подобно часовому. Правее, на востоке, лежала деревня Чистернино, домики были разбросаны по склону горы, поджавшейся, чтобы уступить дорогу ветру с Адриатики. Солнце заходило с другой стороны, склоняясь к Альберобелло, и желтый вечерний свет рассеивался по полям, обрисовывая тенями неровности красной земли.

Когда тетя и Кончетта звали ужинать, он видел, как вдали появляются Джованна и Сальваторе – они спускались из оливковой рощи по дороге, бежавшей между двумя каменными оградами. Он смотрел на них с легким волнением, а они подходили не спеша, пересмеиваясь и переговариваясь. Дедушка Вичино, ухаживавший за оливами, пока Тощий был на фабрике, жаловался, что в то лето Сальваторе совсем забыл о работе.

– Хорошо, что нам помогаешь ты! – смеясь, обращался он к Витантонио. – От Сальваторе в последнее время никакого проку. Сам знаешь – влюбленный мужчина что охромевший осел, много не навьючишь!

Картины вечера были великолепны, но уже не занимали Витантонио, потому что парочка появлялась на гумне и Джованна захватывала все его внимание. После ходьбы влажное от пота платье рельефно облегало тело девушки, и Витантонио не мог оторвать от нее взгляда. Он чувствовал непонятное томление и вместе с тем жар, впервые нахлынувший в тот день, когда он лежал больной, а она неожиданно пришла в облегающем цветастом красно-синем платье и с черешневыми сережками на ушах и, стоя в дверях, стала заигрывать с ним.

Витантонио плохо спал в ту ночь в импровизированном лагере в Майелле. Он ужасно замерз, все тело кололо. Слова Джованны не давали ему покоя. «Я беременна», – сказала она как ни в чем не бывало. Затем посмотрела на него своими изумрудными глазами, поцеловала в губы и приказала: «Береги себя. Не отважничай. Ты нужен мне сейчас живым и здоровым».

Беременна? Как давно? Сколько времени прошло с того дня у заводи? Ей все равно? Она по-прежнему спит с Сальваторе, будто ничего не изменилось?.. Эти мысли были абсурдны, и он прогнал их, ведь они были близки с Джованной всего один день, а с Сальваторе она неразлучна уже несколько месяцев. Эти двое вместе бегают по горам с тех пор, как ей удалось вытащить его из тюрьмы в Альберобелло и они примкнули к группе активистов, воспользовавшихся правительственным кризисом и тайно объединившихся вокруг Коммунистической партии.

Витантонио заворочался в постели, ему казалось, что руки и ноги у него отмерзли. Он встал, перебросил одеяло за спину, как шарф, и проходил остаток ночи из конца в конец лагеря, как тигр по клетке.

Оружие доктора Сарони

До конца октября они встретились всего однажды. На сей раз отряд Витантонио, пересекавший горный хребет с юга на север, нашел приют в лагере партизан, с которыми шла Джованна. Друзья остановились только передохнуть и пополнить запасы провизии, так что Витантонио с Джованной опять не смогли поговорить. Они еле успели обняться и спросить друг у друга, как дела. Витантонио не удалось задать ни одного из мучивших его вопросов. Нужно было отвести капитана Кларка на север провинции Терамо, а это еще несколько дней пути, в лесах у Асколи им предстояло встретиться с заброшенными на север агентами союзников, задачей которых было проводить капитана в долину реки По, еще дальше от «линии Густава».

– Что мы ищем? – спросил Витантонио у американца в тот день, когда они только отправлялись в путь.

– Химическое оружие.

Кларк говорил по-итальянски со всеми членами отряда, а по-английски – только с лейтенантом Донованом. Он был сыном эмигранта с острова Липари и вырос в Итальянском Гарлеме, самом итальянском районе Манхэттена. Он в совершенстве владел языком родителей и потому идеально подходил для возложенной на него миссии: идти по следу химического оружия, которое немцы, возможно, эвакуировали из Фоджи в конце сентября перед отступлением, прежде чем взорвать самый мощный химический завод в Италии – фабрику доктора Сарони. Если эти бомбы существовали, они должны были пока храниться где-то к северу от линии, делившей Италию надвое, и Кларку предстояло выяснить, на каком из возможных немецких складов, указанных разведчиками союзников, они могли находиться. На аэродромах юга Италии эту жизненно важную информацию ждали бомбардировщики Пятнадцатой воздушной армии США.

– Завод доктора Сарони в Фодже был одним из лучших в мире, там производилось больше трехсот тонн химических продуктов в месяц. Фосген – хлорокись углерода и особенно иприт – горчичный газ. Великолепное производство! – заключил Кларк.

В конце первого дня пути они спали мало, укрывшись в небольшой пещере, и Витантонио начал раскаиваться, что согласился сопровождать американца в его миссии. Тот не переставая и с упоением говорил о химическом оружии. В ту ночь Витантонио снова противно было его слушать.

– Один-единственный снаряд с горчичным газом может уложить сотни людей, а проходит всего ничего времени – и от него не остается и следа. Мы могли бы истребить целую немецкую дивизию без единого выстрела, не уничтожив ни одного орудия, а через несколько часов подойти и завладеть их вооружением – целым и невредимым. Представляешь?

Витантонио ненавидел химическое оружие. Свернувшись в углу крохотной пещеры и слушая капитана, он начинал чувствовать к нему такое же отвращение, как к любым вероломным способам ведения войны. Мать рассказывала, какую панику вызывал горчичный газ у его отца в окопах австрийского фронта; она говорила, что Вито Оронцо возвращался к этой теме в каждом письме, со страхом описывая тоску, что охватывала солдат при виде искаженных ужасом лиц погибших, найденных в траншеях после обстрела газовыми снарядами. Он понял, что впервые думает о Вито Оронцо Пальмизано как об отце. И презрение, которое Витантонио питал к американскому капитану-зазнайке, воспевавшему чудесные свойства столь варварского оружия, превратилось в ненависть.

– Представляешь? – повторил американец с восторгом. – Мы могли бы даже захватить танки! Не рискуя жизнью ни единого американца!

Витантонио представлял, и его тошнило от этой картины. Он вышел и сменил в карауле Примо Карнеру.

– Этот сукин сын ненормальный! – сказал он вместо приветствия, дойдя до поста доброго великана.

Примо посмотрел на него с недоумением и пошел спать, удивляясь, что его сменили на час раньше положенного.

За линией фронта операция пошла лучше, чем они ожидали. Кларк и бывшие на севере лазутчики обнаружили фабрику, подошли к ней вплотную, увидели подъезжающие и отъезжающие грузовики, опознали использующиеся там химические продукты и изготавливающееся из них оружие и передали координаты в Лондон, чтобы их сообщили генеральному командованию союзнической армии на юге Италии. Через неделю, 10 ноября, агенты проводили американца обратно в окрестности Асколи, где его дожидался отряд Витантонио, чтобы вместе вернуться на юг. Едва миновали Боско-Мартезе, удача отвернулась от них.

На окраине Монторио-аль-Вомано их ждал связной, которому на вид не было и восемнадцати. Остальные партизаны разбились на мелкие группы и рассеялись по лесу, спасаясь от немецких рейдов. Вместе со связным друзья пришли к большому заброшенному дому, уже послужившему им пристанищем по пути на север, и решили для начала окружить его и с расстояния понаблюдать в бинокли, чтобы избежать неожиданностей. Витантонио заметил на стене надписи, восхваляющие короля и Бадольо, которые читались, однако, с трудом – кто-то пытался закрасить их побелкой. Чуть выше на той же стене гораздо более четкими буквами было написано: «Смерть Бадольо и королю-предателю. Да здравствует Муссолини». Сидя в укрытии и с биноклем в руке, Витантонио испытал нехорошее предчувствие, которое подтвердилось, когда к дому подъехали бронированный автомобиль и два немецких мотоцикла.

Горы кишели немцами. Партизаны бегом бросились вглубь леса и перешли на быстрый шаг, лишь почувствовав себя в безопасности. Но не прошло и получаса, как они снова услышали голоса и снова побежали в чащу. Кларк отстал, а увидев приближающийся немецкий патруль, словно окаменел.

Витантонио заметил панику американца и вернулся на несколько шагов – как раз когда немцы крикнули тому Halt! Он увидел, как Кларка поставили на колени и ударили прикладом в живот, поскольку тот не отвечал на вопросы, заданные на смеси немецкого и итальянского. Витантонио подполз ближе и услышал крики:

– Schnell!.. Schnell!.. Svelti!.. Svelti!..[47]

Кларка, заложившего руки за голову, подталкивали в сторону дома. Американец дрожал и, казалось, был готов вот-вот потерять сознание. Витантонио следовал за ним на некотором расстоянии, пока немцы не остановились перекурить. Тогда он прицелился в закуривающего и уложил его выстрелом в спину. Другой растерялся и не сразу отреагировал. Когда немец наконец схватился за оружие, Витантонио снова выстрелил, попав ему прямо в голову. Затем выскочил, подбежал к Кларку и за руку поволок в горы; там они встретили Примо Карнеру и Учителя, которые спускались на их поиски.

Друзья изменили маршрут. Углубившись в горы, они удалились от немецких патрулей, наводнивших окрестности Боско-Мартезе, и вернулись в Майеллу на четыре дня позже, чем предполагали. Они обнаружили, что к лагерю присоединились сотни дезертиров из итальянской армии и десятки англичан, американцев, новозеландцев и хорватов из лагерей военнопленных, брошенных после подписания перемирия. Также на месте их ждали новые приказы.

– Мы должны отвести американца в Бари. Надо успеть до тридцатого ноября, – сообщил Англичанин своим людям. – Выступаем завтра же.

Утром разразилась гроза, дороги размыло, и друзья на весь день задержались в лагере. На следующий день дождь не утих, и Витантонио был в отчаянии. Теперь, узнав, что путь их лежит в Бари, он надеялся улучить момент и разыскать там Донату, которую не видел с того дня, как узнал, что она его мать.

На третий день к полудню показалось, что небо проясняется. Витантонио стоял на краю лагеря, прислонившись к стволу гигантского дуба и устремив невидящий взгляд на долину, пытаясь представить себе Фоджу, Гаргано и – еще дальше, за горизонтом, – Бари. Он услышал, что кто-то обращается к нему:

– Скучаешь?

Витантонио обернулся и увидел наблюдавшего за ним командира бригады «Майелла».

– Не знаю, правильное ли это слово. Я ушел из дома больше трех лет назад и думал, что уже привык. Но остались неоконченные разговоры… Непросто родиться заново, – ответил он.

Собеседник протянул руку:

– Этторе Тройло.

– Витантонио Конвер… Вернее, Витантонио Пальмизано.

– Ты забыл, как тебя зовут?

– Это долгая история…

Когда он закончил рассказ, небо снова затянуло. Молния осветила ближайшие горы, словно подожгла их.

– Страшно, – сказал Витантонио; он смотрел теперь не на долину, а на Майеллу.

Вдалеке между горными вершинами среди туч показался небольшой просвет. То был крохотный лоскуток голубого неба, по контрасту с которым вновь надвигавшаяся гроза казалась еще темнее. Панорама была тревожной – Витантонио еще никогда не видел такого черного неба. Вдруг стало темно, как ночью. Новая молния очертила самые дальние хребты, и почти сразу же еще одна, ближе, осветила их самих. Витантонио успел заметить, как на лице Этторе слегка дрогнула жилка, раскат грома застал его врасплох.

– Если бы не просвет голубого неба и не вон те солнечные лучи, по сравнению с которыми тучи выглядят еще чернее, это был бы обычный ненастный вечер. Но из-за этого просвета, говорящего, что где-то вдали небо ясное, надвигающаяся буря кажется еще ужаснее, – произнес командир.

– Я бы никогда так не подумал.

Витантонио снова посмотрел на грозовые облака и решил, что командир партизан прав. Когда гроза подошла, она уже не страшна, она накрывает тебя, но ты не видишь ее и не имеешь о ней четкого представления, а когда издалека смотришь, как буря угрожающе, всей массой надвигается, она пугает и от страха сводит живот.

Он подумал, что, быть может, именно этот просвет, надежда, что наступит более благодатное и мирное время, держит его в необычном напряжении – впервые за долгие три года изгнанничества в Матере. С тех пор как он твердо уверовал, что скоро для Италии наступят лучшие времена, он больше скучал по матери и Джованне и гораздо больше боялся за них.

Беседу прервал Англичанин.

– Постарайся выспаться, – приказал он Витантонио, пожав руку командиру партизан. – Завтра на рассвете выступаем при любой погоде.

Они вышли из лагеря затемно; ночь была пронзительно холодной и звездной. Проводниками служили несколько партизан – уроженцев местных гор, которые помогли без приключений спуститься по тайным и довольно удобным тропам. Через двенадцать часов, уже к вечеру, взорам Витантонио и его спутников открылась река Сангро.

– Подождем, пока стемнеет и за вами придут, чтобы переправить на ту сторону, – сообщил им глава партизан-проводников.

Прибывшие ночью перевозчики принесли хорошие вести:

– Англичане на том берегу реки.

Часть пятая. Бомбардировка Бари

Барное зеркало

2 декабря 1943 года, когда они прибыли в Бари, Витантонио не узнал город. В ту зиму военные автомобили наводнили дороги, группы солдат сновали туда и сюда как будто без очевидной цели, особенно по улицам, ведущим в Борго Антико и Новый порт. Витантонио вышел с вокзала и пешком пошел по Корсо-Италия вдоль железнодорожных путей, затем зашагал по улицам Мадоннеллы. Ему не терпелось скорее начать разыскивать мать и доктора Риччарди по всем гражданским больницам и военным госпиталям, куда их могли направить, но сначала необходимо было просто пройтись по улицам куда глаза глядят, чтобы вновь почувствовать биение города.

Он ощутил дующий в лицо морской ветер и понял, что вышел на Лунгомаре, как раз напротив «Альберго-делле-Нацьони». Там он впервые увидел портовые краны, словно застигнутые врасплох в разгаре бешеной работы. Он с трудом узнавал в этом бурлящем городе мирные и сонные улицы его последнего года учебы. Прежде чем отправиться дальше, он решил зайти в гостиницу и пропустить стаканчик.

Витантонио не привык пить и почувствовал, что алкоголь жжет ему внутренности. Он смущенно закашлялся и тут же выпрямился, пытаясь совладать с собой. Подняв взгляд к большому зеркалу, висевшему в зале, он увидел в нем отражение судна, что входило в Новый порт, к восточному причалу; если бы у Витантонио был с собой полевой бинокль, он разглядел бы, что это «Джон Харви», американский транспорт. Он вспомнил, как впервые увидел корабли, сидя спиной к морю и глядя в огромное зеркало в баре «Альберго делле Нацьони», когда поссорился с дядей Анджело. В тот далекий день ему казалось, что нет зрелища более мирного, чем прибытие корабля в порт после морского путешествия, полного опасностей. С тех пор будто минуло тысячелетие.

Он заплатил, намереваясь вернуться на Лунгомаре, подойти к молу и вблизи посмотреть, как судно будет причаливать. Покидая бар, он бросил последний взгляд в зеркало, желая понять, где в точности находится корабль и сколько у него самого времени, чтобы дойти до порта, и ошеломленно замер. В зеркале, которое раньше целиком занимал «Джон Харви», появилась знакомая фигура – его кузен Франко, он выходил из автомобиля, остановившегося ровно напротив отеля, на другой стороне Лунгомаре. Витантонио напрягся, буравя зеркало взглядом. Он увидел, как Франко прощается с водителем, одетым в форму итальянской армии, и удаляется по направлению к Виа-Данте. Витантонио, пораженный, что этот убийца безнаказанно расхаживает по городу, закусил губу и сжал кулаки от злости. Он делил с ним детские и юношеские годы, не задаваясь вопросом, почему терпит очевидную склонность кузена ко злу. Сейчас он ненавидел его всей душой и проклинал себя за то, что столько раз прощал его.

Часом раньше, когда он только вышел с вокзала и шел по новым кварталам, город хотя и бурлил от кипучей деятельности военных, но в то же время казался безопасным. Союзники отнеслись к Бари достаточно уважительно, сделав его своим основным портом снабжения на Адриатике, а восстание женщин из Борго-Антико помешало немцам взорвать причалы при отступлении. Теперь, с появлением Франко, город больше не казался Витантонио ни мирным, ни безопасным. В Бари шла война, и присутствие кузена вновь пробуждало пережитые кошмары.

Витантонио вышел на улицу и ускорил шаг, решив не терять Франко из виду. Свернув вглубь района, за театром Петруццелли он почти нагнал его. Он прекрасно разглядел узкие сутулые плечи, нервно дергавшиеся, когда они играли в войну во дворе палаццо. Витантонио шел за Франко по пятам по Виа-Кавур, затем по Виа-Пиччини. Увидев, что они выходят на площадь Гарибальди, Витантонио понял, куда тот направляется. Он убавил шаг и с отвращением удостоверился, что Франко входит в подъезд дома, где они вместе жили в последний год учебы, до бегства кузена на войну в Испанию. Дядя Анджело купил эту квартиру, чтобы поселить там сына с одной служанкой, сразу после школьного инцидента с Джокаваццо. Двумя годами позже туда же переехал и Витантонио: бабушка находила абсурдным, что он живет в интернате, в то время как у семьи есть квартира и в ней полно свободного места.

Витантонио остался стоять на противоположной стороне площади, наблюдая за подъездом. Годы, проведенные в Матере, и месяцы партизанской жизни научили его, что все может быть намного сложнее, чем кажется. Через час он получил тому подтверждение – дверь подъезда открылась, но Франко вышел не один, его сопровождал тип с гнилыми зубами.

Тем временем «Джон Харви» миновал заградительную сеть от подводных лодок, натянутую между молами Сан-Катальдо и Новым, и встал к двадцать девятому причалу Восточного мола; паровую машину только что заглушили. У причала теснились грузовые суда союзников, многие доверху набитые боеприпасами, и вновь прибывшему транспорту не было оказано предпочтения – корабли сутками стояли в очереди, ожидая разгрузки.

Витантонио был готов немедленно броситься на них, но вместо этого дал Франко и гнилозубому затеряться на улицах, ведущих в порт. Он выждал еще полчаса и наконец поднялся в квартиру, решив дожидаться их там, чтобы расквитаться. Он влез в квартиру через окно прихожей, выходившее прямо на лестницу, – так же, как и в студенческие времена, если случалось забыть ключи.

То, что он тайком забрался в свою бывшую студенческую квартиру, произвело на него странное впечатление. Должно быть, там давно никто не убирался, воздух был спертый. Он заглянул в комнаты и с неудовольствием обнаружил, что гнилозубый присвоил его кровать, Франко обосновался в своей старой комнате. Кухня была завалена объедками, из туалета нестерпимо воняло.

Войдя в столовую, Витантонио увидел через открытую балконную дверь, как солнце садится за городское кладбище. Он не сразу привык к темноте, но наконец обнаружил на письменном столе радиостанцию и кипу документов, некоторые на немецком. Он взял несколько, чтобы посмотреть, что там написано. Подошел к балкону и прочитал: «В Бари зашло солнце». И дальше: «Тридцать одна утка в пруду». Подпись: «Черный Рыцарь».

Что означает это послание? С кем держит связь эта парочка? Они еще работают на фашистов из Республики Сало́, которые вместе с нацистами контролируют север Италии? Или уже напрямую на немцев? Или, быть может, на тех и на других сразу?.. Наверное, последнее – предатели прекрасно могли шпионить одновременно и в интересах Гитлера, и в интересах Муссолини, и в интересах всех злодеев на свете.

Он перечитал сообщения. Но что они, черт возьми, означают? Солнце? Утки? О чем это? Вопросы возникали один за другим, но тут взвыли разом все сирены города и вернули его к действительности. Испугавшись, он подбежал к балкону и высунулся наружу: люди, гулявшие на площади, бегом бросились в убежища.

Витантонио не привык к воздушным тревогам и подумал, что лучше остаться в квартире и подождать возвращения Франко и гнилозубого. Он сел на пол, прислонившись спиной к открытой балконной двери, поглядывая на опустевшую площадь Гарибальди. Пол в квартире был ледяной. Ночь стояла ясная. От вида безлюдной площади становилось не по себе. Время замерло. Тут прямо рядом с домом прогремел оглушительный взрыв, и Витантонио бросился на пол, чтобы укрыться от стекла, разлетевшегося на тысячи осколков.

Атака люфтваффе

Сотрудники поликлинической больницы не любили ежедневную учебную тревогу, потому что больные нервничали. В ту ночь, поскольку сирена не замолчала в положенное время, всеми гражданскими палатами овладела паника. Большая же часть самой современной больницы Бари была передана военным и поручена попечению новозеландцев.

– Если сирена сейчас не замолчит, я сойду с ума, – горько посетовал врач, недавно окончивший медицинский факультет университета Бари. Он диагностировал перелом тазобедренного сустава у ребенка и должен был сохранять безупречное спокойствие, чтобы развлекать малыша и одновременно заниматься его суставом. Бешеная гонка была при этом совершенно некстати.

Ребенка сбил напротив вокзала британский армейский джип. Водитель не остановился, чтобы оказать помощь. Две женщины, видевшие происшествие, на руках отнесли малыша к поликлинической больнице и оставили у входа, чтобы вынудить военных врачей принять его.

– Ничего, сейчас ее выключат, – сказал доктор Риччарди, чтобы разрядить обстановку.

– Хорошо бы, – вздохнула Доната. – Если эта сирена будет выть еще хоть пять минут, нам придется раздать пациентам дополнительную дозу успокоительных…

Доната не договорила. Мощный взрыв сотряс город до основания, и целая серия взрывов поменьше умножила грохот до бесконечности. Через несколько мгновений взрывы накрыли город со всех сторон, интервалы между ними становились короче и короче, паника стала всеобщей.

Больные кричали от ужаса, и доктор Риччарди подумал, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Доната в страхе взглянула на Риччарди и увидела, что тот отдает приказания, пытаясь пресечь панику. Ровно в это мгновение раздался новый, еще более ужасающий взрыв, и разбитые стекла засыпали осколками всех, кто был рядом с окнами. Взрывной волной сорвало с петель двери и ставни; лопнули пузырьки с лекарствами; кровати поехали со своих мест, как от подземного толчка. Врачи, совершавшие в это время обход, отлетели к стенам, и их падение усугубило общее ощущение хаоса и опасности.

Только теперь все поняли, что это налет люфтваффе. Десятки немецких истребителей и бомбардировщиков, в общей сложности больше сотни, беспрепятственно летали над Бари, бомбардируя город, как если бы небо распахнулось и разом извергло на жителей громы и молнии всего юга Италии за тысячу лет. Без четверти восемь стемнело, но из-за пылающих по всему городу пожаров было светло как днем. Наиболее мрачно настроенные люди решили, что для жителей этой местности, навечно оставленной Богом, наступил конец света.

Волна от очередного взрыва швырнула Донату на пол. Привстав, она увидела в окно гигантский огненный столб за старым городом.

– Горят порт, собор и базилика Святого Николая! – воскликнула она, не отрываясь глядя на пламя.

Снаряды снова посыпались вблизи больницы, теперь бомбили вокзал, и доктор бросился на Донату, отталкивая ее от окна. Дождь щепок и стекол пролетел через всю палату, и появившийся в этот момент на пороге итальянский офицер застыл как вкопанный. Донату поразила реакция доктора, она посмотрела на него с благодарностью, затем перевела взгляд на вошедшего военного и поняла, что он так же испуган, как и они сами. Офицер вышел на середину комнаты; с ним было двое солдат в нарукавных повязках с красным крестом. Он огляделся и крикнул:

– Нам нужны люди, чтобы организовать совместно с британцами пункт первой помощи в Борго-Антико. У собора и в порту немцы устроили настоящую мясорубку!

Доната и доктор вызвались первыми.

Едва перейдя железнодорожные пути, они получили первое представление о масштабе катастрофы. Немного спустя, войдя в старый город, по-настоящему испугались: дома превратились в груды развалин, выжившие в отчаянии метались по улицам. Некоторые укрылись в Замке Бари, надеясь, что толстые стены выдержат все удары, другие стекались к наскоро оборудованному напротив внешнего мола posto di pronto soccorso, пункту первой помощи, кто-то вел туда раненых, кто-то приходил в поисках компании, чтобы было не так страшно.

Первые раненые, которых приняли Доната и доктор Риччарди, прибыли с улицы Санта-Кьяра, но истинный размах трагедии стал очевиден, только когда стали поступать выжившие из разрушенных домов на Виа-Венеция. Первый корабль, в который попали немецкие снаряды, был доверху нагружен боеприпасами, взрыв вызвал ударную волну ураганной силы, которая смела Борго-Антико и сровняла с землей шаткие постройки на одной из самых старинных улиц Бари.

– Здания на Виа-Венеция падали одно за другим, как фишки домино, как кукольные домики, – рассказывали очевидцы, приходившие в медпункт.

Среди вновь прибывших тетя узнала соседку, ожидавшую помощи с семилетним сыном на руках. Они каждое утро встречались напротив портала собора, когда Доната выходила из дома и шла в больницу. Доната подошла к женщине, чтобы успокоить ее, но, взяв ребенка на руки, она поняла, что тот мертв.

Взорвавшиеся корабли принесли Борго-Антико больше вреда, чем непосредственно бомбы люфтваффе. Здания рушились, погребая целые семьи под грудами обломков величиной с немногие уцелевшие дома, повсюду огонь, воздух обжигал легкие, невозможно было дышать из-за дыма, шедшего от горящих кораблей. Выжившие не знали, куда бежать, – со всех сторон их окружал огонь. Вдруг кто-то закричал:

– В море! Надо спасаться в море!

Толпа перепуганных людей побежала в порт. Родители вели детей, кто-то нес раненых. Выбирая между верной смертью среди руин и надеждой выйти к морю, люди были готовы с риском для жизни пробираться в сторону горящих кораблей. Но порт был объят пламенем. Одни корабли были взорваны, другие горели в море. Нефтепровод, разрушенный прямым попаданием одного из первых снарядов, изливал в море свое содержимое. Вода стала густой и липкой и уже кое-где загорелась. Сотни моряков из последних сил удерживались на поверхности, схватившись за что-нибудь или пытаясь плыть среди горящих волн, между обломками потопленных кораблей. Слыша отчаянные крики о помощи, горожане на грузовой пристани содрогались от ужаса.

Добежав до мола, многие люди, на которых загорелась одежда, тоже бросились в воду. Доната и Риччарди пытались убедить раненых, чтобы они вернулись и получили помощь в медпункте. Некоторые английские военные также пытались преградить им путь, но ничего не могли поделать против толпы. Люди были напуганы бомбами и взрывающимися кораблями, но не собирались возвращаться на улицы, рушившиеся у них на глазах.

Ровно в тот момент, когда на пристани собралось больше всего народу, огонь добрался до грузового трюма «Джона Харви». Корабль взорвался, и столб пламени взвился больше чем на триста метров, осветив весь город. Грохот от взрыва ужасал. Последствия были адские. Многих из собравшихся на пристани подбросило в воздух, отнесло больше чем на двадцать метров и впечатало в стены складов. Других разорвало обломками корабля, которые разлетелись, как снаряды, или накрыло дождем из машин и грузовиков, затянутых взрывной волной. Лишь те, кого взрывом швырнуло в море, подумали, что им повезло, и возблагодарили Бога за спасение.

Ударная волна выбила стекла в радиусе более пяти километров. Крыши домов Бари взлетели, как листья, сорванные с деревьев трамонтаной. Донату и доктора, находившихся еще далеко от воды, сбило с ног, они откатились на несколько метров и укрылись за контрфорсом стены. Обнаружив, что они одни из немногих выживших, Доната посмотрела на лежащего рядом Риччарди и спросила себя, что бы с ней сталось за эти месяцы, если бы не доктор. Он взглянул на нее, желая что-то сказать, но Доната опередила его и призвала к молчанию, приложив палец к его губам.

– Ты лучший из всех, кого я когда-либо знала, и я люблю тебя больше всех после своего мужа и Витантонио. Но мы должны смириться.

Они подошли к воде и помогли вытянуть из моря нескольких раненых; даже те, у кого не было видимых ран, дрожали, все были в состоянии шока. Новый взрыв поднял волну, затянувшую в море еще больше людей. Доната вовремя ухватилась за якорь рыболовной сети, брошенной на моле, и ее только окатило волной. Вытаскивая из липкой жижи спасшихся, они сразу укрывали их одеялами, чтобы согреть. Около одиннадцати часов ночи послышалась сирена, означавшая конец воздушной тревоги. Этот звук казался жестокой насмешкой: немецкие самолеты удалялись, но порт по-прежнему был адом, и огонь разгорался все яростнее.

Доната и Риччарди вдруг перестали видеть пожары. Перестали слышать крики тех, кто еще пытался ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться на плаву посреди горящего моря. Они старались ни о чем не думать, переходя от одного раненого к другому и пытаясь поддержать их. Доната была измучена и не замечала, что ее одежда насквозь промокла в вонючей жидкости, ее только раздражала невыносимая чесночная вонь, от которой было трудно дышать.

– Эти американцы ненормальные. Кому могло взбрести в голову отправлять в такую страну, как Италия, целые корабли чеснока? – произнес кто-то рядом.

На рассвете порт еще пылал, раненые собирались у пункта первой помощи, и Доната с Риччарди работали не покладая рук. У них не было времени даже зайти к себе переодеться.

Свечение на горизонте

Джованна открыла оконные ставни и смотрела на пенные барашки, которые либеччо[48] вздымал в море. Их определили в пансион на Лунгомаре-ди-Барлетта, в комнату с роскошным балконом, выходящим на море. Ночь была ясная, звездная. Джованна устремила взгляд на юг, в сторону Бари, и подумала, что ей уже хочется поскорее оказаться там. Она стала быстро уставать.

Они с Сальваторе шли два дня без передышки, намереваясь оставить горы позади и пересечь проходившую по реке Сангро линию фронта, прежде чем наступит рассвет третьего дня. Они провели двух американских инструкторов в тыл врага и оставили их у партизан бригады «Майелла». На обратном пути, возвращаясь на контролируемую союзниками территорию, они сопровождали молодого летчика Джузеппе Дзаниоло из Виченцы, который воспользовался увольнительной, предоставленной в честь перемирия, чтобы сбежать из летной школы в Казерте и попроситься на службу к британцам. Еще двадцать четыре часа ушло на то, чтобы их довезли от Сангро до окраины базы в Лучеро, и наконец в Фодже они нашли грузовик, который ночью четвертого дня довез их до Барлетты. На следующий день они должны были получить там инструкции на ближайшие недели. В субботу они могли сесть на поезд, идущий в Бари, чтобы встретиться там с отрядом Витантонио. И, может быть, увидеться с Донатой.

– Тебе стоит подыскать себе другого товарища по приключениям. Мне придется на какое-то время тебя покинуть, – сказала Джованна Сальваторе, по-прежнему глядя в окно. Она чувствовала себя изможденной. Коснувшись рукой живота, она улыбнулась.

Джованна скучала по тете, беременность пугала ее, ей не хватало материнской поддержки. Сальваторе подошел к ней и обнял за плечи. Уже несколько дней он смотрел на нее не как на женщину, а как на младшую сестру.

– Завтра мы прибудем в аэропорт Бари и свяжемся с группой Витантонио, а потом спустимся в город и найдем твою тетю. Хорошо бы тебе провести время до родов с ней.

Снова оставшись у окна в одиночестве, Джованна тоже подумала, что стала смотреть на Сальваторе, как на брата. Она рассмеялась, и Сальваторе спросил ее из постели:

– Чему ты смеешься?

– Так, женские глупости… – ответила она, чтобы отвертеться. Ей не хотелось начинать разговор о чувствах. Она только что поняла, что Витантонио и Сальваторе поменялись ролями в ее жизни.

И тут море вспыхнуло. Из окна Джованна увидела странное зарево, колыхавшееся вдалеке, в стороне Бари. Ее смех оборвался. Она вперила взор в это негаснущее свечение и поняла: ее близкие в опасности.

Испуганный город

Ударная волна от взрыва «Джона Харви» сорвала с петель балконную дверь в квартире на площади Гарибальди, и Витантонио понял, что нужно бежать в какое-нибудь убежище, а выяснение отношений с Франко может и подождать. Он бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и обнаружил, что с улицы взрывы выглядят еще страшнее. Он стремглав пересек площадь, потом пронесся по Виа-Алессандро по направлению к железной дороге. Он бежал на другой конец города – дальше от порта, который, казалось, был главной мишенью для бомб.

На улице Кризанцио дорога была отрезана. Несколько многоэтажных домов обрушились и погребли семьи, которые как раз сидели за столом, думая, что тревога учебная. Масштаб разрушений позволял предположить, что погибших могло быть больше ста. Пожарные, карабинеры, полицейские и солдаты с фонарями в руках пытались спасти выживших. Витантонио присоединился к группе людей, руками разбирающих завалы в отчаянной попытке найти живым кого-нибудь из обитателей квартир, оказавшихся под грудами обломков.

Через час он бросил эту затею. Была нужна тяжелая техника, чтобы поднимать балки. Бомбы падали совсем рядом, и Витантонио понял, что одна из целей немецкой авиации – железнодорожный вокзал. Его предположения быстро оправдались: на воздух взлетел товарный вагон, осыпав окрестные улицы дождем из оливок и миндальных орехов. Время от времени из порта доносились звуки более разрушительных взрывов – вероятно, это рвались боеприпасы в трюмах судов, которые сутками напрасно дожидались разгрузки.

Витантонио раскаивался, что бросил поиски матери ради того, чтобы выследить Франко. Он огляделся, чувствуя, что мать где-то совсем рядом, но не зная, куда бежать, чтобы найти ее. Он решил попытать судьбу в Борго-Антико, поскольку смутно помнил, что Джованна говорила что-то о квартире недалеко от собора.

На перекрестке Виа-Пиччини с улицей Андреа-да-Бари и улицы Абате-Джимма с Роберто-да-Бари Витантонио снова увидел разрушенные дома. Он добрался до собора после полуночи и обнаружил, что там дела обстоят еще хуже. Он помог семье, искавшей в руинах ребенка; когда малыша нашли, тот уже задохнулся. На площади Меркантиле он присоединился к операции по спасению пассажиров автобуса, в который попал снаряд, – люди не доехали до убежища. Спасателям снова не повезло – когда пассажиров достали, все тридцать пять были мертвы. К этому часу город уже потерял ощущение времени. Наверное, было больше пяти утра, когда Витантонио дошел до Виа-Венеция, и даже в страшном сне он не мог себе представить настолько разоренный город. Как если бы фронт переместился в самое сердце Бари.

Он снова примкнул к людям, разбирающим завалы и до крови обдирающим руки в отчаянной попытке найти выживших. Упрямство было вознаграждено: когда спасатели менее всего этого ожидали, нашли девочку – она еще дышала. Стали копать яростнее, но внезапно надежда сменилась горчайшим разочарованием: рука девочки была придавлена балкой, которую нельзя было сдвинуть с места, не обрушив дом окончательно. Однако малышку нужно было срочно спасать, иначе она была обречена на гибель. Молодой хирург, присоединившийся к спасательной команде, решил ампутировать ей руку. Отец и мать девочки, не вынеся этого, упали без сознания. Витантонио рыдал от злости, но что-то напомнило ему о беременной Джованне – он исполнился решимости, подхватил девочку на руки и бросился в медпункт, который видел на внешнем моле.

Из медперсонала доктору Риччарди приходилось там хуже всех. Прибывавшим раненым требовались специалисты – хирурги, в том числе челюстно-лицевые, травматологи, кардиологи… Доктор лучше всех осознавал свои собственные ограничения. Диагност он был великолепный, это да, с первого взгляда определял, у кого какая проблема. В те дни молодые врачи из Бари непрестанно обращались к нему – он знал все, что было описано в самых специальных медицинских книгах. Риччарди намного превосходил любого хорошего деревенского врача, но чувствовал себя беспомощным, когда речь шла о военных ранениях. Доната же, напротив, казалась посланной свыше, чтобы утешать этих несчастных.

Риччарди посмотрел на Донату и почувствовал гордость за нее. А заодно и за себя – в конце концов, та освоила сестринское дело благодаря ему. Эта мысль посетила его вскоре после смерти Франчески, когда ему нужна была помощь в уходе за тяжелым больным, который не мог себе позволить нанять сиделку. Доктор видел, как Доната на протяжении полутора лет бережно ухаживает за кузиной, и понял: это лучшая кандидатура. Он как ни в чем не бывало поделился своими соображениями с Донатой, и она согласилась, словно всю жизнь этого ждала. За одной работой последовали другие, Доната ночами сидела у постелей больных, ухаживала за ними на дому, делала уколы, а если нужно было срочно помочь в родах, то была и акушеркой. Вскоре пациенты доктора и облагодетельствованные ею крестьяне признали в Донате свою покровительницу и окрестили Ангелом-хранителем. Так же годы спустя испанские республиканцы прозвали Джованну, когда на пути в Пиренеи, убегая от испанской войны, она делала невозможное, чтобы облегчить страдания несчастных беженцев, которые потеряли все, кроме чести.

Доктор Риччарди снова поднял взгляд, посмотрел на Донату и возблагодарил Господа, в которого все никак не мог уверовать, за то чудо, что ему была послана на пути эта женщина. Сейчас он лишь боялся потерять ее. Она заметила, что доктор смотрит на нее, и смущенно отвела глаза, и в этот момент на пороге с криками появилась группа людей, они принесли какого-то тяжелораненого. Доната первой поняла, что происходит, и вышла к ним навстречу. Подойдя, она едва не лишилась чувств. В центре толпы с девочкой на руках стоял Витантонио.

На мгновение посреди всего горя Доната засветилась от радости, ведь каждую ночь, засыпая, она представляла себе эту встречу. И сейчас не могла поверить, что вот он, стоит напротив. Она крепко обняла его взглядом и радостно воскликнула:

– Витантонио!

Витантонио смотрел только на девочку и не видел, как подошла Доната. Он узнал материнский голос в тот же миг, как поднял глаза, чтобы найти кого-то, кто позаботится о несчастном ребенке.

– Мама! – воскликнул он так же, как она за секунду до этого.

Доната хотела расцеловать его. Дотронуться до него. Задать тысячу вопросов. Она хотела знать все подробности о последних нескольких неделях на передовой. Ей необходимо было услышать, как он бросил вызов смерти и победил. Ей требовалось объяснить ему, что судьба ее сына – выжить. Еще она хотела спросить его о Джованне. Однако все это длилось одно мгновение. Несколько часов назад она все бы бросила ради того, чтобы побыть рядом с сыном. Но эта ночь была особенной. Ей показалось, что уже видеть его – подарок. Она снова обняла его взглядом. По щеке покатилась непрошеная слезинка, когда она поняла, что Витантонио взволнован не меньше и тоже плачет. Затем она сглотнула и коротко спросила:

– Что с ней? – Заметив временную повязку на руке, Доната произнесла: – Похоже, кто-то сделал очень хорошую работу в очень плохих условиях.

И в то время как в голове ее по-прежнему роились вопросы, Доната протянула руки, чтобы взять девочку. Мать и сын еще секунду смотрели друг на друга и взглядом успели сказать все, что хотели сказать с момента последнего разговора у хижины Рузвельта в окрестностях Матеры. Затем Доната с девочкой на руках скрылась в глубине помещения, а Витантонио, провожая ее глазами, опустился на пол и возблагодарил Бога. Все злоключения в горах отступили – и холод, и страдания, и страх. Даже кошмары, мучившие, когда ему приходилось кого-то убить, не шли ни в какое сравнение с тем адом, который разверзся перед ним в ту ночь на разбомбленных улицах Бари.

Время от времени мать и Риччарди поднимали голову и опять возвращались к работе с новыми силами, убедившись, что Витантонио и правда сидит на полу у входа в медпункт. Они вышли к нему через пару часов, когда уже как будто светало. Над другим концом порта солнце, должно быть, взошло уже некоторое время назад, но над старым городом небо было закрыто дымом от еще горевших кораблей.

– Хочешь, иди поспи немного дома, а я закончу здесь и подойду? – спросила мать.

– Там могут быть еще люди под завалами, – ответил Витантонио. – Я должен вернуться к собору.

Когда рассвело, все трое еще работали, стараясь восполнить нехватку рабочих рук в медпункте, также они помогли организовать подобные импровизированные больницы в некоторых церквях. Это была война, о гражданском населении никто не думал, военные их бросили, и они должны были сами о себе позаботиться. Доната, Риччарди и Витантонио не прервали работу и в обед; вечером они по-прежнему были на месте, помогая раненым. Около шести передохнули – уже почти двадцать четыре часа они работали без перерыва. В это время в Бари все так же царила паника. Вокзал был забит людьми, пытавшимися уехать из города, кто не смог влезть в прямой поезд до Фоджи, пытался втиснуться в состав, курсирующий по побережью от Бари до Барлетты.

Они поднялись в квартиру Донаты, чудом уцелевшую среди разрушенных домов на улице Санта-Кьяра. Прошло почти пять месяцев, и наконец мать и сын были одни, но они ни слова не сказали ни о партизанах, ни о вылазках за линию фронта. Они сели у края стола, и Витантонио, плача, рассказал о том, что ему довелось увидеть в ту ночь на улицах Бари. Доната смотрела на него и молча торжествовала: для нее каждый день, прожитый Витантонио, был огромной победой.

Секретное совещание

В десять часов вечера Доната уже возвращалась на работу в медпункт. Немногим позже, около полуночи, Витантонио пришел в казарму, которую Англичанину удалось подыскать недалеко от аэропорта. Товарищи бросились к нему, все хотели узнать из первых рук, что происходило в Бари последние двадцать четыре часа. Витантонио прошел сразу в свой угол и растянулся на тюфяке, служившем ему постелью. Он до смерти устал, было не до разговоров. Так что он изложил свои впечатления так кратко, как только смог:

– Нам задали по первое число. Бари – это ад.

Затем он отвернулся и уснул.

Проснувшись, Витантонио увидел Рузвельта. Пастух из Мурджи сидел на полу казармы, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него. Из другой комнаты доносились крики Кларка и лейтенанта Донована. Казалось, американец нервничал, а Англичанин спорил с ним и сердился. Рузвельт приложил палец к губам, и Витантонио подполз к нему.

– Что они говорят? – прошептал он.

– Американец приехал с секретного совещания в Битонто. Там собирались все важные птицы союзников с юга Италии. Оказывается, во время бомбардировки взорвался американский корабль, у которого в трюме было две тысячи снарядов, начиненных ипритом, «Джон Харви». Вода в порту вся заражена, а дым рассеялся по городу. В ближайшие дни умрет много людей.

– Мама! Она там! Я должен вернуться в Бари, – воскликнул Витантонио, вскочив и бросившись было в соседнюю комнату.

Рузвельт остановил его:

– Это не все. Американцы решили ничего не говорить ни местным властям, ни даже местному командованию союзников. Не хотят, чтобы немцы узнали, что они сосредоточили в Европе химическое оружие.

Витантонио в ярости влетел в соседнюю комнату, бросился прямо к Кларку и угрожающе занес кулак. Тот никогда ему не нравился, и Витантонио не понимал, почему его отряд должен помогать специалисту по химическому оружию. А теперь окончательно убедился, что все это было большой ошибкой.

– Вы что, хотите все скрыть?! Вы с ума сошли! У вас нет сердца!

Кларк удивленно посмотрел на него и в ужасе повернулся к Англичанину, словно требуя объяснений. С самого начала он думал, что никто из итальянцев в отряде не говорит по-английски (про Рузвельта ему не рассказывали). Сам Рузвельт тоже решил ничего не говорить американцу о своем прошлом, поскольку тот ему не нравился. В первый день знакомства он было обрадовался, особенно когда узнал, что Кларк родился в Итальянском Гарлеме, и уже собирался обнять его, когда услышал, что тот вырос в квартале между Плезант-авеню и Сто восемнадцатой улицей, – тут Рузвельт застыл на месте. Это было первое место, куда он отправился в Нью-Йорке, когда у него еще не было работы, и откуда его бесцеремонно выставили. Урожденные итальянцы нарушили священный долг помогать вновь прибывшим. И Рузвельт понял: ни от кого из тех, кто вырос на пересечении Плезант и Сто восемнадцатой, нельзя ждать ничего хорошего.

Кларк испуганно смотрел то на Англичанина, то на Витантонио, ожидая, что они скажут. Он жаждал услышать, что они понимают всю серьезность ситуации и осознают необходимость вести себя как ни в чем не бывало. Но оба молчали.

– Немцы ни в коем случае не должны знать, что у нас есть химическое оружие в Европе. Это военная тайна. Если вы хоть заикнетесь об этом, прощайтесь с жизнью! – пригрозил он в панике.

– Сукин сын! – воскликнул Витантонио, обрушивая на американца кулак, отчего тот полетел на пол.

– Ты ничего не понимаешь! Весь ход войны зависит от того, чтобы немцы не узнали о наших маневрах, – закричал Кларк с пола.

– Это ты ничего не понимаешь! Жители Бари – люди, такие же, как ты и я. Я был там и видел сотни погибших. Если мы не предупредим их немедленно, умрут тысячи! Там моя мать…

– Ты никуда не пойдешь. Я тебя до сих пор не застрелил только потому, что однажды ты спас мне жизнь, но теперь мы квиты. Так что стоять – или ты покойник.

Все еще лежа на полу, Кларк достал пистолет и навел его на Витантонио, глядя на него с ненавистью. Затем встал и подошел вплотную:

– Ты арестован.

– Кем? Тобой? У тебя нет на это права.

– Именем американской армии. Если ты хоть пальцем шевельнешь, я выстрелю. Мне плевать и на твою жизнь, и на всех жителей Бари тоже. Это война. Иногда нужно кем-то жертвовать, чтобы выиграть позицию и спасти многих других.

Тем временем в казарму вошел Примо Карнера. Он остановился рядом с Англичанином и стал наблюдать за ссорой, не понимая, что происходит. Оба видели, как вошел Рузвельт и неслышно прокрался Кларку за спину. Витантонио тоже заметил его, изумляясь кошачьей повадке товарища, – невероятно, насколько бесшумно он двигался!

Когда американец почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, он обернулся. Витантонио мгновенно воспользовался этим и ударом ноги отвел дуло пистолета ровно в момент выстрела, пуля вошла в потолок. Когда Кларк прицелился снова, Рузвельт бросился на него. Послышался выстрел, пистолет полетел на пол. Примо Карнера отшвырнул его ногой. Рузвельт выпустил американца, ноги не держали его. Слева, чуть ниже плеча, зияла страшная рана. Витантонио подхватил товарища и осторожно уложил на пол, Рузвельт истекал кровью, и Витантонио попытался заткнуть рану какой-то тряпкой.

Американец подошел к Англичанину и умоляюще произнес:

– Хотя ты и возишься с партизанами, но ты же офицер британской регулярной армии и понимаешь, как важно, чтобы информация, которую я сболтнул, не пошла дальше и не стала известна в Бари. Пока Витантонио занят Рузвельтом, помоги мне задержать его.

– Витантонио прав, ты сукин сын! – ответил тот. И врезал ему кулаком в живот так, что у американца подкосились ноги. – Это ты задержан, – добавил он, – по крайней мере, до тех пор, пока Рузвельт не поправится, а Витантонио не доберется до Бари. А там посмотрим. Пока единственный предатель, разгласивший секретную информацию с совещания в Битонто, – это ты. Если хочешь, можем обсудить это с твоим командованием…

Рузвельт по-прежнему истекал кровью.

– Зачем ты полез! – сетовал Витантонио. – Это мое дело!

– Ничего подобного. Когда он сослался на американскую армию, мне пришлось вмешаться. Мы, американцы, должны были сами все уладить.

Рузвельт повернулся к Кларку и плюнул.

– Fuck you! – крикнул он.

Через полчаса военная санитарная машина увезла его в поликлиническую больницу Бари. Когда автомобиль уже трогался, в казарму вошли Джованна и Сальваторе, приехавшие из Барлетты. Увидев, что пол залит кровью, они испугались. Англичанин успокоил их:

– Рана очень болезненная, он потерял много крови, но большой опасности нет. Похоже, пуля раздробила головку плечевой кости.

Не дожидаясь дальнейших разъяснений, Джованна выбежала на улицу и запрыгнула в машину, заодно увозившую в Бари Витантонио.

Чесночная вонь

Всего двадцать четыре часа спустя после бомбардировки, в ночь с третьего на четвертое декабря, некоторые из выживших, вытащенные из моря без серьезных ранений, вернулись в медпункт за помощью. Они приходили с ожогами по всему телу, странно низким давлением, отеком глаз, от которого людям казалось, что они слепнут. Врачи в растерянности смотрели, как у входа растут очереди на прием. В полночь лейтенант британской медицинской службы, руководивший пунктом первой помощи, позвал Риччарди на совещание.

– Не знаю, что сказать. У некоторых пациентов проблемы начались сегодня утром – жжение в глазах, слезотечение, судороги век, светобоязнь… Сначала это казалось мелочью, и я подумал, что дело в нефти и прочей дряни, которая попала им в глаза, – стал описывать ситуацию доктор. – Но вечером клиническая картина усложнилась. У них затруднено дыхание, ощущается жжение в легких, резко упало давление, пульс почти не прощупывается, но сердце бьется относительно учащенно, приблизительно сто десять – сто двадцать ударов.

– Какая-то чепуха…

– Это еще не все. В целом они апатичны, у большинства наблюдаются ожоги по всему телу, но ни у кого из них не болит грудь, не повреждены барабанные перепонки, нет других поражений, характерных для пострадавших от взрыва. Я попытался вколоть им стимулирующие средства, но эффекта ноль. И даже от морфина! Будь у нас кровь, я попробовал бы сделать переливание… Не знаю, что еще можно предпринять, в известных мне книгах не описано ничего подобного.

Пока Риччарди признавался военному врачу в своей беспомощности, Доната растянулась на одной из коек, предназначенных для медперсонала. Это был приказ доктора. Занятая больными, она не обратила внимания, что у нее самой на руках и на лице ожоги. Она только ощущала, что у нее будто песок в глазах, да кашляла не переставая и чувствовала себя немного усталой. Доната списала это на переутомление последних дней. Она рухнула на койку и уснула.

В медпункте в ту ночь с каждым часом было все тревожнее. Люди, приходившие с ожогами по всему телу, уверяли, что не были в огне, а те, кто жаловался на проблемы с горлом, не падали в воду, только дышали дымом портовых пожаров, который на несколько часов накрыл город, особенно район Борго-Антико. Большинство стоявших в очереди к врачу были совершенно здоровые жители близлежащих кварталов, которые не пострадали во время бомбардировки, но вдруг почувствовали себя плохо. Риччарди не знал, что врачи в военных госпиталях были так же сбиты с толку и даже уже успели попробовать перелить больным кровь. Безуспешно.

Утром в субботу четвертого декабря, когда Витантонио и Джованна пришли в поликлиническую больницу, чтобы сообщить, что речь идет об отравлении ипритом, они увидели, что врачи уже подозревают: за самыми необъяснимыми случаями, с которыми им приходилось сталкиваться в последние часы, стоит какое-то химическое вещество. Джованна и Витантонио рассказали все, что смогли узнать о секретном грузе на борту «Джона Харви», но военным врачам не понравилось, что причиной отравления были не сброшенные с немецких юнкерсов бомбы, а американский корабль, и они не стали их слушать. От командования они получили следующую информацию: «В Европе у союзников химического оружия нет». Офицеры санитарной службы не были склонны противоречить официальной версии верховного командования союзнических сил.

Джованна и Витантонио сменили собеседников и обратились к местным итальянским властям, но и те к ним не прислушались. Согласно их версии, химические поражения были вызваны топливом, пролившимся в море из нефтепровода и взорванных кораблей. Молодые люди были подавлены, но не сдались. В полдень они попытались настоять на разговоре с администрацией Secondo Distretto Sanitario, Второго санитарного округа, которая координировала работу всех больниц, переданных в распоряжение союзников; их не приняли и пригрозили преследованиями за распространение паники.

В медпункте в это время доктор Риччарди измерял Донате пульс, убеждаясь, что ее болезнь развивается так же неуправляемо, как и у других пациентов. Глаза отекли, и ничто не могло объяснить аномальные характеристики пульса или давления. Что-то ускользало от доктора, и он испугался.

Витантонио и Джованна вернулись в больницу. В дверях они столкнулись с капитаном военно-медицинской службы, одним из тех, кто утром выслушал их рассказ внимательнее прочих. Его фамилия была Денфелд.

– Похоже, мы и правда имеем дело с утечкой какого-то токсичного газа, – признал он. – Я иду в порт. Если вы правы и речь идет об испарениях иприта, должны остаться какие-то следы.

Но стоило Витантонио и Джованне обрести хоть малую надежду, как их выгнали. Выходя из больницы, они были возмущены и расстроены: они знали нечто, что могло спасти сотни жизней, но военному командованию дисциплина была важнее правды. Рузвельт едва не поплатился жизнью ни за что!

К вечеру они сдались и направились к пункту первой помощи. Там они поискали Донату, но не нашли. Они подошли к Риччарди, слушавшему пациента. Узнав их, доктор встал и обнял Джованну, они не виделись уже несколько месяцев. Витантонио вопросительно посмотрел на доктора.

– Я велел Донате прилечь. Она работала, не жалея себя, ей нужен отдых. Она там, – сказал Риччарди Джованне, указывая на ширму в глубине помещения.

Затем он взял Витантонио под руку и отвел в сторону.

– С тех пор как ты ушел, у нее очень неустойчивые жизненные показатели, все тело в ожогах. Я очень волнуюсь: симптомы такие же, как у пациентов, которых мы вытащили из воды в порту. Мы не знаем, как это объяснить.

– Это газ! – воскликнул Витантонио.

– Газ? Какой газ? Ты о чем?

– Горчичный газ! В порту был американский грузовой корабль, «Джон Харви», с восемьюдесятью тоннами бомб, начиненных горчичным газом.

– Никто нам ничего не говорил ни о каком газе…

– И не скажет. Они хотят сохранить это в тайне. Я говорил с медицинским командованием союзников и с местными властями, но они клянутся, что в Италии нет химического оружия и что больные просто надышались испарениями нефти, вылившейся в море из разбомбленного нефтепровода. Мы зашли еще в поликлиническую больницу, нас оттуда выгнали, но некоторые врачи подозревают нечто подобное и пытаются что-то выяснить…

– Мы говорим о сотнях пострадавших, а может быть, о тысячах! Какая бессердечность! Если в воде были токсичные вещества, то одеяла, которыми мы укрываем больных, и тепло способствуют всасыванию газа. Нам нужно знать это наверняка и изменить схему лечения…

– Вы можете быть уверены, что в водах порта и в дыме, накрывшем город, был горчичный газ. Вчера главнокомандующие сил союзников собирались на совещание в секретном штабе в Битонто и решили держать все в тайне. Генерал Эйзенхауэр лично в курсе произошедшего. Я знаю это из первых рук – от американского капитана, который был там.

– Но это же бесчеловечно… Такое нельзя скрывать.

– Для них это меньшее из зол, второстепенные потери, чтобы обмануть немцев. Под предлогом, что важна только конечная победа, эти подлецы могут делать что заблагорассудится и ни перед кем не отчитываться.

Когда Джованна и Витантонио подошли к постели Донаты, та только что проснулась. Она обняла Джованну, женщины не виделись с конца сентября. Затем взяла обоих за руки и попросила:

– Отнесите меня домой.

Доктор воспротивился.

– Не волнуйся за меня, со мной все хорошо, – настаивала Доната. – Завтра мне будет намного лучше. Сейчас я хочу побыть с детьми.

Риччарди уступил. В любом случае вечером им предстояло упразднить пункт первой помощи и перевести всех пациентов в больницы. Собственно, он еще не понял, как лечить Донату, и подумал, что все равно, наблюдать ли течение болезни в домашней постели или на койке итальянской палаты поликлинической больницы.

Донату принесли в квартиру. Джованна помогла ей принять душ и переодела; вся грязная одежда пропахла газом.

– От тебя несет чесноком, – пошутила Джованна.

Донату уложили в постель. Доктор промыл ей глаза солевым раствором, а затем наложил марлевую повязку, чтобы защитить от света. Теперь, узнав, что это отравление газом, Риччарди волновался сильнее и решил посоветоваться с коллегами из больницы. Едва он распрощался, Доната уснула.

– Последите, чтобы она лежала спокойно. К утру я вернусь.

В полночь Доната проснулась. Она встала без посторонней помощи и стала искать что-то в шкафу.

Когда Доната вошла в столовую, в руках у нее были две коробки из-под печенья, она поставила их на стол.

– Здесь дорогие мне вещи и вещи Франчески и ваших отцов, которые были при них, когда они погибли на Большой войне, а в коробке Вито Оронцо еще кое-что от его братьев, Стефано и Доменико, – добрейший был человек. Капитан приказал Тощему забрать их и передать нам, и мы все сохранили, ждали, пока вы вырастете. До сих пор мне было страшно заглядывать в прошлое… но, может быть, время пришло.

Доната села на стул. Она устала, и ей трудно было говорить. Она взяла коробку Джованны и открыла ее. Отекшие глаза закрылись, она уже ничего не видела, содержимое коробки упало и рассыпалось по полу. Джованна и Витантонио обеспокоенно переглянулись. На лице Донаты выразилось отчаяние, она опустилась на пол, вслепую шаря вокруг себя. Поверх писем и фотографий Антонио Конвертини лежала «Красная Шапочка».

– Откуда это? – спросила Джованна, с удивлением глядя на книжку, которую перечитывала в детстве тысячи раз. – Я думала, что потеряла ее сто лет назад!

– Я нашла ее, когда убиралась, уже после того как ты уехала в Испанию. Подумала, что тебе приятно будет ее видеть, и положила вместе с вещами твоей матери.

Джованна взяла книжку-раскладушку и раскрыла на середине, тут же явились хижина, лес и все герои сказки. На первом плане, спиной, как зрители, рядком сидели длинноухие зайцы и смотрели на хижину. Затем девушка вернулась на первую страницу и начала читать: «В зеленом лесу, меж густых деревьев, стояла хижина, и жил в ней человек, любивший больше всего на свете жену, маленькую дочку и свою работу. Каждое утро из хижины выходила девочка, похожая на ангелочка, пела и резвилась, как лесные птицы, летевшие за ней вслед, когда она отправлялась отнести корзинку с гостинцами больной бабушке, жившей на другом конце леса, и звали ее Красная Шапочка…»

– В детстве я всегда представляла, что я Красная Шапочка, а ты – отец и мать одновременно, – сказала Джованна, с нежностью глядя на тетю. – Бабушка была больной бабушкой из сказки… А этот несчастный Франко – смешной волк, который всегда все делал невпопад.

– Как видно, мне в сказке не нашлось места, – заметил Витантонио.

– Ты был охотник, который нас спас!

У Донаты вдруг начались судороги, и Витантонио с Джованной хотели отнести ее в постель. Доната отказалась:

– Я хочу побыть здесь, с вами.

На шее и ногах у Донаты появились новые ожоги и волдыри. Дыхание участилось, но вдохи были неглубокие, и легким не хватало воздуха. Из носа пошла кровь. Веки совсем опустились, глаза болели все сильнее. Она легла на пол, прислонилась к стене и взяла Джованну за руку. Витантонио подложил ей под спину подушку. Наконец Доната уснула.

– Как же она страдает! – сказала Джованна в слезах.

Джованна и Витантонио были очень напуганы и всю ночь не сомкнули глаз, боясь пропустить какой-нибудь знак, что больной стало лучше или хуже. Наконец Джованна тоже заснула. Ей приснилось, что она Красная Шапочка, только теперь лес кишел свирепыми волками, и они не были такими неуклюжими, как Франко в детстве, сейчас волки были одеты в коричневые и черные рубахи, а в лапах у них были красные знамена со свастикой.

Витантонио с нежностью смотрел на Джованну. Он положил руку ей на живот как раз в тот момент, когда мать проснулась. Доната мучилась от боли. Она вся дрожала, обливаясь холодным потом и изнывая от жажды. Витантонио встал, чтобы принести воды, а когда вернулся, увидел, что мать стала еще бледнее. Он взял ее руку и нащупал пульс: сбивчивый. Дыхание участилось так, словно она уже отчаялась глотнуть хоть немного воздуха.

Витантонио осторожно погладил уже заметно округлившийся живот Джованны и перевел взгляд на проявлявшиеся все сильнее ожоги матери. Выглядели они зловеще, и Витантонио посетило нехорошее предчувствие: одна жизнь начиналась, но другая постепенно ускользала.

Сердце Пальмизано

– Дай прикоснуться к тебе, – сказала мать, проводя пальцами правой руки по лицу Витантонио.

Ее рука дрожала. Она чувствовала, что силы оставляют ее, но еще смогла найти глаза и губы сына и нежно погладила их. Затем провела пальцами по его щеке и опустила руку на левую ключицу – она искала родинку. Нащупав сердце Пальмизано, она с улыбкой провела по нему пальцами. Это была ее последняя улыбка.

– В день, когда твой отец открылся мне в своих чувствах, он взял мою руку, осторожно провел ею по красной родинке на своей груди и серьезно сказал: «Теперь мое сердце принадлежит тебе». И я поняла, что Вито Оронцо Пальмизано станет моим мужем.

Последним усилием Доната приблизилась губами к родинке и поцеловала ее. Затем попыталась еще что-то сказать, но голос едва слышался, заглушаемый отчаянным хриплым дыханием. Витантонио наклонился к губам матери.

– Береги Джуаннин – как жену или как сестру! Но не давай ее в обиду. Я поклялась ее матери.

«Если родятся мальчик и девочка, то, когда вырастут, мы их поженим!» – сказала Франческа, узнав, что обе они беременны.

Доната откинулась назад, чтобы в последний раз взглянуть на Витантонио. Веки у нее опухли, глаза отекли, и она уже не могла открыть их. Она снова коснулась руками лица сына.

– Нам было непросто, сынок, – произнесла она слабым голосом, – но, кажется, мы обманули судьбу. Если начать все заново, я ничего бы не изменила.

Это были последние слова Донаты. Она уронила голову на родинку в форме сердца, и Витантонио понял, что потерял свою мать.

Коробка из-под печенья

Джованна и Витантонио всегда знали, что отличаются от остальных. Отцы у них погибли на войне еще до их рождения, и им едва исполнилось четыре, когда похоронили Франческу, первую из тех двух женщин, что стали для них матерями. Может быть, поэтому с детства у них развился инстинкт, делавший их сильнее других, – некая сила, непонятно откуда бравшаяся, которая до тех пор всегда помогала им легко преодолевать все невзгоды. Но эта смерть, теперь, была не такой, как все предыдущие. Они не были к ней готовы, ведь это они рисковали жизнью на войне, особенно во время диверсий в тылу врага, а Доната работала медсестрой в больнице и была как будто бы вне опасности. Второй раз в жизни у них умирала мать, и перенести это горе было выше их сил.

Почувствовав, что мать замерла у него на груди, Витантонио не сдержал яростного вопля – как тот, который Доната издала в хижине Рузвельта, когда он сказал ей, что идет на войну. От крика в испуге проснулась Джованна – проснулась, чтобы узнать, что тети нет больше с ними. Они обнялись и обняли Донату, устроив своеобразное бдение над покойной.

Довольно долго оба молчали. Джованна только всхлипывала и время от времени восклицала: «Тетя!» Витантонио как-то сжался и стал похож на беззащитного ребенка. В ту ночь, видя, как Доната мучается, он желал ей скорой смерти, теперь же все бы отдал, лишь бы оживить ее на мгновение и поцеловать в последний раз. Прошло два часа, а может быть, гораздо больше, потому что в те дни колокола Бари, обессиленные от погребального звона, перестали отбивать часы и было трудно уследить за временем. Свеча догорела, они остались в темноте, однако не двинулись с места и так и сидели над безжизненным телом Донаты. На рассвете Витантонио положил голову Донаты Джованне на колени, встал и зажег еще одну свечу.

От ледяной трамонтаны, дувшей в разбитые во время бомбежки окна, свет от пламени метался по комнате, скользнул по столу, высветив коробку из-под печенья, которую принесла Доната. Блеск привлек внимание Витантонио, и он машинально сел за стол и открыл коробку. Внутри лежали письма, медали, фотографии, газетные вырезки, удостоверения и какие-то документы. И бумажник, который был при отце в последний день войны, когда его сразила пуля австрийского снайпера. Витантонио вытряхнул содержимое и взял бумажник; он был в точности в том виде, в каком Тощий передал его в день, когда доставил личные вещи Вито Оронцо Пальмизано и Антонио Конвертини в Дом вдов. Этот бумажник был самым близким к отцу предметом из всех, что Витантонио когда-либо держал в руках, он осторожно открыл его. Первое, что он там увидел, была поясная фотография матери, ослепительно молодой, глядящей в объектив тем спокойным взглядом, который так умиротворяюще действовал на Витантонио. В детстве он всегда находил в этих карих глазах спасение и подумал, что, должно быть, то же чувствовал и отец. Он представил себе, как на фронте Вито Оронцо каждый вечер целовал перед сном эту фотографию и засыпал, успокоенный взглядом матери.

Также в бумажнике лежали личные документы отца, среди них – увольнительная, которую ему предоставили с 14 по 26 октября 1918 года. Последнее письмо, которое написала ему Доната, – прямо на следующий день после того, как проводила его на вокзале в Беллоротондо. Собственно, она опустила его в ящик, когда отец еще возвращался на фронт по пути к Витторио-Венето, где должен был присоединиться к товарищам, начавшим последнее наступление в той войне.

Вито Оронцо Пальмизано

94-й Пехотный полк

Беллоротондо, 25 октября 1918 г. (пятница)

Любовь моя!

Я диктую письмо Франческе – это не так стыдно, как диктовать его муниципальному писарю, и таким образом я смогу сказать тебе гораздо больше и о более личных вещах.

Вчера, в четверг, когда я вернулась, дома еще чувствовался твой запах, и я заскучала по тебе сильнее, чем когда бы то ни было. С тех пор как ты уехал, стоит мне взглянуть на кухонный стол, у меня мурашки по всему телу и я умираю от тоски. Как же мне хочется зацеловать тебя и прикоснуться к красному сердцу, отпечатанному у тебя на груди! Неужели это сердце все принадлежит мне? Моего не видно, но оно тоже бьется только ради тебя.

Как дела на фронте? Ты все еще думаешь, что эта проклятая война скоро закончится? Обещаешь вернуться домой к Рождеству? Мне нравится воображать, что к следующей рождественской мессе мы вместе пойдем в Иммаколату и войдем в церковь под руку, а потом сядем в первом ряду, как настоящие господа. После четырех лет войны ты заслужил честь стоять впереди всех, высоко держа голову. Отец Констанцо, новый настоятель, может быть, даже отдельно поприветствует тебя.

На следующей неделе мы начинаем собирать оливки. Сегодня мы собрали последний остававшийся урожай примитиво, а в понедельник, думаю, начнем с наших ньястре за домом. Мне помогут Франческа, Кончетта, моя двоюродная сестра Бруна, а еще жена Вичино. Может быть, ты еще успеешь помочь нам перебирать оливки на кухонном столе, и, может быть, потом я разрешу тебе расстегнуть мне пару пуговиц на блузке.

Береги себя, ты нужен мне дома, живой и здоровый. По правде говоря, я не знаю, что стала бы без тебя делать. Я бы умерла.

Напиши мне и расскажи обо всем, что ты делаешь и думаешь. Целую тебя тысячу раз и крепко обнимаю. Люблю тебя безумно.

Твоя Доната

P. S. Франческа учит меня читать и писать. Она говорит, что скоро я уже сама справлюсь.

Целую еще раз.

Доната

Витантонио почувствовал ком в горле и заплакал. Он взял две пачки писем, аккуратно перевязанные белой ленточкой, и какое-то время держал их в руках. Это была вся переписка его родителей, пока Вито Оронцо был на фронте, в каждой связке порядка тридцати писем; более трех лет отец и мать аккуратно переписывались – как минимум раз в месяц. Витантонио отложил письма в сторону, на потом, и стал по одному перебирать прочие материнские сокровища.

Он за цепочку вытянул золоченый медальон в форме сердечка – из тех, что открываются посередине и хранят в створках фотографии влюбленных. Раскрыв его, он увидел лица отца и матери и вспомнил, что, когда был маленький, на всех семейных праздниках этот медальон был на Донате. Витантонио с грустью подумал, что вот уже три года, как он покинул Беллоротондо, и за все это время у них не было повода что-нибудь отпраздновать. Потом взял две золоченые сережки с жемчужинами, которые бабушка подарила его матери на сорокалетие, и улыбнулся – Доната считала, что эти сережки слишком хороши для нее, и стеснялась их носить.

Затем он вернулся к вещам отца. Членский билет Всеобщей итальянской конфедерации труда не удивил его, потому что Тощий рассказывал об этом на фабрике, еще когда Витантонио думал, что его отец – Антонио Конвертини. Дальше он нашел еще какой-то билет и на сей раз с удивлением обнаружил, что отец был членом Социалистической партии. Это объясняло некоторые сложности, которые раньше казались загадочными.

В стопке официальных документов был один, сложенный особенно тщательно; развернув его, Витантонио увидел, что это avviso di morte, извещение о смерти отца. Документ прекрасно сохранился ровно в том виде, в каком подполковник 94-го Пехотного полка прислал его мэру Беллоротондо, с тем чтобы тот официально известил семью о смерти последнего Пальмизано. Прошло всего двадцать пять лет, и Европа снова низверглась в варварство: Витантонио подумал, что если бы отец не погиб в последний день Большой войны, то, возможно, сейчас его бы снова мобилизовали и заставили вернуться на фронт. И почувствовал от этого пустоту в душе.

Еще размышляя об этом, он стал вертеть в руках газетную вырезку с карандашными пометками. Многочисленные восторженные комментарии принадлежали, должно быть, матери: буквы были аккуратные, как у человека, научившегося писать во взрослом возрасте. Оказалось, что это вырезка из выпуска Il Seme[49], газеты социалистов Беллоротондо, за сентябрь 1914 года, и Витантонио начал читать статью за подписью Джованни Джанфрате:

«Матерям Италии!

О матери Италии, к вам это слово!

Одурманив ваших сыновей табаком, шампанским и пышными словесами, уводят их на войну! Поспешите же к ним на помощь, о матери!

Их отрывают от вашей груди и забрасывают далеко, на выжженные огнем поля, под пулеметы. Матери Италии, держите их крепче! Сотни, тысячи уже отправились на бойню. Их похитили у детей, их похитили у жен. Вы вскормили их для жизни, не для смерти… Матери Италии, восстаньте!

Ваши сыновья честны, а их превращают в негодяев; они здоровы и красивы, а их калечат; они добры, а их учат убивать…»

Самую горячую часть воззвания Доната подчеркнула самой жирной линией, и Витантонио показалось, что это подчеркивание было сделано поверх другого – возможно, принадлежавшего руке самого Вито Оронцо. На полях мать написала: «Брависсимо!!!» – с тремя яростными восклицательными знаками, а ниже, помельче и с большим знаком вопроса: «Прочитать Витантонио?» Он почувствовал, что в горле снова встает ком, буквы поплыли, и он не смог продолжить чтение.

Господи, как же мать страдала, если она, словно сокровище, берегла это страстное антивоенное воззвание! Изменили бы что-то эти строки, если бы мать дала их прочитать ему? Витантонио подумал, что нет, но наверняка они сделали бы горше его решение взяться за оружие и отправиться воевать. Слова из газеты были исполнены не только страсти, но и здравого смысла – это доказали последние месяцы войны. Но как раз поэтому сейчас они должны были сражаться и разбить нацистов и фашистов. Витантонио отогнал эти мысли, утер слезы и дочитал статью.

В коробке, аккуратно сложенные, лежали еще две первые полосы той же газеты. На одной был перепечатан манифест Социалистической партии Италии, призывавший страну соблюдать нейтралитет в европейском конфликте. Другая открывалась антивоенной редакционной статьей: Abbasso la guerra![50] Витантонио удивился, что мать никогда не рассказывала о политической деятельности отца. Даже в последние годы! Ее предубеждение против войны было столь велико, что она постаралась уничтожить все воспоминания о ней. И особенно хотела оградить его от каких бы то ни было политических обязательств.

Витантонио положил вырезки обратно в коробку и взял стопку фотографий. На первой отец, в военной форме, стоял в профиль, держа мать под руку, и тянулся губами к ее щеке, за секунду до поцелуя. Она стояла лицом к камере и кокетливо следила за ним краешком глаза. Лица у обоих были смеющиеся, они казались счастливыми и уверенными в том, что жизнь приберегла для них много радостных мгновений и с ними не может произойти ничего плохого. Должно быть, фотография была сделана осенью 1918 года, когда Вито Оронцо приехал в отпуск. Поднеся карточку к свече, Витантонио поразился своему сходству с отцом, у них было одно лицо, одинаково длинные шеи и широкие плечи. Витантонио посмотрелся в буфетное зеркало и улыбнулся. Вытащил еще одну фотографию. На фоне экзотической декорации с голландскими ветряными мельницами, нарисованной каким-то художником-любителем, под ручку стояли родители, а рядом – Антонио Конвертини и Франческа, и Витантонио изумился еще больше: трудно было поверить, что вторая девушка на фотографии не Джованна! Черные волосы, смуглая кожа, зеленые глаза хохочущей Франчески были ровно те же, что завораживали Витантонио в Джованне. Глаза у матери и дочери были такой невероятной красоты, что иногда при взгляде на них становилось дурно. А когда они от души заразительно смеялись, прекрасные дикарки превращались в сущих ангелов.

Он отложил фотографии и снова взял пачку писем. Развязал ленточку и стал читать их одно за другим в надежде обнаружить какую-нибудь подсказку, которая поможет представить себе родителей – какие они были, о чем говорили то недолгое время, что провели вместе. Ему не повезло, все письма были одинаковые, полные без конца повторяющихся признаний в любви в одних и тех же клишированных выражениях, но Витантонио вспомнил, что в те времена родителям приходилось диктовать свои послания писарю, который всегда прибегал к постоянному набору банальностей.

Он уже хотел положить письма обратно в коробку, когда увидел еще одно, лежавшее отдельно и написанное другим почерком. Оно было датировано текущим годом, всего месяцем ранее.

Бари, 2 ноября 1943 г.

Дорогая Доната!

Приближается день, когда мы распрощаемся навсегда, и я хотел бы в последний раз выразить тебе свое восхищение и уважение. В эти последние недели в больнице я окончательно убедился, что ты обладаешь особым даром помогать людям. Сколько же ты страдала, что видишь чужую боль с первого взгляда! Сколько же ты боялась, что распознаешь чужой страх, прежде чем люди попросят о помощи! Скольким же ты пожертвовала, что тебе не жаль поделиться последним! Чем больше я наблюдал, как ты утешаешь других, тем ближе ты мне становилась и тем больше проклинал я Италию, которая не заметила талантов лучших своих детей и не дала им никаких возможностей.

Ужасное время – и только твое присутствие в больнице давало мне силы и помогало смотреть в будущее. Как больно видеть этих юношей, которых присылают нам с фронта! – они никогда не оправятся от своих ран. Какой ужас написан у них на лице! Как они страдают даже во сне! И как ты умеешь успокоить их ласковым словом, идущим от сердца, заботясь о них так, как тебе хотелось бы, чтобы заботились о Витантонио и Джованне, если бы их ранило.

Я всегда восхищался твоим мужеством, но сейчас я знаю, что мое восхищение переросло в любовь. Чего бы я только ни сделал, чтобы вознаградить тебя за все страдания, чтобы хоть отчасти вернуть тебе то, что ты отдала другим! Быть может, вдали от этой неблагодарной страны мы могли бы построить свой рай, чтобы встретить старость. Но теперь, когда ты окончательно воссоединилась с сыном, ты больше не сможешь с ним расстаться. Мне жаль терять тебя, но я радуюсь, видя тебя рядом с Витантонио и Джованной, когда между вами нет больше наконец ни тайн, ни лжи. Я всегда чувствовал этих детей немного своими – предполагаю, с той самой ночи, когда вы с Франческой посвятили меня в свою тайну. Позже, видя, как они растут, я все больше и больше гордился ими и понимал, что твоя жертва того стоила.

Когда этот кошмар закончится, я уеду далеко. Говорят, на Земле обетованной происходят чудеса. Ты знаешь, что я агностик и не верю в чудеса, творимые богами, но я верю в чудо, творимое народом, с которым история обошлась жестоко и который не дал себя сломить. Ты давно решила, что Пальмизано – твоя единственная родина. Теперь и я понял, что еврейский народ – моя семья.

Ты всегда будешь в моем сердце.

С любовью,

Габриэле Риччарди

Витантонио услышал всхлип и понял, что Джованна проснулась. Он аккуратно сложил все бумаги и вещи, которые еще не просмотрел, поставил коробку на буфет и опустился на пол рядом с Джованной. Обнял ее за плечи и взглянул на балкон. Рассвет едва забрезжил, ледяная декабрьская ночь была поразительно тиха, только запах пожарищ, долетающий из порта, напоминал о трагедии. Витантонио посмотрел на безжизненное тело Донаты, не веря, что все случилось наяву. Он положил Джованне под спину подушку и опустил руку на ее живот. Вдруг он заметил, что все еще держит в руке письмо доктора, и сказал:

– Ты должна прочитать это письмо. Риччарди написал его маме.

Судя по лицу Джованны, письмо не произвело на нее ожидаемого впечатления. Она сказала только:

– Здесь не написано ничего такого, чего я не читала бы тысячи раз в его взгляде. Все эти годы, когда он смотрел на нее, в его глазах была любовь.

Витантонио растерянно слушал Джованну.

Она поцеловала тетю в лоб и расплакалась.

Утки в пруду

Неожиданно раздался стук в дверь. Они переглянулись, недоумевая, кто мог явиться в такой час, затем Витантонио воскликнул:

– Риччарди!

Они совсем забыли. Доктор провел ночь в больнице, дежуря при пациентах, которым без видимых причин становилось хуже с каждым часом. Витантонио открыл дверь и почувствовал острую жалость: седой мужчина, стоявший на пороге, казался совершенно разбитым. Доктор Габриэле Риччарди разом постарел, он выглядел изможденным, осунулся и, должно быть, несколько дней не брился; под глазами легли круги, от одежды еще пахло газом. Витантонио впервые обратил внимание на отпечаток, который время наложило на изнуренное лицо семейного врача. Он с детства привык видеть у того пышную, хорошо подстриженную седую шевелюру, белые усы, придававшие его облику чрезвычайно элегантный налет ранней зрелости. Доктор всю жизнь тщательно следил за своей внешностью и производил впечатление человека без возраста – charmant[51], как обычно говорила о нем Доната. Он был весел, образован, воспитан, легко увлекался и безупречно исполнял свой долг. Сейчас он словно сжался и выглядел больным.

– Как она провела ночь? – спросил Риччарди с порога, надеясь, что Донате стало лучше.

Витантонио толкнул дверь в столовую и отошел. Доктор увидел на полу Джованну, с плачем обнимающую тело Донаты, и понял, что опоздал. Гримаса боли исказила его лицо, ноги подкосились. Витантонио сделал шаг вперед и подхватил его, не давая упасть. Риччарди оперся рукой о дверь и попытался выпрямиться, но выглядел потерянным, словно не мог решить, хочет он войти или выйти. Витантонио отвернулся, чтобы не мешать ему плакать. Он только что прочитал его любовное письмо и почувствовал, что на сегодня уже довольно проявил нескромность.

Джованна встала и обняла доктора. Не раз он заменял ей отца, а еще она была благодарна ему за счастье, светившееся на лице тети, когда он заходил к ним. Молодые люди незаметно обменялись понимающими взглядами – им лучше выйти и оставить доктора наедине с Донатой. Когда они вышли, доктор бросился на пол рядом с телом возлюбленной и зарыдал. Он столько еще не сказал ей! И он стал говорить, обращаясь к безжизненному телу.

Прошло больше часа, прежде чем Витантонио и Джованна вернулись в столовую. Риччарди сидел на полу, глаза были красные. Он утер лицо рукавом, поднял взгляд и обратился к Витантонио:

– Она хотела обмануть судьбу, отдав тебя Франческе, но ей пришлось дорого заплатить за это. Всякий раз, когда до счастья, казалось, было рукой подать, жизнь смеялась над ней. Но она никогда не сдавалась. Не знаю, где она брала силы, чтобы снова и снова начинать все сначала, и я не знаю, как теперь буду жить сам. Этот кошмар еще не закончился, и я не знаю, стоит ли продолжать бороться теперь, без нее.

– Кошмар продлится намного дольше, чем все мы думали, и в итоге нам придется заплатить гораздо более высокую цену, – согласился Витантонио. – Я бросил своих, чтобы сражаться за свободу вместе с союзниками, и судьба отвечает мне на это неслыханным предательством: американские бомбы и ложь американцев украли у меня мать в тот момент, когда я наконец нашел ее. Но мы не должны опускать руки. Вы сами сказали, что она никогда не сдавалась.

– Не знаю, что еще может с нами случиться, – задумчиво сказала Джованна, обращаясь к Риччарди. Она смотрела в пол, сознавая, что это скорее мольба, чем вопрос.

– Если Господь справедлив, с нами уже ничего больше не может случиться, – произнес доктор. – Ни с нами, ни с городом. Никто не может платить такую высокую цену, никто не может быть так несправедливо наказан. Власти скрывают число погибших, чтобы не говорить про газ, но сегодня официально подвели итог по материальному ущербу и признали, что эта бомбардировка была худшей катастрофой, какую потерпели союзники после Перл-Харбора. Немцы потопили семнадцать из тридцати одного корабля, стоявшего в ту ночь в порту Бари, – тридцать одна легкая цель в замкнутом пространстве, как загнанные, беззащитные животные, ведь уже подтвердили, что радары противовоздушной обороны были выведены из строя. Когда обнародуют окончательное число погибших, мы увидим, сколь жестоким был этот налет…

– Подождите, как вы сказали? – нетерпеливо перебил его Витантонио. Он изменился в лице, вытаращив глаза, словно увидел дьявола.

– Как я сказал – что?

– Про корабли, которые были в порту как загнанные, беззащитные животные… Сколько, вы говорите, их там было?

– Тридцать один, – повторил доктор, не понимая, почему так важна эта подробность.

– «Тридцать одна утка в пруду» – это тридцать один корабль в порту! Ах он сукин сын!!! А «в Бари зашло солнце» могло означать выведенные из строя радары…

– В чем дело? – хором спросили заинтригованные Джованна и Риччарди. – Ты о чем?

Витантонио не ответил. Он только что заметил несколько фотографий, выпавших, должно быть, из материной коробки. Первые лучи солнца, падающие сквозь балконное окно, осветили открытку с изображением обнаженной девушки, и Витантонио подошел, чтобы взглянуть на нее. У девушки был ласковый, ангельский взгляд, а точеное тело любого свело бы с ума. Он с любопытством смотрел на нее, не зная, что только что познакомился с «подружкой Доменико Пальмизано», как вдруг, заметив другую фотографию, отодвинул открытку, и лицо его окаменело. На снимке были он и Франко в саду палаццо в день конфирмации. Его кузен сидел на скамейке, свесив ноги в белых гольфах и сияющих лакированных темных туфлях, сам же он стоял у скамейки в праздничном костюме, лоб обвязан платком с конфирмации. Франко смотрел на него и что-то говорил. Витантонио почувствовал, что от ярости у него першит в горле и пылают щеки. Он разорвал фотографию в клочья и подошел к Джованне. Посмотрел ей в глаза и взмолился:

– Отвези мамино тело в Беллоротондо и похорони рядом с отцом, в нише Пальмизано. Доктор тебе поможет.

У Риччарди в глазах по-прежнему стояли слезы, но он понял, что должен взять себя в руки. Он кивнул.

– А ты? – спросил доктор.

– А я должен свести счеты с одним сукиным сыном… Он больше никогда никому не сделает зла… Я догоню вас позже.

Витантонио спустился вниз, сдерживаемая все эти месяцы ярость теперь бурлила в нем. Он прекрасно знал, что должен сделать, и был к этому готов. Но, выйдя на улицу, вместо того чтобы пойти к собору и кратчайшим путем пересечь исторический центр города, он свернул на Виа-дель-Кармине и пошел в противоположном направлении, в сторону базилики Святого Николая и моря. В порту он увидел семнадцать потопленных кораблей и вспомнил, как в ночь бомбардировки на поверхности воды в огне плавали мертвые тела. Это было всего три дня назад, но казалось, что прошла вечность. Он снова услышал отчаянные крики моряков, звавших на помощь. Увидел тела, разорванные на куски разлетевшимися, как снаряды, обломками кораблей. Он прошел через порт и вышел на Виа-Венеция напротив домов, повалившихся один за другим, как костяшки домино. Среди руин валялась кухонная утварь, застряли клочья одежды, и Витантонио снова ощутил беспомощность спасателей, которые не могли достать из-под обломков девочку, пока хирург не решился дать ей успокоительное и ампутировать руку. Далее он миновал затопленное бомбоубежище, в котором утонули два десятка человек, искавших там спасения, затем прошел мимо руин дома, под которыми были погребены женщина и семеро ее детей.

– Господь отвернулся от нас, – посетовал в ночь бомбардировки какой-то человек, разбиравший завалы рядом с Витантонио, когда они достали тело младшего из тех семерых детей.

Но нет, то была не божья воля, виновники были из плоти и крови. И, заново пережив ужас худших часов своей жизни, Витантонио понял, что готов исполнить клятву, которую дал, покидая Матеру, в те дни, когда они шли на север по ужасному следу немецких расправ. Он ускорил шаг, вышел из Борго-Антико поблизости от Корсо Витторио Эммануэле и решительно направился на площадь Гарибальди.

Перестрелка на площади Гарибальди

Витантонио показалось, что кто-то промелькнул в глубине подъезда в доме на площади Гарибальди, но он не придал этому значения. Он спешил покончить с этим делом и вернуться в Беллоротондо, потому взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На третьем этаже он услышал шум и понял, что Франко дома. Он поднялся выше и спрятался в темном углу, чтобы перевести дух и проверить пистолет. Решив, что готов, Витантонио спустился на площадку и распахнул дверь ударом ноги. Черного Рыцаря он застал врасплох.

Франко вскрикнул, но узнал Витантонио, и паника на его лице сменилась крайним удивлением:

– Я был уверен, что ты в горах. – Заметив пистолет, он спросил: – Зачем тебе пистолет? Ты же не будешь стрелять в двоюродного брата?

Витантонио не ответил. Он подошел к столу и смахнул с него все бумаги. Затем взял радиостанцию и тоже швырнул на пол.

– Ты еще работаешь на фашистов или уже напрямую на агентов немецкого абвера?[52] – крикнул он вне себя.

– Я патриот и исполняю свой долг, – стал оправдываться Франко, видя, что его игра раскрыта. – Немцы – наши союзники.

– Сукин сын! – бросил ему Витантонио, глядя прямо в глаза. – Ты знаешь, какое зло ты причинил?

– Король и Бадольо – просто игрушки…

Витантонио вскипел. Он не выносил эту деланую наивность, не мог поверить, что тот и правда не способен различать добро и зло. Он подошел к Франко и дал ему пощечину.

– Они здесь ни при чем. Я говорю о невинных людях, погибших по твоей вине. Всю жизнь ты сеял вокруг себя страдание. Вы с твоим приятелем ненормальные, вы будете гореть в аду.

Произнеся это, Витантонио понял, что напарника Франко нет в комнате. Он забыл про него! Он перевел взгляд на дверь в свою комнату, но было уже поздно. Дверь открылась, и гнилозубый выстрелил.

Затем все произошло очень быстро. Витантонио почувствовал жжение, пуля царапнула висок. Он не растерялся и дважды нажал на курок, обе пули вошли в грудь гнилозубого, тот повалился, как марионетка, срезанная со своих ниточек.

Витантонио провел рукой по виску. Вырванные пулей волосы смешались с кровью и образовали неприятную на ощупь липкую массу, по щеке бежала теплая струйка крови, но Витантонио не поддался панике. Однако, прежде чем он успел что-либо предпринять, дверь в прихожую отворилась и на сцене появилось новое действующее лицо. Витантонио не сразу узнал вошедшего, но его форма офицера американской армии мгновенно бросилась в глаза. Капитан Кларк Льюис сжимал в руке пистолет. Он выстрелил, и на этот раз Витантонио ощутил жар в животе и оперся о стол, чтобы не упасть.

– Я дал тебе возможность промолчать и спасти свою жизнь, но ты отказался. Теперь мне придется тебя убить. Я не допущу, чтобы ты на всех углах трезвонил про химическое оружие, угрожая сорвать месяцы нашей работы.

Американец уже готов был снова нажать на курок, когда кто-то вышел из-за двери и встал между ними. Раздались еще два выстрела, и Витантонио увидел, что Кларк, раненный в руку, убегает вниз по лестнице. Тут он узнал человека, оседавшего на пол спиной к нему, это был Сальваторе. Витантонио бросился к нему, чтобы подхватить, но не успел – тот упал на пол, из раны на груди хлестала кровь. Витантонио сел рядом, и их кровь смешалась. Он заговорил, пытаясь успокоить Сальваторе:

– Так, значит, это ты прятался в подъезде…

– Я ждал гнилозубого, чтобы свести счеты по одному давнему делу. Увидев, что американец следит за тобой и тоже пошел наверх, я подумал, что должен вмешаться, иначе ты окажешься между двух огней. Мне рассказали про вашу ссору, когда я уходил из аэропорта…

Вдруг Сальваторе замолчал и подал ему знак глазами. Витантонио обернулся и увидел, что Франко взял пистолет гнилозубого и прицелился. Руки у него дрожали, и он промахнулся. Франко больше всего на свете нравилось убивать, но даже стрелял он настолько плохо, что в своих злодеяниях не мог обойтись без помощи. Витантонио выпрямился. С ним было ровно наоборот: ему не нравилось стрелять, но стрелял он хорошо. Он заметил, что Франко все еще дрожит, пытаясь снова нажать на курок, но пальцы его не слушаются. Витантонио посмотрел на него с отвращением и прицелился.

Он еще колебался. Он вспомнил, как Франко схватил Джованну в саду палаццо в день, когда бабушка в наказание отменила конфирмацию Витантонио; увидел, как год спустя тот играет с мечом в наряде Черного Рыцаря; заново пережил дни, когда фашисты избили Сальваторе; подумал о малыше Микеле, разбившемся на дне оврага, об увольнении Тощего и высылке доктора Риччарди. Он вновь увидел, как взлетает на воздух казарма в Матере, представил тела семнадцати жителей Рионеро, расстрелянных на площади, и всех остальных убитых, которых они находили, идя по Майелле. Затем он снова пережил весь ужас бомбардировки Бари и понял, что должен довести дело до конца.

Он взвел курок. Последним перед его глазами возник образ матери – как она задыхается, отчаянно ловя ртом воздух, который не доходит до легких. И тут он в ярости дважды выстрелил Франко в лоб. Голова у того резко откинулась назад, как будто кто-то дернул его за веревку, а ноги обмякли, как пластилиновые. Не успев даже сообразить, что он не верит в происходящее, Черный Рыцарь упал замертво. Витантонио стоял неподвижно, неотрывно глядя на кровь и осколки черепа, запачкавшие стену. Переведя взгляд дальше, он увидел две дыры рядом с балконным проемом: обе пули прошли навылет и вошли в стену, отколов штукатурку. Наконец он опустил взгляд на безжизненное тело двоюродного брата. Он долго стоял, глядя, как кровь вытекает из продырявленного черепа, разливаясь по плиткам пола. И ничего не почувствовал.

Но Сальваторе захлебывался в собственной крови. Витантонио снял рубаху и попытался заткнуть рану. Кровь, вытекавшая из отверстия на груди, куда вошла пуля, слегка пузырилась, как будто сдувалось велосипедное колесо. Должно быть, было пробито правое легкое. Сальваторе закашлялся, плюясь кровью. Он жадно ловил ртом воздух, но, видимо, тщетно, потому что лицо его побагровело. Затем он с трудом приподнялся и заговорил поразительно ясным голосом:

– Здесь ты уже все сделал… Теперь уходи и найди Джованну.

– Нам нужно ехать в больницу, – возразил Витантонио.

– Нельзя, – ответил тот.

На сей раз голос Сальваторе звучал гораздо слабее, и Витантонио пришлось наклониться к самым его губам.

– Мы застрелили американского офицера, а если мы расскажем про него правду, нам никто не поверит.

До тех пор Витантонио не задумывался, чем рискует. Его могли счесть предателем: за последние несколько часов он дважды вступил в перестрелку с капитаном американских вооруженных сил и убил двух фашистов, которые наверняка были известны в Бари под личиной верных слуг правительства Бадольо. Он попытался оценить ситуацию и представить, что за этим может последовать. На самом деле, подумал он, раз его противник сбежал, то, вероятно, ему тоже не с руки было оказаться замешанным в случившемся и не хотелось привлекать к себе внимание военной полиции. Офицера – специалиста по химическому оружию, члена официально не существующего особого подразделения, которому прежде всего следует блюсти секретность, – не похвалят за участие в перестрелке.

Витантонио закашлялся, и кровь по щеке полилась сильнее.

– Не нравится мне твоя рана, – сказал Сальваторе. – Тебе нужно уехать из Бари и заняться ею, пока тебя не стали искать по всем окрестным больницам.

– Или мы поедем вдвоем, или никто никуда не поедет.

– Мне уже поздно.

Витантонио вгляделся в лицо товарища – оно на глазах обретало синюшный оттенок – и подумал, что тот прав. Жизнь Сальваторе вытекала через рану, и Витантонио ничем не мог ему помочь. Но он и не думал бросать его.

– Я тебя не оставлю. Мы вместе поедем в больницу.

– Брось эту романтику. У тебя есть другие дела. Для меня все кончено.

Сальваторе повернул голову и посмотрел на труп гнилозубого. Затем крепко стиснул плечо Витантонио, взглянул ему в глаза и сказал:

– Спасибо.

Он загадочно улыбнулся, обнял Витантонио за шею и поцеловал в щеку.

– Поцелуй от меня Джованну. – Сальваторе снова поцеловал его, теперь в лоб, и добавил: – И малыша, когда он родится… Говорят, будет мальчик, потому что живот у нее заостренный.

Он засмеялся и тут же закашлялся, смех отнял у него последние силы. Все еще с улыбкой на губах он посмотрел на Витантонио и сообщил:

– Ребенок твой… С того утра, когда Джованна ходила в Матеру…

Витантонио почувствовал, что сердце готово выскочить у него из груди. Он хотел что-то сказать, но Сальваторе судорожно схватил его за руки и потерял сознание. Витантонио обхватил его и поудобнее уложил у себя на коленях. Он попытался привести товарища в чувство, но тут же заметил, что руки и ноги у того безвольно обвисли, и понял, что Сальваторе только что испустил последний вздох. В слезах он обнял его, как утром обнимал неподвижное тело матери, и закричал:

– Господи! Чего еще ты от нас хочешь?

Он снова стиснул товарища в объятиях и вдохнул запах его черной куртки – той же, что и много лет назад, в сентябре, когда Сальваторе возил его на мотоцикле в школу в Мартина-Франку. За несколько секунд Витантонио заново целиком пережил то лето на ферме, когда решил, что сын Тощего будет его старшим братом. И сам потерял сознание.

В крипте

Его привели в чувство голоса играющих на площади детей, которым не было дела до несчастий, постигших город. Витантонио хотел приподняться, но почувствовал резкую боль в боку. Перед глазами все плыло. Он полежал неподвижно, ожидая, пока окружающие предметы встанут на свои места. Затем закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании. Когда ему показалось, что мир наконец перестал кружиться, он открыл глаза и увидел две красно-белые свечи. Сделал глубокий вдох, огляделся и понял, что лежит в крипте базилики Святого Николая. Он понятия не имел, как сюда попал.

Снова различив долетающие с площади голоса, он испытал странное ощущение, знакомое с детства, когда, лежа в кровати, он слышал детей, играющих на площади Санта-Анна, а сам читал или смотрел в окно на тени, которыми вечернее солнце расчерчивало чердаки домов Беллоротондо, где люди хранили зерно. В такие минуты он всегда испытывал неясное чувство, что существуют два мира – реальный, на площади, и его воображаемый мир, границами которого были стены комнаты. Казалось, эти миры вот-вот соприкоснутся, но на самом деле они были столь далеки друг от друга, что никогда не пересекались. Зачастую ему давали понять, что он находится словно по ту сторону, вдали ото всех, и иногда это ощущение придавало ему сил, позволяло почувствовать себя особенным, а иногда беспокоило. Как сейчас.

Витантонио хотел встать, но голова снова закружилась, и он решил подниматься постепенно: сначала сел, затем оперся о стену и, наконец, потихоньку пошел, держась за спинки скамеек, пока не добрался до внешней стены. Залез на скамейку и через окно, выходящее на площадь на уровне земли, посмотрел на играющих детей и удивился количеству разрушенных домов на площади Урбана Второго. Можно было подумать, что линия фронта проходила прямо здесь.

Прошло три с половиной года с тех пор, как он в последний раз видел детей, резвящихся возле базилики Святого Николая. Это было за несколько дней до того, как он подался в бега, в июне, вечером после экзамена; он вышел тогда с факультета в отличном настроении, чувствуя себя уже немного адвокатом. Он помнил, что стояла сильная жара и все жители Бари вытащили стулья на улицу, ожидая, пока с моря подует ветерок. Витантонио мог бы написать целый трактат об искусстве обитателей Борго-Антико наслаждаться вечерней прохладой и не уставал восхищаться ими. Одни ставили свои стулья прямо на улице, другие выносили их на порог, а были и такие, кто предпочитал скромно сидеть в прихожей, распахнув, однако, двери настежь. Но если подойти ближе, оказывалось, что каждый находится ровно в той точке, где свежее всего и откуда можно установить зрительный контакт со всеми соседями, чтобы вести оживленную беседу. Вышедшие подышать казались актерами на сцене, но на самом деле они были зрителями и смотрели спектакль, который разыгрывали для них актеры-прохожие, шагающие из конца в конец города.

Когда Витантонио стал слезать со скамейки, насмотревшись в окно, он потерял равновесие, но успел заметить вошедшего в крипту человека. Он узнал отца Катальдо, любимого ученика отца Феличе, и удивился, поскольку не знал, что того назначили приором базилики. Священник подбежал и подхватил падающего Витантонио.

– Тебе не следовало вставать. Ты потерял много крови.

– Что происходит, отче? Как я здесь оказался?

– Тебя принес какой-то великан, на вид славный парень. Увидев, что ты ранен, я хотел отправить тебя в больницу, но тот попросил спрятать тебя в крипте. Затем он пошел за врачом и машиной. Я не мог отказать, видя тебя в таком состоянии. Так что не стал задавать вопросов.

Витантонио не понимал, каким образом Примо Карнера узнал, что он ранен в квартире у Франко на площади Гарибальди и ему срочно нужна помощь… Любопытное, должно быть, зрелище являл собой добряк-великан, несущий на спине умирающего через весь Бари, до самой базилики Святого Николая. Представив себе эту картину, Витантонио засмеялся и подумал, что к этому времени город наверняка уже утратил способность удивляться. Здесь видали кое-что и похлеще.

Витантонио без сил опустился на скамейку. Ему приснилось, что за ним гонятся Черный Рыцарь и тип с гнилыми зубами, а когда он вступал с ними в схватку и побеждал, те снова появлялись в другом месте и опять нападали. Проснувшись, он услышал смутные голоса, говорили очень тихо и как будто вдалеке. Второй раз он проснулся среди ночи. Рана была перебинтована, а Примо Карнера снова взвалил его на спину, как мешок. Казалось, это ему ничего не стоит.

– Куда мы? – спросил Витантонио.

– Я отвезу тебя в Беллоротондо. Джованна решит, что делать. Ты потерял много крови.

– Как ты узнал, что я у Франко?

– Шел по пятам. Джованна просила присмотреть за тобой.

На улице вновь свистела трамонтана, и Витантонио обрадовался обдувавшему лицо ледяному ветру. Примо Карнера с Витантонио на плечах свернул с площади Сан-Никола в лабиринт узких переулков. Отец Катальдо шел чуть впереди, чтобы предупредить их, если появится патруль. Но в этот час основное оживление царило в порту и на Лунгомаре, и они без приключений добрались до семинарии. Примо положил его в кузов британского армейского джипа и тронулся, помахав на прощанье священнику, который уже был за воротами семинарии. Машина выехала из Борго-Антико по Виа-Корридони, свернула на Корсо Витторио Эммануэле и затерялась в потоке автомобилей.

Лежа в кузове джипа, Витантонио видел проплывающие мимо темные верхушки домов. Он вспомнил, что в день бомбежки немцы сбросили уже половину снарядов, а город еще напоминал фонарь, словно нарочно зажженный, чтобы облегчить задачу бомбардировщикам. Боль в животе становилась все резче. Витантонио уже готов был закричать, когда вдруг увидел гигантский столп пламени, пожирающий многоэтажный дом, – в каком районе, он не мог сообразить. Примо тоже его заметил.

– Накройся одеялом! – крикнул он Витантонио. Увидев бегущего с пожара мальчишку, Примо окликнул его: – Что случилось?

– Номер семнадцать на площади Гарибальди горит как спичка!

Примо Карнера знал этот адрес. Горела квартира Франко.

– Наверное, подельники твоего кузена заметают следы, чтобы туда не совалась полиция, – крикнул он в кузов джипа. – А может, американец вернулся и понял, что случайно влез в осиное гнездо. Никому не хочется светиться в шпионском скандале, так что тут нам повезло, тебя не объявят в розыск, – успокаивал он Витантонио, газуя и поворачивая к вокзалу.

Но тот его не слышал. Витантонио снова потерял сознание.

На вокзале их ждал Англичанин. Джип, за рулем которого сидел Примо, принадлежал ему. Лейтенантские нашивки Англичанина помогли им миновать все контроли, и Витантонио, все еще без сознания, погрузили в последний вагон.

– Жаль, что не могу с ним попрощаться, – посетовал лейтенант Донован. – Жду тебя через три дня в Фодже! – крикнул он Примо Карнере, когда поезд уже тронулся.

Люди гроздьями свисали с площадок, набились в локомотив, и машинисту было трудно маневрировать. Через три дня после бомбардировки слухи о химическом оружии в порту распространились по всему городу, и люди бежали из Бари. Когда проезжали Путиньяно, Витантонио очнулся в ужасе:

– В квартире на площади Гарибальди осталось тело Сальваторе!

– Пока ты лежал в крипте, я вынес его на улицу и положил в руинах дома на улице Абате-Джимма. Когда его найдут, решат, что он погиб в день бомбежки, – ответил Примо.

Витантонио успокоился и снова потерял сознание.

Когда добрались до вокзала Беллоротондо, погода немного смягчилась, как перед снегопадом, но Витантонио по-прежнему казалось, что это самая неприветливая ночь года.

– Отнеси меня домой, на площадь Санта-Анна. Я продрог.

– Тебе нельзя домой. Если тебя ищут, там устроят засаду в первую очередь.

Примо Карнера взглянул на Витантонио и испугался. В таком состоянии его никуда нельзя было нести. Он рискнул и постучался в первую попавшуюся дверь, это оказался дом Рагузео. Хозяйка узнала внука синьоры Анджелы и впустила их. Раненого положили на кровать Паскуале – сына, недавно расстрелянного немцами в Кефалонии. Когда Примо Карнера вышел искать Джованну, женщины в доме Рагузео приготовились ухаживать за Витантонио так, будто это их Паскуале.

Черешня

Они пришли в палаццо после полуночи и не зажигали света, но стоило открыть кабинет, как стало ясно: дом разграбили. Весь бабушкин архив был разбросан, вынутые из столов ящики валялись на полу. Картины с белыми и красными цветами из гостиной исчезли, как и инкрустированные шкатулки и терракотовые фигуры, стоявшие некогда в библиотеке.

Едва вошли в детскую, сквозняк задул свечу, освещавшую им путь. Они предположили, что через разбитое окно налетчики и проникли в дом. Джованна снова зажгла свечу, прикрывая пламя рукой. Свет озарил комнату, на стенах заплясали тени, стали видны разбросанные по полу книжки и игрушки. Вагоны электрического поезда исчезли, но повсюду валялись обломки путей и гор. Витантонио поддел носком ботинка домик с черепичной крышей, припорошенной снегом.

Буфет в гостиной тоже был вскрыт, все ящики перевернуты.

– Ты готов подняться наверх? – спросила Джованна.

– Я и здесь устроюсь.

Витантонио оперся о кресло и тяжело, медленно опустился на ковер. Джованна нашла подушку в цветочек и подложила ему под спину.

– Подожди, я принесу тебе матрац со второго этажа.

– Нет! – остановил он ее. – Я не смогу на нем спать. Лучше на полу.

Его мучила лихорадка, пот заливал лицо и катился по шее. Джованна принесла с кухни влажные полотенца и обтерла его. Она была измождена, и когда Витантонио уснул у нее на руках, тоже закрыла глаза.

Джованну разбудили солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь раздвижные двери выходящей в сад террасы. Витантонио смотрел на них и улыбался.

– Открой окна. Мне хочется взглянуть на сад.

Джованна встала и раздвинула бархатные шторы, затем открыла оконные ставни и тут только заметила, что они оставили боковую калитку в сад открытой. Из окна гостиной была видна пустынная в этот час деревенская площадь. Джованна подошла к соскочившим с полозьев раздвижным дверям и налегла на них всем телом, толкая, пока те не подались.

– Подведи меня к террасе, – снова попросил Витантонио.

Солнечный свет залил гостиную, и Джованна испугалась: Витантонио стал еще бледнее, рана опять кровоточила. Она помогла ему встать, и они подошли к террасе. Витантонио прислонился к стеклам бокового окна в свинцовом переплете, рассеянно глядя на сад, за которым давно не ухаживали. На полу, на глиняных плитках бабушкиного портика, валялся позабытый таз с ведром, ковер полусгнивших листьев устилал дорожки и газоны. Облетевшие деревья походили на мертвецов, брошенных на поле боя. На него самого. На партизан, павших в горах Абруццо. На моряков, удушенных газом в порту Бари. Деревья, в отличие от них, скоро снова оживут. Он с тоской посмотрел на черешню.

От сделанного усилия рана снова открылась. Джованне нечем было остановить кровь, она почувствовала, как ее накрывает паника. Если Тощий или Кончетта не пришлют помощь немедленно, это конец. Витантонио бледнел на глазах и дышал с трудом.

Потом закрыл глаза и еле слышно произнес:

– Это несправедливо. – И замолчал.

Джованна подумала, что потеряла его, и разрыдалась. Она удивилась, когда его голос послышался снова, на этот раз громче:

– Скоро весь сад оживет и зазеленеет, но когда расцветет черешня, меня уже не будет. Разве это не странно?

– Ты видел? – сказала она, пытаясь приободрить Витантонио и указала на цветущую герань, которую только что заметила среди пожухших от холода цветов. Бабушкины азалии сами были еле живы, но их огромные горшки, должно быть, защищали эту герань от порывов ветра, как стены теплицы. Цветы были кроваво-красные и свисали пышной гроздью, как кардинальский плащ.

Витантонио сделал усилие и открыл глаза. Увидел кардинальскую герань, на которую указывала Джованна. Затем посмотрел на ее живот и спросил:

– Как ты его назовешь?

– Витантонио… Витантонио Пальмизано. Он с гордостью будет носить твое имя, и неважно, что скажут в деревне.

Он грустно улыбнулся в ответ и произнес:

– Судьба не была предопределена. Проклятие убивает меня, но ребенок, которого ты носишь, доказывает, что эту партию мы все-таки выиграли… Всю свою жизнь я принимал решения сознательно. Лишь одного я не мог решить сам: едва родившись, я был уже Пальмизано. Я не мог выбирать, с кем я. Поэтому я всем сердцем любил Конвертини и горжусь этим, но всегда был верен своим. Я умираю как Пальмизано. Так и на войне: выбирая, с кем я, я перешел на другую сторону и всей душой был предан союзникам, но они никогда не считали меня своим. В итоге я умираю от американской пули…

– Молчи. Отдыхай. – Джованна вытерла ему пот и накрыла рану чистым куском ткани. Не отдавая себе отчета, она стала напевать что-то по-французски.

– Что ты поешь? – спросил он.

– «Время черешни». Это песня французского Сопротивления. Mais il est bien court, le temps des cerises où l’on s’en va deux cueillir en rêvant des pendants d’oreilles. Cerises d’amour aux robes pareilles tombant sous la feuille en gouttes de sang. Mais il est bien court, le temps des cerises pendants de corail qu’on cueille en rêvant[53].

Джованна с отчаянием заметила, что Витантонио уже почти не дышит. Вот-вот она потеряет его. Сколько еще человек умрет, прежде чем деревья зазеленеют – всего через пару месяцев? Витантонио прав: черешня снова расцветет и на ней поспеют сладкие и сочные ягоды. Время черешни вернется независимо от драм, переживаемых жителями несчастной Апулии. Пытаясь сохранить верность идеалу свободы, они вынуждены были бороться одновременно и с низким предательством своего собственного правительства, и с оскорбительным недоверием союзников. Не этого они заслуживали.

Должно быть, Витантонио угадал ее мысли, потому что напоследок улыбнулся. Он представил себе цветущий сад и черешню, увешанную красными спелыми ягодами. На картине, которая явилась перед его мысленным взором, Джованна вела за руку ребенка, они весело смеялись. И тогда где-то в самой глубине своего сердца он нашел силы для последней просьбы:

– Когда малыш научится ходить, сделай ему от меня черешневые сережки.

В это самое мгновение джип с большим красным крестом на брезентовом кузове затормозил на площади у боковой калитки сада. С террасы Джованна увидела, что из машины выходит доктор Риччарди.

Эпилог. 24 августа 2012 года, вечер

Солнце давно скрылось за холмами Альберобелло. На площади в Беллоротондо медленно угасал день. То был один из тех летних вечеров, что лениво тянутся, когда свет дня уже колеблется, но все не уступает место тьме. Наконец подул легкий ветерок, который, с уверенностью можно было сказать, доносился с моря, со стороны Остуни. Температура быстро снижалась. После ужасной дневной жары наконец становилось хорошо.

Зажглись первые огни в окнах, улицы заполнились смеющимися компаниями молодежи. Многие семьи вынесли стулья из домов на улицу, чтобы посидеть в прохладе. С современных проспектов нижней части Беллоротондо доносился шум машин и мотоциклов, разъезжавших туда и сюда, лишь бы покрасоваться. Деревня вдруг совершенно преобразилась.

Цикады на рожковых деревьях стали петь громче, пытаясь перекрыть неожиданно явившихся со всех сторон конкурентов. На смотровой площадке толпились парочки, в центре площади болтали матери, приглядывая краем глаза за детворой, что играла в прятки возле памятников двум войнам.

Какая-то женщина крикнула из ближайшего окна:

– Nonno!

Старик попытался встать, и мы с Анной бросились помочь ему. Мы подали ему руки одновременно, и он привычным движением оперся о нас обоих. Мы потихонечку зашагали к южному краю площади, но когда поравнялись с памятником павшим в Первой мировой войне, старик остановился. Он подошел к каменной доске, склонился над списком погибших и провел по нему рукой, осторожно скользя пальцами по высеченным в камне именам. Он выпрямился как раз в тот момент, когда за ним прибежала молодая женщина и стала торопить домой. Увидев ее, он повернул голову в нашу сторону и с гордостью сообщил:

– Моя внучка!

– Папа говорит, что если ты сейчас же не придешь, можешь идти ужинать в казино, потому что дома кухня закрывается в девять, – со смехом сказала та, поприветствовав нас кивком головы.

– Вот. Когда вам будет девяносто четыре, вас опять будут ругать, как малых детей, – ответил он, снова обращаясь к нам.

Мы засмеялись и подошли к запыхавшейся женщине. На ней были очень узкие джинсы и майка на тонких бретельках с глубоким вырезом. На вид лет тридцать с небольшим, на редкость красива – смуглая, зеленоглазая, с длинными черными волосами, собранными в хвост. От бега волосы упали ей на грудь, целиком закрыв левое плечо.

Старик попрощался с нами. Он взял мои руки в свои, крепко их сжал, а затем повернулся к Анне и простился с ней таким же образом, широко улыбнувшись вдобавок. Затем поблагодарил нас и взял внучку под руку.

Поворачиваясь, чтобы уйти, женщина движением головы отбросила волосы назад, открывая ключицу. Под ней мелькнуло какое-то пятнышко, как будто бы родинка, и на мгновение нам показалось, что видны очертания красного сердца, но мы сообразили это, когда женщина уже повернулась спиной. Стоя у памятника, мы с Анной удивленно переглянулись и стали смотреть вслед старику, который вместе с внучкой неторопливо покидал площадь.

Когда мы наконец решили догнать их, было уже поздно. Они как раз дошли до стены сада. Старик обернулся, еще раз взмахнул рукой на прощанье и скрылся в боковой калитке.

Когда мы уходили с площади, уже вовсю дул морской ветер, на улице было хорошо. На сей раз апокалипсис обходил Беллоротондо стороной. Очевидно, потому, что история уже довольно наказала этот несчастный уголок юга Италии.

От автора

Это художественное произведение, так что все описанные события и их герои выдуманы автором. Тем не менее все военные эпизоды и фон, на котором разворачивается повествование, полностью соответствуют исторической правде. Это касается антивоенного движения в Локоротондо и ситуации на итальянских фронтах во время Первой мировой войны, а также восстания в Матере, бомбардировки Бари и взрыва транспортного судна «Джон Харви» во время Второй мировой войны. В романе я хотел воздать дань всем тем, кто поднялся на юге Италии против нацистско-фашистского альянса и о ком часто забывали историки.

Сцены романа, связанные с бомбардировкой порта Бари 2 декабря 1943 года и взрывом груза горчичного газа на американском корабле, многим обязаны последнему итальянскому изданию книги Disaster at Bari[54] майора Военно-воздушных сил США в отставке Гленна Б. Инфилда, написанной в 1971 году на основе свидетельств очевидцев тех событий. Заинтересованный читатель также может обратиться к этому изданию (издательство Mario Adda Editore, 2003), снабженному предисловием Вито Антонио Леуцци, автора книги Inferno su Bari[55] (издательство Edizioni dal Sud, 2013). Что касается событий в Матере 21 сентября 1943 года, то хотя ряд официальных докладов исследователей из числа союзников по-прежнему находится под грифом секретности, недавно вышел труд Витторио Себастьяни Matera Atrocities are murders[56] (издательство Edizioni Giannatelli, 2014) – самый весомый на данный момент вклад в изучение этой темы, предпринятое британскими официальными лицами. Книга Антонио д’Эрколе Voci di Sassi[57] рассказывает о повседневной жизни и о языке Матеры, а также содержит прямые свидетельства о восстании в городе.

Беллоротондо – плод воображения автора, но читатель найдет сходство и с Чистернино, и с Мартина-Франкой, и с Альтамурой, и – в особенности – с Локоротондо, удивительным местом в долине Итрии, которое я искренне советую посетить. Собственно, те, кто еще не знаком с этой частью юга Италии, обязательно должны побывать в долине труллов, да и в остальной Апулии и Базиликате, хранящей уникальное сокровище – Сасси-ди-Матеру.

Благодарности

Этой книгой я обязан всем жителям Апулии и Базиликаты, с которыми общался в последние годы, – крестьянам, продавцам книг, учителям, врачам, университетским преподавателям, садовникам, поварам, рыбакам и импортерам древесины, чьи доверие и сердечность в обращении намного превосходили требования простой вежливости. Не знаю, в полной ли мере я сумел отблагодарить их лично, поэтому пользуюсь этой возможностью еще раз выразить свою глубочайшую признательность.

Отдельно я должен поблагодарить профессора Фердинандо Мирицци из университета Базиликаты за терпение в нашей вдохновляющей переписке, завязавшейся после двух замечательных бесед – в Матере и на площади перед собором в Альтамуре, а также историков Анджелантонио Спаньолетти, раскрывшего передо мной двери своего дома и бывшего моим проводником по Мольфетте, и Вито Антонио Леуцци, принявшего меня в своем кабинете в Апулийском институте истории антифашизма и современной Италии имени Томмазо Фьоре. Альберто Пеллегрини и Паола Ло Кащо, преподаватели истории из университета Барселоны, познакомили меня с особенностями итальянской историографии.

Анне Марии Априле я признателен за теплый прием в ее доме в Локоротондо и доверие, которое она оказала мне, позволив увезти в Каталонию свои альбомы с воспоминаниями. Также я в долгу перед Маргеритой Курре и Пеппино Серрарой, владельцами ресторана «У’курдунн»; перед Джованни Лопарко из траттории «Чентро сторико»; перед Франко Базиле и Грациэллой д’Онофрио – все они из Локоротондо. Перед Николой Фурьо и его матерью, Марией Кампанеллой, из Савеллетри. Перед братьями Франко и Джулиано Ломбардо, которые в своем ресторане «Трамонти» в Барселоне готовят восхитительные pappardelle al sugo di lepre[58].

Мария Лючия Колуччи, обладающая поразительной памятью и ясностью ума, описала мне звездный дождь, который выдумала, будучи шестнадцатилетней девушкой, глядя на немецкие трассирующие пули в ночь освобождения Матеры. Никола Франджоне оказал мне неоценимую помощь при обследовании мест, ставших ареной народного восстания в этом городе.

Доктор Жузеп Аримань, специалист по судебной медицине, посвятил меня в некоторые тайны своей профессии, а доктора Антони Мирада и Аугуст Андрес разъяснили некоторые тонкости медицинской науки в период между двумя мировыми войнами. Нотариус Хуанхо Лопес Бурньол рассказал мне о существующей в итальянской практике фигуре судьи по опеке.

С Кимом Эспаньолом, Жузепом Марией Фунальерасом, Пепом Надалом, Артуро Сан-Агустином, Эвой Пикер и Щавьером Фолком я обсуждал различные аспекты романа в то время, когда рукопись обретала форму, и я благодарен им за терпение и замечания. Андреу Пулидо дал мне целый ряд ценных советов касательно языка произведения.

Эстер Пужол, моему редактору и издателю, я обязан прекрасным изданием книги. Вместе с Бертой Бруной они первыми увидели мои путевые записные книжки с набросками романа и первыми прочитали рукопись; обе погрузились в работу самозабвенно. Так же, как и вся команда издательства «Колумна» во главе с Эмили Розалесом и Глорией Гаск, чей энтузиазм и профессионализм поддерживали меня во все время работы над книгой. Те же качества проявили и все сотрудники литературного агентства «Понтас» – Марина Пеналва, Рикард Доминго и Анна Солер Понт, – которые не только представляют меня, но и по мере сил упрощают мне жизнь.

Всем им большое спасибо.

Примечания

1

Труллы – традиционные крестьянские дома с купольной крышей, строятся методом сухой кладки, распространены в центральной и южной частях итальянской области Апулия. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Двадцать один, их двадцать один! (ит.)

3

Проклятие семьи Пальмизано! (ит.)

4

Проклятие (ит.).

5

Непорочного зачатия (ит.).

6

Дедушка (ит.).

7

Стой! (нем.)

8

Вердека – итальянский, а точнее даже апулийский, сорт винограда, из него делают белое вино.

9

Примитиво – итальянский сорт винограда; primitivo на итальянском означает «первый», это указание на то, что урожай созревает рано.

10

94-й Пехотный полк. Полковой совет. Извещение о смерти (ит.).

11

«Народный банк» (ит.).

12

Бревиарий (от лат. brevis – «краткий») – молитвенник римско-католических священников, состоит из коротких отрывков (отсюда название) Священного Писания и Отцов церкви, житий святых, молитв, гимнов и других формул, употребляемых при богослужении.

13

Дословно «каша мертвых» (ит.).

14

Боскет – группа деревьев или кустов, подстриженных так, чтобы образовывать сплошную стену.

15

«Пальцы апостолов» – традиционный апулийский десерт. Во времена, описанные в книге, его делали из тонких сладких блинов, свернутых в трубочки и наполненных кремом (рикоттой) с разными добавками.

16

Сарту – итальянский рисовый пирог с мясной начинкой.

17

Ореккьетте – один из видов итальянской пасты, небольшие макаронные изделия в форме ушек.

18

Бефана – в итальянской мифологии колдунья, которая бродит по земле ночью в крещенский сочельник; обычно старуха, но иногда молодая женщина. Своеобразный аналог Деда Мороза и Санта-Клауса.

19

Холодный северный и северо-восточный ветер в Италии, Испании, Франции, Хорватии; может развивать скорость до 130 км/ч.

20

Боже мой, Вито! (ит.)

21

Красная земля, или терра росса (от ит. terra rossa) – тип почвы, характерный для некоторых местностей Средиземноморья; благоприятен для выращивания винограда и фруктов.

22

Альта-Мурджа – местность в Апулии.

23

«Красная гвоздика», Элио Витторини, часть первая (ит.).

24

Всеобщая итальянская конфедерация труда (ит.).

25

Звезда утренняя. Молись о нас. Болящим исцеление. Молись о нас. Грешникам прибежище. Молись о нас (Литания Святой Деве Марии, лат.). Литания – в католичестве молитва или песнопение, обращенные к Богу, Богоматери или святым, обычно с просьбой о заступничестве или милости.

26

Розарий (от лат. rosarium – «венок из роз») – традиционные католические четки и молитва, читаемая по этим четкам.

27

Царица ангелов. Молись о нас. Царица патриархов. Молись о нас. Царица пророков. Молись о нас… (лат.)

28

Маджо ди Аччеттура – необычный местный праздник, «женитьба деревьев», один из древнейших в Италии.

29

Католическая церковь празднует Успение 15 августа по григорианскому календарю.

30

Арендатор (диал. ит.).

31

«Принцесса» (ит.).

32

Общественный кинотеатр (ит.).

33

«Что за подлецы мужчины!» (ит.)

34

Отель «Международный» (ит.).

35

В римско-католической традиции Богоявление отмечается 6 января.

36

Проклятые ястребы! (ит.)

37

«Савойя-Маркетти SM. 79 Спарвьеро» (ит. Savoia-Marchetti SM.79 Sparviero, «Ястреб») – итальянский средний бомбардировщик и торпедоносец. Разработан конструкторами фирмы Savoia-Marchetti под руководством Алессандро Маркетти, принят на вооружение в 1937 году.

38

Хинин широко применялся как антиаритмическое, жаропонижающее, успокоительное и обезболивающее средство.

39

По одной из версий жития святой великомученицы Варвары, ее убийцы были испепелены молнией; этой же святой молятся об избавлении от внезапной смерти.

40

‘Nzignalet – дословно: «отмеченный, особенный» (диал. ит.).

41

Да здравствует свобода (ит.).

42

«Песнь итальянцев» (ит. Il Canto degli Italiani), известная под названием «Братья Италии» (ит. Fratelli d’Italia) по словам первой строки и «Гимн Мамели» (ит. Inno di Mameli) по имени автора. Текст гимна написан осенью 1847 года Гоффредо Мамели, музыка написана Микеле Новаро немного позднее. С 1861 по 1946 год гимном Королевства Италия был «Королевский марш» (ит. Marcia Reale d’Ordinanza), отмененный в связи с ликвидацией монархии в Италии и ассоциациями с фашистским прошлым страны. «Братья Италии» стал национальным гимном де-факто с 1946 года, де-юре – только 15 ноября 2017 года.

43

Сыны Италии, братья! / Италия пробудилась / и шлемом Сципиона / увенчивает главу. / Где Победа? / Пусть она склонится, / ибо рабыней Рима / создал ее Господь (ит.).

44

«Ангел Господень» (лат. Angelus Domini) – католическая молитва, названная по ее начальным словам. Состоит из трех текстов, описывающих тайну Боговоплощения, перемежаемых молитвой «Радуйся, Мария», а также заключительных молитвенных обращений к Деве Марии и Богу Отцу. Молитва читается трижды в день – утром, в полдень и вечером.

45

«Добровольная милиция национальной безопасности» (ит. Milizia Volontaria per la Sicurezza Nazionale, или MVSN), больше известная как чернорубашечники (ит. Camicie nere) или сквадристы (ит. squadristi) – вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны; организована Бенито Муссолини.

46

Тяжелая, но достойная (ит.).

47

Быстро!.. Быстро!.. (нем. и ит.)

48

Либеччо – юго-западный, иногда западный ветер, дует на Лазурном Берегу, в Северной Корсике и Италии, а также на побережье Адриатического моря.

49

Семя (ит.).

50

Долой войну! (ит.)

51

Очаровательный (фр.).

52

Абвер (нем. Abwehr – оборона, отражение) – орган военной разведки и контрразведки Веймарской республики и Третьего рейха.

53

Но, словно миг, промчится время вишен, / Когда вы с ней бредете, как во сне, / По саду, а над вами / Пылают вишни алыми серьгами / И вы их рвете в чуткой тишине. / Ах, словно миг, промчится время вишен, / Кораллов сладких, сорванных во сне. (Жан-Батист Клеман, 1866 г. – Примеч. автора; пер. на русский язык М. Ваксмахера.) В переводе песни Клемана на каталанский язык авторства Пау Жине, который Рафел Надал предлагает в оригинальном тексте романа, французское слово cerises («вишня, черешня») переведено как cireres («черешня»), отсюда несовпадение приводимого перевода песни и ее названия в устах героини. – Примеч. перев.

54

«Катастрофа в Бари» (англ.).

55

«Ад над Бари» (ит.).

56

«Злодеяния в Матере – убийства» (англ.).

57

«Голоса Сасси» (ит.).

58

Паппарделле с зайчатиной (ит.).

Content

Рафел Надал
Проклятие семьи Пальмизано

Пролог. 24 августа 2012 года, полдень

Часть первая. La maledizione

Большая война

Последний Пальмизано

Часть вторая. Сад белых цветов

Дом вдов

Тетя

Четыре евангелиста

Как мать – матери

Хлеб мертвых

В палаццо

Пора цветения

Семейные заповеди

Лето не на море

Воины Христовы

Красная земля

В постели

Часть третья. Черешневые сережки

Шестнадцать лет

Отец Феличе

Петушиные бои

Второе лето на ферме

Ярмарка в Альтамуре

Конец лета

В «Чинема Комунале»

Расправа

Культурное общество

Южные ветра

Оплошность

Письмо из Испании

На французской границе

Отзвуки войны

Часть четвертая. Звездный дождь над Матерой

Дезертир

Погребальный звон

Исповедь

Рузвельт

Англичанин

Обращение короля

Viva la libertà

Бесконечный август

Неудавшееся торжество

Британцы в Таранто

Встреча

У заводи

Звездный дождь

Освобождение Матеры

По ужасному следу

Охота

Примо Карнера

В горах

Оружие доктора Сарони

Часть пятая. Бомбардировка Бари

Барное зеркало

Атака люфтваффе

Свечение на горизонте

Испуганный город

Секретное совещание

Чесночная вонь

Сердце Пальмизано

Коробка из-под печенья

Утки в пруду

Перестрелка на площади Гарибальди

В крипте

Черешня

Эпилог. 24 августа 2012 года, вечер

От автора

Благодарности

Примечания