Антон Чиж

Бой бабочек

– А что, барыня, ничего сегодня в газетах о вчерашнем убийстве не написано?

– О каком убийстве?

– Да была я вчера в киатре, так там один актер в комедии жену свою застрелил из пистолета. Его тут же захватили другие актеры. Я было вздумала свидетельницей объявиться. Подхожу к околоточному, так и так, говорю, «Ваше благородие, желаю я в эфтом самом актерском убийстве свидетельницей быть». А околоточный мне: «Идите, говорит, матушка, с Богом домой!» Надо полагать, там и без меня свидетелев много нашлось. И как же мне жалко стало актерскую жену – просто рассказать не могу! А все ревность, барыня, она актера-то до убийства и довела. Да, много нашей сестры из-за эфтой самой ревности от мужчин безвинно муку принимают!

Шутъ. Театральные известия. № 814. 29 января 1898 г.

© Чиж А., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

1898 год, май, 11-е число

Ржавой занозой ранила душу, липла к мыслям скользкой грязью, вязким дегтем, черным сном. Не было от нее спасения. Уже не осталось ни звука, ни отголоска, ни шепотка, два дня как минуло, а нет все покоя. От сомнения мучительного Халтурин стал сам не свой. Службу толком нести не может, ни есть, ни спать. Все думал да гадал: что же такое случилось?

Товарищи по полицейскому участку, видя, что со старым городовым творится неладное, донимали расспросами, пока Халтурин не рявкнул, чтобы отстали. Нос суют куда не следует, проку от сотоварищей никакого. Что они понимать-то могут? Да и как рассказать? На смех, чего доброго, поднимут. Скажут: «Наконец-то наш Митрич бесстрашный страх испробовал». Не бывало такого, чтобы городовой высшего оклада Халтурин, отмеченный благодарностью начальства и медалью «За беспорочную службу в полиции», кого боялся. В воровское логово на Никольском рынке сам заходил, зверюгу-убивца, что семью топором изрубил, в одиночку вязал, ни перед кем не дрожал. Давно, конечно, это было, но порода крепкая, мужицкая. Сединами закалилась. И вдруг слабина позорная. Хуже того, некому душу излить.

К душевным мукам Халтурин не был приспособлен. Намаявшись так, что и врагу не пожелаешь, собрался с силами и отправился на второй этаж. Вежливо постучал, маленько приоткрыл дверь, испросил дозволения войти. Пристав дружелюбно махнул: заходи без церемоний. Хозяин 1-го участка Петербургской части, подполковник Левицкий, был человеком армейским, простым и доступным. Визит городового к нему в кабинет – дело привычное, всякая нужда по службе случается.

Простота обращения между приставом и подчиненными завелась сама собой. Участок был небольшим, куда меньше соседнего 3-го и даже 2-го участка Петербургской части. Состоял в основном из огородов, во множестве разбитых на глухой Петербургской стороне, да нескольких улиц с каменными домами. Из полезных владений – Сытный рынок. Из развлечений – Александровский парк с Зоологическим садом и театр «Аквариум». На территории участка находилась Петропавловская крепость. Но соваться туда нечего: там тюремная полиция правит, да и место страшное, мрачное, обходи стороной. В остальном – все мирно, по-семейному.

Левицкий предложил городовому садиться, пошутил про первые майские деньки, что пьяной черемухой веяли в распахнутое окно. Сел Халтурин на стул, охнувший под его весом, и потупился. Сам на себя не похож. Всем известно: старый городовой отличался добродушием и даже веселостью. Что службе не вредило.

– Случилось, что ль, чего, Митрич? – по-простому спросил пристав, подставляя теплой прохладе лицо, которое тут же начала щекотать уличная пыль. И откуда только берется?

– Не знаю, как и сказать, Евгений Илларионович, – без поминания звания и «вашего благородия» ответил Халтурин, что дозволялось ему из уважения лет.

– Говори как есть. В роте что-то стряслось? Опять из младших кто, напившись, на службу не вышел?

– Никак нет, в роте порядок, заступили на посты.

Что ж, уже хорошо. Разбираться с проступками городовых Левицкий не любил. Да и что со служивыми сделаешь: выгнать не выгонишь, на гауптвахту не посадишь. Только добрым словом и кулаком можно вразумить. Особенно кулаком. Без него доброе слово входило не так глубоко.

– Так… А что такой хмурый? Выкладывай, не таись.

– Слушаюсь, – Халтурин оправил ремень, что стягивал уже летний, беленого сукна, кафтан. – Дело второго дня помните?

Левицкий помнил все. Происшествий немного, каждый рапорт прочитывал.

Действительно, 9 мая[1] на Каменноостровском проспекте случилось заурядное происшествие. Лошадь испугалась, понесла, извозчик не справился, пролетка выскочила на тротуар и задавила случайную прохожую. Под копытами и колесами не уцелеть, бедняжка скончалась на месте. Погибшая, мещанка Макеева, проживала на Зверинской улице, шла к подруге в гости на Большую Посадскую. Перешла бы проспект на минутку раньше, осталась жива. А если бы лошадь понесла чуток левее, то происшествие досталось бы соседям: граница полицейских участков делила проспект ровно посредине. Протокол был составлен верно, свидетели подписались. Тело отправлено в морг Мариинской больницы. Извозчика лишат патента месяца на два, да какой с него спрос. Лошадь – животное самовольное.

– Дело закрыто, – сказал Левицкий. – Обязанности свои, Митрич, ты исполнил примерно. Толпу отогнал, вызвал с ближнего поста городового Илюхина. Турчановичу подсобил с оформлением и свидетелями. Дождался санитарной кареты и тело помог погрузить. Все бы так службу несли.

– Благодарю, господин пристав, да только не во мне вопрос, – ответил вконец помрачневший Халтурин.

Поведение городового казалось странным. Если не сказать – непонятным. А непонятностей пристав на дух не выносил.

– В чем же тогда вопрос? – со строгостью в голосе спросил он.

Халтурин выпрямился, будто решился на что-то важное.

– В протокол кое-чего не вошло, – доложил он.

Такой поворот никуда не годился: если городовой что-то утаил, а теперь сознаться решил – чего доброго, дело возвращать придется. Приставу – возня и морока, от начальства выволочка. Лучше бы Митрич помалкивал.

– Почему сразу Турчановичу не доложил? – Левицкий стал сух и резок.

– Как о таком доложить, ваше благородие? – отвечал городовой, уловив перемену в голосе начальника. – О таком не доложишь…

– Да что там случилось?! – вскрикнул пристав раздраженно. Не хватало, чтоб городовой распускал нюни, словно барышня.

– Разрешите доложить по порядку…

Левицкий нетерпеливо махнул, мол, чего уж там.

– Значит, тело проверил, она уже последний вздох испустила, – начал Халтурин. – Лежит, бедная, глаза в небо, лицо тихое, кукольное, милое, жалостливое…

– Избавь меня от этих тонкостей.

– Слушаюсь… Так вот, значит, собралась толпа. Не так чтобы много, а с десяток, как обычно. Я прикрикнул, чтобы отошли. Они подвинулись. Пялятся на несчастную, будто развлечений им не хватает. И тут, откуда ни возьмись, оно…

– Что это – «оно»?

– Песня, – выдавил Халтурин и преданно взглянул на пристава.

Левицкий в первое мгновение маленько растерялся.

– Что «откуда ни возьмись»? – переспросил он.

– Песнь, ваше благородие, – удрученно повторил Халтурин. – Или голос, как изволите.

– Романсик популярный исполняли?

– Никак нет, ваше благородие, что-то такое на иностранном. Протяжное, жалостливое, мучительное, и… и… – тут у Халтурина не нашлось слов, чтобы описать пережитое.

Не такой был человек городовой, чтобы с подобной чушью отнимать бесценное время пристава. Левицкий это знал и раздражение сдержал.

– Хорошо, Митрич, пел кто-то песню, – ровно проговорил он. – Тебе-то что за печаль?

– Как запел голос, я словно в камень обратился, шевельнуться не могу, стою как вкопанный. Толпа замерла, никто не шелохнулся, словно волшебство нашло какое. Кажется, прикажи мне, пойду за голосом, как теленок за мамкой… Такой красоты немыслимой, неземной. Душу вынимал, сердце разрывал. Чуть слезу не пустил…

Городовой разглядывал потолок, будто туда, в вышину, и улетел голос.

– Ну, и дальше что? – спросил пристав.

Халтурин, вздрогнув, словно очнулся от видений.

– Ничего, ваше благородие. Как сгинул голос, так все и ожили, оглядываются. Не понимали люди, что с ними было. Я, конечно, толпу обошел, но без толку: никого не приметил.

Задачка для пристава выходила не самой понятной.

– Голос женский или мужской? – спросил Левицкий, чтобы не показывать сомнений, на какие не имел права.

– Не разобрать. Красоты невозможной…

– Значит, женский.

– Я с тем согласный, – сказал Халтурин. – Потому как иного быть не могло.

– Чего не могло? – не понял пристав.

– Так ведь это душа отлетевшая пела, вот что. Звала меня за собой в прекрасный рай иного мира… Помру я, видать, скоро. Уж ангельскую песнь услыхал… Мне она пела, мне… Все, конец мой настает, не иначе… Отслужил Халтурин свое, пора под могильный камень…

На лице городового читался миллион терзаний, которые крепкий мужик перетерпел, пока изливал душу. Смеяться над искренним горем непозволительно. Но и допускать в полицейский участок всякую мистику не положено. Тут полиция, а не спиритический салон. Пристав понял, что должен действовать быстро, точно и просто. Как в армии. Для начала он налил из графина полный стакан воды и заставил городового выпить залпом. А когда тот, кашляя, утирал рукавом усы, приступил к возвращению его мозгов в служебное состояние.

– Будем, Митрич, рассуждать логически, – сказал Левицкий, сам не веря, что сказал этакое. – Толпа зевак голос слышала?

– Так точно, – ответил городовой.

– Коли слышали все, выходит, не тебе одному голос пел. Не за тобой он явился. Так?

Простая догадка стала Халтурину спасительной соломинкой.

– Так точно, вашь бродь, – оживая, отозвался он.

– Теперь главное: пост твой где? – спросил Левицкий и сам же ответил: – У сада и театра «Аквариум». А что в саду том находится?

– Да мало ли чего, всякой растительности хватает.

– Сцена летняя! – прикрикнул пристав, чтобы вернее дошло.

– И такое имеется, вашь бродь…

– На сцене той как раз песенки актрисы распевают.

– Ах ты… Сцена же летняя! – пробормотал городовой с таким удивлением, будто перед ним открылись чертоги разума.

– Услыхал ты незнакомую песню, как полагаю, на французском языке, – победно закончил Левицкий. – Хорошая певица, раз тебя так пробрало. Небось мадемуазель Горже или Мария ля Белль старались. Понял, Митрич, свою ошибку?

Простые доводы вернули городового к жизни. Мучениям пришел конец. Поживет еще, послужит. Никто его на тот свет не зовет. А наоборот: на этом его призывают нести полицейскую службу, как прежде. В лице пристава призывают. Который и выпроводил Халтурина из кабинета, отечески похлопав по служивому плечу и пожелав не забивать голову баснями, а следить за порядком в роте.

Когда за городовым захлопнулась дверь, Левицкий вернулся в кресло, закрыл глаза и подставил лицо ветерку.

Участок располагался на Кронверкском проспекте, окна кабинета выходили на зелень Александровского парка и ворота Зоологического сада. Откуда часто слышались звериные голоса. Сейчас долетел отголосок мощного рыка. Неизвестно отчего мелькнула странная мысль: «Зверь явился!» Возникла и исчезла, оставив на душе липкий след.

Городового Левицкий, конечно, уболтал. Но сам-то, как частый гость «Аквариума», знал: на летней сцене выступления начинаются в восьмом часу вечера. В полдень ни одну актрису на сцену не вытолкать. Правда была неприятной и ненужной, и пристав старательно отогнал незваную гостью. Не хотелось ему разбираться, чей голос околдовал Халтурина, откуда взялся, что пел, зачем пел и куда исчезла певунья. Все эти вопросы были пустыми. Не имевшими отношения к полицейской службе.

Отринув бесполезные глупости, Левицкий целиком отдался наслаждению весенней прохладой. В окно залетела ранняя бабочка и села на краешке рамы. Пристав улыбнулся безобидному насекомому.

Год тот же, август, 23-е число (воскресенье), вечернее представление

Одна недоброжелательная дама как-то меня спросила:

– Что вы делаете для того, чтобы иметь красивую шею?

Я ей дерзко ответила:

– Мадам, я родилась с красивой шеей.

Лина Кавальери. L’art d’être bell[2]

1

Среди ясного утра назревал скандал. Или драка. Уж как придется. Уличное волнение произошло около афишной тумбы, так гордо возвышавшейся на углу Литейного и Невского проспектов, будто ради нее проспекты и были построены.

Двое господ сошлись не на шутку. Один громко поминал свою фамилию Грохольский, и ее слышали все, кто остался понаблюдать за зрелищем. В нем легко узнавался чиновник средней руки. Другой настолько яро кричал: «Я, Тишинский!», будто был римским цезарем, – наверняка столичный бездельник, прожигавший родительское наследство.

Господа брызгали слюной, поочередно тыкали пальцами в афиши и делали заявления, самые резкие, относительно умственных способностей противника и особенно понимания искусства. Городовой, находившийся поблизости, пока не решался встать стеной между спорщиками. То ли дожидаясь, когда дело дойдет до доброго мордобоя, то ли наслаждаясь петушиным боем.

Рядом с набиравшейся толпой задержался господин, одетый в летний костюм от хорошего портного. Только что он спешил, но по привычке не смог пропустить созревавшее на глазах происшествие.

Заметив его, городовой выпрямился, решительно поправил портупею и готов был ринуться на восстановление порядка. Но господин сделал незаметный, но точный жест: «Не вмешиваться». Городовой послушно кивнул, всем видом показывая, что готов по первому знаку вступить в бой. Господин в летнем костюме уже забыл о нем, разглядывая тумбу. В ближайшие дни афиши предлагали петербургским жителям массу развлечений, споря размерами заголовков.

В Павловском театре давали «Принцессу Грёза» Эдмона Ростана. Театр в Озерках зазывал на бенефис Воронцовой-Ленни, для которого была выбрана пьеска «На привязи». Театр и сад Тумпакова ждал зрителей на «Князя Серебряного» Алексея Толстого. В пику ему летний театр и сад «Неметти» давал «Орфея в аду». Театр и сад «Новый Эрмитаж» обещал «Страшное дело» драматурга Дингельштедта. А театр и сад «Аркадия» хотел удивить «Мазепой».

Обилие афиш «театров и садов» объяснялось бурным финалом летнего сезона, когда государственные (императорские) театры еще находятся в отпуске, целиком предоставив публику крикливым и нагловатым (по мнению критиков) частным театрам. В которые эта самая публика ходит не для того, чтобы приобщиться к высокому и прекрасному, а неплохо провести время.

Однако ни одно из чудесных представлений не заслуживало того, чтобы посреди Невского проспекта прилично одетые господа расквасили себе носы или разодрали пиджаки, к чему все и шло. Наконец любознательный господин заметил, что острия пальцев споривших то и дело метят в афишу театра и сада «Аквариум», и без того наклеенную в самом видном месте. Афиша сообщала, что через три дня состоится гала-концерт и двойной бенефис мадемуазель Каролины Отеро и мадемуазель Лины Кавальери. Вот такое событие могло стать поводом хорошей драки. Господин в летнем костюме узнал об этом очень кстати.

В Петербурге, при всем богатстве развлечений, кажется, не осталось мужчины, который не принадлежал бы к партии поклонников Отеро или к их ненавистным врагам – поклонникам Кавальери. Две звезды сводили с ума танцами и песнями, но в основном слегка прикрытой красотой, которая сверкала среди настоящих драгоценностей. Брильянты и обнаженные части тел актрис были мощной силой притяжения. Особенно брильянты. У каждой их имелось так много, что было на что посмотреть. Обе звезды знакомы публике с прошлого года, когда они давали концерты на разных сценах. В этом сезоне ловкий владелец «Аквариума» подписал контракты с обеими, чтобы публика шла только к нему. Так что в этот летний сезон в один вечер пела и танцевала Кавальери, в другой – танцевала и пела Отеро.

Сцена «Аквариума» не только не примирила поклонников, но разожгла пожар вражды. Те, кто обожал Отеро, отзывались о Кавальери не лучше, чем о базарной танцовщице. Их противники, верные рабы Кавальери, кричали, что бездарной Отеро надо петь на железной дороге вместо паровозных гудков. Подобные оскорбления Грохольский и Тишинский сами исполняли на самых высоких тонах.

Господин, наблюдавший за ними, чуть улыбнулся верной догадке. Надо заметить, он был вообще довольно сообразительным. Иначе не смог бы занять место начальника сыскной полиции Петербурга. Потеряв интерес к уличной сваре, он заторопился к кофейной кондитерской без крепких напитков, «Au fin goût»[3], что располагалась в трех домах от угла проспектов. Там у коллежского советника Шереметьевского была назначена встреча. Неофициальная и оттого еще более важная.

Показав городовому, что оставляет безобразие на его усмотрение, Шереметьевский заторопился туда, куда шел, пока его не отвлекли скандалисты. Он уже не имел счастья видеть, как господин Грохольский, войдя в раж, влепил господину Тишинскому пощечину – легкую, как пух. А господин Тишинский от обиды ткнул обидчика в грудь тросточкой.

Когда городовой взялся их разнимать, господа докричались до дуэли, которая должна состояться не позже завтрашнего утра «в том самом месте, вы знаете где». Только кровью, красной и сырой, можно смыть оскорбления, которые были нанесены звездам, обожаемым Грохольским и Тишинским.

2

В приличном театре раннее утро начинается после обеда. Сейчас утро было неприлично раннее. Если бы не великое событие, ожидаемое всеми, рабочий сцены Икоткин ни за что бы не позволил себя уговорить. Виданное ли это дело: проверять механику сцены в десять утра! Да что они там, в дирекции, себе думают! Икоткин хоть и занимал в театральной иерархии одну из нижних ступенек, но был о себе мнения самого высокого. И было отчего. Без его стараний ни один концерт, ни один спектакль не пойдет. Кто делает смену декораций? Икоткин. Кто опускает и поднимает полотнища, задники, падуги и занавесы? Икоткин. Кто лазит, как белка, на самую верхотуру сцены под крышу на колосники? Опять же он, незаменимый.

Икоткин наизусть знал, где и что находится на его сцене, и мог с закрытыми глазами совершать любые действия, которые требовались по ходу пьесы. Но сегодня был особый случай. Режиссер «Аквариума», известный всем актрисам красавчик Михаил Вронский, поручил проверить подъемные механизмы. После законного вопроса: «Зачем их проверять, когда и так хороши?» – на Икоткина обрушился такой поток обвинений, включая «вылетишь отсюда как миленький», что было легче пойти и проверить. Такое, значит, грядет представление, что должно пройти без сучка без задоринки.

Обойдя правую боковину сцены, которая называется в театре карманом, и проверив каждый подъемник, заодно потопав каблуком по сценическим люкам, Икоткин неторопливо перешел к левой кулисе. Тут было то же самое. Ровный ряд тросов уходил под самый верх. Туда, где на потолке смонтированы вращающиеся колеса, по которым они двигаются. Тросы были подъемником, на нем поднимали и опускали части декораций на падугах. Механизм работал проще некуда: на одной половине закольцованного троса закреплен противовес свинцовых чурок. Другая – свободная. Куда тянешь, туда декорация и движется: вверх или вниз. А зрители хлопают чуду театрального искусства. Фальшивому, конечно. Но чуду.

Между тросами расстояние в два шага. Икоткин проверил по очереди каждый из пяти механизмов, работают отменно, и дошел до угла сцены. Оставался последний. Как у предыдущих, трос был перекручен, а в образовавшуюся щель враспор воткнута «кошка» – короткая железка с зацепами. Театральная штучка, чтобы блокировать подъемник. Икоткин уже не помнил, когда поставил эту «кошку».

Крайний подъемник давно не использовали. Года два, а то и три. И без него тросов для декораций хватало с избытком. Даже падугу не прицепили, держали пустым про запас. Но раз господин Вронский требует «всю машинерию, какая есть», надо и этот проверить. Вдруг великого режиссера осенит для какого-то эффекта его приспособить. Икоткин выдернул «кошку», сидевшую туго.

Двери зрительного зал были заперты, но из коридора донесся шум голосов, который отвлек его внимание. Икоткин знал, что за ранние гости пожаловали. А потому презрительно хмыкнул. Он услышал шуршание каната, который поехал сам по себе. И обернулся.

Сначала ему показалось, что это просто померещилось. Мало ли что привидится в темноте за кулисами. Театр – такое дело, тут всякое бывает, тени и шорохи сыгранных ролей бродят сами по себе. Икоткин крепко зажмурился, затем протер глаза. И посмотрел. Это смотрело на него из темноты. Вернее, не смотрело, а просто было.

Хоть рабочий сцены нагляделся всяких трагедий и драм, не считая опереток, представшее и взявшееся неизвестно откуда было столь мерзко, гадко и жутко одновременно, что к горлу подкатил ком. Икоткин схватился за грудь, будто получил удар шпагой, слепо попятился, сделал пару неверных шагов и зацепился каблуком за неровно лежащие сценические доски. В другой раз и не заметил бы такую мелочь. Но сейчас организм его, внезапно ослабевший, не совладал с препятствием. Икоткин потерял равновесие и повалился на спину, больно ударившись затылком. Он лежал на спине и не мог шевельнуться. И тут ему показалось, что оно ожило, зашевелилось, двинулось, приближается, тянется неживой тенью и хочет забрать к себе.

Не помня себя, Икоткин засучил ногами, словно отбиваясь от наползавшей змеи. Но с места не сдвинулся. И тогда он закричал. Сначала тонко и протяжно, а потом высоко и жалостно, как подранок. Тело пришло на выручку, он вскочил и побежал, не разбирая куда, так что только чудом не свалился в оркестровую яму, проскочив по самому ее краю.

Крик его, надрывный и беспомощный, разрастался, усиленный раковиной сцены, и разносился по зрительному залу, ложам, бельэтажу и балкону, слыхавшим множество предсмертных криков королей, злодеев и любовниц. Чего ведь только не напишут в пьесках господа драматурги.

Икоткин бежал быстрее крика. Бег его был слепым и отчаянным.

3

Шереметьевский вспомнил, что забыл важную мелочь. У самых дверей он задержался, вытащил из кармана жилетки часы, золотые, но не вульгарные, неторопливо откинул крышку циферблата и приподнял ладонь настолько, чтобы, как бы проверяя время, незаметно осмотреться.

Прием нельзя было считать слишком удачным. Так филера в толпе не обнаружить, если это настоящий обученный филер Департамента полиции. А вот если кому-то не слишком умному захотелось сунуть нос в дела начальника сыска, есть шанс, что попадется на глаза. Хотя кто может заниматься такой глупостью? На новой должности Шереметьевский еще не успел погрузиться в интриги и нажить серьезных врагов. Так что это пустяковая, конечно, но все-таки разумная предосторожность.

Убедившись, что позади и на другой стороне Невского проспекта ничего и никого подозрительного, Шереметьевский убрал часы, снял летнюю шляпу, обмахнулся (дескать, захотелось вдруг освежиться) и зашел в кофейную под ласковый звон колокольчика.

В «Au fin goût» поддерживали, как могли, демократичную атмосферу парижского кафе. Официанты в длинных фартуках изъяснялись по-французски с крепким ярославским произношением, столики были излишне парижскими, не рассчитанными на родимую привычку опираться локотком, а венские стулья норовили зацепиться за чей-нибудь ботинок и пасть с грохотом под ноги официанта с полным подносом. В кофейне не подавали крепкие напитки, зато торговали на развес конфетами и пирожными, а потому купцы, чиновники и прочая основательная публика сюда не захаживали.

Войдя в зал, Шереметьевский понял, что бывать ему здесь не случалось. Демократичной походкой подлетел официант, сказав что-то вроде «силь ву пле, месьё». Но отдельный столик не понадобился. Гость заметил господина за дальним столом, к которому и направился. Официант мгновенно испарился. Шереметьевский невольно отметил, что сердечко дрогнуло, а сам он внутренне сжался, как перед важным приемом у начальства. Действительно, на эту встречу возлагались надежды, от ее результатов зависели далекоидущие планы.

Засидевшись в заместителях Вощинина, своего предшественника, Шереметьевский только по весне получил повышение до начальника сыскной полиции. И то почти случайно, благодаря чрезмерным усилиям и отсутствию желающих занять хлопотную должность. Дальше карьере двигаться некуда. Прочной поддержки в Департаменте полиции у него не было. И не было нужных связей в высших сферах – при дворе. Откуда дождем сыплются чины и награды. Новый знакомый, который обратился к нему напрямик, как раз обладал влиянием, и оно могло превратиться в серьезную протекцию. Если все сложится удачно. Счастливый шанс, выпавший как подарок за долгое усердие, Шереметьевский ухватил и не собирался выпускать. То есть заранее решился сделать все возможное, что от него попросят. И даже невозможное. Особенно невозможное. Только трудные и деликатные услуги, оказанные высшим лицам, обеспечивают их дружбу. И заодно горизонты карьеры. Шереметьевский планировал получить от встречи большие выгоды.

Подойдя к столику, Шереметьевский смутился настолько, что забыл приготовленные фразы и отработанный поклон – в меру почтительный, в меру строгий. Он растерянно улыбнулся и не сразу понял, что ему предлагают сесть.

Начальника сыска ввел в затруднение довольно молодой человек в форме ротмистра Нижегородского драгунского полка. На вид ему было не больше тридцати. Он выделялся отличной выправкой спины, аккуратными усами и ясным, чистым лицом. Надо сказать, что ротмистр был так хорош собой, тонкой, фарфоровой, почти женственной красотой, что дамы, попивавшие кофе, то и дело бросали на него «интересные» взгляды. Но к подобным взглядам он давно привык. Заметив, что штатский господин испытывает затруднения, хотя превосходит его по чину[4], ротмистр улыбнулся такой искренней улыбкой, что на душе Шереметьевского отлегло.

– Прошу вас, садитесь же, ну что вы стоите! – сказали ему простым и милым тоном.

– Благодарю, ваша светлость… – Шереметьевский опустился на краешек стула и вынужден был удержать равновесие.

– Что вы, Леонид Алексеевич, никаких чинов, будем запросто, приятелями!

Шереметьевский чуть поспешно бросился пожимать протянутую ладонь. Благородная рука оказалась мягкой, но крепкой и жилистой, способной сжимать палаш и рубить. Врагов, разумеется.

Рядом возник официант в демократичном поклоне. Шереметьевский заказал кофе, отказавшись от прочего и сладкого. Он не до конца овладел собой и сомневался, что кофе полезет в горло. Хотя начало вышло многообещающим: новый друг оказался куда более славным человеком, чем о нем говорили.

Как полагается, первые минуты разговора были отданы вежливым вопросам о здоровье, службе и осуждению погоды, которая ведет себя, как ей вздумается. Ротмистр, уловив волнение «приятеля», нарочно постарался, чтобы тот скорее освоился. Наконец Шереметьевский прочно уселся на венском стуле, сделал глоток горьковатого кофе и отвечал непринужденно, сумев ввернуть заготовленный комплимент.

– Леонид Алексеевич, могу ли вам довериться?

Вот оно, теперь наступило главное. Шереметьевский был готов.

– Разумеется, князь. Все, что будет в моих силах. Рассчитывайте на меня полностью.

– Как приятно это слышать от дельного и опытного чиновника. Вам давали самые положительные рекомендации, теперь я убедился окончательно.

К счастью, Шереметьевский не был барышней. Иначе обязательно покраснел бы от удовольствия. Надо же, о нем отзываются в высоких сферах! Это добрый знак. Только бы не спугнуть удачу.

– Благодарю вас, князь, за столь лестную оценку более чем незначительных моих стараний…

Ротмистр улыбнулся так приятно, что барышня у окна, то и дело стрелявшая в него глазками, заулыбалась тоже.

– Ваша скромность делает вам честь. Значит, я не ошибся… Тогда, если позволите, изложу причину, по которой вынужден искать вашего участия.

От таких слов Шереметьевский должен был расцвести. Но опять же не был барышней. А им только дай расцвести: расцветут так, что только держись. Начальник сыска всего лишь обратился в слух.

Дело оказалось вот в чем. Одна «добрая знакомая» ротмистра, имя которой из вежливости не было названо, но Шереметьевский прекрасно понял, о ком идет речь (потому что об их «знакомстве» сплетничала вся столица), милая барышня, блестящий талант и бесподобная актриса, попала в чрезвычайную ситуацию. Ей поступили угрозы.

– Угрозы? – переспросил Шереметьевский, так добрая борзая делает стойку на зайца. – Какого рода угрозы?

– Не могу знать, Леонид Алексеевич. Угрозы настоящие, нешуточные. Что-то вроде письма или записки, которую подбросили.

– Чем же мадемуазель… – тут Шереметьевский запнулся, чуть было не брякнув вслух имя, которое не следовало называть, – …вашей знакомой угрожают?

– Ей угрожают смертью! – патетическим шепотом сообщил ротмистр. – Представьте, как бедняжка испугалась. Буквально не находит себе места, хочет бежать из Петербурга и вообще может потерять голос.

Сказанного было достаточно. Козни и интриги, ох уж этот театральный мир! К счастью, дело оказалось куда проще, чем могло быть. Уж это Шереметьевский расщелкает, как лесной орех.

– Вот, значит, как! – строго и внушительно сказал он, как и полагается настоящим защитникам барышень, у которых есть высокий покровитель. – Угрожать вздумали! – Тут он многозначительно сжал кулак и даже повел им. – Ну ничего, получат, что полагается! Дело, конечно, не простое, трудное дело, опасное. Но вы, князь, можете быть покойны: костьми ляжем, а не позволим с ее головы волоску упасть. Проучим негодяев, чтоб неповадно было угрозы подбрасывать!

– Как приятно, буквально сняли камень с души, – отвечал ротмистр со вздохом облегчения. – Но подумать не могу, чтобы вы сами занялись поиском этого преступника. Не приму такую чрезмерную жертву от вас. Есть кто-то надежный, кому можете поручить деликатную миссию?

– Есть такой надежный! – заявил Шереметьевский.

– Полностью доверю вашему выбору.

Ротмистр встал, показывая, что рандеву окончено. Шереметьевский торопливо поднялся, успев поймать падающий стул.

– Благодарю, Леонид Алексеевич, за вашу доброту и отзывчивость, – сказал ротмистр, пожимая ему руку. – Так значит, когда ваш человек сможет заняться этим делом?

– Прибуду в управление, сразу отправлю. Непременно!

– Рассчитывайте на мою дружбу. Только прошу об одном: неприятный факт должен остаться сугубо между нами.

Шереметьевский обещал умереть, но тайну не раскрыть. Разве можно раскрывать интимные тайны таких людей, которые обещают свою дружбу, а вместе с ней и головокружительные перспективы карьеры.

4

Пристав переживал странную смесь любопытства и разочарования. Впервые оказавшись на сцене, он посматривал вокруг себя и в пустой зрительный зал.

Сколько раз, сидя в кресле, Левицкий смеялся, грустил, радовался и даже разок всплакнул, испытывая эмоции, которым нет места в серости жизни. Он не жалел аплодисментов актерам, а когда бывал без жены, подносил актрисам корзины цветов. Но сейчас, оказавшись по другую сторону рампы, увидев изнанку театра, голые стены, ободранные и немытые, веревки и штанги, на которых крепились подвесные декорации, и клееные рамы самих декораций, потертые доски сцены с множеством шляпок вбитых гвоздей, вдруг ощутил, что его нагло обманывали. Не лучше шулера, который сдает карту, которую хочет. Не потому, что в пьесах все фальшь. А потому, что его заставляли плакать над бутафорской смертью или любовью. Из зала они казались настоящими. Со сцены открылись враньем.

Открытие раздражало. Как любое исчезновение иллюзий. Как будто он сам позволял делать из себя дурака. Пожалуй, теперь в театр не скоро пойдет. Левицким окончательно овладело дурное настроение. На лице у него застыла презрительная мина, с которой он прошелся по сцене.

– Ну и что устроили за представление, Георгий Александрович?

Вопрос обращен был к владельцу и создателю «Аквариума» Александрову, который с растерянным видом ходил кругами по сцене.

Хозяин 1-го полицейского участка и хозяин театра давно знали друг друга. Знали как облупленных. Левицкому был обеспечен бесплатный вход на любое представление, хоть в саду, хоть в каменном театре. За что Александров получил поблажки за мелкие проступки и шалости, без которых коммерческое дело в России не устоит. А частный театр тем более. Левицкий, сам будучи «из простых», с уважением относился к тому, чего Александров добился трудом и талантом, не воруя и не живя на казенные деньги. Придя в Петербург из деревни, начав кухонным мальчишкой в ресторане на Невском, Александров умом и усердием сколотил состояние. Но главное, для развлечений публики открыл один за другим театры «Ливадия», «Аркадия» и, наконец, «Аквариум», его гордость.

Так же хорошо Левицкий знал про хитрость и увертливость Александрова. Без которой такое огромное театральное дело не удержать. Ему палец в рот не клади, откусит по самый локоть. Вот уж точно кем Александров не был, так это любителем глупых розыгрышей. Просто так, ради «пошутить», бить тревогу и вызывать полицию не стал бы. Не того стержня человек.

Глядя в рубленое крестьянское лицо Александрова, в его цепкие хитрые глаза, пристав наверняка знал, что хозяин «Аквариума» пребывает в глухом неведении о том, что тут случилось.

– В толк не возьму, Евгений Илларионович, – проговорил Александров, прекратив кружения в котором не было никакого смысла.

– Оперетку решили с нами разыграть? Навроде «Парижаночки-сорванца» или «Альфреда-паши в Париже»? – припомнил Левицкий любимые спектакли, которым аплодировал не раз.

– Глупость какая-то, сейчас будем разбираться. Кому следует получить по шее, тот получит.

– Глупость не глупость, а напрасный вызов полиции. За это знаешь что полагается? – Пристав оглянулся на старшего помощника, штабс-капитана Турчановича, ища его поддержки, но тот, прижимая к груди папку для протокола, отчаянно зевал.

Александров прекрасно знал, что за такой проступок не полагается ничего страшнее взыскания, но сделал вид, что напуган и опечален.

– Не могло же оно взять и исчезнуть! – раздраженно проговорил он.

– Это уж вам, театральным, видней. Сейчас будем все тут обыскивать, а если надо, и доски от пола отдирать. Так, Турчанович?

Старший помощник ответил невнятным сопением, желая как можно скорее отправиться в участок. И так ясно: обознались. Ошибка вышла. Театр, одним словом.

– Пощади, Евгений Илларионович! – жалобно и покорно бормотал Александров. – У нас театр полон репортеров перед великим событием. Молю: пощади. Давай уж без шума, тихонечко.

– Тихонечко в таком деле нельзя. Куда труп дели?

Вопрос ставил в тупик.

Менее часа назад в дирекцию влетел Икоткин с перекошенным лицом и стал орать, что на сцене «ведьма мертвая стоит». Ужас его был натуральным, а запаха не было вовсе. Откуда быть запаху, когда Икоткин уж два года как не касался спиртного. Александров, не разобравшись и не проверив, телефонировал в участок Левицкому, просил прибыть срочно. Но незаметно. Чтобы представители газет случайно не заметили полицию и не сунули нос куда не следует. До прибытия пристава Александров запретил даже близко подходить к сцене и приказал запереть двери. Когда же полиция вошла на сцену, оказалось, что на ней нет ничего. Буквально. Не то что мертвой ведьмы, но хоть каких-то следов преступления: крови, частей тела, волос или рваной одежды. Из дружеских чувств Левицкий обошел каждый угол. Не нашел ничего, только заработал стойкое недоверие к театру.

– А где это бездельник, этот Икоткин? – спросил Александров, обернувшись к юноше в строгом черном костюме. – Платоша, ну-ка позови сюда шута горохового. Пусть самолично господину приставу пояснит, куда дел мертвую… тело, – придержал он за зубами слово «ведьма», чтобы окончательно не выглядеть дураком.

– Простите, Георгий Александрович, никак невозможно, – отвечал строгий юноша.

– Это как так? Набедокурил, а как отвечать – в кусты? Зови немедленно!

– Икоткин лежит мертвецки пьяным.

– Икоткин? Пьян?! – не веря своим ушам, проговорил Александров, что вызвало у пристава презрительную усмешку: «Ох уж эти театральные, строят из себя невинность». – Да как же он… Он же и пива не пьет…

– Как вы с господином Левицким прибыли на сцену, сразу отправился за ним, подумал, что Икоткин понадобится, – четко отвечал юноша, вызвав у пристава светлое чувство: «И в театре есть умные головы». – Нашел на летней веранде ресторана. Уже без чувств. Официант сказал, что Икоткин влетел на кухню, схватил графинчик водки и залпом опорожнил. После чего сделал три шага и упал, пробормотав: «Ведьма». Повара это слышали. Его подняли и отнесли на задний двор. Если господин пристав желает его допросить, то потребуется ждать не менее трех-четырех часов, пока придет в чувства. Или больше. Икоткин непьющий, организм не выдержал удара водки.

Вслух хвалить юношу Левицкий не стал, еще не хватало, но про себя отметил: какой толковый малый растет под крылом старика Александрова. Надо бы с ним завести приятельские отношения. С прицелом на ближайшее будущее, так сказать.

После такого доклада Александрову ничего не осталось, как только развести руками.

– Ну, Евгений Илларионович, хочешь – казни, хочешь – милуй, а вот такая незадача получилась. Твоя воля, прости нас, что голову тебе заморочили…

Признание вины смягчает не только суд. Скроив для порядка строжайшую мину, Левицкий заложил руки за спину.

– Даже не знаю, как поступить, Георгий Александрович… Обдумать требуется.

Намек был пойман на лету.

– А вот это верно, верно, – заторопился Александров. – Милости просим в наш ресторан, как раз поздний завтрак сейчас. У нас, конечно, не «Славянский базар», «журавлей»[5] не держим-с, но свои угощения имеются. Отменные, доложу тебе…

С этим Александров мягко подхватил Левицкого под локоть и повел прочь со сцены. Сопротивляться пристав не смог. Но пока еще напускал на себя строгость.

Турчанович с завистью глянул на удалявшуюся спину. Старшему помощнику пристава еще не полагался такой прием. А так хочется выкушать поздний завтрак. Всем известно: кухня в «Аквариуме» отменная. Словно угадав его мысли, юноша в строгом костюме позвал к себе в кабинет. У него, конечно, не ресторан, но закуска под хороший коньяк найдется. Чему Турчанович обрадовался искренне.

Что же до мертвой ведьмы, то был подписан молчаливый уговор: не было ее, и дело с концом. Показалось. Померещилось. С кем не бывает. Хоть и с трезвых глаз.

5

Сыскная полиция – не то присутственное место, где люди бывают счастливы. Не до счастья, когда дел невпроворот. Каждый день на голову сыплются распоряжения, отношения, требования по розыску беглых и политических, нужно составлять справки, статистические отчеты, делать еженедельные доклады в канцелярию градоначальника и ежеквартальные в Департамент полиции, писать ответы на требования Врачебно-санитарного комитета в отношении розыска безбланковых проституток и бланковых, уклоняющихся от обязательного осмотра. И одних бумаг – более сорока тысяч в год. Еще надо раскрывать такие преступления, как воровство, грабежи и даже убийства, – по запросам полицейских участков, которые сами обязаны мелкие дела разгребать, так ведь приставам лень. Проще скинуть на сыск. Голову некогда от бумаг оторвать, не то что насладиться последними солнечными деньками лета.

Тем не менее в приемной части сыскной полиции, что располагалась на третьем этаже полицейского дома на Офицерской улице, 28, над головой пристава и всего 3-го участка Казанской части, имелся целиком счастливый человек. Кое-как помещался этот одинокий счастливый человек за столом, воткнутым в уголок между окном и стеной. Перед ним высилась стопка неразобранных дел и другая – с требованием разнообразных справок, так, примерно, дня на три кропотливой писанины; на календаре было воскресенье. Все равно человек этот был поистине счастлив. Потому что остались считаные дни до того момента, как сбудется его мечта.

Последние лет пять, и даже больше, мечтал он не о дачном домике, богатой невесте, доходном чиновничьем месте или получении большого наследства. Мечтал побывать на священных руинах, изучению которых посвятил студенческие годы в Петербургском университете. Неожиданно для всех он устроился в полицию, поразив тем самым не только преподавателей, видевших в нем восходящую звезду, талантливого ученого, посвятившего себя исследованию классических древностей, но заодно и обожаемую матушку и старшего брата, перспективного чиновника МИДа. О совершенной много лет назад «глупости» одни позабыли, другие смирились с таким его выбором (кроме брата Бориса, который презирал полицию, как истинный дипломат), но мечта жила. «Увидеть Древнюю Грецию – и умереть» – примерно так она звучала, с поправкой, что умирать в ближайшие пять десятков лет мечтатель не собирался. Конечно, он мечтал увидеть не саму Древнюю Грецию, а то, что от нее осталось после долгих и трудных веков человеческой истории. Но и это было бы счастьем.

Однако полицейская служба имеет такое свойство: угодить в нее легко, а вырваться невозможно. Служа в сыске более пяти лет, чиновник Ванзаров никак не мог испросить себе отпуск. Всегда находилось неотложное дело, которое требовало раскрытия, или обстоятельство, которое не пускало. Пока вдруг этой весной не случилось чудо: ходатайство Ванзарова было удовлетворено. Ему было дозволено отправиться в отпуск за границу. И даже выдан заграничный паспорт. И даже начислено отпускное довольствие.

До невероятного, немыслимого счастья оставалось досидеть день в полном одиночестве до пяти часов, помчаться на квартиру, где ждали набитые книгами чемоданы, и оттуда прямиков на Царскосельский вокзал, с которого поезд довезет до Одессы, а дальше – пароход до Афин. И вот она, Греция, встречай своего непутевого пасынка!

Предчувствие счастья было столь сильно, что Ванзаров забыл про горы дел и справок, ради приведения в порядок которых вышел в выходной. На листке казенной бумаги он составлял тщательный план, когда и что поедет осматривать. Времени на отпуск дали всего ничего – два месяца, а столько надо посмотреть, стольким великим руинам поклониться, столько бессмертных камней поцеловать. Да что там камней, подышать воздухом свободы! Ну и заодно попробовать греческое вино. Пусть не древнее, зато в нем будут отголоски того, что пили эллины. Не замечая ничего вокруг, Ванзаров записывал места обязательного посещения. Их набиралось далеко за тридцать.

К отпуску подготовка шла основательная: последние месяцы его чтением были Гомер, Гесиод, Плутарх, Эсхил, Геродот и Платон. Так что Ванзаров был полон древней мудростью, как запеченный гусь капустой. Еще немного, и он заговорит гекзаметром. К счастью, атмосфера сыскной полиции немного остудила разгоряченную голову.

Ванзаров светился счастьем не хуже электрической лампочки. Свет этот незримо достигал других чиновников сыска, отдыхавших в воскресенье. У них тоже было предчувствие некоторой радости. Не такое сильное и всепоглощающее, как у Ванзарова, но было. Радовались чиновники сыскной полиции Силин, Викторов и Коцинг. Радовался чиновник Лукащук, не говоря уже о Власкове, Николае Семеновиче, а вместе с ним делопроизводителях Кузьменко и Ляшенко. Радовались чиновники, сидя по квартирам и дачам. Радовались тому, что уже в понедельник, когда вернутся на службу, и потом целых два прекрасных месяца не увидят Ванзарова.

Нельзя сказать, что между ним и прочими была вражда или неприязнь. Отношения были ровными, яд в чай не подмешивали. Однако Ванзарову без коллег-чиновников и чиновникам без него жилось бы куда как… вольготнее. Говоря по чести, душно им было вместе. Чиновники сыска были неплохими чиновниками, то есть обычными людьми, которых более заботит жалованье и повышение в чине, выходной день с женой и детишками, грибы и варенье по осени. В общем, у них имелись милые, простые и такие человеческие интересы. До которых Ванзарову не было ровным счетом никакого дела. А его интересы… Ну кого занимают Эдипы с Медеями в конце XIX века?! Вот именно…

Что же до службы, то и тут было не все просто. Считалось, что Ванзаров на особом счету, этакий гений сыска. А за что, за какие такие заслуги? Орденов и чинов не получает, как был коллежский асессор, так и остался. Ну, подумаешь, дела любые раскрывает. И что с того? Везение, не больше. А вот попробовал бы гений сыска за день написать три десятка справок, вот тут мастерство и сила воли нужны. Так ведь нет их у хваленого Ванзарова, бумаги запущены, вечно кто-то за него должен дописывать и подчищать. Взаимное раздражение копилось. Пора было Ванзарову и чиновникам отдохнуть друг от друга.

Ванзаров дошел в списке до посещения дельфийского оракула, когда в приемную заглянул Шереметьевский, нежданный и незваный, пожелал доброго дня и попросил заглянуть к нему. Начальник сыска считал, что отлично владеет лицом и выражением чувств, буквально непроницаем. Ванзаров сразу понял, что ожидается мелкая пакость. На крупную Шереметьевский был не способен. Не то что милейший Вощинин, покинувший сыск.

Сложив список и засунув его в карман как нерушимый завет отпуска, Ванзаров вошел в кабинет. Шереметьевский как раз деловито распахивал окна и дружелюбно предложил «дорогому Родиону Георгиевичу» садиться, где ему будет удобно. Вероятно, пакость готовилась среднего размера… Ванзаров остался стоять.

С суетливым дружелюбием Шереметьевский стал расспрашивать, как идут дела. На что Ванзаров сухо ответил, что у него до отпуска осталось несколько часов присутствия. Такая невежливость с начальством была его характерной чертой. Но Шереметьевский вынужден был ее проглотить и не поперхнуться.

– Любите ли вы театр, Родион Георгиевич? – игриво спросил он.

Ответ последовал мгновенный и неожиданный, как кирпич с крыши:

– Терпеть не могу.

Шереметьевский кашлянул, чтобы не вырвалось, что думает про эту наглую личность. Без которой не мог обойтись.

– Отчего же так? – миролюбиво спросил он.

– Театр – это не искусство, – сообщили ему.

– А что же?! – с искренним изумлением пробормотал Шереметьевский.

– Кривляние плебеев. С точки зрения римского свободного гражданина. Патриция…

– Вот как! – только и мог произнести Шереметьевский, из-под которого выбили такую удобную лесенку к деликатному делу.

Кроме безграничной наглости (о которой известно каждому), Ванзаров обладал излишней жалостью, переходящей в милосердие, недопустимое для чиновника. Ему стало немного стыдно, что он так лихо обошелся с хитрившим начальником.

– Современный театр перестал быть искусством, – как бы извиняясь, пояснил он. – Искусство должно вызывать ужас, открывать бездны, над которыми стоит человек. Безграничное небо надо мной и моральный закон во мне. Вот что такое искусство. Великое искусство требует жертвы. Иногда крови. А театр – дешевый балаган. Нынешний – особенно. Одно только пошлое зарабатывание денег на пошлостях. Я в этом не участвую.

В другой раз Ванзаров никогда не позволил бы себе выразить так прямо свои мысли. Но долгое чтение классической литературы сыграло с ним злую шутку. В полиции нельзя говорить то, что думаешь. А лучше не думать совсем.

Справившись с ударом, Шереметьевский понял, что остается только один путь – прямой и честный.

– Родион Георгиевич, у меня к вам просьба, – без затей сказал он. – Можете считать, что личная. Услуга, о которой не забуду. Никому другому поручить не могу. Вы единственный, кто умеет держать язык за зубами. Прошу помочь…

Надо было срочно найти веский аргумент, пока не втянули неизвестно во что.

– У меня до отпуска дела не разобраны, – со всей серьезностью сказал Ванзаров.

Шереметьевский хищно улыбнулся:

– Ничего, другим поручу. Первый раз, что ли, за вами доделывать?! Какие могут быть счеты между своими?

– Не успеть. Поезд в восемь вечера.

– Успеете! Конечно успеете! – Шереметьевский распахнул объятия. Будто хотел прижать к груди дорогого отпрыска. – С вашими талантами вам хватит нескольких часов. Тем более что вы не знаете, о чем хочу попросить. Поверьте, не пожалеете. Вам выпал редкий шанс познакомиться с самой красивой женщиной в мире. И не просто познакомиться, а помочь ей, защитить ее. Внукам своим будет рассказывать… Ну как, неужели от такого откажетесь?

У любого непобедимого героя имелось слабое место. Древнегреческие мифы об этом достоверно сообщали. Было такое место у Ванзарова. Даже слишком слабое для чиновника сыска, владевшего искусством логики, маевтики, составления психологического портрета и еще кое-какими способностями, о которых другим знать не полагалось. Что поделать, это слабое место знакомо многим мужчинам.

– Кто она?

– А вот прежде ответьте мне, кто вы: отерьянец или кавальерист?

Ванзаров ненароком подумал, что у начальника сыска немного помутилось в голове, раз спрашивает его – «вольтерьянец» он или «кавалерист». Допустить такое помутнение было бы слишком нелогичным и опрометчивым. И он честно признался, что понятия не имеет, о чем идет речь.

Если бы Шереметьевский не знал, кто перед ним, то наверняка решил бы, что его разыгрывают. Но это был не розыгрыш! Нашелся единственный мужчина в Петербурге, который не знал ничего ни про Отеро, ни про Кавальери! Ну конечно – он же не ходит в театр! Да это просто золото, а не человек. Тут Шереметьевский забыл еще про одного мужчину, который не принадлежал к враждующим партиям, – про себя. Ему было все равно, что та певичка, что эта. Какая разница?

– Тем лучше, что не принадлежите ни к одной из партий. Скажу напрямик: ваша помощь нужна самой яркой звезде сцены. Ей угрожает опасность, – о прочих обстоятельствах он благоразумно промолчал.

Ванзаров глянул на старинный напольный маятник, засунутый в угол еще, быть может, самим Путилиным. При Вощинине маятник точно стоял. Время было раннее. Несколько часов в запасе есть. Отличный предлог забыть про бумаги.

– Хочу предупредить наперед, Леонид Алексеевич: никакие самые красивые женщины не заставят меня отменить отпуск, – сказал Ванзаров и добавил: – Это незыблемо.

– Об этом и речи нет! Быстро разберетесь, и дело с концом.

– Прошу как можно больше фактов о самом деле и персоне.

Шереметьевский потирал руки. Мысленно, разумеется. Если самый неприятный чиновник поможет его карьере – разве это не чудо?

6

С варшавского поезда, прибывшего на Варшавский вокзал, сошел господин в добротном костюме, явно от варшавского портного, который так раскроит рулон доброго английского сукна, что и клиент доволен, и детям на жилетки останется.

Носильщик принял одинокий чемодан, что для путешествующего в столицу империи можно назвать «приехал налегке». Господин дошел до конца перрона, приказал носильщику положить чемодан прямо под ноги, заплатил без щедрости и остался в потоке выходивших пассажиров. Вид его не вызвал подозрений у дежурного жандарма: приезжий, вежливо приподняв шляпу, улыбнулся ему. Ясно, прибыл провинциал. В столице эдакой приветливостью жандармов баловать не принято. А принято обходить стороной.

Кода толпа схлынула, господин заприметил парнишку, что уселся на низенький заборчик, оберегавший кусты сирени. Парнишка выглядел щеголем: в новенькой фуражке-московке, начищенных сапогах, чистой рубахе навыпуск и пиджачке по плечам. Юнец чуть кивнул приезжему и вразвалочку двинулся к привокзальной площади, лузгая семечки. Там он задержался около пролетки, ничем не примечательной, пока приезжий закидывал в нее чемодан и забирался сам, и напоследок скоком уселся на багажное место между задними колесами. Извозчик не повернулся к пассажиру, не спросил «куда изволите?», не сторговался о цене, а тронул вожжи и поехал.

Пролетка катила по улицам, господин вертел головой, с любопытством осматривая столицу. Внимание его привлекали городовые, что перетаптывались на постах. Каждому он улыбался и провожал взглядом. Наконец пролетка остановилась на Садовой улице напротив шумного и нечистого Никольского рынка. Торговали здесь всякой мелочовкой, если не мусором, какую на другие рынки и не пустили бы. Здесь обитало и кормилось такое количество голытьбы, что Никольскому впору быть ближайшим родственником Сухаревки или Хитровки. Хотя и без московского беспредельного мрака жизни воровской.

Подхватив чемодан, приезжий последовал за парнишкой. На него поглядывали с удивлением: что за сумасшедший на рынок с чемоданом пожаловал, надо бы его от вещичек избавить. Углядев, за кем странный мужчина следует, мазурики сразу теряли интерес к приезжему. Так, без приключений, гость прогулялся насквозь внутреннего двора рынка. Парнишка подвел к широкой лестнице, ведущей в полуподвал, кивнул и исчез. Дальше провожатые не требовались. Подхватив чемодан под мышку, гость спустился по старинным, битым ступеням.

Внизу открылся склад, заставленный горами мешков. Что хранилось в них, было ведомо одному хозяину: крепкому жилистому мужику, что сидел за старой конторкой, у которой подкоротили ножки. Для удобства сидения. Вид хозяина и одежда говорили о чрезвычайной скромности, которая всегда скрывает змеиную хитрость. Отложив чернильную ручку на конторскую книгу, хозяин не мигая уставился на прибывшего. Гость выпустил чемодан, который благополучно шмякнулся на каменный пол.

– Мир дому сему! – сказал он с мягким польским акцентом, сняв шляпу и глубоко поклонившись.

– Заходи, коли добрый человек, – ответил мужик, поманив пальцем.

Поляк приблизился и в другой раз отвесил поклон.

– Мое почет и уважение пану старшине!

– Благодарствуем, что навестили. Для нас такая радость! Сам пан Диамант к нам изволил пожаловать. Такой известный человек, в каждом разыскном альбоме фотография пропечатана. Всякий раз как рассматриваем, так и диву даемся: до сих пор не повязали. О делах твоих наслышаны много. Большая честь, одним словом. – Гостю указали на стул – крайне ветхий, будто стоявший здесь с основания Петербурга.

Диамант сел послушно и аккуратно, как школьник, сжав колени и прикрыв их шляпой.

– Таки розум имам, – начал он, немного путаясь в словах. – В дом обцы не можна без дозволеня ходить. Не можна без дозволу, так сёнджем, прошу пана, старшина…

Хозяин степенно кивнул.

– Это правильно, пан Диамант. Без разрешения в чужой дом входить у нас не принято. Ведь как бывает. Не знает человек порядка, сунется, наделает дел. А потом идет по улице и вдруг упал замертво. А кто его финкой в бок угостил – поди разберись.

– То так, – в ответ кивнул Диамант. – Без дозволу не можна.

– Вот и хорошо. С чем пожаловал?

– Могу мувичь, пан старшина?

– Говори, пан Диамант, чужих ушей нет. Давно их отрезали. Так с чем пожаловал?

Воровской старшина Петербурга, известный по полицейский картотеке под кличкой Обух, а избранные именовали его уважительно, по имени-отчеству, был человеком страшным, но мудрым. Железной рукой держал он вверенный ему воровским миром город. Держал крепко, но справедливо. Виновные в проступках не наказывались, а просто исчезали. Иногда всплывая по весне в реках и каналах. После парочки уроков желающих перечить Обуху больше не нашлось. Включая залетных гастролеров. Все зарубили на ломаных и битых носах своих: без разрешения соваться в столицу не следует.

– Дело есть, большое дело, Семен Пантелеевич, – сказал Диамант, не меняя позы. Только очаровательный польский акцент сам собой растаял.

– Знамо, большое. За малым не пришел бы…

7

Хоть Ванзаров избегал театров, но про «Аквариум» слышал. Не было столичного жителя, который хоть раз не побывал в роскошном саду или каменном театре, нынче похожем на купеческий сундук и сказочный замок одновременно. Основатель театра не жалел фантазии и денег, чтобы поразить публику до потери речи.

Еще в старом здании были устроены гигантские аквариумы, в которых плавали стаи разнообразнейших рыб: от родимых осетров до самых редких африканских рыбок. На сцену приглашались лучшие исполнители и музыканты, и даже сам Чайковский слушал здесь сюиту из «Щелкунчика» и остался доволен, как говорят.

Семь лет назад театр был основательно перестроен и оборудован и теперь считался чуть не самым современным по сценической механике и самым большим частным театром в России. А когда в саду театра построили копию Эйфелевой башни, высотой в два этажа, слава «Аквариума» загремела в полный голос. В этом году достраивался еще Железный летний театр – огромный навес из стальных клепаных конструкций. Так что к следующему сезону в «Аквариуме» будет три сцены.

Все эти бесполезные сведения Ванзаров припомнил, ведь он, как любой человек, каждое утро открывал городские газеты. Проку в этих сведениях для предстоящего дела не было никакого. На извозчике, щедро предоставленном 3-м Казанским участком, он подъехал к саду, начинавшемуся от Каменноостровского проспекта и окружавшему театр буквой «Г».

Окинув взглядом здание, Ванзаров остался печально равнодушен к крикливой роскоши, к гирляндам цветов и фонариков, развешанных по саду, к летней сцене, видневшийся из-за растительности, и летней веранде ресторана. Будь его воля, снес бы он эти хоромы и опять разбил бы огороды с капустой. По примеру Овидия. Потому как от капусты польза в щах, а от театра – никакой. К счастью хозяина «Аквариума», такое ледяное сердце было единственным в столице и окрестностях. За кустами черемухи он заметил господина, который прижимал к себе массивный букет белых цветов, кажется, хризантем. «Еще один сумасшедший любитель театра», – с брезгливостью патриция подумал Ванзаров. За что не следует его осуждать: всеми мыслями он был уже в Элладе.

Направляясь к входным дверям, он еще приметил и городового, который находился явно не на своем посту. В лицо старого полицейского припомнил, но имени не знал. А потому сделал вид, что не заметил.

Стеклянные двери, привычно впускавшие публику, сами собой распахнулись.

– Опаздываете, у нее все собрались полчаса назад, – выговорил ему строгим тоном юноша в не менее строгом черном костюме.

Ванзаров не стал уточнять, что молодой человек ошибся, и молча кивнул.

– Вы откуда? – спросил юноша, пропуская перед собой.

– Из полиции, – уклончиво ответил он.

– А, «Вестник полиции»[6]. Приятно, что официальная газета проявила интерес к нашему великому событию. Прошу…

Юноша торопливо шел впереди. Минуя коридоры для публики, они прошли в артистические помещения. Здесь пахло потом, пудрой, клеем. И фальшью, как показалось Ванзарову. Подойдя к двери отдельной гримерной комнаты, юноша тихонечко распахнул ее и одними губами пригласил войти.

В гримерной было не протолкнуться. Уже с порога Ванзаров узнал некоторые лица: петербургские репортеры. Если может быть что-то хуже артистов, то это газетчики. Лезут куда не следует, пристают с неудобными вопросами, мешаются под ногами. И вечно хотят узнать то, что им знать не следует. Причем обязательно раньше всех. Отвратительные личности, одним словом. Но сейчас эти хищные личности слишком заняты: все их внимание приковано к даме, которая полулежала на софе. Ванзаров постарался оказаться у всех за спинами, что ему удалось с некоторыми усилиями. Пришлось протиснуться за подставку с китайской вазой, из которой торчал гигантский букет живых роз. Надо сказать, что в гримерной цветов было куда больше, чем репортеров. Букеты большие и малые торчали из каждого угла и на каждом свободном месте, нагнетая удушливый аромат целого сада роз.

Стараясь держаться стены, чтобы не снести вазу, он нашел устойчивое положение и смог рассмотреть ту, которой грозила смертельная опасность. Одного взгляда было достаточно, чтобы сердце Ванзарова, совсем не такое стальное, как его логика и разум, вздрогнуло и упало. Красивее женщины он еще не встречал.

Нет, вообще-то он видел ее изображение. Как-то раз, задержавшись у газетного лотка, Ванзаров заметил открытки с этим лицом. Тогда он подумал, что смертная женщина не может быть так красива, наверняка вымысел художника. Сейчас видел ее перед собой. Смотреть было трудно. Она была прекрасна, как наяда, как нимфа, как мраморная статуя. Ну с кем же иным мог сравнить ее Ванзаров, как не с древнегреческими образцами. В ее лице, немного кукольном, с дерзко вздернутым носиком, было то, что сражает мужчин наповал: смущенная невинность вместе с наивной порочностью. Смесь ужасной, разрушительной силы. После которой у мужчины остаются развалины в сердце. Ну, и в душе.

Она была в легком летнем платье с излишне открытым декольте, подчеркивающим правильную форму груди. Из украшений только нить жемчуга. Правда, невероятной длины: полтора аршина[7], не меньше. Нимфа беззаботно крутила нить, будто простую веревку. Ванзаров невольно подумал, что в женских ручках его годовое жалованье, а то и больше. Мысль о деньгах помогла оторвать взгляд от ее лица. Ванзаров заставил себя пройтись по физиономиям репортеров.

В них не было ничего волшебного. Наоборот: простая хищность голодных собак. Собаки облизывались, но не могли накинуться на лакомый кусок. На французском с дурным произношением они задавали вопросы, какие должны задавать: «Какие цветы ваши любимые?», «Какую партию хотели бы исполнить?», «Что думаете о предстоящем бенефисе?» и тому подобную глупость. Один из стаи, кажется из «Петербургского листка», спросил:

– Говорят, что ваша соперница, мадемуазель Отеро, сильнее вас голосом. Что скажете?

– У меня нет и не может быть соперниц, – ответили ему мягко и нежно.

Ее взгляд нашел Ванзарова. Она заметила его – мужчину, который вел себя не как все, а, напротив, держался в тени. Ванзарову пришлось нелегко, когда он заглянул в эти… ну, в общем, чрезвычайно красивые глазки. Да, глазки были его слабым местом. Ему было трудно, но он выдержал. Нимфа отвела взгляд.

– Вас называют самой красивой женщиной в мире. Что скажете?

– Пусть об этом судят те, кто так говорит, – последовал довольно умный ответ.

«Собаки пера» еще накидывались с вопросами, пока нимфа не встала и не поблагодарила за интервью. Она будет рада видеть каждого на бенефисе, входные билеты можно получить в дирекции. Стая выметалась, унося с собой запах нечистой одежды и типографской краски, от которого не спасали розы. Ванзаров вынужден был прикрыться плюшевой драпировкой, свисавшей у двери. Не хватало, чтобы его узнали и начались новые вопросы. Когда последняя спина исчезла, он вышел из укрытия и быстро прикрыл дверь. После чего отдал самый вежливый поклон.

– Я ответила на все вопросы, – сказала нимфа, разглядывая репортера, сильно не похожего на собратьев. Женским взглядом она отметила крепкую фигуру, бычью шею, роскошные усы вороненого отлива, русый вихор и добрые глаза с немного наивным детским выражением.

– Позвольте представиться, мадемуазель, – начал он, с трудом вытаскивая из памяти французские слова. – Чиновник сыскной полиции Ванзаров. Прибыл по поручению, чтобы оградить вас от угроз.

Мадемуазель нимфа о чем-то раздумывала, но не более секунды, улыбнулась (лучше бы он не видел эту улыбку) и протянула ему руку. Для поцелуя.

– А, как приятно, синьор Фон-Сарофф, – произнесла она по-своему трудную фамилию. – Рада знакомству. Лина Кавальери…

Он чуть коснулся нежной, мягкой, ароматной, душистой, бархатной ручки и утонул в ней. Поцелуй вышел чуть более долгим, чем позволяют приличия. Но Кавальери не выдернула руку из-под его губ, пока он сам не заставил себя оторваться.

– Вы, русские, такие страстные, – сказала она с улыбкой. – Целуете руку так, будто хотите овладеть женщиной, съесть ее целиком.

Это была правда, в которой Ванзаров никогда бы не признался.

– Мадемуазель Кавальери, что за угроза вам поступила? – спросил он натянутым от напряжения голосом.

– Ах да! – вздохнула Кавальери и обернулась к гримерному столику с роскошным зеркалом. – Куда его засунула?

Кончик пальчика прикусили белые зубки. О, эта итальянская легкомысленность! Что тут скажешь?..

Угроза нашлась. Нашлась в малахитовой шкатулке. Явно подарок от поклонника с Урала. Кавальери протянула сложенный вдвое лист плотной писчей бумаги. Ванзаров развернул его. Всего несколько строчек, написанных чернилами от руки:

«Коварная! Твой срок земной жизни истек! Часы вечности вот-вот отобьют твой последний час! Готовься к неизбежному, несчастная! Я иду за твоей душой!»

Подпись была еще более зловещей: «Беспощадный Мститель».

Получив такую угрозу, любая девушка заработает интересную бледность лица. Или упадет в обморок. Но сейчас на Ванзарова смотрели такие прекрасные, нежные, светлые и бездонные глаза. От него ждали ответа. А он не знал, что сказать.

– Ужасно, – наконец произнес он.

– О, благодарю вас, синьор Фон-Сарофф!

Ему захотелось найти еще две-три не менее страшные записки, чтобы услышать подобную благодарность.

– Сыскная полиция Петербурга сделает все возможное, чтобы защитить вас, мадемуазель, от любой неприятности, – только и сказал он.

– Как это чудесно! Вы – готовы меня защитить!

Готов ли он? Что за вопрос? Ванзаров был готов.

– Позвольте вопрос?

– О да, конечно!

– Как у вас оказалось это письмо?

– Я нашла его… Подсунули под дверь…

– Когда?

В задумчивости она поиграла петлей жемчужин.

– Кажется, дня три назад… Или раньше…

– Утром или вечером?

– Не помню… Утром… нет, вечером! После концерта!

– Опишите, как это было.

На хорошеньком личике мелькнула тень недовольства.

– Вошла в гримерную… У меня были цветы, много цветов… И вдруг увидела ее. Я сразу испугалась и поняла, что это опасно.

Ванзарову не хотелось больше ничего спрашивать, но он не мог удержать себя.

– У записки был конверт?

– Да, был… Ах нет, не было… Вот так и лежала. Горничная Жанетт мне подала.

– Так ее нашла горничная?

– О, вы правы, синьор Фон-Сарофф! Это горничная… Нет, я вспомнила: Жанетт только указала на нее, а я подняла. Она решила, что я обронила письмо.

– Предполагаете, кто этот «беспощадный мститель»?

Кавальери произнесла энергичную итальянскую фразу, смысл которой и без перевода был понятен. И добавила:

– Это все они!

– Кто – они? – спросил Ванзаров, чувствуя себя последним дураком.

– Сумасшедшие поклонники этой ведьмы Отеро. Кто-то из них! Кто же еще? Она хочет меня уничтожить. Но у нее ничего не выходит. Слаба талантом. И действует таким вот коварством. Это дело рук кого-то из ее любовников. Мерзкая дрянь! – И Кавальери добавила итальянское словцо, словно дала оплеуху сопернице.

Ванзаров бережно сунул записку во внутренний карман пиджака.

– Мадемуазель Кавальери, можете ни о чем не беспокоиться, – сказал он. – Более вам ничего не угрожает. Обещаю вам. Вы под защитой сыскной полиции.

Личико нимфы осветила улыбка, иначе и не скажешь.

– Как это приятно слышать, синьор Фон-Сарофф! Опасности больше нет! Я так волновалась, что пронюхают репортеры. Слухи у вас расходятся, как пожар в лесу. Что скажет публика!

Ванзаров подумал, то публика как раз была бы рада тому, что над звездой нависла опасность. Все бы побежали смотреть.

– Синьор Фон-Сарофф, а моим драгоценностям тоже ничего не угрожает? – она сложила на бархатном декольте ручки, как невинное дитя. – Без моих драгоценностей я не могу жить! Лучше пусть у меня отнимут жизнь, чем мои брильянты!

– Им тоже ничего не угрожает, – сурово ответил Ванзаров, изо всех сил стараясь не смотреть на манящий вырез.

– Как это чудесно! Приходите сегодня вечером, у меня выступление! – и она снова протянула бархатную ручку.

Ванзаров строго поклонился. Чтобы не мучить себя снова. Поклонившись, он быстро вышел. Ну как сказать нимфе, что вечером поезд увезет его в далекую и прекрасную Грецию? Увезет от нее.

Нет, отпуск превыше всего. Тем более что поручение Шереметьевского можно считать исполненным.

8

Ванзаров вышел из парадных дверей, как раз когда к ним направлялась парочка господ в приподнятом настроении.

Поздний завтрак в ресторане «Аквариума» удался. Пристав забыл про ложный вызов и с удовольствием внимал пошловатой театральной байке, каких Александров держал наготове великое множество. Заметив чиновника сыска, который честно попытался улизнуть и даже отвел лицо, Левицкий решил подарить ему частичку радостного настроя.

– Ванзаров! О, и вы здесь! – закричал он, распахивая объятия. – Неужели эти театральные бездельники уже и сыскную вызвали?! Ну молодцы, ну красавцы!

Последнее обвинение, впрочем в шутливом тоне, было направлено Александрову. Хозяин только плечами пожимал: никто сыскную полицию не вызывал, это уж точно.

Ванзаров был знаком с приставом. Он знал, что подполковник, в общем, прямой и неплохой человек. Управляет своим участком так, как умеет, сыскную дергает редко. Что касается его способностей полицейского, то обсуждать их не имело смысла. Что армия заложила, тем честно и пользуется.

– Здравствуйте, Евгений Илларионович, рад вас видеть, – сухо сказал Ванзаров, когда Левицкий тряс его руку и похлопывал по плечу.

– А вот знаешь, Георгий Александрович, какой великий человек перед тобой? – Пристав оборотился к Александрову, не прекращая рукопожатия. – Так позволь тебе представить: Ванзаров Родион! Можно сказать, гроза душегубов, лучший сыскной чиновник, вроде как гений сыска. О нем слава по всему Департаменту полиции идет! А это, друг мой Ванзаров, великий человек театра, Георгий Александров, основатель и владелец вот этого «Аквариума»! Тоже в своем роде гений! Да ты не тушуйся, душа моя!

Левицкий был нетрезв, громогласен и развязен. Ванзаров попал в положение, которое ненавидел всей душой: из него сделали посмешище. Он сдержанно поклонился Александрову, который цветисто выражался о том, как рад приятному знакомству.

– Что означают ваши слова, подполковник? – почти резко спросил Ванзаров, вырывая помятую руку. – Что значит: «И сыскную вызвали»?

Пристав не заметил раздражения в его голосе.

– Да тут такая история, натурально театральная. Представь себе, Родион: рабочему сцены померещилось, что в углу стоит мертвая ведьма. С пьяных глаз, не иначе. Так нас по тревоге вызвали! Приезжаем, а на сцене – пусто! Никакой мертвой ведьмы!

– Зря ты, Евгений Илларионович, наговариваешь, – заступился Александров за честь театра. – Я тебе говорил, что Икоткин два года не пил. И ты сам видел, в каком он бессознательном состоянии теперь под кустом лежит…

– Значит, рабочий увидел на сцене труп женщины, а когда вы прибыли, трупа уже не было. Все правильно?

– Так точно, так точно! – смеясь, отвечал пристав, опять хлопая Ванзарова по плечу. – Учудили вот артисты!

В этот момент любой чиновник сыскной полиции посмеялся бы с Левицким, поболтал о пустяках и отправился бы по своим делам. Любой чиновник. Ванзарову тоже хотелось поступить «правильно». Он заставлял себя и пинал себя, мысленно говоря: «Иди отсюда, ничего не замечай». Но какая-то сила, сильнее его, сильнее разума и правил, заставила поступить по-другому. В силе этой не было ничего сверхъестественного. Просто она была развита у Ванзарова сверх всякой меры. Сила эта – любопытство. Или любовь к истине, как говаривали древние греки вообще, а Сократ особенно.

Вместо того чтобы попрощаться с приставом и хозяином «Аквариума», Ванзаров потребовал показать место, где видели труп. Левицкий, еще не растеряв веселого хмеля, стал уверять, что лично осмотрел сцену – и никаких следов. Чистая фантазия, да и только. Александров, учуяв опасность, тоже стал просить не беспокоиться напрасно. Ванзаров был непреклонен. Ничего не поделать, чиновник сыска имеет право на осмотр. Даже если преступления не было.

Александров просил подождать, пока сходит за ключами от зрительного зала, так будет ближе, чем идти через служебный вход. Он вернулся действительно быстро, рядом с ним шел юноша в строгом костюме, который с удивлением заметил Ванзарова.

– А что господин репортер тут еще делает? – строго спросил он.

Александров быстро объяснил, кто перед ним. Юноша извинился за ошибку и был представлен: Платон Петрович Переслегин.

– Племянник мой родной, – добавил Александров, с невольной нежностью глядя на юношу. – Платоша – моя надежда и смена. Буду ему передавать театральное дело. Теперь вот постигает науку антрепренерства.

Ванзаров напомнил, что терять время преступно. Платон отпер зал и побежал распорядиться, чтобы включили освещение. Пока Александров вел в кромешной тьме Ванзарова и пристава между стульями, раздался громкий щелчок: сцену залил электрический свет. Мимо оркестровой ямы по боковой лесенке они поднялись на авансцену.

– Где рабочий нашел труп? – спросил Ванзаров, обернувшись к Левицкому.

Тот руками развел.

– Кто ж его знает. Лежит под кустом без чувств.

Мест, куда спрятать тело, если оно в самом деле было, не так много: сцена голая и пустая. Ванзаров прошелся по периметру, разглядывая шершавые доски. Никаких следов, похожих на кровь.

– Это что за веревки? – спросил он, указывая на механизм подъемника.

Александров тут же дал разъяснения, для чего с левого и правого боков сцены натянуты тросы.

– Они работают?

– Как может быть иначе?! – ответил Александров. – Каждый вечер даем концерт и представление. Перед великим событием тем более проверили.

– Что за великое событие?

Вопрос выдавал в Ванзарове человека дремучей невежественности в театральных событиях. Пока Александров описывал в красках, какой великий двойной бенефис звезд, Отеро и Кавальери, ожидается 26 августа, а пристав иронично ухмылялся, Ванзаров неторопливо осмотрел шесть тросов на одной стороне сцены и пять на другой. У последнего, крайнего, остановился и поднял с пола стальной штырь с крючками на концах.

– Что это такое? – спросил он, перебивая рассказ о значении гала-концерта и бенефиса для мировой истории.

– «Кошка», как мы ее называем, – ответил Александров, немного обиженный невниманием. – Блокирует движение подъемника. Только этот уж года три не используем, пустой стоит. Икоткин, наверное, вынул и забыл закрепить.

Взявшись за ближний трос, Ванзаров легонько дернул. Трос пошел легко, противовес работал отменно. Раздался мягкий шуршащий звук – веревка трется о металл колеса. Снизу плавно поднялась тень. Ванзаров, как будто был готов, перехватил трос. Тень, поднявшаяся чуть выше его головы, плавно чуть опустилась. И встала с ним лицом к лицу.

За спиной у Ванзарова раздался звук, будто кто-то подавился.

– Боже мой… – еле проговорил Александров, не в силах оторваться от зрелища.

– Мать честная, – выдавил пристав, мгновенно протрезвевший. – Господин Ванзаров, это что же такое?

– Нашлась пропавшая ведьма.

Кто бы знал, что под внешним спокойствием Ванзарова таится борьба с собой, – он не имел права дать слабину и отвести взгляд. Смотрел прямо в черный лик. Недаром рабочему сцены показалось, что явилось существо из тьмы.

– Пристав, номер Департамента полиции знаете? – наконец проговорил он, не поддаваясь тени.

– Так точно, 83.

– Господин Александров, у вас телефон имеется?

– Имеется, – раздался еле слышный ответ.

– Прошу телефонировать и вызвать сюда господина Лебедева.

– А если он… не изволит? – спросил пристав, с ужасом думая, кого ему предстоит беспокоить.

– Скажите, что я лично просил прибыть. Дело… интересное.

Ванзаров победил тень. Вернее, победил тень в себе. Она уже не казалась такой ужасной. Он обернулся к приставу.

– Прошу поторопиться. У меня мало времени, чтобы помочь вам. Иначе сами будете дело распутывать.

Левицкий побежал так, будто хотел скрыться от ужасного видения, преследующего его по пятам. А Ванзаров потер подушечкой большого пальца подушечку указательного – что-то скользкое осталось.

9

Поляк говорил хорошо. Поляк говорил уверенно, продуманно. Сразу видно: мастер своего дела. Коли возьмется, точно своего добьется. Никто не помешает. Никто поперек пути не встанет. Вон как каждый ход, каждую деталь заранее подготовил. Обух слушал дорогого гостя с большим интересом. Таких виртуозов нынче не осталось. Теперь все больше фомкой да динамитом работают. А тут – высокое понимание человеческих слабостей. Талант, одним словом, мир воровской кличку даром не дает.

Диамант закончил изложение плана. Плана простого, разумного, верного. И теперь ждал, что скажет старшина. Обух не спешил с ответом.

– Каково твое слово будет? – не выдержал поляк.

Обух степенно хмыкнул.

– Что сказать: задумано толково. Может, и выйдет.

– Не сомневайтесь! Так могу получить ваше дозволение? – спросил Диамант. – Дозволяете, пан старшина?

– Нет, не дозволяю.

Диаманту показалось, что он ослышался: не может быть такого. Он со всем уважением, все карты раскрыл, процент самый выгодный предложил, а с ним вот так? Ох уж этот столичный имперский дух! Воры – и те заразились. Нигде не дают бедному угнетенному поляку свободы. Что за народ такой, даже украсть для своей же выгоды не дают. Может быть, что-то напутал старик.

– Пшепрашам, пан старшина? – аккуратно спросил он.

– Все ты понял, Диамант, нету тебе дозволения.

– Со всем уважением, Семен Пантелеевич, – Диамант старался быть мягким и вежливым. Чтобы выйти живым. – Так, может, процент не устраивает? Так я не держусь. Если двадцать мало – предлагаю двадцать пять. Это очень хорошо будет с такого куша.

– Да, процент хороший, – согласился Обух, играя в пальцах перьевой ручкой, как ножиком. – И куш будет жирный, кто спорит.

– Но давайте, пан старшина, раз так, для такого случая – берите треть!

Щедрость Диаманта не имела границ. Не мог он позволить себе прокататься из Варшавы в Петербург впустую.

– Даже треть даешь? Надо же…

– Добже! – Диамант кинул шляпу об пол, хлопнул по колену, плюнул в ладонь и протянул. – Половину даю, Семен Пантелеевич! Половина – ваша. По рукам?

Обух только усмехнулся.

– Ох, горячий ты. Да ты остынь малость, послушай…

Диамант не отвел протянутую ладонь, ждал. Или надеялся на чудо.

– И куш большой, и половина куша – еще лучше, – продолжил Обух. – И ты против закона нашего не пошел, все как должно сделал. Гости́ у нас, сколько пожелаешь. Только на дело твое дозволения нет. Все, точка.

– Но почему?! – вырвалось из души Диаманта.

Обух не стал серчать: переживает человек.

– Любому вору одного моего слова достаточно. Тебе послабление сделал. Потому, что ты знаменитость, такие фокусы и в Киеве, и в Одессе, и в Ростове показывал. И даже в Москве-матушке. Но тут другой поворот…

Ладонь осталась нетронутой. Диамант подобрал с пола шляпу, отряхнул и молча, через силу улыбался.

– Только тебе из уважения поясню, почему не дал дозволения. Брильянтов и камений у актриски этой Кавальери, конечно, целая гора. Да только горячи больно, в руки не даются. Ну, возьмешь ты их, и куда денешься? Это все подарки таких людей, что власть большую имеют. Обидятся они сурово. А это что значит? А то, что тебя не только вся полиция ловить будет, тебя и жандармы ловить будут, и, чего доброго, армию подымут. Такое начнется, что хоть беги. Ловить тебя будут, а у нас загривки трещать будут: в крепкий оборот возьмут, не вздохнешь. Что половина куша, что целиком дорогонько обойдется. Пусть актриска наряжается. Нам спокойнее жить. Ну, понял аль нет?

Это был конец. Конец мечте закончить карьеру знаменитого вора таким делом, чтобы о нем легенды слагали. Даже в поражении Диамант умел держать лицо. Поблагодарил, поклонился и, подхватив чемодан, вышел вон.

Сразу за ним в подвал юркнул парнишка-щеголь. Обух поманил его, обнял за плечо и стал нашептывать, будто кто-то мог подслушать.

– Вот что, Пегий, приглядишь за паном Диамантом, пока не отчалит. Посматривай. Да помни: он ловкий, обведет тебя вокруг пальца. Если заметишь, что ходит кругами, где не следует, тут уж бегом ко мне. А мы покумекаем, что делать.

Парнишка подправил фуражку и был таков.

А Обух глубоко задумался. Он знал, что решение принял верное, хотя и жаль упускать такой куш. В одном не был уверен: с таким гонором, как у Диаманта, чтобы вот так взял и отказался от брильянтов Кавальери? Трудно поверить. Ох трудно. Ну да поглядим… За ослушание запрета наказание одно. Хоть ты вор безвестный, хоть звезда Диамант. Пощады никому не будет.

10

Разных звезд повидала сцена «Аквариума». Но такую видела впервые. Звезда возвышалась над сценой могучим ростом, легонько помахивала докторским саквояжем желтой кожи и перекатывала во рту незажженную сигариллу. Что было большой удачей для всех. От запаха этой никарагуанской сигариллы, говорят, падали в обморок крепкие извозчики, а барышни лишались чувств. Да что там барышни, сам директор Департамента полиции Зволянский однажды неудачно вышел на лестницу, где раскуривалась сигарилла, упал в обморок и, придя в себя, долго не мог вспомнить, где находится. Пришел в себя, только когда поднесли портрет его супруги. Говорят, при этом сильно закричал.

Звезде никто – даже начальство – не мог сказать слово поперек, не то что запретить курить в присутственном месте бесчеловечную гадость. И вообще звезда отличалась вздорным характером и умением говорить в лицо дуракам все, что о них думает. Но эти выходки терпели. Потому что в России, а может, и Европе не было другого такого великого криминалиста, как Аполлон Григорьевич Лебедев. О заслугах и научных открытиях можно говорить так долго, что это наконец наскучит. Довольно и того, что он открыл антропометрическое бюро по методике бертильонажа, в котором вел и расширял ненавистную воровскому миру картотеку преступников.

Левицкому сильно повезло никогда не иметь дела с Лебедевым. Но он был наслышан, как однажды строптивый пристав посмел оспорить обнаруженные улики, за что был отправлен головой в реку Мойку. А потому Левицкий старательно держался как можно дальше от Лебедева.

Между тем Аполлон Григорьевич, героически скрестив руки, отчего стал похож на памятник самому себе, потребовал показать, ради чего его оторвали от важной работы.

– Дайте насладиться зрелищем! – прогромыхал он.

Заранее призванный мастер сцены Варламов послушно дернул за механизм. Снизу неспешно выпорхнуло тело, свисавшее с троса. Судя по платью и ботиночкам, оно принадлежало женщине. Руки болтались плетьми, верхняя часть туловища и плечи стянуты расписной шалью накрест. Повешенная была бы похожа на десятки других жертв, если бы не лицо.

– О, вот это подарок! – с удовольствием заявил Лебедев. – Умеете находить редких красоток, прямо талант у вас, друг мой Ванзаров!

Лицо погибшей было необычно: высохшая мумия, с ввалившимися щеками, острым носом, торчащими скулами и мутными шарами глаз, торчащими из ям глазниц. Кожа черноватого оттенка натянулась, как на барабане. Не зря Икоткин принял мумию за мертвую ведьму. Да и Ванзаров не сразу привык. Трудно сказать, какая она была при жизни, но сейчас дама была страшна, как… только может быть страшна сама тьма.

– Какой яд дает на коже такой оттенок? – тихо спросил Ванзаров, хотя Александров с приставом и Турчановичем разумно держались у края сцены. От греха подальше, так сказать.

– Это не яд, друг мой! – последовал ответ, подчеркнувший превосходство науки над серостью сыска.

– Перед смертью напилась медного купороса?

– Не лезьте в криминалистику, как я не лезу в вашу логику, – заметил Лебедев. – Это не яд и не купорос, а сыровяленая барышня. Вот так-то!

Механизм подъемника находился в неустойчивом равновесии. От малейшего движения тело скользило вниз. Ванзаров поймал трос и вернул мертвую барышню на место.

– Ишь шустрая, плутовка! – И Лебедев засмеялся своей искрометной шутке.

– Аполлон Григорьевич, сколько она висит?

– Хотите спросить, друг мой, сколько вялилась?

Ванзаров кивнул.

– Полагаю, не меньше трех месяцев… Точнее скажу, когда попадет ко мне на прозекторский стол. То, что вижу сразу: веревка глубоко вошла в кожу, значит, ее не трогали с момента повешения, – Лебедев глянул на господ, которые держались на приличном расстоянии. – Хотите совет, друг мой? Не ищете здесь того, чего нет…

– Чего не надо искать? – так же тихо спросил Ванзаров.

Ему погрозили крепким пальцем.

– Знаю вас, уже придумали красивую историю: загадочное преступление, таинственная смерть. Все проще простого, не берите в голову, пусть вон пристав-подполковник дело заводит, а вы отправляйтесь в отпуск. Заслужили.

– Какие факты говорят, что сыровяленая барышня погибла «проще простого»?

– Да вы же сами это видите, разве нет? – Лебедев подмигнул.

Ванзаров, конечно, осмотрел ее не прикасаясь, пока ждал Лебедева. На теле и платье не было следов борьбы, ногти не поломаны, прическа не растрепана. Даже шаль не развязана.

– Намекаете на самоубийство?

– Не намекаю, это очевидно, друг мой. Как мне, так, полагаю, и вам. От несчастной любви барышня сунула голову в петлю, трос поехал вниз, дыра в полу как раз позволяет свободно пройти телу, что мы наблюдали. Съехала и провисела три месяца. Хорошенько провялилась. И еще могла в три раза дольше провисеть, окончательно мумифицироваться. Ее случайно нашли?

– Почти случайно. Этим подъемником давно не пользовались.

– Ну вот! А под сценой сквозняки гуляют, как вам прекрасно известно. Вот барышня и приготовилась до вяленого мяса, – поставил Лебедев победную точку.

Ванзаров поманил Варламова, который топтался в одиночестве. Мастер сцены подошел с большой неохотой. За ним, как за приговоренным, следили и Александров, и пристав.

– Откуда эта петля? – спросил Ванзаров, указывая на веревку, что сдавила шею жертвы, намертво прицепившись к тросу.

Варламов только покосился и отвернулся. Зрелище было тягостным, прямо сказать, омерзительным. Для тонкой театральной души – невыносимым.

– По своей надобности вяжем, – пробормотал он.

– Что же это за надобность? Провинившихся актеров вешать?

Мастер сцены окончательно помрачнел, как будто его уже подозревали.

– Когда груз большой поднимать надо, мы, чтоб сподручней было, вяжем такие рукояти. Трос тянуть ловчее выходит, – словно оправдываясь, добавил он.

Ванзаров отпустил Варламова, но уходить разрешил не дальше рампы.

– Не могу согласиться, Аполлон Григорович, – сказал он.

Лебедев хищно перекинул в зубах сигариллу.

– А что так? Ваша лженаучная психологика не разрешает?

– Нет, физика, – ответил Ванзаров.

– Ох ты. Это что-то новенькое. Ну, блесните познаниями на уровне 5-го класса гимназии.

– Рассмотрим идею самоубийства, – сказал Ванзаров, пропуская мимо ушей укол.

– Ну, попробуйте, – разрешил Лебедев.

– Барышня решает покончить с жизнью. Что ж, ее право. Она взволнована, в слезах, в истерике, в нервах…

– Где физика? Подайте мне физику!

– Она выбирает не яд, не прыжок с моста, что у нас частенько проделывают, а повешение… – продолжал Ванзаров.

– Требую физику! – не унимался Лебедев. – Долой психологику!

– …И не находит ничего другого, как прийти в театр, за кулисы, найти трос, найти на нем петлю и сунуть в нее голову. Не странен ли поступок?

– Мало ли глупостей люди совершают?

– Она хочет свести счеты с жизнью, причем не дома, а в публичном месте. Что это значит?

– Не знаю, не вскрывал ее.

– Вывод: барышня прекрасно знает театр изнутри, знает машинерию сцены. Или служила в театре, или хорошо знакома с кем-то из театральных работников. С этим согласны?

Для виду фыркнув, Лебедев согласился.

– Итак, она знает, что на тросах, которые поднимают декорации, есть особые петли, – продолжил Ванзаров, – о чем лично я узнал только сегодня. А если так, она не может не знать самого главного…

– Чего же? – с интересом спросил Лебедев.

– Если сунет голову в петлю и прыгнет, чтобы повеситься, трос под ее тяжестью уедет вниз. Она сильно ударится коленями. Или повредит шею. Вот вся физика.

Аполлон Григорьевич стал серьезным.

– Что хотите этим сказать?

– Прежде вы ответьте: на чем можно повеситься дома?

– На чем угодно. Хоть на дверной ручке. Помните случай в Песках[8], когда жена удавила мужа полотенцем на спинке железной кровати, да еще и лежа? Пыталась меня обмануть, дурочка: дескать, умер во сне любимый супруг…

– То есть нужно нечто прочное, упор для веревки.

– О великое открытие!

Ванзаров указал на трос и тело.

– Подъемник с противовесом находится в неустойчивом равновесии. Тронь – поедет. Можно предположить, что жертва не только сунула голову в петлю, но и держала противоположный трос, пока не умерла?

– Исключено, – резко ответил Лебедев.

– Логический вывод из противоречия: ей кто-то помог, – сказал Ванзаров. – Честно признайтесь: найдется в вашем опыте подобное повешение в театре?

Спорить невозможно: не то что в опыте самого Лебедева, в опыте полиции ничего подобного не случалось. В чем криминалист вынужденно согласился.

– Устроили приставу головоломку, будем теперь снимать! – сказал Лебедев и позвал несчастного Варламова, чтобы помог с телом.

Ванзаров подошел к Александрову, который пребывал в нервном «мандраже», как говорят в театре про актерское волнение перед выходом на сцену.

– Господин Ванзаров, спасите! – Он молитвенно сложил руки.

– От чего вас спасти?

– Через два дня у нас великое представление, о котором будут помнить в веках! Умоляю, не дайте ему сорваться!

Ванзаров искренне не понимал, почему обнаружение тела может помешать бенефису. Театр никто закрывать не собирается. Во всяком случае, пока.

– Вы не человек театра, вы не можете понять катастрофы! – с плачущей интонацией начал Александров, что для крепкого мужика с окладистой бородой и хитринкой в узких глазах казалось перебором. – Если об этом узнают, Отеро и Кавальери закатят истерику и откажутся выходить на сцену, где… где был труп. Публика начнет сдавать билеты, и мы погибнем! Окончательно! Совсем!

– Разве нельзя перенести представление? – спросил Ванзаров, что с точки зрения логики было проще всего.

– О, вы не понимаете! – опять затянул Александров. – Тридцатого августа заканчивается летний сезон частных театров, открываются государственные театры. Хуже того, наш театр на весь зимний сезон снят Николаевым-Соколовским с русской опереточной труппой, которую он набирает в Москве! Мы не сможем передвинуть великий бенефис!

Эмоции лились на чиновника сыска крутым кипятком. Обжигало и шипело. Что вовсе не добавляло любви к театру.

– У меня в запасе несколько часов, – сказал Ванзаров. – Вечером уезжаю в отпуск. Чем смогу – помогу. Дальше дело будет вести господин пристав.

– Кто? Я?! – поразился Левицкий, будто в участке был другой пристав.

Александров чуть было не брякнул «это конец», но вовремя сдержался.

– Господин Ванзаров, все что угодно, мой театр в вашем распоряжении!

Предложение было заманчивым. Но не настолько, чтобы променять его на отпуск. Ванзаров всего лишь спросил, как быстрее попасть под сцену.

– Варламов, люк! – рявкнул Александров так, что пристав вздрогнул от неожиданности. – Господин Ванзаров, извольте встать вот сюда…

Ему указали на кругляш, вделанный в пол сцены, полтора аршина в диаметре. Ванзаров бесстрашно шагнул в середину. Пол под ним чуть вздрогнул и поехал вниз. Ванзаров начал опускаться, как Каменный гость, который проваливается в преисподнюю, унося с собой погибшую душу Дон Жуана. Или как Орфей, который спускался в ад по своим делам. Хорошо, что Лебедев был занят телом. А не то Ванзарову еще долго пришлось бы выслушивать шуточки о похождениях в загробном мире.

11

Засадой служили кусты. Господин с букетом прятался старательно, не хуже кота, поджидающего птичку. Птичка не желала появиться. Он уже потерял терпение за два часа, что убил в зелени. На всякий звук подъезжающей пролетки высовывал голову, как утопающий над волнами, убеждался, что надежда снова обманута, и скрывался за ветками. Мысль, блестящая и прекрасная, что толкнула на этот поступок после маяты ожиданий, теперь казалась не такой уж блестящей. Кроме разочарования, господина мучил голод. Запахи, что бессовестно неслись с летней веранды ресторана, мутили голову и сводили желудок. Покинуть пост ради жаркого или салатов было крайней низостью. Перед тем, что он хотел осуществить.

Наконец его терпение было вознаграждено. К театру подъехала открытая карета-фиакр с добрыми лошадьми и кучером в модном костюме грума, который держал на манер удочки английский хлыст. В карете была она. В вызывающей шляпке и ярком красном платье. Сердце господина сжалось от счастья, он не мог вздохнуть. Кучер открыл дверцу, сняв цилиндр; она опустила туфельку на подножку, подала руку кучеру, вот она сходит. Да чего же он ждет?!

Господин ринулся из засады с таким рвением, что чуть не пропахал носом газон, только чудом удержав равновесие. Подбежав к даме, упал на одно колено и протянул ей букет.

– О, прекрасная Отеро! – срывающимся голосом провозгласил он. – Вы великая и прекрасная, вы единственная и бесподобная. Вы – звезда! Вы моя звезда! Примите этот скромный дар горячего сердца!

Привычно взяв букет, дама позволила себе победную улыбку.

– Мерси, мон шер, – сказала она, стараясь обойти назойливого господина.

Он рванулся к ней, чуть не разбив колено о камни.

– Еще мгновение, прекрасная Отеро! Знайте, я, Грохольский, завтра умру здесь за вас, за вашу честь, за ваш талант! – Он, как нищий, протянул к ней ладонь.

Отеро чуть заметно поморщилась, букет мешал ей. Переложив его на другую руку, она подала несчастному поклоннику правую. Грохольский припал лбом к шелковой перчатке, не смея коснуться губами. И замер в немыслимом счастье.

Это становилось несносным. Отеро вырвала руку, слегка улыбнулась и пошла к открытым дверям театра.

Там ее поджидал господин моложавого вида, с идеально уложенными усиками и прической, какую мог позволить себе настоящий денди. На происходящее он взирал с нескрываемым цинизмом. Михаил Вронский, известный столичный режиссер, ценил не столько искусство в себе, сколько себя в искусстве. Он умел оказаться полезным хозяину театра. Публика принимала его постановки с неизменным успехом, так что он поверил в свой талант, как в сторублевую ассигнацию. Поверил так искренне, что убедил всех. Тем более что подтверждения получал чуть не каждый день от актрис и певиц, в основном от молоденьких, желавших поступить на сцену. В этом сезоне ему выпал счастливый билет: Отеро пожелала, чтобы концерты и даже великий бенефис готовил именно он. Что подняло Вронского на недосягаемую высоту, с которой он взирал на несчастного поклонника, стоявшего в уличной пыли.

Проходя мимо, Отеро бросила ему букет. Вронский поймал его с изяществом.

– О прекрасная, вы прекрасны, как утро! – сказал он чуть игриво.

– Как надоели эти нищие сумасшедшие! – с сильной экспрессией проговорила Отеро, брезгливо смахнув с перчатки невидимые следы.

Вронский изучил звезду и знал, что это не злость, не обида, не дурной нрав, а обычный испанский темперамент, который в русских условиях казался вулканом страсти. И завораживал публику. Вернее – половину мужской публики. Ту, что любила погорячее. Засунув букет под мышку, Вронский пошел за звездой, которая направлялась к своей гримировальной комнате.

– А у нас новость, – сказал он на совсем недурном французском, говоря на нем увереннее, чем звезда. – Милашка Кавальери созвала репортеров петербургских газет…

Отеро остановилась так резко, что режиссер чуть не наткнулся на нее.

– Какая дрянь! – выразительно сказала она. – У нас был договор, что будем вместе отвечать репортерам!

– Она передумала, – с невинным видом ответил Вронский.

Звезда резко выкинула руку, будто отгоняла муху.

– Она за это заплатит! Я пожалуюсь месье Александрофф! Если он не примет мер, я откажусь от бенефиса!

Вронский комично закрыл глаза ладонями, выронив букет.

– Только не это, прекрасная! Мы, ваши почитатели, этого не переживем! Неужели возвращать билеты? Пощадите!

За что тут же получил легкий шлепок по чисто выбритой щеке.

– Вы гадки, Мигель! Так нельзя!

Сообразив, что позволил лишнего, Вронский поймал ударившую ручку и нежно погладил.

– Прекрасная, как вы могли подумать! Мое сердце целиком принадлежит вашему искусству. И оно страдает от боли!

Она насторожилась.

– Что случилось? Не скрывайте, Мигель!

Вронский огляделся, проверяя, нет ли чужих ушей. И приблизился к прекрасному ушку Отеро.

– Говорят, – понизив голос, сказал он, – что милашка Кавальери получила записку с угрозами. Это большая тайна, но вы понимаете, у нас сразу все становится известным…

Эмоции взорвались без предупреждения.

– Какая тварь! – прорычала Отеро. – Какая подлость! Возбуждать к себе интерес подобным нечестным способом! О, гадина с невинным личиком!

Вронский счел, что самое время подбросить немного уголька в бурлящий котел.

– И это еще не все… Говорят, в театре уже полиция. Не просто полиция, а даже сыскная. Чего доброго, следует ожидать жандармов!

«Уголек» пришелся в самый раз. Отеро разразилась испанскими народными выражениями, которым место не в театре, а на базаре.

– Вот и сейчас по сцене рыскают, – продолжил он раздувать пожар. – Затея милашки удалась вполне.

Поток брани иссяк внезапно. Как и начался. Отеро топнула ногой и, сдвинув густые черные брови, посмотрела перед собой. С решимостью, на какую способна настоящая испанка, пораженная коварством в сердце. Ну, или что-то в этом роде.

– Мигель, я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Я ваш раб, прекрасная! – ответил Вронский.

– Ради меня вы готовы на многое?

– Что прикажете, прекрасная!

– Эта ведьма, эта потаскуха должна получить свое! – Отеро схватила режиссера за рукав и увлекла за собой в гримерную. Щелкнул дверной замок. Чтобы непрошеный визит не помешал репетиции режиссера со звездой.

Крепкий дуб двери почти не пропускал звуков. Абсолютно ничего не слышно, если только не приникнуть ухом к замочной скважине. Да и то, кроме частых вздохов, ничего не разобрать. Но кто бы решился подслушивать?!

12

Под сценой хватало места, чтобы Ванзаров не нагибался. Театральный ад, куда проваливались герои трагедий, оказался местом на удивление скучным. Причем пустым. Более всего походившим на сарай. Остерегаясь пожара, которого в театре боялись как огня, Александров запретил хранить под сценой старые декорации и реквизит. На все уговоры Варламова, дескать, столько места пропадает, отвечал решительным отказом. Под сценой разрешалось копиться только пыли. Пыль разрешения не спрашивала, скатывалась клочками. Все, что выбивали ноги актеров из досок сцены, что сыпалось с декораций, неизбежно попадало сюда. Казалось, воздух здесь пропитан пылью. Ванзаров крепился-крепился, но чихнул. Только Варламову было все нипочем.

А еще тут гулял сквозняк. Ощутимый даже теплым августом. Наверное, зимой настоящий ледник. Ванзаров поднял ладонь, чтобы понять направление ветра.

– Откуда тянет? – спросил он.

– Дует и дует во все пределы, – последовал ответ глубокого философского смысла. – Всех щелей не забьешь.

– Но ведь театр новый?

– Театр новый, сцена старая, – с мудростью стоика отвечал Варламов.

Кроме пыли, под сценой спрятаны механизмы, которые приводят публику в восторг. Вернее, зрители восторгаются фокусами, которые производят с помощью механизмов. Подпорка из металла, размером в два обхвата, поддерживала главный поворотный круг. В отличие от других театров, в «Аквариуме» имелся немецкий мотор, который сам, без участия рабочих, крутил сцену. Что было большим прогрессом: сцена могла вертеться довольно быстро. Механизмы люков, в один из которых успешно провалился Ванзаров, виднелись повсюду. Фантазия режиссера могла осуществить провал злодея в любом месте.

Ванзаров указал на дверь, видневшуюся невдалеке.

– Оркестровая яма, – невозмутимо ответил Варламов. – Оркестранты заходят. И дирижер за ними.

Небольшая лесенка вела к отверстию, за ним устроена суфлерская будка.

В замкнутом помещении терялись ориентиры. Не очень понятно, где какая сторона сцены. Варламов отвел сыщика к левой стороне. Туда, где оканчивались механизмы подъемников. Ванзаров присел, чтобы разглядеть устройство. Трос проходил по желобу в стальном колесе, которое было намертво ввинчено в пол на треугольной подставке. Между полом и желобом оставалось достаточно места, чтобы трос с петлями проходил без зацепов. Все шесть механизмов были похожи один на другой.

– Почему расположены так далеко друг от друга?

Наивный вопрос вызвал усмешку.

– Чтобы на всю длину сцены хватало, – снизошел Варламов. – От начала и до конца. Где вздумает господин Вронский, там декорацию и подвесим.

– Вронский – инженер театра?

При выказывании такой дремучести Варламов только вздохнул.

– Режиссер наш главный, знаменитая персона в театральных кругах.

Этой фамилии Ванзаров никогда не слышал. И не сильно страдал по этому поводу. И переместился к крану-подъемнику.

– Давно не пользовались? – спросил он, рассматривая трос и колесо.

– Года четыре. Если не больше. Не нужен, стоит про запас без всякого смысла.

Ванзаров попробовал пальцем желоб колеса.

– Часто смазываете?

Мастер сцены только поморщился.

– Что его смазывать, и так не ржавеет. Только олеонафт переводить.

В угол, где помещался никому не нужный подъемник, света попадало меньше всего. Ванзаров чуть не пропустил мелкие темные детали. За треугольным креплением, на котором крутилось колесо, у самой стены лежал мелкий мусор, не похожий на пыль. Обрывки собрались кучкой. Ванзаров кое-как просунул руку и поднял разноцветные бумажки. Он старательно собрал все, набралось с дюжину. Бумажки оказались правильной формы и сильно напоминали бабочек. Да это и были бабочки, аккуратно вырезанные: с широкой верхней частью крылышек и узкой нижней. Что-то вроде капустницы. Цвета разные: красный, синий, зеленый. Бумага на ощупь плотная. Такую покупают в писчебумажных лавках для рукоделия детей и вырезания елочных гирлянд. Размером бабочки не больше вершка[9]. Находка уместилась в ладони.

Отряхнув колени, Ванзаров подошел в Варламову и разжал ладонь.

– Что это?

Мастер сцены держался независимо. Находка была удостоена незначительного взгляда.

– Бутафория, что же еще… Как конфетти разбрасывают.

– В каком спектакле? Когда?

Вопросы поставили мастера механизмов в тупик. Он поскреб затылок, как полагается мастеру в затруднительных ситуациях.

– Да кто его знает… Не могу припомнить.

– Как бабочки оказались у подъемника?

– Известное дело: на сцену упали, ветром сдуло.

– Все в одно место слетелись?

– Да хоть бы и так, – буркнул Варламов, которому все больше не нравились вопросы. И чего от него хотят? Непонятно. Мусор, он и есть мусор. Мало ли что по углам натыкано.

– Когда под сценой последний раз мели?

– Вот еще не хватало. Само ветром сдует…

Расспрашивать мастера дальше – только злить. Очень кстати в кармане Ванзарова оказалась связка конвертов. Конверты были куплены для того, чтобы из отпуска писать письма-отчеты матушке. Ну и Лебедеву, конечно. Мало ли, может, в Греции почтовых конвертов нет. И вот как пригодились! Путешествие еще не началось, а в один конверт уже попали бабочки. Находку Ванзаров отправил во внутренний карман пиджака к письму «беспощадного мстителя» и греческому списку. Или «Списку Ванзарова». Или плану «Отпуск Ванзарова». Ну, или к вызову «Греция, держись!». Как душе угодно…

– Еще чего изволите?

Варламов был явно не расположен к полиции. Чем-то она ему досадила. Уж не из воровского ли мира он ушел в мир театральный? Уж не понюхал ли по малолетству тюрем или, того хуже, каторги? Нет времени выяснять.

Хоть было и глупо, но Ванзарову захотелось устроить эффектное возвращение. Раз в жизни можно позволить себе шалость. Он встал на люк и попросил его поднять. Варламов буркнул что-то про всяких личностей, которые только время отнимают, но отправился к рычагу и нажал.

Механизм послушался. Незримая сила поднимала Ванзарова. Он еще подумал, какую бы принять эффектную позу, чтобы окончательно сразить Лебедева.

13

Страх прошел. Мысли встали на место. Александров рассматривал со всех сторон случившееся. Чем дольше вертел события так и сяк, тем больше овладевала им настоящая тревога. Как он ясно теперь увидел, последствия могли быть не самые радужные. Начистоту говоря, Александров меньше всего боялся истерик великих звезд. С нервами актрис он умел управляться не хуже доктора. А вот если сыск начнет копать со всем старанием, могут вылезти кое-какие неприглядные делишки. На каждый роток не накинешь платок. Того и гляди, начнут болтать что можно и чего нельзя.

Хозяин «Аквариума» побаивался совсем не того, что вскроется какая-нибудь мелочь, которую пристав покрывает. Нельзя, чтобы чужой нос сунулся в тонкие отношения, какие в частном театре бывают между… как бы это сказать… между актрисами и важными зрителями. Никто не посмел бы назвать «Аквариум» домом разврата, этого, конечно, не было. Но доверительные отношения между некими влиятельными господами и звездочками сцены, конечно, были. Отношения, тщательно оберегаемые Александровым от огласки. Доверие, оказанное ему важными лицами, он ценил и всячески охранял. За что пользовался их негласным покровительством. Ну что, разве плохо, если отец семейства, известный и уважаемый господин, обремененный чинами, возрастом и богатством, получит часок беззаботного счастья с милой актрисой? Кому от этого плохо? Главное, внешние приличия соблюсти. А какие могут быть приличия, когда сыскная по театру рыщет? Того гляди…

Александров теперь уже злился на свой порыв, когда стал умолять сыщика спасти его. Кто только за язык тянул? И ведь задержись пристав минуть на десять, да хоть на пять за столом, выпили бы еще по рюмке коньяка, и все, ничего бы не было. Пусть бы «ведьма» висела себе тихонько, никому не мешала. Может быть, не скоро бы нашлась. Или в прах рассыпалась бы. Левицкого еще за язык дернуло болтать пьяный вздор. А этот, видать, малый не промах: вцепился в пристава, как борзая. Какое ему дело до трупа? Шел бы себе мимо. И тут Александрову пришла в голову простая мысль, которую он сперва-то упустил: а что сыщик делал в театре? Что вынюхивал? Уж не ведется ли тайное расследование? Вот это будет подарочек!

– А что, Евгений Илларионович, знакомый твой – чиновник проворный? – шепотом спросил Александров. Ему показалось, что пристав невольно вздрогнул.

– Такой ушлый, что ты! Говорят, особые полномочия имеет, на самом верху такое покровительство заслужил, что и подумать страшно. Тут не до шуток.

От этих слов страшно стало Александрову. Какие шутки: наверняка что-то вынюхивает по секретному поручению.

Как часто бывает в театре, в тот самый миг, когда помянули Ванзарова, он вознесся из-под сцены, скрестив на груди руки и старательно изображая раздумья. Все для того, чтобы поразить дорогого Аполлона Григорьевича. Жаль, что спина Лебедева, склонившегося над телом, не могла оценить скульптуру Орфея, вернувшегося из Аида. Зато оценил пристав, тихонько присвистнув:

– Мать честная, прямо Наполеон, вылитый Бонапарт…

Александров предпочел бы, чтобы этот великий гений провалился куда поглубже, да там и остался.

Не исполнив «доброе пожелание», Ванзаров направился прямиком к хозяину театра, вынул почтовый конверт, высыпал на ладонь бумажных бабочек и предъявил:

– Не скажете, что это такое?

Пришлось помедлить, чтобы не выдать себя быстрым ответом.

– Какая жалость, даже не могу предположить, что это такое может быть, – отвечал Александров. – Вам лучше спросить у Варламова.

– Уже спросил.

– О, неужели? Что же он вам сказал?

– Вопросы задает сыскная полиция, – последовал ответ, который хлестнул Александрова по самолюбию.

Видя, что друг в беде, Левицкий счел нужным вмешаться. Он значительно крякнул, насупился, взял с ладони Ванзарова бабочку и поднял на свет.

– Экая чушь! – многозначительно произнес он, не зная, что делать с бабочкой. – Где нашли, Ванзаров?

– Вся стопка, – Ванзаров забрал у него невинное создание и вернул к подружкам, в конверт, – оказалась как раз под тросом, на котором была повешенная барышня. Прошу улики занести в протокол осмотра места преступления. Штаб-капитан Турчанович будет вести протокол?

Пристав глянул на Александрова: приятель совсем помрачнел.

– Так точно, – ответил Левицкий и поискал глазами старшего помощника. Штабс-капитан старался быть незаметной тенью, сидя в зрительном зале на крайнем стуле второго ряда. Его заметили и призвали. Турчанович отправился на сцену, как в турецкий плен.

– Пристав, не возражаете, подержу пока у себя? – сказал Ванзаров, пряча конверт. Конечно, пристав не возражал.

Аполлон Григорьевич восстал над телом и стянул резиновые перчатки. Опасная сигарилла все еще торчала у него в зубах.

– Как покатались, друг мой? – спросил он, не обернувшись к Ванзарову.

– Поймал дюжину бабочек.

Сейчас Лебедев совсем не был расположен шутить.

– Опять за психологику взялись? – сухо сказал он.

Ванзаров вновь выпустил бабочек на ладонь.

– Вот такая милая стайка. Что скажете?

Лебедев взял одну. В пальцах криминалиста бабочка казалась мушкой. Повертев, вернул ее обратно.

– Театральный мусор, – последовал вердикт.

Никому не нужные, обиженные бабочки спрятались в дружелюбном конверте Ванзарова.

– В этом меня хотят убедить, – сказал он. – Театр – ложь, да в нем намек…

– Неужели?

– Мне врут в глаза, врут плохо и неумело. Но врут.

– Врут про этот мусор? – Лебедев не скрывал сомнений. – Что мешает вашей логике согласиться с очевидным, друг мой?

– Бабочки лежали как раз и только под тросом, на котором вялилась жертва.

– И что это должно означать, по мнению вашей логики?

– Я не знаю, – ответил Ванзаров, чем вызвал у друга приятные эмоции. Не часто Лебедеву доводилось слышать такое признание.

– Значит, и вы живой человек! – сказал он, легонько похлопав по плечу Ванзарова. От чего другой, менее крепкий чиновник долго лечил бы сломанную ключицу.

– Аполлон Григорьевич, мне нужно хоть что-то…

Фраза, понятная обоим, означала: позарез нужны факты, которые успел обнаружить криминалист.

– Немного, – по-свойски ответил Лебедев. – Ей примерно двадцать два или двадцать три года… Никаких особых примет. Паспорта при ней нет, как понимаете. Барышня нормального сложения. Судя по пальцам, тяжелой работой не занималась. При беглом осмотре следов порезов не нашел. Остальное только после вскрытия. Сразу предупреждаю: на таком сроке получить результаты очень тяжело.

– Поправьте, если ошибаюсь: не припомню заявлений о пропаже схожей барышни.

Лебедев согласился: по заявлениям, которые были в каждом полицейском участке, за последние три месяца не проходило пропавшей барышни схожей комплекции и лет.

– Пропала три месяца назад, и никто ее не искал, никому она не нужна, – сказал Ванзаров.

– То, что вас интересует, тоже могу подтвердить после вскрытия…

Ванзаров был рад, что друг понял ход его мыслей. Не зря столько лет вместе.

– Благодарю, Аполлон Григорьевич… Ее лицо можно привести в состояние, пригодное для опознания?

– Есть у меня составчик, недавно соорудил, не было повода испробовать, – мечтательно произнес Лебедев. – Потребуется отмачивать вашу красотку не меньше недели.

– Нет времени… Более ничего?

Лебедев наклонился и откинул рогожку, прикрывавшую тело, а затем приподнял угол шали, которую развязал. На скромном платье с высоким воротом, дешевого материала, чуть выше груди была приколота брошь. Золотая, в форме бабочки. На крылышках, где у живых бабочек разноцветные пятнышки, сверкали белые камешки. Криминалисту был обращен немой вопрос.

– Брильянты, мелковаты, но чистой воды, – ответит он.

Ванзаров попросил отцепить брошку и спрятал в карман.

– У меня совсем нет времени, вечером поезд. – Развернувшись, он пошел прямиком к приставу.

Левицкий заметил, что к нему приближается неизбежное, хотел было попятиться, но отступать некуда, позади рампа. Если только прыгнуть в оркестровую яму, что подполковнику совсем уж неприлично. Он жалобно глянул на Александрова, словно ища поддержи. Но хозяину театра было совсем не до того.

14

Берлинский поезд прибыл на Николаевский вокзал столицы империи без опозданий. Из вагона второго класса, дешевле в международном вагоне не было, вышел щуплый юноша. Он оглядывался с таким опасением, будто ощущал угрозу от каждого носильщика. Одет он был в длинное, до пят, пальто, не подходящее ни путешествию, ни концу лета в Петербурге, потертое и даже залатанное. Вид его был болезненный, щеки впали, как от недоедания, под глазами светились синяки. Багаж его состоял из ручного чемодана такой старой и тертой кожи, что наверняка служил еще прадедушке. Юноша стоял на перроне и никак не мог решиться, куда двинуться. Вид приехавшего был довольно странен, поэтому некоторые пассажиры оглядывались, что вскоре заметил дежуривший жандарм.

Унтер корпуса жандармов Кокушкин подошел к молодому человеку, строго осмотрел и отдал честь.

– Извольте ваш паспорт, месье, – сказал он по-французски, на языке, которым пользуется любой путешествующий европеец.

Юноша не понял, чего от него хотят. Он видел перед собой человека в военной форме, с шашкой и кобурой, с неприветливым взглядом, левая рука которого предупредительно лежала на эфесе. Юноша слышал, что русские военные отличаются грубостью и невежеством, могут потребовать пить с ними водку и делать безобразия.

– Спасибо, синьор, мне ничего не надо! – ответил он по-итальянски, жестикулируя свободной рукой.

Кокушкину сильно не понравилось такое поведение. Строптивый юнец, хамит на незнакомом языке, рукой отгоняет да еще чемодан к себе притиснул. Вид у него нездоровый и неправильный. Тут Кокушкин вспомнил описания революционеров-бомбистов, про которых им читали на курсах. В самом деле – похож. Студентик, чернявый, как инородец, глаз голодный и затравленный. Одежонка самая плохенькая. И такой прощелыга купил билет на берлинский поезд? Что ему в столице делать? И ведь что подозрительно – вещей мало. А если в чемодане бомба?

Мысль эта, простая и правильная, пронзила Кокушкина в самое темечко. Унтер шагнул назад, выхватил револьвер и дунул в свисток сигнал тревоги: двойной свист.

– Прошу следовать в отделение, и без глупостей!

От пронзительного свиста юноша сжался. Так и есть: стоит приехать в Россию, как сразу набросятся военные, чтобы ограбить. Никто не придет на помощь из граждан. Только стоят и смотрят, как его будут грабить. Как на представление в цирке. Ужасная, дикая страна!

Спасая себя от неминуемого грабежа, юноша прижал драгоценный чемодан к груди и что есть мочи бросился по перрону туда, где должен быть выход. Быть может, там окажется полицейский, который защитит его от жуткого произвола.

Теперь Кокушкин убедился: бомбист! Причем засланный. Удирает, чтобы бросить бомбу в какого-нибудь генерала. Нет, не уйдешь!

Стрелять в толпе унтер не решился, но бросился в погоню, придерживая саблю. Догнать студентика не составило труда. На подмогу Кокушкину, как раз наперерез, бежали дежурные жандармы с других перронов.

Злодей был повален на землю и крепко скручен. Чемодан его Кокушкин нес с замиранием сердца: а вдруг там взрыватель на стеклянной трубочке? Рванет так, что и ошметков не соберут.

15

Александров делал страшные глаза, отчего пристав окончательно растерялся. Военному человеку мучительно трудно делать выбор. Армейские к этому не приучены. Есть приказ – надо выполнить. А выбирать, какой приказ выполнять, – это еще что такое? Не бывает такого. Нельзя так с обращаться с подполковником. Левицкого буквально разрывало на части. Душа его разрывалась.

С одной стороны, он не мог отказать старому другу, от которого, кроме хорошего, бесплатных обедов и мест в партнере, ничего не видел. Пока чиновник сыска о чем-то говорил с ужасным Лебедевым, Александров оттянул пристава в сторону и мрачным шепотом стал просить забрать дело себе. Пристав не смог взять в толк: с чего вдруг такая надобность? Дело и так находится в его участке, а уж розыск вести – это к сыскной полиции. Не будет он розыском заниматься. Александров не отставал, предложил такое, от чего у Левицкого приятно зачесалась ладонь. От него всего-то и требовалось потянуть сегодняшний день, вечером Ванзаров уедет в отпуск, а дальше тихо, не торопясь, можно вести дело. Участковый пристав имеет право сам вести розыск? У Левицкого такое право было. Мог вовсе искать убийцу самолично, не вызывая сыскную. Вот этого Александров и добивался.

Но, с другой стороны, от Ванзарова поступило предложение, от которого пристав не знал, как отказаться. Предложение было неожиданным, странным, но не выходящим за рамки закона. Ванзаров просил у него разрешения провести опознание тела прямо здесь, на сцене. И прямо сейчас. По причине отсутствия у него времени. Пристав не знал, что и сказать. Александров, только услышав эту новость, отошел за спину Ванзарова и оттуда сверлил взглядом, в котором читалась мольба: «Делай что хочешь, но только не это!»

Конечно, Левицкий мог отказаться, что сделал бы любой пристав на его месте. К чему такая спешка? Убийцу по горячим следам не поймать, жертва давно высохла. Куда торопиться? Но почему-то пристав не мог дать окончательный отказ. Он пыхтел, сопел, задавал ненужные вопросы, но решиться не мог. Быть может, сильнее желания получить награду от Александрова оказался страх перед славой Ванзарова. Вдруг у чиновника сыска такие связи, что потом из него душу вынут?

– Спорить больше не о чем, – сказал Ванзаров. – Даете согласие на опознание?

Вот теперь пристава окончательно приперли. Он глянул на Александрова, чуть не вылезавшего из себя, и глубоко вдохнул.

– Даю! – вырвалось из него. Левицкий сам удивился своему поступку, он будто не успел прихлопнуть рот ладошкой. На Александрова он старался не смотреть.

Ванзаров взялся распоряжаться. Было приказано доставить на сцену стол, на который положили тело. Александрову приказали, иначе не скажешь, собрать всех господ, которые знают актрис и служащих театра. Деваться хозяину было некуда, он пошел отдавать распоряжение.

Варламов приволок верстак и вместе с Лебедевым переложил на него жуткую находку, старательно отворачиваясь. После чего долго тер ладони о штаны. Тело было накрыто все той же рогожкой. Пока готовили постамент, Ванзаров давал приставу инструкции. Оказалось, что от него требуется всего лишь исполнение обязанностей: приглашать по одному к телу и отвечать за ведение протокола. Протокол вести будет, конечно, Турчанович.

– А вы что будете делать? – спросил Левицкий, переживая сделанную глупость.

– В сторонке постою.

Пристав подумал было, что над ним подсмеиваются, но непроницаемый лик с усами вороненого отлива к шуткам не располагал…

Трое господ, которым выпала нелегкая доля опознания, теснились стайкой робких пташек у левой арки сцены. Чуть впереди, будто желая закрыть их от опасности, стоял Александров с видом мученическим и раздраженным одновременно. Хозяин театра в своем доме перестал быть хозяином. Ему отдают приказы, и он бежит выполнять, как мальчишка на посылках. От такого обращения он давно уж отвык.

Ванзаров шепнул что-то приставу, тот попросил Александрова представить участников опознания, как требуется для протокола.

Александрову оставалось лишь опять подчиниться.

– Господин Морев Федор Петрович, антрепренер, – начал он с ближнего.

Морев поклонился кивком. Ванзарову было достаточно трех секунд: старше тридцати пяти лет, частенько выпивает, денежные проблемы, не женат, не курит, но нюхает табак (теперь уже редкая привычка), живет в гостинице, больная нога. Психологический портрет, который Ванзаров научил себя составлять за считаные мгновения, говорил о том, что Морев обладает слабым характером, слезлив, может проиграться в карты, неаккуратен и сильно поддается влиянию.

– Глясс Николай Петрович, антрепренер, – Александров указал на сухощавого господина с залысиной во всю голову, моноклем в глазу, затянутого в сюртук немного старомодного покроя, но очень дорогой материи.

Ванзаров увидел в нем все, что хотел.

– И, наконец, наш уважаемый и дорогой Михаил Викторович Вронский, знаменитость и звезда и, главное, режиссер нашего театра, – закончил Александров.

Вронский отвесил шутливый реверанс. Ванзаров видел, что человек этот привык быть в центре внимания, нагловатый, циничный, капризный и неумный. Следит за модой, держит идеальную прическу и форму усов. Набор достоинств человека театра.

– Господина Энгеля, нашего дирижера, сейчас нет, он будет к вечернему представлению, а господин Архангельский, хормейстер, в отпуску, как и весь его хор, – закончил Александров. – Надеюсь, присутствующих достаточно?

Пристав оглянулся, ища поддержки сыщика, и получил ее в виде движения бровей и короткого кивка. Ванзарову было достаточно.

– Господа… – Голос подвел пристава, он прокашлялся и начал снова: – Господа, сейчас будет произведено опознание тела. Прошу смотреть внимательно. Возможно, кто-то из вас опознает в жертве знакомую актрису или пропавшую работницу…

– В театре никто не пропадал! – не выдержал Александров.

– Или зрительницу, – героически продолжил пристав. – В общем, это может быть любая знакомая вам персона… Прошу смотреть внимательно. Лицо несколько, ну… сами увидите. После осмотра прошу подойти к господину Турчановичу, чтобы расписаться…

Штабс-капитан уже развернул на стуле походную канцелярию: папку с бумагами и чернильницу-непроливайку с ручкой.

– Прошу, господа, подходить по одному.

Никто не шелохнулся.

– Господа, еще раз наш уговор: ни слова о том, что здесь произошло и происходит. Сохраните это ужасное происшествие в тайне, – сказал Александров и показал пример. Он шагнул к постаменту и, хоть видел жуткую находку, честно посмотрел в лицо, которое Лебедев открыл под рогожкой. Он мотнул головой и торопливо направился к Турчановичу.

Следом отправился Глясс. Твердой походкой подошел к столу, отвернулся и счел, что с него достаточно.

Вронский незаметно подтолкнул Морева. Но Ванзаров это заметил. Чуть припадая на левую ногу, антрепренер в потертом пиджаке приблизился к телу, заглянул, сокрушенно покачал головой и отошел.

Остался Вронский. Он улыбался, но никак не мог заставить себя двинуться. Знаменитость трусила.

– Прошу не задерживать, – строго сказал Левицкий, которого успокоил размеренный порядок протокольных действий.

Режиссер быстро подошел. Лебедев гостеприимно поднял рогожку. Вронский вздрогнул, отшатнулся, но все же сдержался, чтобы не сбежать, а быстро-быстро направился к стулу Турчановича.

– Что теперь? – тихо спросил пристав.

Ванзаров увидел почти все, что хотел.

– Господин Александров, прошу пригласить вашего племянника…

Предложение вызвало на лице Георгия Александровича плохо скрываемые чувства.

– Пощадите, господин сыщик, он же ребенок!

– Да уж, зачем мальчишку мучить, – тихо согласился Левицкий.

– Как понял, он ваш преемник, знает всех и все в театре, – ответил беспощадный Ванзаров, чем вызвал неодобрение даже у Лебедева. – Он мог видеть жертву. Тем более что вы предлагали любую помощь, чтобы раскрыть это дело.

Александров пробормотал проклятия так, чтобы его услышали, и пошел за племянником.

– Господа, прошу подойти ко мне, – сказал Ванзаров, подманивая к себе людей театра, как белок. Что было вызывающе бестактно.

Антрепренеры и режиссер переглянулись, но приблизились. Ванзаров, как фокусник, вытащил брошь и выставил перед ними.

– Рассмотрите внимательно: кому знакома эта бабочка?

Три пары глаз с интересом разглядывали золотую вещицу с брильянтами. Ванзаров следил за ними.

– Нам эта брошь неизвестна, – сказал Вронский с вызовом. – Так, друзья?

Глясс даже не счел нужным согласиться, повернулся и отошел. Морев же, сокрушенно покивав, последовал за ним.

– Надеюсь, представление окончено? – Вронский отдал салют и более не счел нужным тратить драгоценное время на полицию.

У пристава буквально не было слов: такого обращения со свидетелями, не какими-нибудь мужиками с Сытного рынка, а уважаемыми людьми, он еще не видывал. Верно говорят, что особыми полномочиями Ванзаров обладает.

На сцене появился Александров с Платоном. Юноша был спокоен и строг, как это часто бывает у юношей. Дядя что-то шептал ему на ухо. Вместе они подошли к столу. Александров крепко сжал руку племянника и обнял за плечо.

– Держись, Платоша, это нужно, – громко сказал он. – Не тяните, прошу вас!

Лебедев и не собирался. Он вежливо откинул край рогожки.

Раздался глухой, булькающий звук, как будто внутренности рвались наружу. Платон согнулся, упал на колени и зажал рот руками. Его тело сотрясали судороги рвоты, но наружу ничего не исторг, только хрипел и рычал болью. Дядя обнял его и держал, чтобы Платон не ударился головой.

– Да помогите же! – закричал он.

Проворнее всех оказался Лебедев. Оттолкнув Александрова, как пушинку, принял на себя Платона, держа крепко одной рукой. Другой же поднес склянку к его носу. Платон вдохнул, издал резкий, режущий визг и затих. Следом Лебедев дал ему выпить что-то из запасов своего бездонного саквояжа. Юноша проглотил бесцветную жидкость и смог дышать.

– Благодарю вас, – пробормотал он.

Лебедев, как мог нежно, погладил его по спине.

– Ничего, на опознаниях и не такое бывает. В обморок падают…

В глазах Александрова стояли слезы, а кулаки сжимались сами собой.

– Получили все, что хотели?

Ванзарову оставалось только подавить смущение.

– Примите мои извинения, – сказал он с поклоном. – Пристав, на два слова…

Левицкий, совершенно оглушенный произошедшим, не смея взглянуть на своего приятеля, которому попортил столько крови, поплелся за Ванзаровым. Тот ждал у правой кулисы. И протянул брошь и конверт с бабочками.

– Забирайте.

Пристав машинально принял.

– Дальше розыск вести вам. Тут мне делать больше нечего. Вечером у меня поезд и отпуск.

– Но как же… – растерянно произнес Левицкий, хотя вдруг все сложилось так, как хотел Александров. И за что обещался куш.

– Дело простое и понятное. Один из трех господ – убийца. Вам остается полная ерунда: определить, кто именно. После результатов вскрытия, которое проведет господин Лебедев, задача упростится. Когда установите личность убитой, все окончательно встанет на свои места. Желаю успеха, – и Ванзаров потряс обмякшую ладонь пристава.

Он подошел к Лебедеву, собиравшему саквояж.

– Аполлон Григорьевич, я оставил дело приставу. И уезжаю в отпуск.

– Неужели? – сказал Лебедев так, чтобы было ясно: он не одобряет поступка друга. – Неужели повзрослели?

– Как угодно. Только прошу сделать вскрытие до моего отъезда. Чтобы я знал результат…

– Нет, к сожалению, не повзрослел… Ладно, я вас любым принимаю.

Ванзаров попросил прояснить еще один вопрос, лучше на улице. Лебедеву требовалось еще четверть часа, чтобы закончить здесь дела. Ванзаров готов был подождать. Сцену он покинул с твердым желанием не возвращаться на нее. Никогда. И окончательно прокляв театр.

16

В отделении корпуса жандармов на транспорте при Николаевском вокзале ротмистр Горленко Илидор Владимирович листал паспорт задержанного. Юноша был итальянским подданным, приехал из Рима через Берлин, судя по железнодорожному билету. Недавно ему исполнился двадцать один год. Юношу звали Фабио-Мария-Симон-Паскуале-Винченцо Капелло. Как понял Горленко, кое-как разбиравший итальянский, синьор Капелло проживал с матерью в Риме. При личном обыске в пальто, штанах, жилетке и стареньком пиджачке не было найдено ничего подозрительного: обрывки билетов на трамвай в Берлине, фантики, куриная косточка, моток ниток и около тысячи итальянских лир[10].

Языковой барьер не позволял ротмистру понять, зачем Капелло занесло в Петербург. По виду юноше следует не то что путешествовать через пол-Европы, а сидеть дома да хлебать щи его итальянской мамы. Или что там итальянские мамы готовят любимым сыночкам? Он сидел перед ротмистром на табуретке такой жалкий и поникший, что даже Кокушкин, от которого он попытался сбежать, проникся жалостью.

Жалко не жалко, а добиться, что находится в чемодане, ротмистр не смог. Все-таки была вероятность, что это бомбист, который хитро маскируется. Горленко приказал унтеру открывать. Перекрестившись, Кокушкин поддел ножом хилый замок. И хоть синьор Капелло о чем-то жалобно просил, размахивая руками, унтер вскрыл и второй замочек.

– Чего ждешь, открывай крышку! – приказал ротмистр, невольно уклоняясь к стене.

Кокушкин зажмурился и медленно-медленно приподнял крышку чемодана.

Ничего не грохнуло.

Ничего не бахнуло.

И даже не шандарахнуло.

Синьор Капелло схватился за курчавые волосы и зарыдал так, словно потерял любимого человека. Кокушкин глянул и только крякнул в смущении.

– Что там? – спросил заинтригованный Горленко.

– Извольте сами взглянуть, ваше благородие…

Выйдя из-за стола, ротмистр подошел к табуретке, на которой поместили открытый чемодан. Внутри поверх жалкого бельишка лежала роскошная коллекция фотографий. На всех фотографиях была только одна женщина. Самая прекрасная женщина на земле. Ротмистр обменялся с Кокушкиным понимающим взглядом. Дело обернулось опереткой. Синьор Капелло был вовсе не бомбистом, а несчастным влюбленным, одним из армии таких же сумасшедших. Которые жили одной мечтой и не рассчитывали на большее.

– И этот свихнулся! – с жалостью произнес Кокушкин.

– Кавальерист, что тут поделать, – ответил ротмистр.

При знакомых звуках священного имени сердце синьора Капелло не выдержало. Он бросился к чемодану и закрыл собой прекрасную и недостижимую, рыдая в голос и орошая слезами любимый образ, чьи открытки скупал во всех городах Европы.

Горе синьора Капелло было столь глубоким и искренним, что Горленко распорядился в вокзальном буфете накупить всякой закуски. И даже выдал под это личные деньги. Кокушкин побежал исполнять с большим рвением. Теперь и ему стало жаль глупого влюбленного.

А после ротмистр лично напоил мальчишку чаем и заставил съесть все, что было принесено из буфета. Капелло набросился с такой жадностью, будто не ел три дня. Что было недалеко от правды.

Он еще долго не мог поверить внезапному счастью: страшные русские военные не ограбили его, а накормили, напоили и даже проводили в гостиницу, стоявшую недалеко от вокзала. И, кажется, сунули в карман русские купюры. Чего не случалось с ним ни в одном городе Европы, по которым он слонялся за своей звездой. Что за чудесные и странные эти русские военные! Или они тоже поклонники Кавальери?!

17

Есть люди, каких судьба одарила счастливым даром: они всегда оказываются в нужном месте и в нужное время. Эти счастливчики выигрывают в лотерею, получают наследство, находят старинный клад за печной задвижкой или покупают билет на первый трансатлантический рейс «Титаника». Ванзаров тоже обладал некоторым даром: он вечно попадал туда и тогда, где его никто не ждал. И лучше бы его там вовсе не было.

Вместо того чтобы выйти туда, откуда вошел, то есть через зал, Ванзаров пошел со сцены за кулисы и оказался в актерском коридоре. Как раз в тот ненужный момент, когда Вронский с перекошенным лицом что-то энергично рассказывал даме в красном платье. Заметив Ванзарова, он вздрогнул, бросил быструю фразу, указывая кивком головы на него, и натуральным образом сбежал.

Дама же развернулась к Ванзарову. Уперла руки в боки и посмотрела исподлобья, как тореро смотрит на быка. Дама была красива резкой, жаркой, кричащей, южной красотой цыганки в самом соку. Загорелая кожа спорила с цветом платья и угольно-черными волосами, а пронзительные глазки, с цыганским огоньком, прожгли дырку во лбу Ванзарова. Он, привыкший смотреть в глаза мертвым, не отвел взгляд. Чем вызвал у дамы интерес. Как видно, она считала, что любой мужчина тут же должен упасть к ее ногам. Не на того нарвалась, знаете ли…

И она поманила его пальчиком, украшенным перстнем с рубином.

Вообще в России полицию не принято подзывать пальчиком. А сыскную в особенности. Иностранка, как определил Ванзаров, не знает всех тонкостей русской жизни. И он подошел. Ему протянули для поцелуя руку, чуть более полную, чтобы считаться изящной. Зато беспощадно украшенную кольцами. Ванзаров счел, что простого поклона будет достаточно. Чем позабавил иностранку.

– Что вы здесь делаете? – спросила она по-французски, с грубым, каркающим акцентом, что выдавало в ней испанку. У немок не бывает такой загорелой кожи.

– В России не принято задавать вопросы полиции. Это полиция задает вопросы, – исправил Ванзаров ошибку женщины.

– Так вы из полиции?

– Из сыскной полиции, мадам, – с достоинством ответил Ванзаров.

Он сделал важное открытие для себя: когда красоты слишком много, она будто намазана густым слоем масла да еще с избытком рубинов, волшебства в его сердце не случается. Сердце его остается невозмутимо. Оно не прельстится излишней красотой. И даже полыхающими угольными глазами.

– Великолепно! Вы – сыщик! Как Арсен Люпен или Хэрлок Холмс!

Опять эти надоевшие сравнения. Ванзаров не счел нужным и бровью повести.

– Что вам угодно, мадам? – удивительно холодно спросил он, чем заметно поразил испанку.

– Что угодно мне?! Вы что, не знаете, кто я?!

– Не имею малейшего понятия. Вероятно, актриса или танцовщица. Гастролируете в России сольно или с труппой?

Обжигающая дама, считавшая, что видит мужчин насквозь и даже глубже, не верила очевидному: в Петербурге, где ради нее готовы умирать на дуэли, нашелся какой-то наглец, кто не знает ее! Он не врал, не кокетничал, он действительно не знал, кто перед ним. Но не слышать звездное имя невозможно! О, что сейчас будет!

– Я Каролина Отеро, – сказала она, ожидая, что наглый красавчик (это она отметила) будет повержен.

Ванзаров изобразил мину: дескать, обычное испанское имя, у нас своих Каролин и Катерин хватает, было бы чем хвастаться.

– Родион Ванзаров, – ответил он просто, чем окончательно поразил божественную Отеро. Она поняла, что беспомощна перед этим русским с крепким мужским телом.

– Это вас вызвали, чтобы спасти бедняжку Кавальери от угроз? – спросила она совсем другим тоном.

Ванзаров нахмурился, как подобает суровому русскому полисмену.

– Откуда вам это известно, мадам? Это тайна!

Она легкомысленно махнула пухлой ручкой.

– В театре не бывает тайн, всем и все сразу становится известно. Тем более что крошка Кавальери наверняка сама выдумала смертельную опасность.

– Зачем делать такие глупости?

– Ах, вы не человек театра, как вижу! Ну это же так просто: она получает письмо, якобы с угрозой, и, конечно, держит это в секрете. Но секрет узнают репортеры. Печатают в газетах. Публика приходит в волнение и бежит скупать билеты! Мерзкая и дешевая подлость, чтобы добыть популярность…

– Это ужасно, мадам! – Русский полицейский был самим воплощением закона. – Я был уверен, что ей угрожают неизвестные! Хотя что может угрожать итальянской певице в России, когда мы стоим на страже! Что ж, благодарю, вы облегчили мой труд.

Ванзаров поклонился и уже собрался покинуть прекрасную Отеро, когда в коридор буквально влетел Александров, будто получил пинок под зад.

– Господин Ванзаров! Вы здесь! Какое счастье!

Снова видеть хозяина «Аквариума» в его планы не входило.

– Что вам угодно?

– Господин Ванзаров, прошу простить мою глупость… Я же не знал, что вы… что вас… что защищаете Кавальери… Она рассказала, что вы прибыли помочь… А я-то, дурень, подумал, что… Простите сердечно, не бросайте нас…

Что именно подумал Александров, было понятно без слов, а отчаяние его было столь искренним, что Ванзаров дрогнул.

– С ней что-то случилось?

– К счастью, нет… Она зашла на сцену и увидела… ее… Зовет вас… Умоляю.

Других уговоров не потребовалось, Ванзаров поспешил обратно. А ведь не прошло и четверти часа, как он дал зарок не возвращаться.

Отеро ничего не поняла из нервного разговора, шедшего на русском. Она разобрала только одно ненавистное слово. И тут ее посетила счастливая мысль. Как оружие врага обратить против самого врага.

– Азардов… Из сыскной полиции… Ну, хорошо же, крошка Кавальери… Ты у меня спляшешь тарантеллу… – проговорила она по-испански, чтобы никто не мог понять, и, гордо подняв голову, вернулась в свою гримерную.

18

Она застыла в трагической позе, которая так идет героиням древнегреческих трагедий. Ванзаров на миг залюбовался скульптурной фигурой. Переход после крикливой испанской красоты к тихой красоте скорби был особенно чувствителен для него. Он глянул на Лебедева и получил жестикуляцию: дескать, что хотите со мной делайте, но я тут ни при чем, она сама пришла. Пристав с Турчановичем предусмотрительно скрывались в темноте зрительного зала, наблюдая за особым спектаклем. На такой билеты не купишь: неприкрытая правда жизни на сцене.

Стараясь не испугать мадемуазель, Ванзаров шел шаркая по сцене. И остановился рядом, чуть ближе, чем позволяют приличия.

– Фон-Сарофф! Как хорошо, что вы здесь, – сказала она, не повернув головки.

– Мадемуазель, – только начал он, но ему не дали продолжить.

– Не надо слов, все очевидно…

Кавальери так и стояла, сложив руки на декольте. И упорно смотрела на рогожку, под которой угадывались очертания тела. На немой вопрос: «Она видела?» – от криминалиста было получено немое подтверждение.

– Вы знали несчастную? – произнес Ванзаров то, что обязан был произнести. Раз уж вернулся.

– Что с ней сделали? Какие безжалостные и жестокие люди!

Женщинам нельзя говорить разумные вещи. Они принимают их как личное оскорбление. И итальянки такие же. Ванзаров не стал пояснять, что безжалостный человек всего лишь вздернул барышню на тросе. Остальное довершил равнодушный сквозняк. Разве такое объяснишь красивой женщине. К тому же Ванзаров не знал, как сказать по-французски «сыровяленая».

– Ужасно! – только и выдавил он.

– Это знак мне…

– Что вы, мадемуазель…

– Нет, не спорьте, милый Фон-Сарофф, я знаю, я чувствую. Сначала письмо, а теперь вот это. Они хотят моей смерти.

Набравшись храбрости, Александров подошел и услышал только последние слова.

– Чьей смерти? – спросил он по-русски.

– Госпожа Кавальери боится, что это убийство – предостережение для нее. Дескать, ее хотят убить.

– Господин Ванзаров, спасите меня и театр! – с дрожью в голосе взмолился Александров, подзабыв, как с час тому назад сулил приставу куш, чтобы только чиновник сыска поскорее укатил в отпуск и не сунул нос в грязные делишки. Люди театра такие переменчивые, однако.

– Приставу оставлены точные инструкции.

Александров даже руками всплеснул.

– Ну все, пропал я… Евгений Илларионович мастер в ладоши хлопать, а случись беда, толку с него, как с ребенка.

– Еще раз прошу простить, что так вышло с вашим племянником.

– Не стоит! Платоша быстро оправится…

– У него… падучая?

Георгий Александрович перекрестился:

– Избави Бог! Он с детства не может видеть мертвых… У него на глазах… Ну, это семейная боль наша, позвольте оставить ее в стороне.

– Как видите, истерики, которой вы так опасались, у мадемуазель не случилось.

– Чудо, просто чудо! Вы так на нее положительно влияете…

– Как она вообще на сцене оказалась?

– Да пес ее знает! Как нарочно, унюхала, куда не надо соваться. Ох уж эти итальянки…. Да и испанки тоже хороши. Вот они у меня где, эти звезды, – Александров выразительно показал на горло. – Если бы на русских певиц публика шла, ни за что бы не подписал контракты с этими истеричками. Из наших только Вяльцева залы собирает. Так у нее гастроли на полгода расписаны…

Господа так увлеклись, что позабыли о звезде. Чего делать не следует. Кавальери стоит в трагической позе, а у нее за спиной идет энергичная беседа по-русски, из которой ничего не понять. Мужчины ведут себя неподобающе в ее присутствии!

– Милый Фон-Сарофф! – сказала она, повернувшись и касаясь его руки. – Помните, что обещали защитить меня… Только на вас вся моя надежда.

И она двинулась прочь со сцены. Александров кинулся следом, но был отогнан взмахом ручки.

– Бурная сценическая жизнь у вас, друг мой, – сказал Лебедев, подойдя и помахивая саквояжем. – Что за вопрос был, пока не укатили в свою Грецию?

Ванзаров извлек угрожающее письмо.

– Аполлон Григорьевич, взгляните на почерк. Что скажете?

Прежде чем развернуть, Лебедев достал из глубин пиджака лупу. Какой же криминалист выйдет из дома без лупы? Повернувшись к освещению, он рассмотрел слова через увеличение, поводил лупой по чистой бумаге и, наконец, наставил лист к свету.

– Чудесная угроза, давно так не смеялся, – сказал он, возвращая записку.

– Вердикт?

– Сами что скажете? Вас же водкой не пои, дай только залезть в криминалистику. Что нам скажет по почерку ваша хваленая психологика?

– Проверить хотите? – спросил Ванзаров.

– Хочу, – искренне ответил Лебедев.

– У меня, конечно, нет такой роскошной лупы, как у вас, но и без нее очевидно: рука мужская, молодая, характер резкий, прямой, привыкший к дисциплине и строгости. Вышколенный. Угроза написана изящным, насколько могу судить, французским языком. Что выдает блестящее образование. Ну и любовь к театральным эффектам.

– Кого отнесете к такому набору?

– Военный. Армейский. Не флотский.

– Почему?

– У флотских нет привычки к таким длинным буквам: качка, потому и почерк короткий. Предположу, что разлет штрихов говорит, что это кавалерист.

– Ну и зачем вам я в таком случае? – спросил Лебедев с раздражением.

– Чтобы указать то, чего не вижу.

Лебедев многозначительно поднял палец.

– За что ценю вас, друг мой, так за отсутствие зазнайства. Без старика Лебедева – никуда?

– Никуда, Аполлон Григорьевич.

– Ну так вот… Скажу вам, какого полка кавалерист.

Ванзаров не скрывал легкого недоверия.

– Какого?

– Драгунского Нижегородского. И это – наверняка.

Победа была столь оглушающая, что Ванзарову просто нечем было парировать.

– Неужели научились по почерку полки различать? – только спросил он.

– Не верите? Ну как, лопнула психологика?

Такое нельзя было сносить даже от великого друга. Ванзаров достал листок и стал разглядывать на свет.

– Тут, кажется, от полкового штампа след остался…

Загадка оказалась разгадана так просто, но Лебедев был счастлив: его друг оказался на высоте.

– Вы правы, Ванзаров. Лист свежий, только из типографии. Наш офицер, написав угрозу в стиле опереток, сложил листок пополам. Вовремя сообразил, что подбрасывать письмо со штампом полка – довольно вызывающе. И ровно отрезал штамп. Не заметив, что краска отпечаталась внизу листа. Кто этот отчаянный и глупый герой?

– Понятия не имею, – честно ответил Ванзаров. – Это уже не имеет никакого значения.

Он еще раз повторил просьбу: вскрыть барышню до его отъезда. А напоследок напомнил Лебедеву, в котором часу отходит поезд на Одессу. «Чтоб друг помахал другу платочком на добрую дорогу и обронил слезинку», – как язвительно заметил Аполлон Григорьевич.

Пожелав Левицкому и штабс-капитану Турчановичу больших успехов в деле розыска преступника, а также во всех прочих делах участка, Ванзаров попрощался окончательно. Чем вверг пристава в тяжкие раздумья: как искать убийцу, он не имел ни малейшего представления. Да и желания. Остался единственный выход: искать так долго, чтобы дело закрыли по причине отсутствия обвиняемого. Так Левицкий и решил поступить.

19

Путешественнику со средствами Петербург всегда рад. Извозчик то и дело указывал приятному господину, который согласился на тройную цену, на дворцы и прочие памятники. И нарочно повез от Никольского рынка кружной дорогой. Пан Диамант только улыбался и внимательно запоминал окрестности. Взгляд его цеплял совсем не архитектурные красоты, а такие скучные вещи, как оконные рамы и двери. Судя по простоте и хлипкости запоров, в столице живут беззаботные люди. Можно было неплохо повеселиться, если бы не пан Обух.

На воровского старшину Диамант не обиделся. Он счел отказ личным оскорблением, которое прощать нельзя. И хоть слышал, что происходит с теми, кто ослушается Обуха, но дело шло на принцип. Дело шло о гордости, о шляхетском гоноре, о чести поляка, в конце концов. Мало того, что царица Екатерина родину закабалила, так теперь воровской старшина дозволения не дает! Тут жизни не жалко, чтобы доказать: варшавскому вору, польскому вору никто не посмеет приказывать.

Диамант – птица вольная, как белый орел гербовый. Летит куда хочет. И клюет там, где пожелает. А если за это жизнью заплатит, головы лишится или найдет конец в холодных водах Невы… Что ж, такая уж участь поляка: погибать на чужбине, но не сдаваться! Костюшко погиб в бою, и ему жизни не жалко. Лишь бы потом варшавские воры песни слагали: как пан Диамант в одиночку в столице проклятой империи подвиг беспримерный совершил! Он этих песен, конечно, не услышит. Не дадут ему с добычей добраться до милой Варшавы, где можно залечь на дно так, что не сыщут. Ловить его будут и полиция, и воры. Но ведь один шанс на удачу есть! А один шанс для поляка – это шанс. У русских – авось, у него – удача. Вдруг вывезет?..

Мысли эти приятно бодрили кровь. Извозчик что-то рассказывал про Невский проспект, его магазины и витрины, но пану Диаманту дела до них не было. Он молча улыбался. Пролетка свернула на Михайловскую улицу, к гостинице «Европейская». Где еще жить богатому гостю? Диамант соскочил легко и пружинисто и осмотрелся, пока извозчик возился с чемоданом. Его привлекали не дома, в Варшаве они куда красивее, его внимание привлек парнишка в фуражке, что старательно бежал за пролеткой, а теперь прикрывался углом дома. Парнишку Диамант приметил, еще садясь в пролетку. Не доверяет пан Обух знаменитому вору варшавскому, не поверил, что тот подчинится слову его. Умный, недаром старшиной выбран.

Диамант неторопливо отправился за извозчиком, который не поленился отнести чемодан за щедрую плату. Швейцар уже кланялся и открывал дверь. Диамант расплатился с извозчиком, дав еще чаевые, чтобы все видели, какой щедрый гость пожаловал, и предъявил паспорт портье. Бумагу делали лучшие варшавские мастера на станках, привезенных из Берлина. Качество изумительное. Портье особо не разглядывал гербовую печать и каллиграфический почерк. В книгу прибывших записал господина Витаутаса Смилгу из Вильно, выдал ключ и пожелал приятного пребывания. Диамант сунул под страницу книги синюю купюру, чем завоевал сердце и дружбу портье. Коридорному, который расторопно подбежал к гостю, дал рубль и ключ, чтобы отнес чемодан. Коридорный побежал прытью.

А Диамант, словно осматривая красоты интерьера, подошел к окнам, выходившим на Михайловскую улицу. Парнишка в фуражке грыз семечки и посматривал на двери. Пан Обух взял гостя под плотное наблюдение. Но ничего, еще не знает, с кем имеет дело.

Диамант пошел прогуливаться по гостинице. В Варшаве он детально изучил расположение ее коридоров и выходы. И теперь ходил, словно по знакомому дому. Он зашел в ресторан, где был встречен поклоном метрдотеля, восхитился витражом, уходящим под потолок, и, неторопливо прогуливаясь, оказался у дверей, ведущих в кухню. Тут медлить было нельзя. Он вошел и проскочил мимо поваров, которые за работой не разобрали, кто пожаловал. Оказавшись на черной лестнице, по которой постояльцы не ходят, Диамат спустился во внутренний дворик, а оттуда, никем не замеченный, вышел на Михайловскую площадь и сразу свернул налево на Большую Итальянскую улицу. Паренек в фуражке остался далеко позади. Пусть теперь ждет до глубокой ночи.

Диамант растворился в толпе столичных жителей. Перейдя Невский, поймал извозчика и приказал двигаться к театру «Аквариум». Тут уж поторговался как следует, сошлись на тридцати копейках. Извозчик провез через Дворцовый мост. Так что Диамант вполне мог насладиться видом Невы, в волнах которой будет плавать его мертвое тело. Но до этого еще далеко. Он приказал извозчику остановиться не доезжая театра и оставшийся путь прошел неторопливым шагом.

Выбрав столик на летней террасе ресторана, Диамант заказал бокал вина и что-то из легкой закуски. Наблюдать за входом в театр было неудобно, но знаменитый вор приспособился к обстановке. Он заметил, как из театра вышли трое мужчин. Вид одного из них Диаманту не понравился. И особенно его взгляд, цепкий, остановившийся на нем, Диаманте. Взгляд полицейского, и того хуже – сыщика. Уж их-то знаменитый вор умел отличать. Бросив купюру на стол, Диамант не спеша поднялся и пошел к проспекту. Пока не исчез из виду.

В одно ухо Ванзарову стонал Александров, умоляя не бросать его и театр в большой беде. В другое сопел Лебедев, недовольный долгими проводами.

– Аполлон Григорьевич, мне показалось или на террасе Диамант сидел? – спросил Ванзаров.

По лицу Лебедева скользнуло облако сомнений.

– Диамант? Варшавский вор вот так запросто сидит в петербургском ресторане? Да его фото в каждом разыскном альбоме красуется. Сам туда ставлю. Не может быть. Его бы первый городовой задержал. Не говоря уже о жандармах на вокзале. У них глаз наметан…

– Значит, показалось…

– Господин Ванзаров, умоляю, не бросайте! – Александров как повис пиявкой, так и не отставал. – Все что угодно! Бесплатное посещение всех спектаклей, покуда «Аквариум» будет стоять! Вам и… вашей семье!

Лебедев хмыкнул. От такого предложения и он бы не отказался.

– Благодарю, Георгий Александрович, я слишком долго ждал отпуска. Не беспокойтесь за мадемуазель Кавальери, ей ничего не угрожает.

Как специально, его прекрасная нимфа, звезда сцены, самая красивая женщина в мире торопливо вышла из театра и направилась к улице. Откуда ни возьмись, на всем скаку к ее ногам подлетела пролетка и встала как вкопанная. Лошади в пене поднялись на дыбы, но их держали крепкие поводья. Извозчик был силен. Хотя видом был странен: не по росту огромный кафтан, огромная шапка и борода, будто ненатуральная, съехавшая набок. Кавальери ничего не смутило. Она поднялась по ступенькам и села на диванчик. Извозчик, больше похожий на злодея, взял с места в карьер. Пролетка умчалась в сторону Островов[11], обдав облаком пыли другие пролетки, в очередь ожидавшие седоков.

– Красивая жизнь у звезды! – только и сказал Лебедев.

Александров не разделял его восторга.

– Господин Ванзаров, вам не кажется, что это… похищение?

Безумный вопрос требовал спокойного ответа.

– Не беспокойтесь, никто вашу звезду не похитит. Если только сама себя не украдет, – сказал Ванзаров.

И этого Александрову было довольно. Он еще старался «спасти театр», но Ванзаров был непреклонен.

– Поражаюсь вашей стойкости и восхищаюсь ею, – сказал Лебедев, когда они вышли на Каменноостровский подзывать пролетку. – Променять внимание такой женщины на Грецию! Вы настоящий герой.

«Настоящий герой» ничего не ответил. У него не было подходящих слов, чтобы описать свою печаль.

20

Заняв вожделенное место начальника сыскной полиции, Шереметьевский завел себе подобающие привычки. Каждое воскресенье теперь обедал у «Палкина»[12]. Не для того, чтобы хорошо поесть и выпить, а чтобы ощутить: он может себе это позволить. В еде и напитках Шереметьевский был скромен, то есть осмотрителен. У него не было любимого вина или блюда, которое он по-настоящему любил. Он предпочитал то, что выбирали старшие по чину и званию, когда оказывался с ними за одним столом. Ему было все равно, что выпивать и чем закусывать. Лишь бы выпивка и закуска поддерживали дружескую атмосферу. Ресторанной еде Шереметьевский предпочитал карьерные перспективы.

Официанты привыкли, что господин этот заказывает скромно, как и скромничает в чаевых. На столе был легкий салат из дичи, пулярка, расстегаи с севрюгой, грибная подливка, дюжина блинов и бутылка недорогого рейнского. Скромно и без запросов. Сегодня Шереметьевский ужинал в одиночестве. Что не портило ему аппетита. Аппетит у него всегда был ровный. А настроение этим вечером – легкое и приподнятое.

Он только испил первый бокал, когда свет заслонила чья-то фигура. Шереметьевский взглянул на гостя и позволил себе дружескую улыбку.

– Ванзаров! Как мило! Прошу за стол, разделите со мной скромную трапезу!

Хоть начальник сыска и недолюбливал своего подчиненного, но считал важным и нужным поддерживать с ним приятельские отношения. Говорят, у этого тихони и гения такие связи, что и подумать страшно. На самом верху покровительство.

Сигналов «приятельства», которые Шереметьевский вдруг стал подавать, Ванзаров старательно не замечал. Он еще помнил, как этот милый господин вел себя, будучи заместителем Вощинина. Ну да зачем ворошить прошлое? А Ванзаров вовсе не был злопамятен. Просто не умел забывать. К тому же психологический портрет Шереметьевского говорил о нем значительно больше, чем тот хотел утаить. Ну, а психологика тем более.

Ванзаров отказался от ужина: ни времени, ни желания нет. Он положил перед тарелкой своего начальника записку с угрозой.

– Что это? – спросил Шереметьевский, промокнув губы, но не притрагиваясь к бумаге.

– Причина страхов мадемуазель Кавальери.

– Прошу вас: потише!

Оркестр наигрывал вальс, но Шереметьевский оглянулся, будто кто-то мог подслушивать. И осторожно развернул записку. Пробежав глазами, сложил и отодвинул от себя.

– Вот видите, какая неприятность, – без тени сомнений сказал он. – Что вам удалось сделать?

– Практически все, – ответил Ванзаров.

– Похвально, что оправдываете надежды. – Радости в голосе Шереметьевского не оказалось. Дураком он точно не был. И умел кое-что предвидеть. – Кто же позволил себе такую дерзость?

– Этот человек изобличил себя.

– Каким образом?

– Почерком. И самим письмом.

– Кто же он, позвольте узнать? – осторожно, будто касаясь лезвия, спросил Шереметьевский.

– Не знаю его имени и фамилии, но могу точно описать его.

– Будьте так любезны…

– Это мужчина, хорошо образованный, воспитанный, любитель театра. Достаточно молодой, я бы сказал – около тридцати лет. Он военный, кавалерист. Служит в драгунском Нижегородском полку. Исходя из логики представленных фактов, в чине не старше полковника и не младше ротмистра.

С каждым словом Ванзарова портрет все ярче рисовался перед внутренним взором Шереметьевского. Ничего хорошего в нем не было. Лично для начальника сыска. Оставалась маленькая надежда: не был произнесен титул «злодея».

– Как вы узнали про драгунский полк?

– На листе остался след полкового штампа, – ответил Ванзаров. – Слабый, но читаемый. Сами можете убедиться.

Шереметьевский не притронулся к записке:

– Что же еще?

– Эти выводы подтверждены заключением господина Лебедева по почерку…

– Вы давали письмо ему? – чуть не вскрикнул Шереметьевский, но вовремя осекся.

– Нужна была криминалистическая экспертиза.

– Конечно, разумеется, – начальник сыска уже старательно сглаживал оплошность. – Что же теперь нам делать?

Ванзаров пропустил «руку дружбы».

– Вам, – подчеркнуто сказал он, – остается найти среди близких друзей мадемуазель Кавальери этого офицера и указать, что такие шутки непозволительны. И что не стоит в них впутывать сыскную полицию.

– Вы полагаете, это шутка?

– Театральный розыгрыш. Мадемуазель Кавальери прекрасно знала, откуда взялась записка. И ее автора.

– Вы уверены, что она знала?

– На это указывает ее обращение с запиской. К тому же она путалась в показаниях…

– Но зачем ей, звезде, принимать участие в подобной шалости?

– Для возбуждения интереса репортеров, – сухо ответил Ванзаров. – И чтобы публика расхватывала билеты. Ничто так не возбуждает интерес, как опасность, нависающая над актрисой. Пусть даже мнимая…

Шереметьевскому нечего было сказать. Одно радовало: Ванзаров ничего не знал о сплетнях про этого загадочного драгуна и Кавальери. Потому вывод его неизбежно верный.

Ванзаров встал.

– Господин коллежский советник, ваше поручение исполнено, – произнес он исключительно официальным чиновничьим тоном. – Прошу передать мой поклон и приветы всем вашим подчиненным. А я, с вашего разрешения, отбываю в отпуск.

Шереметьевскому отдали поклон, после чего Ванзаров развернулся и ушел. Оставив начальника сыскной полиции в тяжелом раздумье, от которого пропал аппетит и ужин потерял всякий интерес.

Перед Леонидом Алексеевичем встала новая проблема: как сказать в лицо князю Александру Владимировичу Барятинскому, наследнику великой фамилии генералов и полководцев, слишком близкой к царскому дому, одному из самых богатых женихов империи, драгунскому ротмистру и любовнику (как сплетничали) Кавальери, что его шутка раскрыта одним щелчком.

Как сказать так, чтобы не обидеть князя, не потерять его дружбы, а заодно и покровительства? Вот ведь задачка…

21

Поезд на Одессу через Киев отправлялся с Николаевского вокзала предпоследним. За ним стоял только ночной московский. Носильщики метались между багажом, бурлил обычный хаос посадки в поезд дальнего следования, с криками, слезами, упреками, забытыми вещами и билетами.

Лебедев прогуливался у вагона первого класса, что был в голове состава у самого паровоза, и милосердно не раскуривал сигариллу. Сначала он заметил Ванзарова, идущего налегке. Вид его друга совсем не был похож на вид счастливого путешественника, отбывающего в страну своей мечты. Ванзаров сосредоточенно смотрел себе под ноги, ничего не замечая и целиком уйдя в мыслительные дебри. Аполлон Григорьевич уже решил, что Ванзаров забыл багаж. Но тут показался носильщик. Здоровенный детина еле шел, покачиваясь тростинкой под грузом двух чемоданов. Можно было принимать пари: чемоданы добьют носильщика или он донесет их. Лебедев готов был сделать ставку на багаж. Но другого спорщика не было, а Ванзаров в задумчивости чуть не прошел мимо своего вагона. Пока не наткнулся на выставленную ладонь.

– Друг мой, зачем вам в Греции столько кирпичей? Парфенон хотите отстроить заново?

– Там книги, – ответил Ванзаров, еще не вернувшись из сетей логики.

– Пожалели бы носильщика, он же не ломовая лошадь…

– Да-да, конечно…

Было ясно, что Ванзаров слушает что-то внутри себя.

Поединок с чемоданами остался за носильщиком. Швырнув их с плеча, он никак не мог отдышаться. За такие нечеловеческие труды получил целую трешку от Лебедева. Как приз победителю. Ванзаров же еще пребывал в прострации.

Паровоз дал первый гудок. Кондуктор прошел мимо вагонов, сообщая, что посадка заканчивается, господ пассажиров просят поторопиться, а провожающих выйти из вагонов. Ради интереса Лебедев проверил чемодан: даже для него вес был солидным. Он только хотел спросить: «Не забыли сменное белье?», как Ванзаров осмысленно взглянул на него.

– Аполлон Григорьевич, вскрытие сделали?

Лебедев аж рукой хлопнул по ляжке.

– И это вместо: «Дорогой друг, как мне будет недоставать вас в отпуске»?

– Так что показало вскрытие?

Совершенно невозможный человек. Ну что с ним сделать?

– Вас что больше всего интересует?

– Вы прекрасно знаете…

– Нет, следов ядов в организме найти не смог, – сказал Лебедев и выдержал паузу, прежде чем перейти к главному. – Да, она была на втором месяце беременности. К моменту удушения. Незадолго до смерти у нее была половая связь. Не проститутка. Удовлетворены?

Ничто из обнаруженных фактов, кажется, не удивило Ванзарова. Будто он рассматривал такой вариант, один из нескольких. Вариант подтвержден. Чему тут радоваться?

– Метки на одежде?

– Никаких. Даже платка в рукаве не нашел.

– Что-то из других признаков?

Лебедев замялся.

– Тело в таком состоянии, что утверждать наверняка трудно. Если вообще возможно.

– Достаточно ваших предположений.

– Как будет угодно… Она из простых, не благородных, но не крестьянка. Скорее – мещанка. Судя по ступням, какое-то время занималась стоячей работой. Возможно, торговала за прилавком в дамском магазине. Не прачка, это по рукам вам сказал, не швея, не модистка: пальцы не исколоты. Врожденных заболеваний нет. Сифилиса нет.

– То есть барышня в полном расцвете.

– Да, была здорова, пока не удушили. Шейные позвонки сломаны, на тросе умерла почти сразу.

– Взлетела, как бабочка…

– Вам виднее, друг мой. Криминалистика оперирует только фактами.

– Перед смертью она ожидала приятный сюрприз от близкого человека.

– С чего вы взяли?

– Иначе барышня не сунула бы голову в петлю. Доверчиво сунула…

– Сопротивления не оказывала, это верно… И вот что: у нее довольно хорошо развиты легкие, мышцы горла и связки…

– Певица? – резко спросил Ванзаров, как раз под второй гудок паровоза.

Лебедев не готов был подтвердить.

– Скажем так: старательно занималась пением… Ну, что об этом толковать. Заключение пристав получит, пусть сам разбирается, – и Аполлон Григорьевич сгреб в охапку друга. – Прощайте, не знаю, как пережить эти месяцы. Привык я к вам за столько лет… Не увлекайтесь греческим вином, оно, говорят, коварное.

Ванзаров не ответил на объятия, оставаясь неподвижным.

Лебедев нахмурился:

– Вы что еще надумали? Дело простое, выеденного яйца не стоит.

– Не все то просто, что таким кажется.

– Отпуск и только отпуск!

– Не понимаю, зачем там бабочки, – сказал Ванзаров. – Не ложатся в логическую цепочку.

Лебедев без разговоров закинул в тамбур один чемодан. Что стоило ему напряжения всех мышц.

– Марш в отпуск, – скомандовал он.

– Аполлон Григорьевич, тело несколько раз поднимали и опускали. Вот что по-настоящему странно.

– Зачем? – невольно спросил криминалист.

– Кто-то хотел снова и снова видеть ее.

– С чего взяли? Бабочки подсказали?!

– Колесо подъемника было смазано. Смазали неумело, масло попало на трос. А им не пользовались три или четыре года.

– И что с того?

– Тросом несколько раз пользовался тот, кто повесил барышню…

Над перроном прозвучал третий гудок. Лебедев, как Сизиф, закинул последний чемодан. Проводники закрывали подножки тамбура. Ванзарова просили садиться, поезд отправляется через минуту.

– Трос свободен, на нем может появиться еще одна…

Насильно расцеловав друга в обе щеки, Лебедев толкнул его к лесенке вагона.

– Пишите почаще. Шлите побольше открыток с греческими видами. И не забивайте голову пустяками!

Ванзаров взялся за поручни.

– Пристав не справится…

Приподняв друга, как ребенка, Лебедев поставил его на металлическую ступеньку. Проводник нервничал и тянул руку к медлительному пассажиру. Паровоз дал прощальный гудок и выпустил облако пара. Поезд дрогнул и тронулся.

22

Синьор Капелло без труда нашел, где сегодня вечером его звезда дает концерт. Ему указали кассу, и даже хватило денег на билет, не надо считать последние монетки. Счастливый, с билетом и сытый, он отправился бродить по городу. У него было еще несколько часов в запасе, а тратить деньги на извозчика – непозволительная роскошь. Около киоска, торговавшего газетами, он замер. На него смотрела она – его мечта и мучительная любовь. Как ни мало было денег, Капелло купил открытки, точно такие, как продавались в Париже, Будапеште и Берлине. Только на обратной стороне – герб русской почты.

Он шел по большому проспекту и смотрел на обожаемое лицо. К счастью, его не задавил извозчик и не обокрал карманник. К блаженным в России относятся с почтением. Не зная толком дороги, Капелло одолел немалый путь и оказался на Петербургской стороне. Ему указали на театр «Аквариум». В саду около театра была устроена иллюминация, из ресторана доносились соблазнительные звуки. Капелло не мог позволить себе другие соблазны. Кроме одного.

Он зашел в зал и сел на купленное 775-е место – место сбоку на стульях, но какое это имеет значение, если через считаные минуты он увидит ее.

Публика неторопливо и с шумом занимала места, что оскорбляет и его чувства, и саму Кавальери, казалось Капелло. Погас свет, заиграл оркестр, поднялся занавес. Вместо его звезды на сцену вышла какая-то дама в блестящем платье и стала петь пошлую песенку на французском. За ней другая и третья. Потом были фокусники, какой-то эстрадный номер, комические танцы. Затем господин кривлялся, изображая разные звуки, а публика смеялась и аплодировала. Все это было пошло и глупо. Но где она?

Капелло не купил программку и не знал, что Кавальери отдано второе отделение.

Он еле пережил антракт.

Когда публика вернулась на места, погас свет и заиграл оркестр, он приготовился к мгновениям счастья. Ради которых еще жил.

Поднялся занавес. Произошла перемена декорации. Сверху опустились подвесные гирлянды, а на заднике в глубине сцены был нарисован город, дурная карикатура на родину Капелло. Он перестал замечать театральную глупость, когда на сцену наконец выпорхнула она, его звезда.

Публика встретила появление Кавальери громом восторга. Мужчины аплодировали стоя. Она не обманула ожиданий: костюм скрывал совсем немногое из красивого тела. Но общее внимание зала было приковано к драгоценностям. Шея, уши, кисти ее рук были обильно усыпаны брильянтами. Все они переливались и сияли. Кавальери танцевала, а за ней носились искорки молний. Зрелище занимательное.

Но не этого ждал Капелло. Он ждал, когда она запоет своим неподражаемым голосом.

Закончив народный танец и получив шквал оваций, Кавальери отдала публике поклоны и приготовилась к арии. Она чуть отошла от рампы, чтобы зеркало сцены усиливало ее голос. Оркестр с маэстро Энгелем заиграл вступление.

Откуда-то сверху метнулась тень. Капелло не понял, что произошло. Раздался грохот, как будто взорвалась бомба. Ему показалось, что Кавальери упала, он не мог разглядеть за спинами вскочившей публики, что происходит. И только испугался, что любовь всей его жизни погибла. Мысль эта была столь невыносима, что Капелло потерял сознание и упал со своего стула. На него никто не обратил внимания. Все смотрели на сцену, над которой поднималось облако пыли.

23

Сад горел гирляндами разноцветных фонариков. Терраса ресторана была полна. Мужская часть зрителей угощала актрис. Кавальери среди них не было. Ванзаров держался в стороне, чтобы господин, наливавший шампанское веселой брюнетке, опять не заметил его. От террасы тяжелой, ковыляющей походкой шел Морев. Указательный палец левой руки перетягивал свежий пластырь. Ванзаров встал на его пути.

– А, это вы, – сощурившись, сказал Морев. – Болтали, что уехали навсегда, бежали из страны, не в силах пережить любовь к… Ну, всякие глупости болтают. Правда, что Лина вас на защиту вызвала?

– Сыскная полиция обязана защищать всех, мадемуазель Кавальери не исключение, – строго сказал Ванзаров, угодив в театральные сплетни, как муха в мёд. – Кто эта дама, что пьет шампанское?

Легким движением усов он указал на столик, где весело проводил время Диамант. Собственной персоной. Несмотря на разыскной альбом, городовых и наметанный глаз вокзальных жандармов. Морев оглянулся.

– О, эта наша этуаль[13], мадемуазель Горже.

– Понуждать гостей покупать шампанское входит в ее контракт?

Морев усмехнулся и закашлялся.

– Ничего не поделать… Театру дохода от билетов не хватает. У нас еще приличия соблюдают, не то что у Омона. – Потрепанный антрепренер хотел пуститься в байки, но Ванзаров его остановил. Он был прекрасно осведомлен, что в московском «Аквариуме» актрисы не имели права отказывать гостям в любом желании. Чего требовал владелец театра и сада знаменитый Омон: традиции его старого театра никуда не делись.

– Кавальери и Отеро тоже шампанским угощаются?

Антрепренер скроил удивленное выражение.

– Да что вы! В прошлом году, когда Лина первый контракт подписывала, Александров только заикнулся об этом, но она такой скандал подняла, чуть не отказалась выступать! Слышали, что на представлении случилось?

Ванзаров не слышал, он был занят немного другим, а до Николаевского вокзала известия не долетали. И Морев со вкусом начал рассказывать. Оказывается, во втором отделении, когда Кавальери выступала, случился большой конфуз. Только она закончила итальянский танец и встала для исполнения народной песенки, сверху, с самой верхотуры сцены, упал мешок с песком. Грохнулся – будто бомба взорвалась. Еще бы полшага – и неизвестно, чем бы кончилось. Мешок тяжелый, не меньше четверти пуда, мог бы и убить. К счастью, обошлось. Публика испугалась! Говорят, какой-то студентик в обморок упал. А Кавальери, молодец, закончила выступление как ни в чем не бывало. Только бледная сильно…

– Зачем наверху мешок повесили? – спросил Ванзаров, опять выдав, что он «не человек театра».

Морев старательно пояснил, что мешок вешают по надобности: некоторые части декораций, для которых не нужны тросы, поднимают просто на веревке. Чтобы веревка не выскальзывала и не надо было лазить под крышу продевать ее в закрепленное кольцо, на конце вяжут мешок с песком.

– Часто тут у вас мешки падают?

– В театре всякое бывает, – ответил Морев и заторопился прочь.

Старательно обойдя террасу, чтобы не спугнуть Диаманта, Ванзаров вошел в театр. Дорогу в гримерную комнату он запомнил.

Открыла молоденькая барышня с веселым лицом в черном платье и белом фартучке горничной. Она лишь немного приоткрыла дверь и взглянула на него через узкую щель. Гость был досконально изучен быстрым женским взглядом.

– Что вам угодно? – спросила она с французской наивной кокетливостью. Мужчина ей понравился.

– К мадемуазель Кавальери, по важному делу.

– Мадемуазель никого не принимает.

– Доложите, что сыскная полиция…

– Кто там? – раздался ее голос.

Горничная ответила, что пришла русская полиция. Ей приказали впустить.

Ванзаров только вошел, а к нему уже метнулось что-то белое, в крыльях нежного тюля. Кавальери чуть было не кинулась ему на шею, но в последний миг остановилась. Жаль, такой порыв можно было не сдерживать.

– Вы! – с глубоким чувственным выходом произнесла она. – Я знала, что вы вернетесь, мой милый Фон-Сарофф! Мне сказали, что вы уехали, но я не верила! И вот – чудо!

– Опоздал на поезд, – сдержанно ответил он.

Кавальери метнулась к софе, на которой до того лежала. Она не сменила сценический костюм, который слишком сильно напоминал легкие одежды наяд. Или нимф. Ванзаров не мог поручиться, кого именно. Красота тела и драгоценных камней немного слепила.

– Вы знаете, что случилось?

Он признался, что уже насплетничали.

– Теперь убедились, что меня хотят убить?

Вопрос был не так прост. Особенно учитывая письмо злодея.

– Мадемуазель… – начал он, пытаясь найти верные слова. Но итальянский темперамент опередил логику.

– Да, я знаю, что вы про меня думаете! – вскрикнула она раненой пташкой. – Это письмо… Это глупая шутка одного… моего друга… Он хотел, чтобы репортеры… Я отказывалась, но он настаивал… Александров пригласил репортеров, чтобы я сделала важное сообщение… Но я не смогла показать фальшивое письмо, смутилась, испугалась, это так по-детски, но все же… Они пришли, а я морочила им голову… А потом вам… Простите, что играла с вами, мой милый Фон-Сарофф!

Он уже простил. Простил сразу, как только увидел эти глазки.

– Господин Александров был в курсе вашего… розыгрыша?

– Нет, но догадывался, он иногда придумывает истории, чтобы поддержать интерес публики, – ответила она и торопливо добавила: – Но теперь вы видите: все по-настоящему!

– Разве ваш друг не бросал мешок с песком?

Она заломила свои хорошенькие ручки и спрятала за ними лицо.

– Вы мне не верите! Не верите! Поделом мне, негодной!

Больше всего Ванзаров хотелось упасть рядом с софой и убеждать, убеждать, убеждать, что он верит всему, что она говорит. Даже вопреки логике. Но он остался неподвижен.

– Мадемуазель Кавальери, я вам верю…

Награда нашла героя внезапно. Кавальери взлетела с софы и легонько коснулась своими бархатными губками его усов. Ванзаров только успел ощутить искру, взорвавшую его мозг и чувства, как нимфа упорхнула.

– Вы мой защитник, мой рыцарь, Фон-Сарофф! Защитите бедную итальянскую девушку… Это жестокая, беспощадная ведьма Отеро… Она хотела напустить на меня порчу, но у нее ничего не вышло. Молитвы моей матушки защитили меня! И вот она наняла настоящего убийцу…

– Полагаете, Отеро бросила мешок с песком?

– Ее прислужники, коварные, мелочные, злые люди… Я так боюсь… Я так устала…

Намек был слишком откровенен. Он обещал сделать все возможное. И покинул гримерную. Горничная провожала его с большим интересом.

Ванзаров направился в дирекцию. И вошел без стука. Как сюрприз.

Около большого письменного стола сидел Александров, подперев печаль кулаком. Он глубоко переживал сегодняшний скандал. Взгляд его блуждал между бумагами, бутылкой казенки и объедками закуски. Рядом с ним Платон пытался сделать глоток чаю, но позывы кашля мешали донести подстаканник ко рту. Юноша сильно мучился, дядя гладил его по руке, не в силах помочь.

Кабинет хозяина «Аквариума» был таким, как и полагается владельцу театра. Стены густо украшены фотографиями артистов в сценических позах, в картинных позах и просто в позах. Они позируют в одиночку, парочками, тройками и большими труппами. Почти на каждой фотографии виднелась дарственная надпись. Ковер фотографических рамок разрывался афишами памятных спектаклей. Тоже густо расчерканных автографами.

Глянув на вошедшего, Александров опустил рюмку и издал возглас глубокого удивления.

– Чудо, чудо, чудо!..

Никогда еще появление чиновника сыска не считалось чудом. Что было не так уж и плохо. Александров унял порыв броситься к нему и лишь спросил тихонько, чтобы не спугнуть удачу: «Как это возможно?» Ванзаров ответил, что на его место был продан еще один билет, а он, как благородный человек, уступил место.

– Это провидение защищает наш театр! – сообщил Александров, опрокидывая рюмку и поглаживая племянника по спине. У того кашель становился сильнее, переходя в хрип. Юноша так и не оправился от нервного потрясения.

Ванзарову было стыдно, что причинил мучения юноше. Тем не менее он сел без приглашений.

– Георгий Александрович, что именно вы хотите?

– Больше всего я хочу, чтобы великое событие, которое я придумал и для которого с таким трудом уговорил обеих, этот бой бабочек…

– Бой бабочек?! – перебил Ванзаров. – Что это значит?

Александров смущенно улыбнулся.

– Так у нас на театре принято называть… Ну, соревнование актрис… Равных талантов. Или, если хотите, бой красоты… Они готовятся. Каждая хочет победить… Отеро при помощи нашего милого Вронского готовит что-то феерическое. Думаю, Кавальери ей не уступит. Это будет грандиозное событие… – Тут он осекся, вспомнив, что его может и не быть. – Иными словами: главное, чтоб двойной бенефис состоялся. На кону стоит моя честь и жизнь.

– И вам безразлично, что я предприму, чтобы их спасти?

Платон зашелся сильным приступом кашля и не мог усидеть за столом. Кое-как прохрипев извинения, он вышел.

– Бедный мальчик, как ему досталось, – сказал Александров, провожая взглядом племянника. – Да все что угодно, главное, чтобы бенефис состоялся. Что вы хотите за это, Ванзаров?

– Немного: нужна правда.

Александров печально кивнул.

– Люди театра, люди сцены. Они живут в фантазиях, не различая правду и вымысел.

– А вы?

Вопрос был поставлен так резко, что в Александрове проснулся упертый крестьянин.

– Что я?

– Вы готовы говорить правду? – спросил Ванзаров.

Георгий Александрович обмяк и налил другую рюмку.

– Куда мне деваться?.. Деваться мне некуда…

– Хорошенько подумайте, прежде чем ответить: когда вы видели в театре девушку, что повесили на тросе?

Александров выпил рюмку одним глотком и не поморщился.

– Слово даю, господин Ванзаров, никогда ее не видел… Не знаю, кто она и откуда взялась на мою голову.

– А бабочки?

– Какие бабочки? – искренне не понял Александров.

Ему напомнили, какие.

– Ах эти… Это театральная мишура, где-то посыпали для эффекта, не помню, в каком представлении… Поверьте: не помню. Эта такая мелочь, мусор… Вам налить?

Ванзаров проявил силу воли и отказался.

– Я должен получить доступ в театр в любое время.

Хозяин «Аквариума» готов был отдать хоть свои ключи. А для решения любого вопроса приставить племянника, Платон будет правой рукой сыска. Завтра наверняка оправится. Все-таки порода крепкая, крестьянская. Все что угодно будет предоставлено, только требуется, чтобы 26 августа бабочки вступили в смертельный бой.

– Об одном молю: больше никаких трупов! – сказал Александров, провожая Ванзарова.

В этом их желания совпадали.

24

Театр опустел. Настали ночь и тишина. Последние зрители покинул ресторан и террасу. Остался только Ванзаров. А вместе с ним Варламов, еще более мрачный, чем утром. Мастер сцены был недоволен, что ему приказали исполнять любую прихоть этого субъекта. Лично Александров сделал внушение, чтобы «не думал характер показать». Варламов, конечно, спорить не стал, но и свое отношение менять не собирался.

На сцене горела только одна лампочка, под самым потолком, чтобы не бродить в кромешной темноте. Ванзаров попросил провести его туда, где была закреплена злополучная бомба-мешок. Варламов провел его мимо натянутого задника, оставшегося от представления, на котором грубо и жирно нарисовали нечто похожее на пейзаж с итальянским городком. Около задней стены сцены он указал на деревянную штангу, на которой был навязан ряд веревочных узлов.

– Вот, извольте, – пробурчал он.

Хоть света хватало еле-еле, чтобы разглядеть контуры, Ванзаров указал на один узел.

– С этого груз упал?

Варламов признал очевидное, поскольку ему указали на обрывок веревки.

– Отрезано?

С таким обращением Варламов не мог согласиться. Это его, что ли, подозревают? Да он театру, почитай, два десятка лет отдал, вся жизнь тут прошла. За кулисами кто угодно шатается, все равно что проходной двор. А у него всего два человека рабочих, причем Икоткин после «встречи с ведьмой» в запой ушел. Как вдвоем справляться?

Жалобы Ванзаров выслушал с полным спокойствием.

– Вас никто не обвиняет. Я спросил ваше мнение: веревка отрезана или сама перетерлась?

Взяв обрубок, Варламов покрутил его так и эдак.

– Вроде срезана, – ответил он, удивляясь, как этот пришлый такую мелочь углядел, а он сам и не заметил. – Самолично узлы крепил, веревка новая, крепкая…

– Вот и хорошо, – сказал Ванзаров, отбросив веревку, будто потерял к ней интерес. – Теперь самое главное…

Варламов слушал и только диву давался. От него требовалась откровенная дурь: найти мешок, самый большой, из пожарного ящика насыпать в него песок под самое горлышко, завязать крепким узлом и подвесить на тот злополучный трос. Задача казалась дурной, но приказ Александрова был так строг, что Варламов отправился выполнять ее без пререканий.

Он сделал все, что от него требовалось, сделал на совесть. Мешок насыпан, завязан и накрепко прикреплен к петле на тросе. Ванзаров осмотрел и остался доволен работой, похвалил. Варламову его похвалы были без надобности.

– Снимать теперь? – спросил он, как бы говоря: «Наигрался, ваше благородие?»

– Опускайте! – последовала команда.

Чего только люди не учудят. Но Варламову без разницы, его дело маленькое. Мастер сцены взялся за другой конец троса, поднял маленько, чтоб мешок попал в дырку, и отпустил. Груз плавно ушел под сцену и там встретил пол.

– А теперь чего?

Ему приказали закрепить «кошку» обычным образом: между перекрученных тросов. Что Варламов мог сделать даже в полной темноте. Хватило трех движений.

– Благодарю, исполнено мастерски, – сказал Ванзаров, сравнивая с другими «кошками». – Любо-дорого посмотреть…

Как ни дулся Варламов, а похвала пришлась ему по сердцу. Мастер сцены редко слышит доброе слово, его больше понукают и погоняют кому не лень. А этот господин уважение оказал. Мнение о нем у Варламова переменилось. Ну, почти. Он даже спросил, не надо ли еще чем помочь.

– Вот что… как вас по батюшке?

– Степан… Иванович…

– Так вот, Степан Иванович. О том, что мы с вами тут спрятали, не должен знать ни один живой человек, – сказал Ванзаров. – У вас тут в театре любой секрет сразу становится известным. Так вот, прошу вас, чтобы этот секрет остался между нами. Особенно когда завтра господин Александров, или господин Вронский, или кто-то другой будут расспрашивать, чем мы тут занимались. Ни одна живая душа не должна узнать. Говорите, что я сцену осматривал. Договорились? – И протянул мастеру руку.

Варламов пожал ее с большим удовольствием. Полицейский оказался вон какой душевный, не такой, как про него болтали. И Варламов обещал держать рот на замке. Никто не узнает, пусть хоть пытают. С этим Ванзаров его и отпустил.

И остался один. Он вышел на сцену, глядя перед собой. Перед ним был пустой зал, огромное пространство черной, бездонной, бесконечной пустоты. Пугающее тишиной. Ванзаров ничего не боялся, но в этой тишине ему стало как-то не по себе. Как будто за спиной поднимались тени сыгранных ролей.

В этой магической тишине вдруг зазвучал голос.

Голос был так прекрасен, что он не мог шелохнуться. Голос пел и пел нежную песнь, в которой пела сама душа. Ничего более прекрасного Ванзаров не слышал. Он не сразу понял, что за слова, что за мелодия. Когда узнал, это не имело никакого значения. Был только голос и его власть. Нельзя было не попасть под власть этого голоса. Ванзаров, как завороженный, потерял себя, не понимал, где находится, сколько времени. Голос пел сильнее, а он готов был слушать бесконечно. Забыв обо всем.

Тишина упала. Все кончилось. Голос исчез, будто его не было.

Ванзаров встряхнул головой, как собака после пробежки по луже стряхивает воду. Надо было стряхнуть наваждение. Вся его логика, разум, опыт и рациональное сознание говорили, что ничего подобного быть не может. Не может человек, обладающий таким голосом, таким талантом, быть… человеком. На пустой сцене, ночью это показалось невозможным. Ванзаров не верил ни в духов, ни в призраков, ни в привидения. Но куда отнести этот голос? Несомненно, голос женский, редчайшее колоратурное меццо-сопрано. Точнее определить он не мог.

Откуда звучал голос?

Казалось, отовсюду. А такого не может быть. Не должно быть.

Потому что не может быть никогда.

Значит, должен быть кто-то, кто пел ему. Зачем?

За что ему такая честь? Или его хотят напугать? Сыскную полицию даже самым невероятным пением не испугать. Нет, не испугать.

Постепенно логика возвращалась на оставленные позиции. Ванзаров стал думать.

Голос шел не из зала, откуда-то сзади. Он вернулся за нарисованный задник и прошелся по периметру сцены. Там не было никого. В такой тишине обязательно слышен скрип досок или хлопок двери. Не было ничего. Он был один.

Но ведь кто-то пел?

Отбросив мистические страхи и не найдя ответа, Ванзаров ушел со сцены. Оставив ее, как проигравшая армия оставляет победителю поле боя. Этой ночью голос победил его.

Чей голос? Кто и зачем пел?

Тот же год, август, 24-е число (понедельник), спектакля нет

Чтобы овал лица казался свежим и юным, надо, чтобы линия челюсти была тонкая, как острие ножа.

Лина Кавальери. L’art d’être bell

1

И утро чудесно, и солнце светит. Городовой Халтурин оглядел вверенный пост. Рано еще, только час как заступил. Обыватель местный, по обычаю, еще носом в подушку сопит. Извозчики зевают на козлах под ленивый храп лошаденок. Проспект пустой, пробежит на рынок кухарка или мастеровой прошлепает, дремля на ходу. Тишь да благодать. Мирная картина, отдыхай и радуйся. Худо, что пристав на него взъелся. Сам явился на развод постов дневного дежурства и устроил суровый выговор каждому. Всем досталось. Но особо – Халтурину. Левицкий требовал смотреть в оба, глаз не спускать, а любую подозрительную личность, что у театра крутится, сразу за шкирку и в участок. Там разберутся, что за птица. Такие указания не Халтурину отдавать, который столько лет на службе, а новичку, что вчера пришил на плечи шнурки городового.

Разнос Халтурин выслушал стойко, не такое в полиции бывает. Причину знал. В участке уже было известно, что случилось в «Аквариуме». Турчанович под большим секретом рассказал, как нашли сушеную ведьму на тросе и как ужасный Лебедев тело осматривал, а наглый Ванзаров приставом помыкал и даже заставил провести опознание на сцене. Мало того, дело на участок спихнул, а сам уехал в отпуск. Дело гиблое, раскрыть нельзя, только под сукно положить и забыть. Конечно, от таких событий у господина подполковника явилось желание малость взгреть подчиненных. Чтобы не забывали, кто в участке хозяин. Душевный настрой пристава Халтурин понимал. Но не одобрял. Неправильно это, злость срывать на ком попало.

Халтурин нарочно встал напротив сада и театра, чего раньше никогда не делал. С пристава станется обход затеять, вот пусть отметит, как его приказание строго выполняется. Городовой на посту, неприятности проходят мимо. Его фигура с шашкой и револьвером должна отпугнуть кого угодно, Халтурин был совершенно в этом уверен. Он подставлял лицо последнему летнему солнышку, приятно жмурился и не сильно примечал, что происходит у него под носом. А было за чем наблюдать.

Пролетка, которая вот уже должна была встать около «Аквариума», проехала дальше. Пассажир вздрогнул и приказал извозчику отвезти подальше. Затем другая пролетка точно так же изменила место остановки. Обоих пассажиров вспугнул городовой. Он же ничего не заметил. А господа сошли недалеко, там, где Халтурин не мог их увидеть. Пошептавшись и подтвердив намерения, они стали пробираться к саду. Для этого пришлось почти прижиматься к зданию театра, тихонько обходя его угол и следя за спиной городового. Маневр удался. Оба господина добрались до первых кустов и шмыгнули под зеленую сень. На шорох Халтурин обернулся, но решил, что померещилось.

Одолев декоративную ограду так, что и брюк не порвали, господа проникли в глубину сада. Их встретили клумбы, цветочные гирлянды и фонарики. Кроме них, не было ни одной живой души. Сад еще закрыт. Для взгляда городового они были недоступны. Ничто не могло им помешать.

Несмотря на тепло, один из них заметно дрожал. Как будто его пробрал озноб. Другой был не лучше, он сказал, еле справляясь с языком:

– Пора начинать.

– Извольте, я к вашим услугам…

Из карманов пиджаков, отглаженных и начищенных, они достали новенькие револьверы, еще пахнущие смазкой. Надо сказать, что оба господина были одеты в идеально накрахмаленные сорочки и строгие галстуки. На ногах блестели начищенные штиблеты. Ранним утром они были одеты так, словно собирались на вечерний прием.

Первый никак не мог открыть барабан, дергал, толкал и нанес себе кровавую царапину, пока ему не указали на рычажок, который просто откидывал обойму.

– Сколько патронов заряжать?

– Давайте для надежности полный…

Патроны выскальзывали и падали в траву. Кое-как, зажимая коленями ствол, они зарядили револьверы. Одному из соперников, более знакомому с оружием, пришлось показать другому, как поставить барабан на место.

– Со скольких шагов?

Вопрос был непростым, учитывая умение каждого стрелять.

– Предлагаю с шести… Нет, с семи…

– Может, с восьми?

– Принимается… Расходимся…

Отмерить шаги оказалось не так просто – мешала клумба. Топтать цветочки непристойно. Чтобы не мелочиться, клумбу решено было оставить между собой, добавив с каждой стороны по три шага. Позиции были заняты.

– Что теперь? – спросил тот, что дрожал сильнее.

– Поднимайте оружие, цельтесь…

Рука с револьвером хоть и заняла горизонтальное положение, но скорее напоминала руку художника, рисующего дулом. Впрочем, у другого дела обстояли не лучше. Его револьвер выписывал сложные кренделя.

– Что там полагается? Не помните?

– Назвать себя и сделать попытку примирения, – последовал ответ под стук зубов.

Трясущийся стрелок справа от клумбы собрал волю в кулак.

– Я, Грохольский, – сдавленно крикнул он, – готов примириться при одном условии: вы немедленно должны признать божественную Отеро самой великой актрисой в мире!

Дуэлянт по другую сторону цветочков вынужден был принять гордый вид.

– Никогда этого не будет, – сипло произнес он. – Это заявляю вам я, Тишинский! Запомните: самая красивая женщина в мире и самая великая певица – Кавальери!

– Нашу дуэль мы сохраним в тайне!

– Принимаю! В тайне! Выживший закроет глаза убитому и покинет поле брани, пока не явилась полиция…

– Ну, раз так, то давайте уже стреляться, – примирительно сказал Грохольский.

– Не возражаю… На счет «три»…

– А что делать на этот счет?

– Жмите на курок, – печально сказал Тишинский, которому совсем расхотелось умирать в такой день. – Итак… Начинаем… Раз… Два… Три…

Новый курок револьвера никак не хотел поддаться. Палец давил, но без всякого толку. Пришлось призвать на помощь другую руку и приложить двойное усилие.

Халтурин сначала не разобрал, что за хлопок долетел из-за кустов сада. Но, когда хлопок повторился, с ужасом узнал звук выстрела. Дальше он действовал по выучке. Сначала дал тревожный свисток, призывая помощь с других постов, и со всех ног бросился в проклятый сад.

2

Пристав не знал, куда себя деть. Тоска снедала его армейскую душу. Накричав поутру на подчиненных, включая Турчановича и двух ни в чем не виновных чиновников, Левицкий пар не выпустил, а только ощутил себя гаже некуда. Нет, с виду он был грозен, как гроза в конце августа, ничего не скажешь. Но внутри, под форменным кафтаном, билось обиженное сердце. Его приятель Александров, который столько лет лебезил и дарил контрамарки, повернулся другой стороной. Узнав, что дело перешло участку, он вместо радости и подтверждения куша махнул рукой, бросил: «Делайте что хотите» – и пошел на террасу в ресторан. Где на виду у пристава хлопнул подряд пару рюмок, ему не предложив. На радость это походило мало. Радуется хозяин «Аквариума» совсем по-другому.

Обидно было Левицкому не из-за растаявшего куша, тут и надежд питать не стоит. Обида терзала, что Александров не поверил в его умение раскрыть дело. Хуже того, сам пристав не очень верил, что у него что-то получится. Мудрое решение замылить дело теперь казалось не таким уж мудрым. Александров будто угадал, что подполковник только на это и способен.

Левицкий сидел у открытого окна, погода позволяла, и с тоской смотрел в даль Зоологического сада. Зверям хорошо, звери за решеткой, их кормят и поят. Бьют иногда, конечно, но без этого нельзя. Вот оно – счастье. Пристав никак не мог решиться начать розыск, вызвать свидетелей и хоть в бумажной суете утопить горечь. Он все надеялся, что случится чудо и все само собой рассосется. Как часто бывало в его жизни. Как? Да какая разница – например, «ведьма» в пыль рассеется.

Желаний следует опасаться. Иногда они сбываются. Дверь кабинета решительно распахнулась, и вошел тот, кого не могло здесь быть.

– Вы?! – только и смог выдохнуть Левицкий.

Ванзаров сел за приставной столик, за которым обычно располагаются чиновники участка на совещаниях, и бросил на него шляпу.

– Как?! – издал пристав звук, на который только и был способен.

– Пришла телеграмма: в Одессе утонул пароход. Плыть в Грецию не на чем… Вы не рады? Помешал? Могу уйти…

Левицкий бросился к чуду с усами вороненого отлива и долго тряс ему руку. Спасение пришло, откуда не ждали. Пристав стал предлагать водку, чай, закуски – все, что можно найти поутру в буфете участка, пока не приготовили обед.

– Евгений Илларионович, вы должны дать мне слово…

Пристав готов был дать хоть десять.

– Для всех я уехал в отпуск, меня нет в столице, – сказал Ванзаров, заговорщически глядя в глаза Левицкому. – Особенно важно, чтобы в сыске не узнали. Иначе не смогу вам помочь. Завалят делами.

Этого было достаточно, чтобы пристав обещал зашить рот бечевкой, но тайны не выдать.

– У нас с вами от силы два дня, пока господин Шереметьевский не пронюхает. Нельзя терять ни секунды.

Левицкий был готов поднять в ружье весь участок или скакать с места в карьер. Знать бы куда. Для начала у него попросили конверт с бабочками и брошь. Улики хранились в сейфе, но мигом перекочевали в более надежное место.

– Не возражаете, подержу у себя, – сказал Ванзаров, закладывая в карман.

О возражениях и речи не было.

– Вы еще не успели получить протокол вскрытия от Лебедева?

Но не бывает такого, чтобы криминалисты присылали отчет с такой скоростью. Дня три, а то и неделя – это нормально.

– Тогда вкратце перескажу, – Ванзаров водрузил шляпу на колено, как будто создал себе собеседника. Вероятно, пристав не входил в число лиц, перед которыми можно метать жемчуг логики.

– Мы не знаем имени погибшей, – сказал Ванзаров шляпе. – Неизвестно, где она проживает. Но это мелочи… – Тут пристав успел подумать: «Ничего себе мелочи!» – Зато нам известно много ценных фактов. Ей примерно двадцать три года, она не из богатой семьи. Вероятно, служила по найму в лавке, торгующей дамскими товарами, пока не приехала в столицу…

– Откуда это известно? – брякнул пристав и пожалел о своей невыдержанности, а вот шляпа благоразумно промолчала. Его же не удостоили взглядом.

– Барышня пропала больше трех месяцев назад. За этот срок никто не подал на ее розыск. Сегодня ночью мы с Лебедевым проверили заявления. Схожей по внешним данным не имеется.

Левицкий подумал, что криминалистика тоже своего рода чудо: какие могут быть данные в высохшем чучеле?

– Цель ее приезда в Петербург: поступление на сцену… – Ванзаров глянул на Левицкого, ожидая очередного глупого вопроса. Но пристав был на высоте: кивнул, дескать, все понятно! Не глупее шляпы. – Снимала угол или дешевую комнату. С собой взяла немного денег, чтобы брать уроки музыки. Родительских денег не хватало, пришлось вновь встать за прилавок. Лавка торгует принадлежностями дамского туалета…

Подполковник понятия не имел, откуда взялся такой вывод. Но он же не видел пяток барышни, а тем более не изучал подметок ее стоптанных ботиночек. А Лебедев изучил их сегодня ночью и нашел прилипшие нитки и пылинки пудры. Левицкий прикинул: в столице таких лавок десятка два, месяц нужен, чтобы обежать все.

– Незадолго до смерти попросила расчет в лавке, – сказал Ванзаров.

Шляпа разумно молчала. А вместе с ней и пристав. Хотя в мозгу его промелькнуло: «Верно, а то бы хозяйка хватилась».

– В чем смысл увольнения с хорошего места, которое в столице получить трудно?

– Не могу знать, – вырвалось у Левицкого.

– Давайте призовем маевтику.

Евгений Илларионович не знал, что это такое, но безоговорочно согласился призвать ее.

– Маевтика – это метод простых вопросов и ответов, – пояснили ему. – Придумал Сократ, я применю потихоньку. Вам нужно всего лишь отвечать на вопросы. Готовы?

Попробуй тут быть неготовым! Пристав собрал в кулак офицерскую волю.

– Барышня не замужем. Что ей нужно больше всего?

– Деньги! – выпалил пристав и попал в точку.

– Почему не может заработать на прежнем месте?

– Обстоятельства…

– А если с точки зрения жизни?

– Перестали платить жалованье.

– Почему?

– Проворовалась, – сказал Левицкий, зажмурившись. Но возмездия не последовало.

– Причина верная. Но невозможная.

– Почему?

– Вопросы в маевтике задаю я, – сказал Ванзаров. – Один раз отвечу: хозяйка пожаловалась бы в участок, барышня попала бы за решетку месяца на два и осталась бы жива. Мы бы с ней не познакомились. Еще причина, за которую могут выгнать из дамского магазина?

Намек был слишком очевидным.

– Она в положении? – спросил пристав, еще не веря, что справился.

– На втором месяце… Более того, у нее перед смертью было половое сношение.

– Любовник?! – угрожающе произнес пристав, как будто ему самому «рога наставили».

– Назовем пока так, – согласился Ванзаров. – Что мы имеем: барышня, которая мечтала поступить на сцену, забеременела без мужа. Но продолжила связь с любовником… Почему?

– Денег обещал, подлец! – Левицкий готов был придушить этого негодяя своими руками. Столько бед натворил!

– Возможно. Но факты говорят о другом… Где мы нашли ее тело?

– В «Аквариуме».

– В театр барышни приходят затем, чтобы стать…

– Актрисами!

Великое открытие, больше похожее на карточный фокус, случилось перед носом пристава. И он в нем участвовал. Волшебное ощущение!

– Точнее, певицами, – все-таки поправили его. – Вывод: барышня, полная надежд, приходит в театр к любимому человеку и оказывается на тросе. Где высыхает три месяца…

Пристав вскочил, будто был готов рубить на скаку.

– Кто этот негодяй?! Едем брать его…

Порыв был искренним. Ванзаров хотел немного унять его, но тут дверь распахнулась (с ней сегодня явно что-то не то), в кабинет просунулось перепуганное лицо городового Илюхина, который просил немедленно прибыть в сад «Аквариума». Там беда приключилась.

Пристав должен был выскочить первым, но предоставил это право дорогому гостю. В голове у него мелькнула мыслишка: «Кончилась наша спокойная жизнь. Недаром слух идет: где Ванзаров – там проблемы!»

3

Парнишка растерял франтоватый вид. Фуражка новенькая валялась в пыли затоптанная, рукав пиджачка вырван с корнем, на сорочке – кровавые сопли, а под глазом светил роскошный бланш[14]. Пегий не жаловался, утирал нос, еще кровивший, и был счастлив, что легко отделался. Били долго, но бережно, не до смерти. Чтоб запомнил: Обух приказал – умри, а исполни. В следующий раз так и будет.

Воровской старшина сидел за конторкой и улыбался гостю. Гость, мужчина неприметного вида, серый, как стена, мимо которого пройдешь и не заметишь, и здесь в подвале держался в тени. Ему не нравилось, что Пегий видел его лицо. Он сделал незаметный жест в сторону парнишки.

– Пегий, пшел вон, – сказал Обух с таким равнодушием, будто муху прогонял.

Побитый был счастлив выскочить наружу.

– Людей в строгости держите, как посмотрю, – сказал гость.

Обух подтвердил:

– Без этого нам никак нельзя. – И выразил удовольствие, улыбнувшись еще шире: – Благодарствую, что изволили прибыть, господин Нитяев.

Серый человек поморщился:

– Прошу вас, никаких имен. Называйте меня Леший… И без «господина», по-простому.

Такую просьбу нельзя не уважить. Обух прекрасно знал, кто перед ним, и никогда не имел бы с ним дела, если б не крайняя нужда. Ишь чего удумал: кличку себе придумывать? Кличку воровской мир дает, как награду или проклятие. Пришьют – не оторвешь. Какой из него леший: так, Промокашка. Кличка понравилась и пришлась впору. Между своими будут величать.

Впрочем, и Нитяев, пардон – Леший, был неплохо осведомлен о подвигах воровского старшины. Страха с иллюзиями не испытывал.

– Дельце имеется… – Обух чуть не назвал его по фамилии. – Леший, за человечком одним надо походить, точно разузнать, что делает, где бывает. А если полезет, куда не следует, нам наперед донести. Чтобы мы его немного «приласкали»…

Как умеет ласкать Обух, Леший знал наглядно. Как видно, дело касалось кого-то из непокорных воров. Ему важно было знать, какая цель у вора, но задавать такие вопросы было нельзя. В этом и состоит его работенка тяжкая.

– Сколько? – спросил он.

Обух назвал цену, после которой можно год отдыхать, по кофейным пирожные кушать. Тысяча рублей! Громадные деньги. За мазурика беглого столько не платят.

– Кто объект наблюдения? – спросил Леший по старой привычке.

А Обух убедился: сколько волка ни корми, сколько ни напяливай крашеных шуб, все одно – кровь не спрячешь. Чужой он воровскому миру. Но нужный.

Чтобы показать, что и они не лаптем щи хлебают, Обух достал из конторки новенький выпуск разыскного альбома Департамента полиции. Стоил недорого, в полицейском участке тоже кушать хочется. Пропадет один – и не заметят. Каплюжники[15] тоже люди. Листнув страницы, на которых красовались рожи политических, Обух нашел воровской отдел. На первой странице красовался портрет из салона. Писаный красавец, одним словом. Знать, снимка из картотеки на него не нашлось.

Взглянув, Леший не скрыл удивления.

– Этот?

– Он, голубчик скорый, соколик залетный, адамант драгоценный, – сказал Обух, пряча альбом. – Аль справитесь?

Дразнить Лешего не стоило.

– Вот что, господин старшина, за работу не возьму ни копейки, – сказал он.

Обух насторожился.

– А что так? Чай, мало? Так мы добавим, за деньгами дело не станет…

– У меня к нему личный счет, деньгами не измерить.

Выдает себя господин Промокашка, с потрохами выдает. Оно и к лучшему: пусть носом землю роет, а деньги целы.

– Кто вам, Леший, в подмогу требуется?

Был затребован Пегий и еще один парнишка, видом поглупее. Обух ничего не сказал: раз надо, так надо. Промокашка знает, что делает… С него и спрос будет.

А господин Диамант вышел на Михайловскую улицу после легкого завтрака в прекрасном расположении духа. На углу с Большой Итальянской маячила морда с подбитым глазом. На углу Невского и Михайловской торчала не менее расписная физиономия. Жаль, городовой не видит. Диамант увидел достаточно: неуемный Обух взял в клещи. Да только куда его дуракам против варшавского вора. Насвистывая «полечку», он перешел Михайловскую и неторопливо пошел к Невскому, где на углу свернул налево. Главное, чтобы его не потеряли. С беззаботным видом добрался до Пассажа и вошел под высокую арку. Обормоты сунулись, но были остановлены швейцаром в белых перчатках. Страж обещал свистеть полицию. Филерам Обуха ничего не осталось, как торчать у входа. Надеясь на удачу.

Удача от них отвернулась. Диамант быстро прошел галерею. На той стороне Пассажа, на Большой Итальянской улице, его ждал «лихач» с роскошной тройкой. Когда Диамант уселся на пуховый диванчик, то сразу приказал двигать к гостинице «Пале-Рояль».

Тройка с лихачом полетела птицей-тройкой. Ни от кого не скрываясь, не таясь и гремя на весь Невский бубенцами. Ни возница, ни Диамант не заметили, что за ними последовала скромная пролетка с невзрачным господином. Извозчику было приказано держаться в отдалении. Господин Леший был доволен: Диамант своим фокусам не изменяет. Они его и погубят.

4

Около клумбы, ставшей полем битвы, стояла садовая скамейка. На ней, как птички на ветке, рядышком сидели двое господ понурого вида. Над ними образом возмездия нависал Халтурин, пряча за спиной револьверы.

Ванзаров так спешил, что сбил невинную вазу, которую догадались поставить как раз вчера вечером. Городовой отдал ему честь и вытянулся перед отставшим и запыхавшимся Левицким. Пристав на всякий случай погрозил кулаком. Халтурин сильнее вытянулся, подозревая, что ждет его за оплошность.

– Где трупы? – спросил Ванзаров, разглядывая присмиревшую парочку, изучавшую гальку под ботинками.

– Разрешите доложить? – рявкнул Халтурин одновременно и своему, и чужому начальству. На что получил отмашку от своего.

– Изволите видеть, эти господа дуэль устроили посреди города! – отрапортовал городовой, протягивая револьверы. – Боевыми патронами стрелялись. А если бы какая почтенная старушка или нянька с младенцем проходили?

В саду не было заметно ни одной старушки и даже няньки. Тем более с младенцем. Рано ему еще по «Аквариуму» разгуливать. Пусть подрастет.

Ванзаров понюхал стволы: пахло порохом.

– Господа, что за игры вы тут устроили? – спросил он так мирно, что оба виновника сжались плотнее. Открывать тайну было неприлично. Каждый ждал, что другой даст слабину первым.

Терять время на пустяки сыск не привык.

– Что ж, Евгений Илларионович, извольте познакомиться, – Ванзаров театральным жестом указал на скамейку (да, он иногда позволял себе подобное). – Известные варшавские воры, клички: Мацек и Яцек… Мы их два года поймать не могли. А вот они – тепленькие. За ними стопка дел. Департамент будет счастлив.

Не успел еще Левицкий осознать, какая удача свалась ему прямо в руки, как один из господ подскочил, будто заноза скамейки нашла его.

– Да вы что себе позволяете! – слезливо вскрикнул он. – Я – Захар Грохольский. У меня своя квартира и состояние имеется! И паспорт выправлен как надо.

Раз дело, его соперник счел, что путы тайны разорваны. Он вскочил в свой черед:

– Как вы смете! Это ложь! Я житель Петербурга Николай Тишинский, у меня папенька и маменька имеются… Лавка москательная своя! Я буду жаловаться!

Ванзаров будто не замечал, в каком паническом страхе пребывают оба господина. Он шагнул к ним.

– Не воры? Это господин пристав в участке проверит. Продержит дней пять, не меньше. Бумаги, справки, отношения… Если ваша правда, выйдете как раз 29 августа, – сообщил он. И добавил: – Как раз успеете на открытие сезона государственных театров.

Такую жестокость нельзя было ожидать от полиции. Грохольский подкошенным цветком пал на скамейку. А недавний соперник устоял, но схватился за сердце. Как и полагалось делать здоровому мужчине.

– Господин полицейский, – начал он, запинаясь. – Нам нельзя в полицию… 26-го великий день, нам нужно…

– А раз нужно, – резко оборвал Ванзаров, – тогда без вранья и уверток жду признание: что тут устроили?

Отвечать пришлось Тишинскому, Грохольский натурально обмяк.

– Мы стрелялись за честь дам…

– Отеро и Кавальери?

Грохольский резво ожил и вскочил:

– Божественной Отеро!

– Великой Кавальери! – не уступал враг его.

– Зачем вам, взрослым мужчинам, эти игры?

– Это не игры, а дело чести! – заявил Грохольский.

– Где револьверы купили?

– У Макса Фидлера, на Невском, – за двоих ответил Тишинский.

– Патроны предполагались холостые?

Молчание было слишком красноречивым. Господа поклонники вовсе не собирались умирать.

– В магазине сказали, что возьмете холостые?

Тишинский охнул: наверняка в волнении забыл сделать важное уточнение. Приказчик отпустил боевые.

Ванзаров поманил пальцем.

– Кто вас нанял? – шепотом спросил он.

Дуэлянты старательно смотрели в разные стороны сада.

– Никто, – проговорил Тишинский, пряча глаза от сверлящего взгляда. – Слово чести, сами решились…

– Ну, тогда в участок на пять суток, – сказал Ванзаров, медленно поворачиваясь к приставу.

– Стойте! – Грохольский схватил его за рукав и попросил приблизить ухо.

– Где он? – спросил Ванзаров, выслушав признание.

Ему указали на густые кусты. Бежать было некуда, путь спасения к проспекту преграждали двое городовых.

Ванзаров попросил пристава извлечь тайного свидетеля. Простой приказ пристав исполнил с большим старанием. После легкой и отчаянной борьбы под шуршание веток был извлечен моложавый господин, который прятал за спину блокнот. Арестованного подвели за ухо.

– Ой, больно! – натурально вскрикивал он в железной хватке Левицкого.

Находку Ванзаров осмотрел без всякого интереса.

– Не могу сказать, что встреча приятная, – заметил он. – Знакомьтесь, Евгений Илларионович, это месье Шадрин, репортер «Петербургского листка».

Пристав маленько повернул ухо, отчего репортер имел шанс лишиться его. Ванзаров не обращал внимания на стоны.

– За очевидностью дела один вопрос: кто вас нанял?

Пользуясь знакомством, репортер умолял пощадить такую нужную часть головы. Ванзаров был милостив, ухо было спасено.

Утирая слезы и держась за бордовое ухо, Шадрин выдал того, кто сообщил о дуэли в саду «Аквариума». Такое событие – на первую полосу.

– Я отпущу вас, – сказал Ванзаров, рассматривая бордовую плоть: пристав малость перестарался. – Если дадите слово сжечь все записи и сообщить в газете, что дуэль не состоялась. В противном случае сообщу вашему редактору, что берете деньги за фальшивые новости.

Шадрин тут же порвал записки и бросил в пыль. Ванзаров не поленился их поднять.

– Господин Левицкий, этого можно отпускать, – сказа он.

Новость была не из лучших. Но противиться пристав не мог.

– А с этими что делать? – указал он на дуэлянтов.

– Продержи до завтрашнего утра, пусть не болтаются под ногами.

И Ванзаров как ни в чем не бывало пошел к театральному входу. Не сообщив Левицкому, что за театром будет приглядывать незаметный господин из отряда филеров Департамента полиции. Афанасий Курочкин, прославленный в полицейских кругах за невидимость при высоченном росте, уже занял позицию наблюдения. Он был тут, а его никто не видел. Не замечал. Ванзаров и сам бы его не заметил, если б точно не знал о его присутствии.

У пристава же были дела поважнее. Следовало разобраться с Халтуриным. Городовой так и стоял навытяжку, ожидая неминуемого разгрома.

5

Ресторан «Данонъ» предлагал не только изумительную французскую кухню, вышколенных официантов, но и залы для банкетов и торжественных ужинов. В Петербурге была страсть закатывать банкет по любому поводу. И без повода. Особенно когда банкет шел за казенный счет. На широкую ногу отмечались юбилеи, дни рождения, открытие моста где-нибудь в Сибири, спуск на воду яхты и тому подобные значительные события. Кроме больших залов, для особо посвященных имелись отдельные кабинеты, двоим в самый раз. Без стука в такие уютные гнездышки без окон, но украшенные в модном стиле, официант не имел права заглядывать под угрозой немедленного увольнения. Но никто и не думал вольничать: место официанта для бойкого ярославского паренька было таким хлебным, что передавали его внутри артели.

Дама, которая приехала в ранний час, не особо скрывала знаменитое лицо. Официант строго поклонился и пропустил даму вперед. Куда идти, она знала. Кабинет был оставлен для особых гостей. Официант распахнул дверь так, чтобы ненароком не попасть на глаза. За дамой он закрыл дверь тишайше и со всем старанием.

Из-за стола, накрытого для двоих легким завтраком с тремя видами черной икры к блинам, поднялся очень высокий господин с вытянутым книзу лицом. Портрет его был известен каждому подданному. Говорить о нем в ресторане дозволялось без имени и чинов, никакого «Его Императорского высочества, великого князя». Говорили скромно: «его светлость». Великий князь только успел распахнуть объятия, как на него дикой кошкой прыгнула Отеро. Хорошо, что князь был без мундира и орденов. Божественная Отеро вела себя как умелая девочка. Прижалась грудью, захватив в объятия его шею, и впилась зубами в мочку уха. Князь держал ее легко, но нежный укус вызвал легкий стон.

– Дорогая, у меня мало времени, – с сожалением сказал он.

Отеро, пользуясь испанской безнаказанностью, стукнула кулачком ему в грудь. Тем самым осуществив мечту революционеров: ударить по самодержавию. Она так же внезапно спрыгнула, откинув его руки, и упала на стул, как будто после тяжелой работы.

– Я понимаю: ты меня больше не любишь, Никки, – сказала она, трагически прикрывая глаза ладонью. – Ты нашел новую любовь.

Князь только глянул на подаренные кольца, украшавшие эту ручку, что было весомым (в несколько тысяч рублей) доказательством его верности. Он стал убеждать, что это глупые страхи, которые можно забыть. Поиграв мужчиной, сколько было нужно, Отеро снова кинулась ему на шею, влепила поцелуй и не отпускала, пока князь немного не задохнулся. Отпустив мышонка, она взяла ложечкой икру и медленно облизала. Что вызвало у князя нездоровые фантазии.

– Что бы ты хотела, дорогая? – спросил князь, разрываясь между фантазиями о ложечке и необходимостью быть во дворце через четверть часа.

– Меня хотят убить.

Бровь князя изогнулась в изумлении.

– Убить? Тебя? Дорогая. Это пустые страхи…

Отеро поняла, что перегнула палку. Так нельзя было приступать.

– Я чувствую угрозу, которой пропитан каждый мой шаг! – сказала она. – Не знаю, кто и когда нападет, но это случится. Обязательно в ближайшие дни…

– Кто же этот злодей? Только скажи…

– Если бы знать… Если бы знать… – Она покачала кончиком туфельки, чтобы заметил князь. – Не сомневаюсь: это Кавальери готовит ужасных итальянских убийц. Они уже бродят по городу в поисках добычи.

Великий князь уже не раз выслушивал подобные опереточные истории. И относился к ним как к шалостям любимой кошечки. Раз он стал мышонком.

– Что же ты хочешь, моя прекрасная испанка? – спросил он, думая, что дворец может и подождать. Как говаривал один беспощадный монарх: «Париж сто́ит обедни».

– Посади ее за решетку! Хотя бы до 26-го числа!

Такую просьбу князь не мог исполнить. У Кавальери были покровители не столь сильные, но скандал мог быть донесен до царя.

– Это невозможно, прекрасная Кавальери не нарушает законов, ею многие восхищаются, – сказал он, чтобы подразнить кошечку.

Ответ последовал мгновенно: Отеро метнула ложечку в горку икры. Брызги полетели по столу. Ох уж эта необузданная испанская страсть! Как ему нравилась эта испанка, как она будила кровь! Князь улыбнулся и стал просить прощения, обещая новый браслет. Отеро сменила гнев на милость.

– Хорошо, ты не можешь ее ни посадить, ни выслать… А защитить меня от кровожадных итальянских убийц?

Великий князь готов был предложить широкий выбор: от жандармов и «охранки»[16] до дворцовой полиции. Все к ее услугам. Вызывать гвардию и артиллерию он бы не рискнул. Кошечка опять поступила по-своему: она захотела, чтобы ее оберегал чиновник сыскной полиции с выдающимися способностями. Про господина «Азардов» князь ничего не слышал, невелика сошка. Но обещал исполнить в точности. Отеро набросилась благодарить. Визит во дворец подождет. Великие князья тоже имеют право на счастье.

6

Хозяин «Аквариума» сидел в кабинете и ждал. Он был из крестьянского рода и не умел воспитанно грызть ногти. Нетерпение разгонял просто: сгибал и разгибал стальной прут, который хранился на всякий лихой случай. Александров был в силе и теле, мог за себя постоять. Когда в кабинете неожиданно возник Ванзаров, он быстро сунул в ящик стола прут, превращенный в неровную петлю как раз для его бедной шеи. Манера этого господина входить без стука, будто хотел застукать за преступным умыслом, уже раздражала. Но не так чтобы отказаться от его услуг. Отказ уже невозможен.

Ванзаров занял тот же самый стул и принял ту же позу, что и вчера вечером, когда казался Александрову спасением. Теперь маятник качнулся в другую сторону.

Александров начал говорить, как он рад, и тому подобную чушь. На него уставился немигающий взгляд. От которого хотелось залезть под стол.

– Александр Георгиевич, помните, что обещали мне?

Вопрос не предвещал ничего хорошего. Александров, конечно, помнил: всяческую помощь. Только чтобы не было трупов и великое событие состоялось.

– Вы обещали правду, – резанули его ответом. – Правда – это значит: не врать, не жульничать, не хитрить. Я достаточно ясно выразился?

К чести Александрова надо сказать, что торговался он прекрасно. В любом торге главное – непроницаемое лицо. Так он сбивал цену в два, а то и в три раза, выгодно покупая дома, участки и кареты. Но сейчас умение маленько подвело. Он только выразил возмущение подобным подозрениям.

– Если желаете, немедленно покину ваш театр, и дальше будете иметь дело с приставом. Я найду, как убить отпуск…

Предложение было заманчивым. Но слишком опасным. Непредсказуемым. Случись что, а купеческий нюх его был встревожен, на Левицкого никакой надежды.

– Что вы, господин Ванзаров! Да за что такая немилость?

– Сегодня в вашем саду два господина устроили бутафорскую дуэль. За которой из кустов наблюдал репортер «Листка». И все бы ничего, да только Грохольский и Тишинский умудрились купить боевые патроны… Догадываетесь, что могло произойти?

Вылетело крепкое народное выражение, которое было припечатано выводом: «Ничего идиотам поручить нельзя!»

– Они не умеют ни стрелять, ни заряжать. При этом набили полную обойму патронов. Только чудом оба выстрела пришлись «в молоко». Ну, если не считать, что одна пуля угодила в лоб вашему метрдотелю…

– Как? – растерянно проговорил Александров. – Я же не знал…

– К счастью, лоб у него оказался твердый, пуля отскочила, – закончил Ванзаров с непроницаемым видом. – Если нечто подобное повторится, ваш драгоценный бенефис не состоится. Слово чиновника сыска…

Александров готов был поклясться на либретто «Парижаночки-сорванца», что таких номеров для репортеров больше не повторится. Не сойти ему с этого места.

– Господин Ванзаров, позвольте вопрос?

Ему позволили.

– А что вы делали вчера ночью с Варламовым?

Кажется, мастер сцены единственный в театре, кто умел держать слово. Ванзаров честно сказал, что осматривал машинерию. Затем попросил Александрова проводить к Платону.

Кабинет юноши оказался за стенкой. В отличие от дядиного, стены были свободны от фотографий. Видно, эту традицию преемник театрального дела не одобрял. Он писал что-то в большой конторской книге. Перед ним лежали канцелярские счеты со сдвинутыми костяшками. От болезненного кашля он избавился. Новые извинения не требовались. Ванзаров и так был сама вежливость. Он разрешил закончить. Платон промокнул перо, положил в прорезь письменного прибора и закрыл книгу.

– Театр требует точности в расчетах, – сказал он. – Иначе прогоришь.

– Похвально слышать, Платон Петрович. Жаль, что я не Аристотель Иванович… мы бы с вами сошлись в любопытных спорах.

Судя по лицу юноши, тонкий древнегреческий юмор остался непонятен.

– С чего изволите начать расследование? – деловито спросил он.

– Вчера на представлении Кавальери упал мешок, ее могло убить.

Платон только пожал плечами.

– Досадное событие. К сожалению, веревки имеют свойство гнить и лопаться.

– Веревка не лопнула, а была перерезана, – сказал Ванзаров, ожидая реакции.

Юноша встал из-за стола и плотно прикрыл дверь, распахнутую дядей.

– Вы в этом уверены? – совсем другим, тревожным тоном спросил он.

– У нас, в сыске, умеют отличать отрезанное от сгнившего…

Как бы ни был Платон сдержан, но эта новость заставила его тереть лоб, чтобы найти выход из тупика.

– Это ужасно, – наконец сказал он. – Прошу вас не сообщать дяде. Он и так на нервах…

– Как погляжу, вы тайный поклонник самой красивой женщины в мире?

Ванзаров даже подмигнул дружелюбно. Этот призыв потонул в мрачном выражении лица собеседика.

– По правде, мне безразличны обе. Дешевые певички, раздутые прессой. Если бы не смазливое личико одной, петь бы ей на базаре в окружении бревен. А другая собачится по любому поводу. И талант не больше… Я думаю о нашем семейном деле…

Такая откровенность была неожиданной. А юноша, кажется, не любил театр. Только обязанность наследника накинула хомут: тащить на себе это мерзкое дело. Теперь он еще больше заинтересовал Ванзарова.

– Что с ним может случиться?

То, что вылетело, уже не воротишь. Платон извинился, что не может посвящать в деловые секреты. Они и не требовались. Ванзаров спросил, чем занимаются господа, которые были вчера на опознании. Оказалось, что Морев и Глясс – антрепренеры только по названию. Их задача – рыскать по чужим театрам и переманивать звездочек. Чем моложе, тем лучше. С известностью требует по контракту больше. Занятия господина Вронского были у всех на виду: он занимался огранкой найденных талантов. Так сказать…

– У кого в вашем театре голос сопрано?

Вопрос оказался простейшим. Платон назвал трех привозных звездочек: Марианну ля Белль, Лиану де Врие и мадемуазель Горже. Последнюю Ванзаров имел счастье видеть. Прочие звучные афишные имена не говорили ему ничего.

– Держите книгу росписи? Когда актриса выходит из театра, она расписывается?

– Здесь не казарма, не участок, таких порядков нет. Здесь свобода, – ответил Платон. – Все знают, что надо быть к репетиции или спектаклю. За опоздания – штрафы. Уходить из театра вольны когда угодно.

Ванзаров не стал уточнять: «После скольких бутылок шампанского?», чтобы не смущать юношу. Впрочем, Платон не походил на того, кого смутит дополнительный заработок актрис.

– Позвольте вопрос? – спросил он.

Ему было позволено.

– Мадемуазель Кавальери наняла вас в качестве охраны?

Дерзит юноша, дерзит, проверяет на прочность. Настоящий наследник дяди.

– Меня нельзя ни нанять, ни купить, – ответил Ванзаров.

– А что же вас ведет?

– Любопытство и любовь к истине.

Ванзаров спросил, где найти Морева, и оставил Платона обдумывать философскую парадигму. Если, конечно, юноша знал подобные древнегреческие слова.

7

Комната режиссерского управления ютилась в дальнем закоулке артистического коридора. Здесь не было ни афиш, ни дарственных фотографий. Зато висели рукописные списки, когда и кто из артистов выходит на летнюю сцену и на главную. Сегодня и завтра в столбцах каменного театра было пусто. Зато в столбце на 26 августа во всю высоту было написано:

«Бенефис м-ль Кавальери и м-ль Отеро!!!»

Причем так и стояло три восклицательных знака. Ванзарову хотелось заткнуть нос, но показывать хозяину каморки, как силен прогорклый спиртовой дух, было невежливо. Ванзаров терпел.

– По мою душу, значит, пришли, – Морев шмыгнул носом.

– Нюхаете табак?

Проницательности сыщика Морев усмехнулся.

– Уже разболтали… Вот сплетники…

– Об этом говорит желтоватая кожа у ноздрей.

– Наблюдательный… Люблю толковых. Да, по старинке перетираю табак в ступке. Прадедовская привычка, немодная…

Места было мало, Ванзаров никак не мог усесться на стуле и оперся спиной о дверь.

– Господин Морев, мы с вами вдвоем, и я протокол не веду. Теперь можете быть откровенны. – На ладонь из конверта выпорхнули бабочки. – В каком спектакле их рассыпают? Вы не можете не знать.

Морев отвернулся к керосиновой лампе, что съедала последний воздух.

– Не знаю, господин полицейский. Не видел их… Бутафорские игрушки – это к Вронскому. Я новые таланты ищу… Для него.

– Барышню с троса тоже нашли?

Если бы мог, Морев выпрыгнул бы в окно. Но окна не было.

– Так и знал, что на меня все шишки свалят, – уже слезливо проговорил он. – Да поверьте, не знаю ее, не видел никогда…

– Может, забыли? Три месяца назад она приходила в театр. Чтобы показать голос.

– Не помню, ничего не было, – Морев окончательно уперся.

Ванзаров поменял бумажных бабочек на золотую с брильянтами.

– Чья вещица?

Ему в ответ помотали нечесаной головой.

– Вот со всем уважением, господин сыщик, не знакома вещица…

– Не желаете узнавать? Жаль… В другой раз спрошу по-другому.

Появился носовой платок, такой грязный, что им могли чистить ботинки. Морев спрятал в нем лицо, принялся хлюпать и вздрагивать плечами. Антрепренер натурально плакал. Ванзаров не умел утешать мужчин. Он ждал, когда истерика закончится.

Громко и глубоко высморкавшись, Морев отер от слез красные глаза.

– Вот вы меня подозрением обидели, а того не знаете, что я для вашей пользы… – Он осекся. – Рано еще все тайны раскрывать, потом благодарить будете. Только вы, господин Ванзаров, никому в театре не верьте. В театре все ложь, даже правда.

Столь разумные слова были сюрпризом. Ванзаров спросил, какую правду от него скрывают. Но Морев уже засунул откровения глубоко в душу.

– Вот взять хотя бы Кавальери, – начал он явно про другое. – Что вы видите? Красивая обложка, носик, губки, брильянты. А знаете, что под ней? У себя в Италии чем только не занималась: и газеты упаковывала, и портнихе помогала, и цветы на улицах продавала. Потом петь начала. При помощи богатых поклонников, без голоса и таланта настоящего, пробилась в Париж, на сцену Фоли-Бержер. Как туда попала? Так ведь через салоны, где знаменитые куртизанки господ принимали. Вот и выходит, что она площадная девка. И такая жадность неуемная: все копит и копит деньги и драгоценности, уже из сейфа вываливаются, а все ей мало. Не театр ей важен, а рубины и брильянты… Такая вот глубоко практическая барышня. С купеческой хваткой…. Рожица смазливая, а таланта нет, одна буза… Репортеры на всю Европу раструбили. Мы и клюнули…

На лице Ванзарова не дрогнула ни одна жилка. И даже кончики усов.

– Так расскажите, как ее зовут?

Морев поначалу не понял, о чем речь, а когда дошло, он возмутился. В полную мощь темперамента театрального человека.

– Да как вас убедить: не знаю ее! – провозгласил он. – Лучше покайтесь, несчастный, признайтесь, что делали с Варламовым ночью?

Ванзаров честно признался, что осматривал сцену. Ответ не тянул на хорошую сплетню. Морев сморщился.

– Так и быть, скажу от чистого сердца: барышни молоденькие и свежие проходят у нас через Мишу Вронского. Такой уж порядок заведен. И нельзя его изменить…

– А Переслегин барышень тоже… выбирает?

– Платон? – Морев был сражен в самое сердце. – И подумать нельзя! Самых строгих правил. Правильно Александров свой выбор сделал: вместо сыновей непутевых, Васьки и Сашки, племеннику дело передаст. Театр будет в надежных руках.

Терпеть вонь больше не было сил. Ванзаров вышел по-английски и тщательно захлопнул дверь. Но аромат Морева пробивался и в коридор…

8

С колен спорхнула «свежая бабочка». Щечки трепетного создания покрыл румянец. Значит, еще не стала актрисой. Ванзаров подождал, пока барышня выбежит, прижимая отворот блузки.

– Что за манеры? Почему считаете возможным входить без стука? Это возмутительно. – Негодование Вронского кипело слабовато. Со спущенными штанами негодовать затруднительно.

– Здесь театр, а не врачебный кабинет, – ответил Ванзаров.

– Вот именно: театр! – Знаменитый режиссер приводил себя в порядок. Но держался под защитой письменного стола.

– Как прошел осмотр? Барышня созрела для сцены? Зажжете своим талантом новую звезду?

Вронский хотел было возмутиться недопустимым тоном, буквально полицейским тоном, но вспомнил, что перед ним и есть полицейский.

– Что вам угодно? – строго спросил он.

Ванзаров показал своих бабочек: и бумажных, и драгоценную. Но для него они все были драгоценными.

– Меня уверили, что вы знаете, откуда выпорхнули эти создания.

Режиссер скроил мину возмущения:

– О, злые языки! Морев, старый идиот и пьяница, наговорил вам кучи всякой дряни, а вы и поверили?

Надо заметить, что «старый» для Морева было оскорблением хуже «идиота». Да, вид у него потасканный. Но антрепренеру не больше тридцати пяти. Впрочем, Ванзаров не стал вдаваться в эти детали.

– Значит, отказываетесь давать показания, – заключил он, пряча дрессированную стайку. – И брошь не знакома?

Ему был заявлен самый решительный протест. С застегнутыми штанами протест был куда солиднее.

– Зачем соврали?

Вопрос был столь обширным, что Вронский немного растерялся.

– О чем? – спросил он в свою очередь. Невольно выдав, что в его шкафу припрятаны кое-какие скелеты. Ванзарова интересовал только один. Вернее, не скелет, а сыровяленая барышня. О чем и спросил.

Все-таки в каждом режиссере загублен артист. Вронский так театрально отрицал любое знакомство с барышней, что характер менее закаленный поверил бы ему. Закалки Ванзарову хватало. Весь поток он пропустил мимо ушей.

– Мне известно, что у вас хранятся фотографии актрис, – ровным тоном проговорил он. – Не изволите показать некоторых из них?

Вронский еще сыпал искрами, но накал иссяк.

– Так и быть, уважу полицию, – бросил он с вызовом. – При одном условии: если скажете, что вы делали вчера ночью с Варламовым.

Какие же любознательные господа в театре! Ванзаров повторил надежную версию, чем разрушил ожидания. И напомнил про снимки.

– Кого желаете лицезреть?

Были названы три французские фамилии звездочек. Вронский полез вниз стола, где недавно находились его брюки, и вынырнул с картонными снимками.

– Прошу вас, бережно, – сказал он, передавая снимки. – Это моя память.

Ванзаров обещал хранить их как зеницу око. Тут он хотел спросить о забинтованном пальце великого режиссера, но этому не суждено было случиться. Из коридора в кабинет влетел ураган криков, визга, плача и грохота дверей, как будто театр заняли турки и тащат актрис в гарем. Звуки эти были призывом к решительным действиям.

Сыскная полиция, хоть и в отпуске, опять бросилась спасать и защищать.

9

Древние греки верили, что буря, шторм, землетрясение и наводнение – не что иное, как месть богов. Бессмертным лень спускаться с Олимпа, вот они шлют людям наказание природными напастями. Но что бы подумал древний эллин, окажись он в гримерной комнате? Он наверняка бы решил, что злобная фурия в образе прекрасной нимфы самолично вершит суд над людишками. И был бы отчасти прав. Кавальери металась по комнате, хватая вазу с цветами и с размаху швыряя об пол. Ковру не удалось спасти майнский фарфор. Осколки, брызги и лепесточки обдавали господина Александрова. Доставалось и Жанетт, хоть горничная забилась в угол. Уничтожив одну вазу, Кавальери бросалась к другой. Зрелище было ужасным, но красивым, как красив катаклизм, который сносит старый мир. Ванзаров невольно залюбовался. Он не мог перевести на русский то, что выкрикивала Кавальери. Да этого и не требовалось, поскольку общий смысл улавливал: шквал итальянских выражений был площадной бранью, впитанной с детства на улицах Рима.

Фарфора и цветов не жалко. Жалости достоин Александров. Крепкий мужик выглядел побитым щенком, которого тыкают носом в лужу. Он только жмурился, когда очередная ваза летела к его ногам. И молча сносил гнев. Давно имея дело с актрисами и певицами, он научился нехитрой мудрости: все женщины красивы по-своему, но в гневе они одинаковы. Гнев женщины нельзя остановить, его можно только переждать. Ванзаров был склонен думать схожим образом. К этому привел его большой опыт общения с убийцами. Так что оба мужчины терпеливо ждали.

Наконец вазы кончились. Пол устилало фарфоровое побоище в цветах. Кавальери тяжело дышала. Щечки пошли пунцовыми пятнами. Без сил она упала на софу и закрыла глаза рукой.

– Милая Лина, прошу не волноваться, мы предпримем все возможное…

Лепет Александрова остался без ответа. С немой мольбой он обратился к Ванзарову.

– Спасите, – одними губами прошептал по-русски.

Спасать Ванзаров готов всегда. Вот только кого и от чего? Даже его наблюдательность не находила причины разгрома.

– Мадемуазель, – как мог мягко проворил он. – Что тут случилось?

Ему протянули прекрасную ручку. Хрустя осколками, Ванзаров подошел и поцеловал бархатную кожу, пахнущую каким-то свежим ароматом, кажется букетом от Ралле[17]. Она схватила его руку, как ребенок, которому страшно.

– Милый Фон-Сарофф, это так ужасно… Это конец всему…

Печаль была натуральна, такое сыграть невозможно.

– У вас пропал голос? Или новое письмо с угрозами? Или кто-то устроил дуэль в вашу честь? – Ванзаров многозначительно посмотрел на Александрова.

Острые ноготки вонзились в ладонь. Хорошо, что сыскная полиция обучена не только делать больно, но и терпеть боль. Особенно от самой красивой женщины в мире.

– Какие пустяки… Мой милый Фон-Сарофф, у меня украли все подарки, все мои украшения…

– Где они хранились?

Ему указали на драпировку, скрывавшую дальний угол гримерной. Ванзаров с сожалением выпустил теплые пальчики, оставившие красные следы на его ладони. Стараясь не ступать на крупные осколки и напоминая себе цаплю, Ванзаров подошел к плюшевой шторе, спадающей живописными красивыми волнами. Жанетт, стрельнув в него глазками и чуть заметно улыбнувшись, отодвинула ткань. За ней оказался железный куб с бронзовыми накладками по углам в виде листьев.

– Сейф мадам, – прошептала Жанетт.

Наверняка Кавальери возила его с собой. Сейф того стоил. Добротной американской работы, с усложненным замком и повышенной прочностью. Чтобы поднять – нужно человек шесть, не меньше. А чтобы открыть – требуются не только ключи, но и знание шифра. Поворотная рукоятка с цифрами по кругу находилась рядом с замочной скважиной. Сейф, конечно, надежный. Таких в России считаные единицы, Ванзаров подобных не видел. Но для вора-медвежатника никакой замок и шифр не помеха. Вот только с виду сейф был целым и невредимым. Дверца прикрыта. Хотя не плотно, Ванзаров заметил тонкую щель.

– Открывайте, Фон-Сарофф, познайте глубину моего горя…

Вынув платок, Ванзаров взялся им за ручку-защелку и потянул. Тяжелая дверь пошла на удивление легко, открыв нутро сейфа. Внутри рассматривать было нечего. Стальные стенки, да и только. Сейф был девственно пуст. И мелкого брильянта не завалялось. Оставалось только вернуть дверцу в прежнее положение.

Требовалась пауза, чтобы собрать мысли. Он принялся тщательно складывать платок. Логика пребывала в некоторой растерянности. Ванзаров пока не знал, чем ей помочь.

– Когда обнаружили пропажу? – только спросил он.

Прекрасные глазки наполнились слезами. Словно жемчужинами!

– Вы обещали, что с брильянтами ничего не случится! – жалобно проговорила она. И разрыдалась. Самая прекрасная женщина в мире плакала, как плачет любая женщина: горько и безнадежно. Женские слезы были запретным оружием для Ванзарова. Вся его строгость и стальная воля таяли дымом, когда плакала женщина. Плакала искренне. Он еле сдержался, чтобы не броситься с утешением. Жанетт оказалась проворнее. Прыгая по осколкам горной козочкой, подбежала к хозяйке, бесстрашно опустилась перед ней на колени и стала утирать слезки. Как хотелось Ванзарову оказаться на ее месте. Но он был на своем. И деваться ему было некуда. Хуже того: не исполнил обещания. Хоть и данного так, к слову. Нельзя было подумать, что драгоценности Кавальери хранит не в банковском сейфе. Какая актерская легкомысленность!

Кавальери всхлипнула, вырвала у Жанетт платок и грубо, по-простому высморкалась.

– Все пропало, – проговорила она.

– Мадемуазель Кавальери, понимаю, как вам тяжело, но мне надо знать: как была обнаружена кража?

– Я не могу, пусть она говорит, – скомканный платок полетел в Жанетт.

Горничная оказалась толковым свидетелем. Она приехала раньше мадам, чтобы прибрать гримерную к ее приходу, подмела ковер, сменила воду в цветах, навела порядок на зеркальном столике, как любит мадам. Дверь открыла своим ключом. Никакого беспорядка в комнате не было. К сейфу она никогда не подходит. Потом приехала мадам, попросила принести из ресторана кофе. Жанетт сбегала, а когда вернулась, обнаружила, что мадам стоит перед открытым сейфом, схватившись за голову.

– Дальше у мадам случилась истерика, прибежали господин директор и вы, – закончила она.

Собрав всю волю, Ванзаров подошел к софе.

– Мадемуазель, понимаю, как тяжело, но мне необходимо знать: вы открывали дверцу сейфа ключом?

На него взглянули с такой тоской, что захотелось провалиться под землю. Или куда там проваливаются в театре?..

– Я только взялась за ручку, как дверца подалась… Подумала, что забыла запереть вечером… Открыла, а там… там…

Ванзарову отступать было некуда.

– У кого хранится запасной ключ от сейфа?

– Никакого запасного ключа нет… Только у меня.

– Зачем же вы хранили драгоценности не в банке?

– Милый Фон-Сарофф, – голос ее задрожал. – Я надеваю украшения на сцену. Это не просто драгоценности, а часть моего костюма. Публика ждет сверкания камней. Теперь мне не в чем выйти. Осталось только это… – и она подхватила жемчужную нить. – И мне больше нечего делать в театре.

Александров издал стон раненого волка.

– Милая Лина, – начал он, но на него грозно замахнулись.

– Георгий Александрович, кому было известно о нахождении сейфа? – Ванзаров перешел на русский.

– Всем известно… Еле затащили. Двери пришлось снимать… Что теперь делать-то?

Ванзарову было не до риторических вопросов.

– Много пропало?

– Страшно подумать сколько… Думаю, тысяч на сто, не меньше… Колье разные, подвески, коронки брильянтовые, серьги и прочее. Драгоценные подарки…

– Тянет на похищение века…

– Мне теперь головы не сносить, – Александров вытер рукавом вспотевший лоб.

– Вы были поручителем хранения драгоценностей? В театре?!

– Еще из ума не выжил… Но драгоценности эти не просты. Подарки от таких господ, что спросят. Строго спросят, мало не покажется…

Слушать журчание непонятной речи Кавальери наскучило. Она встала, взяла шляпную коробку, которая стояла у трюмо, и приказала Жанетт собрать все ее платья.

– Господин Александрофф, – строгим тоном сказала она. – Я покидаю ваш театр. Ноги моей не будет на этой сцене, пока мне не будут возвращены мои украшения. Это мое последнее слово. Прощайте и не беспокойте своими уговорами. Мои условия вам известны, я сообщила их при двух свидетелях…

Кавальери шла по битому фарфору с гордо поднятой головой. Александров стоял как громом пораженный. Ванзаров же был более крепко скроен. Он пошел за ней. Но остался в дверях театра. Как только Кавальери вышла на проспект, к ней опять подлетела пролетка с ряженым кучером. Она поставила шляпную коробку на диванчик и села рядом с ней. Кони взвились и понесли пролетку. Она исчезла стремительно.

Ванзаров вернулся к гримерную. Жанетт вынимала из шкафа сценические наряды, складывая на спинку стула. Александров так и не сдвинулся с места. Во взгляде его была заметна нездоровая паника.

– Что делать-то? – проговорил он.

– Во-первых, заклеить болтливые рты, – ответил Ванзаров. Этот совет вряд ли можно было выполнить: в коридоре уже собирались любопытные. Морев и Вронский в их числе.

– С этим лично разберусь… А с пропажей как быть? Левицкого вызвать?

– Обязательно. Но для начала телефонируйте господину Лебедеву. Он любит с утра пораньше интересные дела.

Александров оторвал себя от пола и пошел исполнять.

Жанетт не слишком спешила собирать платья, мельком бросая на Ванзарова «интересные» взгляды. Она была не прочь познакомиться с русским полицейским поближе и не скрывала этого. А на Ванзарова иногда нападала полная слепота.

10

Шереметьевский знал, что дорога в высшие сферы начинается с малого шага. Он еще не нашел способ, как сообщить князю Барятинскому, что его княжеская шалость раскрыта. Это надо сделать так аккуратно, чтобы не обидеть влиятельное лицо, но в то же время следует показать, как великолепно и быстро исполнено поручение. Наконец ему пришла блестящая идея: сделать письменное заключение о подброшенной записке. В котором указать на штамп полка и прочее. Для этого не нужно прибегать к помощи Лебедева. Такую бумагу с гербом Департамента полиции он мог составить сам. И даже добавить в анализ почерка много лестных эпитетов о характере писавшего: мужественность, сила, достоинство, благородство, честность. И прочее. Прочитав такое, Барятинский, конечно, не обидится, что его разоблачили, а поймет, каким тонким обхождением обладает начальник сыскной полиции. И они станут еще большими друзьями.

Окрыленный идеей, Шереметьевский достал чистый лист с клеймом Департамента. Но его вызвали к телефонному аппарату. Он приложил к уху слуховую трубу и в рожок амбушюра сказал: «Слушаю». На том конце телефонного провода ему сообщили, что начальника сыска срочно требуют. Когда Шереметьевский услышал, где ему надлежит быть срочно, то обомлел от тихой радости. Он и подумать не мог, что протекция в высших сферах работает так быстро. Буквально стремительно. Шереметьевский ответил, что прибудет как приказано, и побежал в кабинет переодевать обычный пиджак на министерский с петлицами и нарукавным шитьем.

На пролетке Казанского участка он прибыл на Петровскую улицу и немного оробел. Дворец отличался не помпезностью, а, напротив, некоторой сдержанностью. Располагался довольно одиноко на Петербургской стороне почти на берегу Невы, так что в окна был виден царский дворец на той стороне реки. В трепет приводил хозяин дворца. Его императорское высочество великий князь Николай Николаевич, внук императора Николая I и дядя царствующего императора, был известен жестким, властным характером. Он отдавал приказы и требовал их точного исполнения. Являясь военным, он формально не мог отдавать распоряжения полиции. Но кто в России смотрит на формальности! Если великий князь хочет, должно быть исполнено.

Шереметьевский одернул неудобный сюртук, который надевал только на официальные приемы, и шагнул в высшие сферы.

Великий князь принял его в своем кабинете. Оглядев строгим взглядом, не предложил сесть. Начальник сыскной полиции так и стоял навытяжку.

– До меня доходят сведения, – начал князь резким, командным тоном, – что знаменитые гости столицы нашей империи подвергаются опасностям…

Шереметьевский не знал, что и подумать. Неласковый прием совсем не походил на то, чего он ожидал. А потому благоразумно промолчал.

Князь выдержал паузу, чтобы проверить, как поведет себя полицейский. Тот повел себя разумно: послушно ожидал дальнейшего распоряжения.

– Не вообще гости, а всемирная знаменитость и звезда лучших театров Европы, мадам Отеро. Она осчастливила нашу столицу своими гастролями, дарит столько радости и счастья публике. А что же получает взамен?

Ответ на этот вопрос Шереметьевский знал. Да и не только он, весь Петербург полнился слухами о баснословных подарках Николая Николаевича своей любовнице. Украшения покупались у лучших ювелиров. В них Отеро блистала на сцене. Блеск этот – часть соперничества с Кавальери: они словно соревновались, у кого покровитель более щедрый. Эту часть боя бабочек Отеро уже выиграла: газеты величали ее скромно – «королева брильянтов». Даже намекнуть на подобное было немыслимо. Шереметьевский твердо молчал.

Разумность чиновника нравилась князю. Он счел возможным смягчить тон.

– Понимаю, что у сыскной полиции забот и дел достаточно. Но прошу вас обратить особое внимание на этот случай. Необходимо уделить особое внимание.

– Как прикажите, ваше императорское высочество, – по-армейски отчеканил Шереметьевский.

Князь даже пожалел, что вначале был излишне строг с этим толковым полицейским. Жаль, что раньше о нем не слышал.

– Я не имею права вам приказывать… – тут князь забыл фамилию, что-то княжеское, но не совсем правильное, – господин начальник сыска, могу лишь попросить об одолжении.

– Приложим все усилия.

– Рад слышать… У вас есть толковые чиновники?

– Так точно, найдем.

Хорошо, хорошо, никакой развязности, строг и скуп. Князь был крайне доволен, что щекотливое дело так просто решается.

– Слышал, у вас есть некий… Азардов. Нельзя ли привлечь его к защите госпожи Отеро?

Шереметьевский и бровью не повел. Он сразу понял, кто скрывается за неверной фамилией. Никакого Азардова среди его подчиненных нет. Зато Ванзаров имеется, к сожалению. Великий князь имеет право путать фамилии. А вот у него теперь нет права ошибиться в отношениях с Ванзаровым. Худшее оправдалось: у этого субъекта в самом деле покровительство на самом-самом верху. Уж если в императорском доме о нем знают – куда выше? Не зря слух шел. Вот только как его вернуть из отпуска? Дать телеграмму, чтобы сошел с поезда в Киеве и вернулся назад? Так ведь не сочтет нужным подчиниться. С такими-то связями. И поручить никому нельзя. Хоть самому идти.

Буря мыслей, бушевавшая в его голове, никак не отразилась на лице. Шереметьевский был спокоен. И обещал великому князю, что «Азардов» прямо сегодня будет приставлен к охране великой певицы.

11

Аполлон Григорьевич любовался сейфом, как мать любимым дитятей. Он получал удовольствие от того, как умно и надежно было сработано. Как подогнаны стенки, какого качества сталь. Даже декоративные накладки его радовали. Не говоря уже о циферблате шифра, который он погладил.

– Да, сделано на славу. Редкого мастерства вещь, – сказал он, закончив осмотр.

Такой вывод экспертизы был немного странен. И совсем не годился.

– Замок был вскрыт? – спросил Ванзаров.

На что последовал тяжкий вздох.

– Друг мой, чего вы от меня хотите… Снаружи нет никаких следов работы отмычкой. Но это не значит, что их не найти, если разобрать механизм. Там посторонние царапины, не от ключа, наверняка обнаружатся. Только для этого надо выпилить замок. Ножовки в моем саквояже не имеется. Если хотите, пошлите в ближайшую слесарную мастерскую. Они с радостью сломают ценную вещь. Только что вам это даст? Тут ведь еще нужно шифр ввести. А это дело куда хитрее. Отмычкой не сработаешь…

– Предположим, что шифр могла подсмотреть горничная, – сказал Ванзаров, не боясь, что Жанетт поймет. Барышня все еще собирала платья.

– Тогда вызывайте слесаря.

– Это невозможно. Аполлон Григорьевич, нужны ваши предположения. Технические, инженерные, экспертные…

Лебедев только хмыкнул.

– Ишь как вас задело… Какие тут предположения?! Одно только – проще всего без следов открыть ключом. Кавальери могла забыть его в замочной скважине?

Ванзаров обратился к горничной:

– Где мадемуазель Кавальери хранит ключи от сейфа?

Ему ответили приветливой улыбкой:

– Она всегда носит их с собой…

– Где именно?

– О, месье, это неприличный вопрос! – Судя по блеску глазок, ей очень хотелось назвать это место. – У женщин о таких вещах не спрашивают!

– В общем, держит при себе, – сказал Ванзаров по-русски, хотя Лебедев прекрасно знал французский.

– Под юбкой на цепочке. Самое удобное место. Не проверяли? – И он издал пошловатый смешок.

– Аполлон Григорьевич, не лучшее время…

Усы Ванзарова указывали, что их хозяин шутить не расположен. Совсем не расположен. Криминалист слишком хорошо знал друга, чтобы остановиться вовремя и не ломать палку, так сказать.

– Тогда, друг мой, включайте вашу логику, – сказал он примирительно. – Или маевтику… Или хоть психологику. Без них никак.

Это было сигналом.

– Составим факты, – сказал Ванзаров, не замечая, как взгляд его проваливается внутрь себя, в мыслительные дебри. – Кавальери закрыла сейф вчера вечером. Пропажа обнаружилась сегодня утром. Никакого наблюдения за тем, кто входит и выходит из театра, нет. На ночь театр запирают, сторож ложится спать.

– Откуда знаете?

– Сам будил его вчера около часа ночи… Дверной замок гримерной осмотрели тщательно, следов взлома нет.

– Его ногтем открыть можно, – вставил Лебедев, поглядывая на свои аккуратные ногти.

– Горничная говорит, что открыла дверь сама, – продолжил Ванзаров. – Вор слишком аккуратен, или у него был ключ от гримерной… Мадемуазель, где берете ключ от комнаты?

Жанетт была рада оказанному вниманию.

– Мне его выдали в начале сезона, месье…

– Ключ теряли? Делали дубликат?

– Что вы, месье. Я очень аккуратная девушка.

– У мадемуазель Кавальери есть свой ключ?

– Зачем же? Моя обязанность – встречать мадам и закрывать после представления.

– Я бы не придавал большого значения этому щебетанию, – сказал Лебедев, ощупав француженку испытывающим взглядом.

– Нет таких намерений, – ответил Ванзаров. – Тем более что горничная – лучший кандидат в соучастницы вора.

– Тогда надо ее хорошенько припугнуть.

– Я сказал «кандидат», но не подозреваемая.

– Слишком хорошенькая, чтобы подозревать? – Лебедев подмигнул.

– Психологика… – Ванзаров осекся. – Кража драгоценностей ей невыгодна.

– Неужели? А процент от куша? Перепадет немало. Сможет вернуться в милую Францию завидной невестой.

– Кавальери без драгоценностей не выйдет на сцену. Это она прекрасно знает. А раз так, то ее хозяйке больше нечего делать в России. Кавальери уезжает, барышня остается без места. И с клеймом: при ней обокрали хозяйку. Больше нигде не возьмут. Какая тут выгода?!

Лебедев не готов был сдаваться:

– А если Кавальери возьмет ее с собой?

– Мадемуазель… – Ванзаров обернулся к Жанетт, – …у вас контракт с мадам до конца сезона? Или едете с ней дальше?

– Что вы, месье! – ответил она. – Мадам выбрала меня среди десятка девушек только для сезона в Петербурге.

– Сезон заканчивается после бенефиса 26 августа? На зимний сезон театр сдан русской оперетте.

– Мадам будет петь в «Аркадии» до весны…

Ванзаров повернулся к Лебедеву.

– Вот вам и ответ…

– Допустим, убедили в невинности этой славной крошки с игривыми глазками, – ответил он. – Что же с кражей?

Ответ последовал не сразу.

– Отметая мелкие детали и рассуждения, получаем гениального вора, который справился с шифром и победил сейф. А потом аккуратно запер за собой дверь. Кто из кандидатов вашей картотеки подходит?

Теперь задумался Лебедев.

– Ближайший гуляет по Одессе. Еще один – в Варшаве.

– Диамант здесь. Лично видел его на террасе «Аквариума».

Аполлон Григорьевич издал недовольное кряканье.

– Так и знал, что разыскные альбомы бесполезны… Ищи его теперь.

– Это не его рук дело, – твердо сказал Ванзаров.

– Почему так решили?

– Диамант только начал подход к сейфу, очаровывает местную звездочку…

Лебедев развел руками.

– Тогда кандидатов нет… Если только не явился новый гений, неизвестный миру…

– Или ответ у нас перед глазами. Такой простой, что увидеть его почти невозможно…

Криминалист только хотел узнать, что же это за ответ, но Ванзаров подошел к Жанетт и показал брошь-бабочку.

– Это ведь ваша вещица, мадам? – утвердительным тоном спросил он.

Горничная подняла бровку, что придало ее личику милое выражение. Наверняка перед зеркалом репетировала.

– О, откуда у вас бабочка? Давно ее не видела. Мадам потеряла, а вы нашли? Благодарю вас, – и она протянула ручку, чтобы взять.

– Позвольте мне самому вернуть, пусть это будет приятным сюрпризом для вашей хозяйки.

Шаловливые глазки сказали ему, что они на все согласны.

Дверь гримерной приоткрылась, на пороге возник Курочкин.

– Не помешал, господа? – спросил он, поглядывая на фарфорово-цветочный бой.

– Заходи, Афанасий, – добродушно отозвался Лебедев. – Ты откуда взялся?

Филер предпочел поберечь ботинки от осколков и остался на пороге.

– Господин Ванзаров дал задание.

– Умеет он задания раздавать. Сам в отпуске, а мы трудимся, закатав рукава…

Ванзаров спросил, что случилось. И не спросил, как Курочкин нашел их. Лучший филер Департамента полиции кого хочешь найдет, из-под земли достанет.

Курочкин доложил, что час назад прибыл Диамант с приятной брюнеткой, они весело с шампанским позавтракали на террасе, после чего укатили дальше. У него не было приказа держать наблюдение за ним, поэтому филер остался в «Аквариуме». Были показаны фотографии звездочек «Аквариума», и Курочкин без колебаний указал на мадемуазель Горже.

– Вот и доказательство невиновности Диаманта, – сказал Ванзаров. – Афанасий, что-то еще заметил?

Курочкин замялся.

– Да как сказать, странность такая… В общем, за ним ходит Нитяев…

Фамилия оказалась незнакомой. Курочкин пояснил: Нитяев состоял в отряде филеров. Был послан в Киев, как раз вести Диаманта. Но упустил его. Был уволен без пенсии. Правда, не за этот промах, а потому что вскрылось воровство: к рукам Нитяева прилипали деньги, которые выдавали на расходы филеров. Расходов не было, а деньги выписывались. Грязное дело…

– Кто же его нанял? – спросил Лебедев.

– Это интересный вопрос, – ответил Ванзаров, когда Жанетт сделала глубокий книксен кому-то, кто был у него за спиной. Он оглянулся.

– Господин Ванзаров, могу просить вас на два слова?

Платон, и без того серьезный, был мрачнее свинцовых туч. Что уже скоро, по осени, встанут над Петербургом.

Такой просьбе Ванзаров отказать не мог.

Он отпустил Курочкина вести наблюдение дальше, а Лебедева попросил дождаться пристава Левицкого, который вот-вот прибудет. И не крутить его в бараний рог. Пристав человек армейский, надо быть снисходительным. Тем более что на его участок пало ограбление века. Пожалеть надо человека.

12

Было видно, как трудно дается то, на что решился Платон. Хотя юноша прекрасно владел собой для своих лет, но бывает груз не по силам. Кажется, он готов был взорваться от внутреннего напряжения. Ванзаров не стал торопить то, что должно произойти само.

– Мой дядя очень сильный человек, – наконец начал он. – Иначе не смог бы пробиться с самого низа и построить семейное дело. Он хитрый, но гордый. И он запретил мне раскрывать вам некоторые обстоятельства. Но я считаю, что в такой ситуации скрывать от вас деловые секреты глупо…

Ванзаров терпеливо ждал, чем окончится исповедь.

– В контракте, который согласилась подписать Кавальери на двойной бенефис, кроме огромного гонорара, прописано особое условие: в случае отмены бенефиса она получает отступные… – тут Платон запнулся, чтобы не назвать цифру, – …в огромном размере.

– Насколько огромном?

– Все, что дядя выручит за зимний сезон с оперетты, надо будет отдать. И то не покроет долг… Фактически это разорение театра.

Интересная новость совсем по-другому открывала «злодейскую записку». И даже падение мешка с песком. Жаль, что она открылась слишком поздно.

– У Отеро такой же контракт? – спросил Ванзаров.

– Нет, обычный. Она согласилась легко. Кавальери уперлась: не хотела петь с ней в один вечер ни за какие посулы. Согласилась только после двойного увеличения гонорара и этого драконовского условия. На нем настаивала…

– Зачем же Георгий Александрович пошел на такой риск?

Платон только пожал плечами.

– Его право, он хозяин. У дяди была мечта, и ради нее он готов был идти на что угодно.

– Причина отмены бенефиса указана?

– К сожалению, нет. Все очень расплывчато. Причиной можно представить все что угодно: простуду, насморк, вывих ноги. Одна из них не сможет выйти на сцену, тогда представление срывается, и Кавальери получает отступные. Причем сразу…

– Отеро знает об этом условии?

На Ванзарова взглянули как на сумасшедшего.

– Разве дядя похож на самоубийцу?

Оказывается, в театре, где любой слух разносится лесным пожаром, есть секреты, которые умеют хранить. А нимфа с невинным личиком открывалась с новой стороны: она оказалась крепким дельцом с бульдожьей хваткой. Кто бы мог подумать?.. Вот и верь после этого женской красоте…

– Логично предположить, – сказал Ванзаров, – что Кавальери, кроме отступных, затребует еще компенсацию за украденные драгоценности.

– Затребует. Это крах не только театра, а всего. Придется продать все подчистую. Мы останемся нищими.

Хоть Платон держался отменно, но было заметно, чего стоит ему эта выдержка и спокойствие. А к чужому страданию Ванзаров всегда относился как к собственной боли. Чего не притупила служба в полиции.

– Почему она хранила все драгоценности в театре? – спросил он. – Это все равно что поставить сейф посреди сада.

– Вероятно, в Париже так принято, – ответил Платон. – Или надеялась, что имя ее… покровителя охраняет лучше банка.

– Кто ее покровитель?

Платон выразил удивление.

– И вы не знаете? Об этом весь город болтает… Князь Барятинский, наследник великой фамилии и владелец безграничного состояния. Это его подарки были в сейфе… Самые ценные – его.

Фамилия была на слуху. Заниматься мелочным разорением какого-то частного театра князю явно не пристало. Ванзаров слышал о нем только самые лестные отзывы: отличный офицер и добрейшей души человек. Князь и подлость – две вещи несовместные.

Исповедь закончилась. Но, кажется, Платон хотел еще что-то сказать. Только теперь ему надо было помочь.

– Раз у нас пошла такая откровенность, может, расскажете, что от меня скрывают господа из вашего театра о мертвой барышне? – спросил Ванзаров.

Прежде чем ответить, Платону пришлось набраться решимости.

– Она была в театре, – вырвалось из него. – Месяца три назад… Сам видел ее мельком. Приходила, как все они приходят, блеснуть талантом и получить ангажемент на летнюю сцену…

– Ее прослушивали Морев, Глясс и Вронский?

Платон кивнул.

– Такие вещи не принято выносить на посторонних… Они испугались. Или правда не узнали там, на сцене…

Воспоминание заставило Платона содрогнуться.

– Как же вы узнали?

– Брошь, – ответил Платон. – На ее скромном платье брошь выделялась.

– Вспомните ее имя?

– К сожалению, никогда его не знал… Видел, что приходила прослушиваться…

– Благодарю, Платон Петрович, вы оказали неоценимую услугу розыску… Теперь мы наверняка найдем убийцу.

К комплименту Платон отнесся с равнодушием. Очень выдержанный юноша.

– Прошу вас, господин Ванзаров, сделайте все возможное, чтобы найти эти проклятые брильянты Кавальери…

Об этом можно было и не просить. Для того сыскную полицию и держат на жалованье. И нет ей покоя. Даже в отпуске надо что-то разыскивать.

13

Божественная Отеро так много врала, что умела отличить ложь с зарытыми глазами. Закрывать глаза ей не пришлось. Тут происходила не ложь, а какая-то глупость. В ее гримерной стоял довольно представительный господин в длинном сюртуке с вышивками на лацканах и рукавах. Он доложил, что послан по поручению великого князя Николая Николаевича от сыскной полиции охранять и защищать от неприятностей. В чем и предложил свои услуги. Господин был учтив и солиден. Отеро смущало только одно: он назвался Азардов. Но он совсем не тот красавец с роскошными усами! Этот тоже неплох, но и близко не Азардов. В чем тут жульничество? Не разгадав загадку, Отеро захотела отделаться от фальшивого Азардова.

– Благодарю вас, – сказала она, протягивая руку для поцелуя. – Теперь я совершенно спокойна.

– Прошу телефонировать мне по номеру 32, это сыскная полиция, – сказал он, отпустив ее руку после сухого поцелуя, совсем не такого, каким впиваются русские мужчины. – Прибуду в любое время и место. При случае передайте его высочеству, что его повеление исполнено, Азардов и сыскная полиция вас берегут…

– Непременно передам…

Отеро захотелось как можно скорее избавиться от этого господина. Низко кланяясь, он наконец удалился из гримерной. Отеро вздохнула с облегчением. Она уже слышала, что в театре случилось нечто, о чем Александров запретил болтать под страхом мгновенного увольнения. Но где же узнать пикантную новость?

Отеро отправилась на сцену. Именно там могла попасться какая-нибудь мелкая актриска, которая могла передать запретную сплетню. Но, как назло, на сцене никого не было. Кроме крепкого господина, который опускал трос. Его спина показалась знакомой.

– Азардов! – победно крикнула она.

Ванзаров обернулся. Он как раз успел проверить ловушку. Мешок был на месте.

– Госпожа Отеро, добрый день.

Как ей нравился этот равнодушный, не заигрывающий тон. Как он возбуждал. Как хотелось покорить этого неприступного мужчину. Она подошла, играя бедрами, что всегда производило убийственное впечатление.

– У вас появился соперник…

– Очень рад, – ответил этот гордый красавчик.

– Кто-то назвался вашим именем.

– Неужели?

– Да, представился: «Азардов из сыскной полиции».

– Какая дерзость. Можете описать, как он выглядел?

Отеро довольно точно обрисовала внешность, не забыв упомянуть черный сюртук с вышитыми веточками. Не было сомнений, кто присвоил себе его доблестное имя. Но и раскрывать его было нельзя. Влезть в «шкуру Азардова» Шереметьевский мог только от безвыходной ситуации: настоящий-то в отпуске. Надо оставить начальника сыскной полиции в его заблуждении. Наверняка сейчас он угощается на террасе «Аквариума».

– Никакой ошибки, мадам. В сыскной полиции два Азардова: младший, – Ванзаров показал на себя. – И старший. Вам предоставили старшего. По статусу.

Божественная топнула ножкой.

– Но я не хочу его! Я хочу вас!

– Ничего не поделать. В России все решает начальство. Нам остается только подчиниться его воле…

От раздражения Отеро чуть было не стала кусать губу: привычку, от которой с трудом освободилась.

– Хорошо, так и быть, раз вы такой холодный, – сказала она. – Только при одном условии: расскажите, что опять случилось в театре. Все боятся рот открыть.

Это была приятная новость. Видимо, власть Александрова действует. Когда ему надо.

– Мадемуазель Кавальери покинула театр и отказалась выступать в бенефисе, – раскрыл Ванзаров часть правды.

На божественном лике промелькнул испуг.

– Как же она посмела так поступить? Мерзавка, – не забыла добавить она.

– Ее можно понять. Кавальери опасается за свою жизнь. Вчера на спектакле рядом с ней упал мешок с песком. Только чудо спасло ее от неминуемой смерти или увечья.

Темперамент наконец вырвался горячим испанским ругательством. Звучало красиво: как звук шпаги тореро, когда входит в быка.

– Это катастрофа, – сказала она по-французски. – Я так хотела этот бенефис. Она моложе меня на четыре года, лучше танцует, у нее смазливое личико. Мне надо доказать… – она чуть не сказала «ему», – что первая звезда – это я. Доказать в один вечер… Столько готовилась, и все бесполезно.

– Можете занять собой все представление.

Отеро резко отмахнулась.

– Не то, совсем не то… Что же делать? Как ее вернуть… эту мерзавку?

– Есть один шанс, – сказал Ванзаров. – Надо узнать, кто срезал веревку подвешенного мешка.

Она не раздумывала ни секунды. Притянув к себе голову Ванзарова, прошептала имя в самое ухо.

– Это была шутка… Немного попугать, оживить кровь… Ее никто не хотел убивать…

Объяснения были лишними. Сделанного не воротишь.

– Постараюсь ее убедить, – сказал Ванзаров. – Кстати, где она проживает?

– В «Пале-Рояль»…

Неплохая гостиница на Пушкинской улице. Номера в средней цене. Звезда могла бы выбрать что-то более роскошное. Например, «Англию» или «Европейскую». Видно, деньгам счет ведет.

– Помоги мне, Азардов, – сказала Отеро и, обхватив его шею, страстно впилась в губы. Поцелуй вышел слишком горячим. Еще немного, и Ванзаров растаял бы. Божественную пришлось отрывать от себя с некоторым усилием. Она никак не хотела отрываться, прижимаясь всем телом.

Оправив встревоженные усы, Ванзаров пожелал всего доброго. И поскорее убрался со сцены. От этих испанок только и жди необдуманных поступков. На выходе из театра ему пришлось задержаться. Чтобы не попасть на глаза Левицкому и Турчановичу. Судя по всему, пристав пребывал в полном отчаянии. Не каждому полицейскому участку так везет – получить ограбление века.

14

Синьор Капелло терял последнюю надежду. Уже в третьем магазине оружия ему отказались продать револьвер. Он не понимал, в чем причина. Предлагал любые деньги, все, что у него были, но ему отказывали. Это было ужасно, несправедливо, обидно. Капелло знал, что в России берут только рубли. Нарочно сходил в банк и поменял лиры. Он давал рубли, новые хрустящие купюры. Но ему отказывали. Без объяснения причины. Что за странная, дикая страна, в которой совершеннолетний человек не может купить револьвер? Это не Европа. В Италии только плати, тебе продадут что угодно.

Он брел по Невскому и не знал, что делать дальше. Без револьвера его задумка теряла смысл. Что-то заставило Капелло посмотреть налево. Перед ним была католическая базилика. Это был добрый знак. Капелло зашел, помолился и попросил свою святую помочь ему исполнить задуманное. Стоило выйти на ступени, как он заметил вывеску с латинской надписью «Макс Фидлер». Судя по рисункам на витрине, магазин торговал оружием. Капелло вошел с замиранием сердца.

Опытный приказчик сразу понял, что перед ним иностранец. Капелло заговорил по-итальянски, и тут случилось еще одно чудо: приказчик мог изъясняться. Пусть плохо, но хоть кто-то понимал бедного Капелло! Чтобы не спугнуть удачу, Капеллло скрестил пальцы в кармане. Он стал объяснять, что ему нужен револьвер. Приказчик немедленно предоставил ему выбор из бельгийской, американской и немецкой модели. Капелло все равно в них не разбирался. Ему не только не отказали, но даже предложили подобрать удобный по руке. Капелло попробовал. Каждый был немного тяжеловат. Он боялся, что не удержит его в решительный момент.

Приказчик понял клиента. С дальней витрины он достал совсем маленький, почти игрушечный револьвер. И рекомендовал как очень надежную модель. Правда, малого калибра. Такая ерунда, как калибр, Капелло не беспокоила, все равно он толком не помнил, что это такое. Зато револьвер сел в ладонь. Легкий и удобный. С некоторым опасением Капелло сказал, что желает купить эту модель. Приказчик был рад услужить. Спросил, какие патроны желает синьор. Капелло потребовал самые лучшие. Перед ним возникла картонная коробочка, в которой поблескивали девять металлических головок. Приказчик был так любезен, что показал, какой стороной вставлять в револьвер патрон. И как открывать барабан. И как поднимать боек. И даже позволил нажать на курок. Раздался приятный щелчок. Всю науку стрельбы Капелло освоил в считаные минуты. Он был так счастлив, что купил еще какой-то ершик, паклю и масло. Приказчик уверял, что это необходимо, чтоб содержать револьвер в чистоте. А Капелло не хотел его огорчать. Он заплатил, сколько с него спросили, всего сто рублей[18]. И у него осталась еще большая половина русских денег.

Он вышел на Невский абсолютно счастливым. И не забыл мысленно воздать благодарность своей святой. В одном кармане пальто лежал револьвер, в другом патроны. А прочие ненужные предметы Капелло выбросил с первого моста, попавшегося на пути. До исполнения мечты его жизни оставалось совсем немного.

15

Пятиэтажный гигант «Пале-Рояль», огромный и напыщенный, мало чем походил на одноименный дворец кардинала Ришелье. Однако название создавало у обывателя флер чего-то элегантно-европейского. Цены здесь держали умеренные: чтобы номера было выгодно надолго снимать семейным чиновникам и инженерам средней руки с жалованьем от ста рублей в месяц. И чтобы голодные студенты не смели сюда соваться. Здесь довольно строго следили за нравами и не сдавали номера на ночь или на часы влюбленным парочкам. Порядки «Пале-Рояля» выгодно отличались от прочих гостиниц вблизи Николаевского вокзала.

Портье довольно строго взглянул на Ванзарова, который желал знать, в каком номере проживает мадемуазель Кавальери. Неизвестному господину отказались предоставить сведения о постояльцах без их согласия. Пришлось показать зеленую книжечку Департамента полиции, чтобы портье назвал люкс на третьем этаже.

Жанетт открыла дверь с охапкой платьев на руке. Она улыбнулась гостю, как всегда, чуть более откровенной улыбкой, чем следует.

– О, месье, как вы нас нашли?

Ванзаров не стал отвечать на детский вопрос, спросил разрешения войти.

– Мадам сейчас принимает ванну, – застенчиво ответила Жанетт, как будто ее застали за чем-то неприличным. Ох уж эти гувернантки…

– Кто там? – донесся голос из глубин номера.

– Месье с большими усами из полиции! – прокричала она в ответ.

– Пусть войдет.

Горничная распахнула дверь.

– Войдите, месье!

Так заманчиво и призывно, будто его приглашают в сказочный мир. Ванзаров спросил, где ванная комната. О приличиях он окончательно забыл. Жанетт без колебаний указала, куда пройти.

Посреди кафельного пола стояла редкая для Петербурга игрушка: чугунная ванна. Чтобы содержать ее, особенно зимой, требовалось столько дров, что подобную роскошь могли позволить себе очень состоятельные господа. Ванзаров к ним не принадлежал. Да и старался мыться ледяной водой. Для закалки организма.

Ванна возвышалась на четырех львиных лапах. В ее утробе лежала Кавальери. Она раскинула руки по краям. Ничего более неприличного, что требовало закрыть глаза, не оказалось. Почти по шею дамы ванна была прикрыта простыней. Все эти европейские привычки.

– Мой милый Фон-Сарофф, вы пришли сказать, что нашли мои брильянты?

Настроение звезды, которую ограбили на невиданную сумму, оказалось легким и светлым. Как будто она простилась с богатством без лишних страданий. Да и чего страдать: поклонники подарят новые.

– Обещаю, мадемуазель Кавальери, найти их.

Обещание прозвучало столь веско, что барышня невольно вздрогнула.

– Как приятно это слышать, вы настоящий рыцарь…

– Но за это я хочу получить с вас обещание…

– Обещание? Что должна вам обещать? – не без тайного кокетства спросила она.

– Дайте слово выступить на бенефисе и не разорять Александрова.

– Он гадкий, противный, жадный и глупый человек… Какое вам дело до него?

– Мне нужно ваше слово, – только сказал Ванзаров.

Кавальери набрала в ладошку воды и отерла лицо.

– Но вы точно найдете мои украшения?

– Более того, больше никакой мешок не упадет, ни одна доска не подломится под вами и даже битого стекла не подкинут под ваш танец.

– Но почему вы так настаиваете? Сколько Александров вам заплатил?

Ванзаров вынул золотую бабочку.

– Эту брошь вы подарили девушке, которую нашли повешенной на тросе. У меня есть основания подозревать вас в убийстве.

Кавальери слишком хорошо умела отличать, когда мужчина с ней шутит, а когда разговор идет серьезный.

– Какие основания? – спросила она.

– Убрать конкурентку. Быть может, у нее был великолепный голос и вы испугались, что она затмит вас.

– Глупости, у нее был дурной голос, очень плохой и слабый, – сказала Кавальери и тут поняла, что выдала себя. Красавец с усами оказался не так прост, как другие мужчины. Его следовало опасаться. Ей нужна была пауза. Кавальери соскользнула под воду и пробыла, сколько хватило дыхания. Она вынырнула и подождала, пока струи воды стекли по лицу. И тогда открыла глаза.

– Что вы хотите, Фон-Сарофф?

– Расскажите, как подарили брошку.

– Это было в феврале, – сказала Кавальери, положив голову на край ванны. – Я оканчивала курсы вокала…

– У кого?

– Профессор Греннинг-Вильде… Лучший педагог по сопрано. Девушка как раз поступила на курс. Это было мимолетное знакомство. Просто знак вежливости. А потом, через два месяца, она пришла в театр и стала просить, чтобы ее прослушали, и я сделала протекцию… Она спела. Это было очень плохо. Мне стало жаль бедняжку. И я решила подарить ей дешевую брошь.

– Почему?

– Не знаю… – Кавальери задумалась. – Она напомнила мне меня, какой я была много лет назад. Тоже полная надежд. Я очень простая девушка, поднялась из самых низов. Видела такое, чего вам и не снилось. Много съела дерьма, через многое прошла и переступила. Но добилась всего… Мне незачем убивать глупышку…

– К кому направили ее в театре? – спросил Ванзаров.

– Что за глупости? Попрощалась, и только. Она сама достаточно проворная, чтобы найти подход к кому нужно.

– Как ее зовут?

Кавальери сморщила лобик:

– Такая русская фамилия: Карлофф, Кралофф, не помню…

– Кто мог убить ее?

Простыня поднялась, обволакивая тело мраморной дымкой. Кавальери восстала из ванны, почти как Венера из волн. Прекрасные формы были слишком хорошо очерчены, чтобы смотреть на них. Хозяйка нарочно повернула их самой выгодной стороной.

– Запомните, мой милый Фон-Сарофф: все зло в этом мире от мужчин. Во всем виноваты мужчины, – и она шагнула из ванны. Ножка на кафельной плитке была прелесть как хороша. На остальное Ванзаров старательно не смотрел.

– Благодарю за мудрость, – сказал он. – Жду от вас обещанное.

Она брызнула на него ладонью.

– Какой вы черствый, Фон-Сарофф, вы так не похожи на русских мужчин… Ну хорошо, я выступлю на бенефисе. При одном условии: найдите мои сокровища.

Настоящее сокровище было обернуто в мокрую простыню. В лучах августовского солнца, что светило в окно, оно было мучительно прекрасно. Настолько, что Ванзаров не посмел поднять глаз.

– Прошу выдать мне ключ от сейфа, – сказал он, протянув руку.

– Не спрашиваю зачем, верю вам, Фон-Сарофф… Желаете знать шифр?

Нужен был только ключ.

Мимо прошлепали голые пятки, оставив следы лужиц, в которых горели искорки солнца.

16

Для желающих обучиться пению столица предоставляла обширные возможности. Музыкальные школы, курсы, классы и частные уроки свободных художников пения. От вполне разумных цен до невероятных 40 рублей за месяц обучения в музыкальной школе Бенуа-Эфрона. Среди богатства выбора Ванзарова интересовал только адрес. Профессор преподавал на Гороховой улице. Отблагодарив портье рублем за предоставленный городской справочник, Ванзаров взял, не торгуясь, первого извозчика, ожидавшего у подъезда гостиницы, и через десять минут звонил в дверь с медной табличкой.

Визитера встретила горничная, сухая остроносая девица с говором Эстляндской губернии. Она спросила, что угодно господину. Ему было угодно лично побеседовать с профессором пения Греннинг-Вильде. Горничная вернулась и доложила, что в этот дневной час занятий нет, профессор примет посетителя.

– Не более пятнадцати минут, у Зельмы Петровны вечерний класс, ей надо отдохнуть.

Ванзаров отдал шляпу горничной и вошел в храм музыки. Пространная гостиная была довольно пуста. Большую часть занимал рояль. Ряд одинаковых стульев выставлен у противоположной стены. Зато на стенах расположилась настоящая картинная галерея. На всех картинах в разных ролях, костюмах и возрастах была изображена одна и та же дама. От юности до заслуженного возраста. Без всякой логики было ясно, что в прошлом профессор была певицей. Вероятно, не слишком известной. Но имеющая своих поклонников, судя по количеству портретов.

Под портретами восседала профессор в большом кресле, выставленном рядом с роялем так, чтобы слушать учеников. Она держала строгую и благородную позу. Трудно было предположить, что профессору чуть менее шестидесяти. Для своих лет она отменно сохранилась: моложавая дама с хорошей кожей, стройная, с ясными глазами и редкой сединой. От нее исходил приятный цветочный аромат. Назвать ее старушкой или дамой преклонных лет язык бы не повернулся. Дама настолько хорошо следила за собой, что результат этих усилий вызывал восхищение. Или, может быть, здоровая прибалтийская порода победила годы.

Она выжидательно смотрела на Ванзарова. Он выразил восхищение, что знаменитая певица и педагог нашла минутку, чтобы принять его.

Молодой человек понравился. Она протянула руку для поцелуя. После ручек, что недавно целовал Ванзаров, пришлось себя заставить приложиться и к этой руке. Но проявить невежливость было нельзя. Он подошел и с поклоном коснулся усами ее пальцев.

– Как вас зовут, юноша?

Ванзаров назвался, умолчав о сыскной полиции.

– Вы милый мальчик, но если хотите брать у меня уроки, вынуждена отказать: я ставлю только женские голоса.

Профессора заверили, что гость не хочет учиться пению.

– Понимаю, хотите устроить вашу родственницу. Для этого нужно предварительное прослушивание.

Родственниц, желавших распевать арии, у Ванзарова не имелось.

– Госпожа Греннинг-Вильде, – начал он.

Профессор изобразила недовольство.

– Что за тон, юноша, как будто читаете надгробную плиту!

– Прошу простить, Зельма Петровна… Я навожу справки об одной барышне. Мне доподлинно известно, что она поступила к вам на курсы в начале февраля, когда у вас оканчивала обучение мадемуазель Лина Кавальери, и окончила их не позже середины мая…

– Что за странный способ выражаться, молодой человек? Не проще ли назвать ее по фамилии? Я помню всех учениц, – профессор явно гордилась своей памятью.

– Обстоятельства сложились таким образом, что я не знаю ее фамилии…

Зельма Петровна уже не скрывала раздражения.

– Я отказываюсь вас понимать, господин Ванзаров.

Больше скрывать было невозможно.

– Барышня погибла, была найдена мертвой, мы проводим выяснение.

Дама поняла, что молодой человек с усами вовсе не шутки шутит.

– Вы из полиции? – спросила она.

– Из сыскной полиции… Мне крайне нужна ваша помощь…

Госпожа профессор поднялась, вернее сказать, восстала из кресла, тяжело опираясь о подлокотник. Но от помощи резко отказалась. Он вышла в другую комнату и вернулась с массивным альбомом для фотографий. Положив тяжелую книгу на крышку рояля, она перевернула несколько страниц и позвала взглянуть.

– Кто из этих барышень?

Ванзарову предстали три фотографии трех барышень примерно одного возраста и довольно схожие между собой. Кто именно из них оказался на тросе? Лицо на фотографии и высохшую маску сличать было трудно. Без Лебедева – почти невозможно.

– Как их фамилии?

– Савкина, Фальк, Карпова, – говорила профессор, указывая пальцем.

Выбор был невелик. Логика указывала только на одну.

– Госпожа Карпова окончила обучение в мае? – спросил Ванзаров, вглядываясь в простое, довольно обычное, невыразительное лицо.

– Зинаида Карпова не окончила, а прервала курс в начале мая, – ответила профессор.

– Не хватило денег?

– Вовсе нет, платила исправно, – Зельма Петровна достала золотой медальон с часиками. – Ей повезло, она получила ангажемент на летний сезон. Перед этим хотела навестить родных в Саратове, которых долго не видела.

– В каком театре ангажемент?

Профессор улыбнулась с легким превосходством над полицией.

– Полагаю, не знаете… певицы такие суеверные, не говорят до тех пор, пока не выйдут на сцену… Вероятно, какой-то частный театр, летняя эстрада, не больше…

Последнее было сказано с долей брезгливости.

– Ее вокальные способности были на высоте?

– Я бы назвала их посредственными, – ответила Зельма Петровна. – Голос не сильный, обычный, без яркой индивидуальности.

– Как же ей дали ангажемент?

Профессору вопрос показался наивным.

– Молодой человек, не мне вам объяснять, как молоденькая барышня может получить место на сцене… Талант тут не играет роли.

Ванзаров не стал углубляться в эту тему.

– Расскажите о ней все, что сочтете нужным, – попросил он.

– Милая барышня из низов, хотела быть любезна со всеми, услужлива, завела дружбу с Савкиной и Фальк, простодушна до наивности… Когда Кавальери подарила ей золотую брошку, показывала ее на уроке, словно орден. – На лице профессора мелькнула усмешка. – Ничего, что бы стоило внимания.

У Зельмы Петровны действительно была отменная память.

– Савкина и Фальк более талантливы?

– К сожалению, не лучшие мои ученицы, – дипломатично ответила Зельма Петровна. – Но всех их люблю.

– Поддерживаете знакомство?

Профессор оперлась о рояль. Долго стоять ей было тяжело.

– Так принято. Они делятся со мной успехами. Для педагога это главная награда.

– Двое других уже на сцене?

– Савкина сообщила, что буквально на днях получила ангажемент. Была счастлива…

– В каком театре – это секрет?

Ему ответили благородным кивком.

Ванзаров попросил разрешения забрать снимки. Зельма Петровна отдала с условием вернуть обязательно. Барышни нарочно подарили ей по портрету из тех, что напечатали в салоне для представления в театрах. К чести профессора, она так аккуратно вела дела, что предоставила адреса трех учениц. Чем сильно сэкономила время Ванзарова. Но один вопрос так и вертелся на языке.

– Зельма Петровна, а что скажете о таланте госпожи Кавальери?

Профессора ответила не сразу.

– Лина прилежная ученица, – наконец сказала она. – Но ей надо кое-чему научиться.

– Таланту нельзя научиться…

– Вы правы, господин Ванзаров, – профессор замолчала, будто погрузилась в воспоминания. – Талант в вокале или есть, или его нет. Никакой техникой не заменить…

– У вас был пример истинного таланта?

Зельма Петровна взглянула на него так, будто юноша читал ее мысли.

– Вы правы… Не могу забыть одну барышню… Она пришла ко мне на прослушивание. Я ожидала ученический голос, но вдруг услышала такое… Такое… Это невозможно описать словами… Гипнотическая чудовищная сила, околдовывает так, что невозможно вздохнуть… Глубочайшее потрясение… Она закончила, а у меня текли слезы… Талант невероятной природной силы… Нечеловеческой… Необузданный… Ничего подобного никогда не слышала…

Ванзаров невольно сравнил это описание с ощущениями, что испытал ночью в театре.

– Как бы вы охарактеризовали этот голос?

– Редчайшее колоратурное меццо-сопрано до третьей октавы. А может, и выше…

– Она спела каватину Нормы «Casta diva»?

Профессор был поражена.

– Как вы угадали? Вы ее знаете? Скажите, кто она, где ее найти?

Ответить было нечего. Ванзаров не мог сказать, где слышал арию и кто пел.

– Я бы все отдала, чтобы ее найти! – Зельма Петровна артистически сложила руки на груди. – Услышать еще один раз! Она исчезла и не оставила никакого следа…

– Опишите, как она выглядела, может быть, мы разыщем…

– Я не помню, совершенно не помню лица… Этот голос меня потряс… – Кажется, на профессора нахлынуло воспоминание.

– Хоть имя свое она назвала? – спросил Ванзаров.

– Назвала, – ответил Зельма Петровна с тяжким вздохом разочарования. – Она назвала себя мадемуазель Вельцева…

Невидимая бабочка взмахнула неслышимыми крылами над Ванзаровым. Взмахнула и исчезла. Фамилия была слишком похожа на фамилию восходящей звезды Вяльцевой. Но профессор не могла перепутать.

– Не припомните точно день, когда это произошло?

– Девятое мая, – ответила профессор без запинки. – Я все помню… У меня как раз ожидали занятия Карпова, Савкина и Фальк. Сочла, что ученицам будет полезно послушать плохо поставленный голос. Карпова пришла на последний урок. И такое откровение…

– Барышни были поражены?

– Потрясены! – заверила Зельма Петровна. – Когда смогли опомниться, устроили овацию, пошли провожать.

– Они расспросили, кто она такая?

– Ничего не узнали, – последовал сокрушенный вздох. – Она исчезла в уличной толпе.

Как это похоже на бабочек, подумал Ванзаров. Исчезать из жизни, взмахнув крылом.

Он выразил благодарность профессору от сыскной полиции и только просил: если станет что-то известно о мадемуазель Вельцевой или вдруг сама Вельцева залетит на огонек, сразу дать знать. Зельма Петровна обещала исполнить просьбу со всей точностью. Этот усатый молодой человек, хорошо воспитанный, пришелся ей по сердцу.

Чем-то напомнил блестящих кавалеров пятидесятых годов, времен ее юности.

17

Курочкин был бесценным источником знаний. Ванзаров получил полные сведения: кто и когда покинул «Аквариум». Включая взволнованного пристава Левицкого и Турчановича, которые оставляли театр так поспешно, что даже не задержались на террасе, хотя Александров изо всех сил их приглашал в ресторан. Из тех, кем интересовался сыск, остался только Морев. На террасе ресторана его не было. Значит, снова предстояло терпеть аромат атмосферы кабинета режиссерского управления.

Дверь Ванзаров открыл без стука. Морев оказался трезв и непривычно задумчив.

– Так и знал, что не отстанете, – сказал он.

С большой неохотой Ванзаров затворил за собой дверь.

– Это неизбежно, Федор Петрович, когда врете.

– Я вам не врал.

На столик, густо покрытый чернильными пятнами и табачными крошками, легла фотография. Морев только покосился на нее и отвернулся.

– Карпова Зинаида, мещанка, из Саратова. В конце апреля получила ангажемент на летнюю сцену в саду. Хотела на месяц съездить к родственникам в Саратов. Была на втором месяце беременности. Пред тем как вздернули на тросе, у нее было половое сношение. Она доверяла человеку, который обещал ей карьеру, и сунула голову в петлю… Бедная девочка провисела три месяца, превратившись в мумию…

Схватившись за голову, Морев уткнулся лбом в край стола. Оттуда донесся тихий, мучительный стон.

– Что же за ужас такой…

– Лучше правду сказать вам. Иначе это сделаю я…

Он резко выпрямился, уронив руки на колени.

– Поверьте, господин Ванзаров, не узнал я ее в этой… высохшей! Ну, как узнать?

– Фотография сомнений не оставляет, – сказал Ванзаров, наблюдая за антрепренером. Тот был скорее растерян, чем напуган.

Теперь взгляд Морева задержался на снимке куда дольше.

– Вроде бы похожа, – без уверенности проговорил он.

– Не вижу места для сомнений.

– Да поймите: видел ее только один раз! Как тут запомнить…

– Когда именно?

– Где-то в начале мая, точно не помню.

– Что пообещали Карповой?

– Что тут обещать?! – Морев удивился так, будто услышал несусветную глупость. – С таким голосом перед ней надо на коленях стоять и умолять, чтобы согласилась на бенефис большой сцены!

Услышанное не укладывалось в простую логику фактов.

– Нужно понимать, что у нее был хороший голос? – спросил Ванзаров.

Морев презрительно фыркнул.

– Хороший! Великий, бесподобный, неземной, фантастический голос! Куда там Кавальери и Отеро. Такой голос является раз в столетие! Я хотел тут же вести ее к…

– Вронскому…

– Сразу к Александрову! Такой самородок надо хватать, пока не украли!

– Почему не пошли?

– Она отказалась! – Морев был сильно взволнован. – Представьте, не захотела. Обещала прийти позже и пропала. Больше ее не видел. Не оставила ни адреса, ни имени. А потом показываете это страшное существо на тросе и обвиняете, что я не узнал! Да какое лицо, не важно! Это не бездарность Кавальери, я голос ее забыть не мог!

– Она называла свою фамилию?

– Кажется… Не помню… Только голос…

– Быть может, мадемуазель Вельцева?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, без этих фальшивых афишных изысков… Вроде бы Карпова в самом деле…

Ванзаров забрал карточку. Нечего ей делать на грязном столе. А вот что делать ему, было не вполне ясно. Можно сказать, впервые логика помалкивала и тихонько скулила, как испуганный щенок. От беспомощности. Требовалось собрать разбежавшиеся мысли. Он молчал.

– Кто же это с ней так обошелся? – Морев поднял на него глаза.

Это вопрос не имел пока ответа.

– Федор Петрович, у вас в театре привидения водятся? – в свой черед спросил Ванзаров.

Морев вдруг печально усмехнулся.

– Что, ночью кое-что слышали на сцене?

Ванзаров не стал скрывать этот малонаучный факт, который не запишешь в протокол.

– Это она поет, – сказал Морев. – Душа неприкаянная.

– Чья душа?

Оказалось, что в конце января прямо на сцене произошло убийство: актер оперетты приревновал жену и застрелил ее на глазах публики. После чего пустил себе пулю в лоб.

– Вот с тех пор бродит по ночам, поет и страдает…

Случай этот Ванзаров вспомнил. Сыску там делать было нечего, но по полицейским сводкам случай проходил. Логика ожила: почему в театре осталась душа жертвы, а не убийцы? Или так по мистическим законам полагается?

– Сами-то слышали этот голос?

Морев быстро перекрестился.

– Избави Бог! Не к добру это. Как кто услышит, так обязательно неприятность случится: или ногу сломает, или декорация на него упадет, или отравится в ресторане… Такая напасть на наш театр! Предлагал Александрову священника вызвать, так он с кулаками меня прогнал… Во она и поет…

С подобными фактами, бесполезными для сыска, пора было заканчивать.

– Кстати, что вам Карпова спела? – спросил Ванзаров.

– Каватину Нормы… Невозможной красоты исполнение… Все бы отдал, лишь бы еще разок услышать… Каким зверем надо быть, чтобы такой талант погубить.

Этот вопрос сильно интересовал Ванзарова. Он даже подумал пригласить Морева ночью в театр: вдруг услышит что-то знакомое? Но оставался куда более вещественный вопрос. Из кармана пиджака выпорхнула золотая бабочка.

– У Карповой была эта брошь.

Ладонь антрепренера легла на его сердце.

– Слово чести, господин Ванзаров не помню такой ерунды.

– Не хотите говорить про подарок Кавальери? Так я уже знаю…

Кажется, это удивило Морева куда больше самой бабочки.

– Она Лине пела?

– Это факт.

– Ну и ну… После такого голоса на месте Кавальери сам бы в петлю полез…

Ванзаров не стал усложнять. Может, Кавальери голос показался плохим. Как и профессору Греннинг-Вильде. Кому что нравится: кому говядина с хреном, а кому художник Репин.

– Чтоб не считали обманщиком, – сказал Морев. – Вспомнил про бумажных бабочек.

– Буду признателен.

– У нас русская оперетта на зимний сезон театр снимает, так вот у них пастушки из кордебалета бабочек разбрасывают. Дескать, весна…

– Это в спектакле, где ревнивый муж жену убил? – осторожно спросил Ванзаров.

Морев старательно сморщил лоб.

– Ваша правда… Так застреленная в бабочках и лежала. Про бумажки эти забыл потому, что чужого театра бутафория…

– Много бабочек разбросали?

Федор Петрович подтвердил: пастушки бабочек не жалели. Красиво: бумажные, а в воздухе порхают.

– Странная история с этой Карповой, доложу я вам… – продолжил он, вытащив старинную табакерку, подхватив щепотку и сдавленно чихнув. – Что-то есть в ней непонятное… Сегодня схожу в «Неметти», кое-что там разведаю. Может, завтра доложу вам кое-какие мыслишки…

Нет ничего хуже помощи дилетанта. Ванзаров предложил говорить сейчас, но Морев уперся: только завтра. Узнав, что сегодня ни Глясс, ни Вронский в театре не появятся, Ванзаров спросил их адреса. Господа снимали номера в «Европе» и «Париже». Что говорило о любви к комфорту и роскоши.

18

Так уж судьба сложилась, что Клара Ильинична не познала счастья материнства. И всю нерастраченную любовь обрушила на племянницу. Лариса была под такой опекой, что лучше для столицы не придумать. Барышня, приехавшая из Нижнего покорять столицу своими талантами, имела и стол, и дом. Тетка не только предоставила девушке целую спальню, кормила за свой счет, хотя лишних денег не водилось, но и платила за обучение пению. Она искренне верила, что ее звездочка, ее Ларочка когда-нибудь будет петь на большой сцене в лучах славы и обожания поклонников. А старая тетка, скромно сидя в зале, будет утирать слезы счастья. Картина эта так ярко рисовалась ей, будто уже случилась.

Тетка баловала Ларису в меру своих скромных возможностей, но не стеснялась накричать или погрозить мокрым полотенцем, когда племянница забывалась и начинала дерзить. Она видела, как Лариса старается, как бьется. Но ведь настоящему таланту попасть на сцену трудно. Туда все больше бездарности со связями и деньгами попадают. И тем не менее Лариса не сдавалась. Окончила лучшие курсы женского пения, что сильно подкосило теткин бюджет, ходила в театры на прослушивания. И вот наконец удача улыбнулась. Ларочке сделали предложение.

Кларе Ильиничне ужасно хотелось узнать, где будет восходить ее звезда. Но Лариса упрямилась: плохая примета говорить заранее. Вот контракт подпишу, тогда и узнаешь. Тетка не рискнула настаивать. Пусть будет, как ребенок хочет. Лишь бы у нее все сложилось.

– Ларочка, не рано ли собираешься? – сказала Клара Ильинична, взглянув на часы, что остались от покойного мужа. – Только три часа…

– Ах, тётя, вы ничего не понимаете, просили прибыть пораньше, чтоб послушать голос. Для окончательного решения по контракту!

Последняя фраза явно была цитатой тех, кто вершит судьбы молодых актрис. Ради этого «окончательного решения» тетка готова была терпеть что угодно.

Она помогла Ларисе надеть платье, скромное, но модное, отдала ей свои сережки с камушками и сама уложила ей волосы в прическу. На ее вкус, племянница была чудо как хороша. Просто глаз не отвести. Контракт должен быть подписан.

– Когда же ты вернешься? – спросила тетка уже в прихожей, одергивая на племяннице низ юбки.

– Не знаю, тетя, может быть, поздно… Это театр!

В голосе Ларочки было столько чистого восторга, что Клара Ильинична не стала разводить строгости в такой день и требовать быть дома не позже девяти вечера.

– Смотри, без тебя спать не лягу! – только сказала она, сунув ей в сумочку лишний рубль на извозчика, расцеловала троекратно и на пороге незаметно перекрестила, чтобы племянница не видела. Ларочка не принимала «эти суеверия», как она говорила.

Тетка заперла за ней дверь и отправилась в гостиную. Ей оставалось только одно: ожидание. Волнующее, но радостное.

19

Нравы в «Европе» царили куда более свободные, чем в «Пале-Рояле». На то она и Европа. Портье без церемоний указал номер месье Глясса, только упредил, что у него визитер. Ванзарову показалось, что это было сказано с некоторой особой интонацией. Он поднялся на второй этаж и постучал в двадцать третий номер. За дверью раздались звуки, похожие на суетливую возню: что-то шуршало и падало.

– Благодарю, ничего не требуется! – раздался приглушенный дверным полотном голос. Ванзарова приняли за полового, который хотел услужить.

– Господин Глясс, это Ванзаров, сыскная полиция! – нарочно громко последовал ответ.

Возня стала отчетливой. Судя по звуку, упал стул.

– Вам придется подождать…

– Я не спешу. Или желаете прийти в участок?

– Буквально одна минута…

Не прошло и пяти минут, как замок щелкнул, дверь открылась, явив господина антрепренера. Глясс был в свежей накрахмаленной сорочке с бабочкой и в шелковом домашнем халате с кистями, из-под которого виднелись концертные брюки и лаковые ботинки. Для раннего дня одет был аристократично.

– Делаете успехи, молодой человек, – сказал он, величественно повернув голову в номер. – Но требуются еще занятия по вокалу.

Из номера выскочил юноша, старательно наклоняя голову. Мимо Ванзарова он прошмыгнул тенью. Этого хватило, чтоб заметить легкий беспорядок в одежде.

– Ищем новые звезды для нашей сцены, – сказал Глясс, приняв гордую осанку. – Прошу вас…

Ванзаров не стал уточнять, какие именно успехи делал юноша и какими талантами наделен. Театр – это пучина тьмы. Что тут говорить…

Глясс держался аристократом. Он предложил гостю коньяк, сигару, папиросы, зельтерской воды и свое радушие. Ванзаров предпочел перейти сразу к делу. Он выложил три фотографии.

– Кто-то из этих барышень вам знаком?

Вставив монокль, Глясс взял фотографии веером и рассмотрел на расстоянии вытянутой руки. Снимок Фальк отложил в другую руку сразу. На Савкиной задержался чуть дольше и тоже убрал.

– Они так похожи, такие простоватые лица… Но вот это личико где-то видел…

Память антрепренера короткая – столько лиц, столько талантов, так и мельтешат.

– Она приходила в «Аквариум» на прослушивания, – помог Ванзаров. – Ее зовут Зинаида Карпова…

– Ну конечно, как я мог забыть! – Монокль выпал в ладонь Глясса. – Фотографии так меняют женщин, но это же она! Никаких сомнений! Где вы ее нашли?

– В альбоме учениц профессора пения Греннинг-Вильде.

– Тогда все понятно! – Глясс никак не мог расстаться со снимком. – Зельма Петровна сотворила редкое чудо! Мои поздравления…

– У Карповой хороший голос? – спросил Ванзаров почти равнодушно.

Глясс взмахнул снимком, как крылом.

– Фантастический голос! Невероятный! Волшебный! Я давно не испытывал таких эмоций от вокала!

– Она спела «Casta diva»…

– Это трудно назвать пением! Вулкан чувства, эмоций, нежности… Мороз по коже…

– Тогда почему не предложили ей ангажемент?

Ванзарову протянули карточки, как вызов.

– Я не предложил? Да я готов был пасть к ее ногам… Любой контракт! Сразу бенефис! Она только улыбнулась и обещала вернуться. Но после исчезла! И больше ее не видел!

– Вам показали ее труп. Вы не узнали.

От такой полицейской грубости Глясс поморщился.

– Ужасное зрелище. Как в том существе можно было узнать эту барышню!

– А как же узнали ее по снимку? – спросил Ванзаров.

– Но ведь это она?

Ванзаров предложил взглянуть еще разок. Забыв про монокль, Глясс взялся за снимок.

– Ну конечно она… Простые черты лица… Скромное платье то же самое… Меня еще поразил контраст между скромностью в одежде и богатством голоса… Да, только без вуалетки.

– У нее была шляпка с вуалеткой?

– Да, чуть прикрывающая глаза, – Глясс показал на себе, подставив ладонь козырьком. – Милое украшение скромности.

– А вот это на ней было? – Ванзаров показал брошь.

Глясс принял строгое выражение лица, от которого наверняка дрожали будущие звезды сцены.

– Я уже сообщал вам, что не имею чести знать это украшение.

– Николай Петрович, я спрашиваю о другом: на Карповой эта брошь была? Заметили украшение?

Антрепренеру потребовались раздумья. После чего сделал вывод, что броши не заметил. Ручаться не может, был слишком увлечен голосом.

– Ее убили подлым и жестоким образом, – сказал Ванзаров, исключив криминалистические детали. – Кому это выгодно в вашем театре?

Благородное выражение превратилось в хищную ухмылку.

– Далеко ходить не надо: божественная Отеро – лучший кандидат, – сказал Глясс, щерясь золотым зубом. – Бедняжка наверняка пошла к ней, чтобы услышать мнение о своем таланте. Отеро поняла, что перед ней гений, который сметет всех. И приказала ее убить…

Новая версия выглядела довольно свежо. И забавно.

– Отеро? Зачем звезде убивать какую-то дебютантку?

– Господин Ванзаров, вы не человек театра и не можете понять простую истину: как только Карпова вышла бы на сцену, все эти Отеро и Кавальери полетели бы в мусор. Это не просто талант, а брильянт редчайший! Отеро сразу увидела и приняла меры. Театр полон негодяев, запомните это. Вы знаете, что на этой испанской красотке шесть смертей?

Ванзаров не знал. Глясс пояснил, что, по его сведениям, не менее шести мужчин покончили жизнь самоубийством из-за любви к ней. Включая ее первого антрепренера, который устроил ей славу и был выброшен за ненадобностью. Обо всем широко писала европейская пресса. А газеты он читает.

– Слышали о «даме на подносе»? – Глясс уже не мог остановиться.

Театральные сплетни Ванзаров не слушал.

Вдаваясь в самые пикантные подробности, антрепренер рассказал, будто бы одно важное лицо, о котором даже заикаться нельзя, устроило для узкого круга особое развлечение. На стол ресторана был вынесен поднос, на котором лежала Отеро. Из одежды на ней была газовая ткань, украшенная свежими фруктами. Когда поднос поставили на стол, Отеро вскочила и пустилась в танец, размахивая факелами.

– Можете вообразить себе подобное зрелище? – с негодованием закончил Глясс, невольно облизнувшись.

Подобную тему следовало прекратить.

– Почему же не могла убить, к примеру, Кавальери? – спросил Ванзаров. – У нее Карпова была и получила в подарок золотую бабочку.

Для Глясса это стало новостью.

– Кавальери ее слышала? И что же сказала?

– Посчитала голос слабым и простым…

– Вот вам и ответ! – Глясс победно воздел руку. – Она настолько бездарна, что не смогла отличить великий голос. У нее нет слуха! Вообразите?!

Воображать Ванзарову было некогда. Логика скрежетала и никак не могла справиться с фактами, которые разрывали ее на части.

– Можете припомнить день, когда Карпова приходила к вам?

Глясс задумчиво теребил хорошо выбритый подбородок.

– Это было… В середине мая…

– Позже девятого числа?

– Наверняка.

– Благодарю, вы оказали бесценную помощь розыску…

– Господи сыщик, позвольте и вам один вопрос? – с загадочным видом спросил Глясс.

Что это за вопрос, было известно. Ванзаров позволил его задать и в который раз отчитался, что именно делал ночью с Варламовым. Во избежание кривотолков.

Глясс провожал его со всеми церемониями, крайне довольный собой. Николай Петрович искренне верил, что сыскная полиция в убийстве Карповой может подозревать кого угодно, но только не его. Как же наивны эти люди театра. Логика никого не выпускает из когтей, пока не доберется до виновного. Но знать об этом не полагалось.

Выйдя из гостиницы, Ванзаров проверил счет: двое называли погибшую великой певицей. Двое – почти ничтожеством. Счет был равным. Оставалось добавить очко на чью-то сторону.

20

«Париж» был известен биллиардным залом, в котором сражались лучшие кии столицы, и рестораном. Но все-таки французская под русским соусом кухня была более притягательна, чем звон костяных шаров.

Свобода в гостинице царила полная. У Ванзарова не спросили, кто он такой и зачем хочет побеспокоить великого режиссера. Ему не только назвали номер, но и сообщили, что господин Вронский обедает в ресторане. Только не уточнили с кем. Шесть часов – как раз время начала обедов.

Даму Ванзаров знал по фотографии из коллекции Вронского.

Марианна ля Белль подчеркнуто удивилась, сделав большие глаза, когда усатый наглец без приглашения сел за их стол. Вместо того чтобы выставить нахала, Вронский с напряжением в голосе попросил звездочку оставить их «тет-а-тет». Барышня вздернула носик, и без того вздернутый, и удалилась.

– Что вам еще угодно? – Вронский сжал вилку с ножом, как будто готовился отразить удар.

Ванзаров глянул на заказанный обед: на его вкус, было слишком много овощей и слишком мало мяса. И вино вместо водки. Порочные артистические вкусы.

– Все зависит от вашего благоразумия, – ответил он.

Вронский сглотнул ком.

– Что за намеки? Прошу объясниться…

– Извольте… У меня есть все основания прямо из-за этого стола отвести вас в первый участок Петербургской части и передать в руки пристава Левицкого. А дальше уж он возьмется как следует…

– По какому праву? – пробормотал режиссер. Как видно, попадать в трудные ситуации он не привык. Это не барышень на сцену выводить.

– По фактам покушения на убийство путем причинения телесного ущерба мадемуазель Кавальери. Статья в чистом виде, – последовал ответ.

– Я ничего… Я ни при чем…

– Сбросили на голову итальянской барышне мешок с песком, и в кусты?

– Нет… Нет… Нет… – повторял Вронский, вцепившись в столовые приборы.

На всякий случай Ванзаров выдернул из его онемевших пальцев нож.

– Только факты, – продолжил он. – Рисованный задник закрывал сцену: актрису не видно, только слышно. Чтобы отрезать веревку в нужный момент, требуется знать номер Кавальери: знать, когда она закончит танец и приготовится к вокалу. Вы режиссер, вы знаете постановку. Отрезали, когда надо. Отрезали неумело: поранили внешнюю сторону указательного пальца левой руки. Рана характерная. Получить такую можно, если держать веревку левой рукой и резать под пальцем… И главное: есть свидетель, который заказал вам это покушение…

Вронский вытаращил глаза.

– Кто это?

– Госпожа Отеро. Она сделала признание. Причина проста – ей пришлось выбирать: потерять бенефис или покрывать вас. Отеро выбрала то, что ей выгодно. Бенефис – это высшая ценность. А режиссеров – как собак нерезаных. В вашем случае – порезанных. И заклеенных пластырем.

Сжатые кулаки воткнулись в лоб. Черенок вилки чуть было не угодил в глаз. Вронский пребывал в глубоком отчаянии. Его можно было понять, не каждого так подводит женщина, которой отдаешь весь талант. И не только талант.

– Конец… Позор… Занавес… Гадина… – бормотал он.

Ситуация достаточно созрела, чтобы пожинать плоды.

– Готов вам помочь, Михаил Викторович, – сказал Ванзаров. Оставалось подождать, пока сказанное достигнет мозгов режиссера.

Вронский прижал кулаки к галстуку, так и сжимая вилку.

– Вы меня не арестуете?

– Если проявите благоразумие…

Преображение было стремительным. Уже знакомая вилка полетела в стол, Вронский пригладил пробор. Теперь он был воплощенное послушание.

– Разумеется, конечно, все, что потребуется…

Для начала Ванзаров выложил на стол три фотографии. Вронский почти сразу указал на Карпову.

– Она приходила прослушиваться, – торопливо сказал он и даже постучал пальцем по снимку.

– Когда это было?

– Довольно давно… Позвольте, в конце зимнего сезона… Ну да, в начале апреля…

– Помните ее имя?

От натуги лоб Вронского прорезала морщина.

– Что-то такое простое, деревенское…

– Судакова, Карасева… – начал перечислять Ванзаров.

– Вспомнил: Карпова! То ли Ирина, то ли Марина…

– Зинаида…

– О, вы правы!

– Чем закончилось прослушивание?

Вронский даже плечами пожал.

– Разумеется, ничем. Голос слабый, таланта никакого. Никаких надежд…

– Она обещала, что возьмет уроки пения?

– Да, вы правы, – обрадовался Вронский. – Такая наивность: за месяц исправить то, чего не дала природа… Я не мог лишать ее последней надежды, разрешил прийти в середине мая. Там уже все равно было бы поздно: труппы на лето набирали в апреле…

– Почему же не узнали ее на опознании?

– Но это невозможно! У нее лицо как высохшее яблоко! Как тут узнать живого человека…

– Во что она была одета?

– Очень скромное платье, да и только…

– Вуалетка на лице?

– Что вы, она для этого слишком проста…

Ванзаров в который раз призвал золотую бабочку.

– Это было у нее приколото на блузку?

Режиссер потупился. И боролся с собой.

– Да, была брошь… – выдавил он. – Так не шла к ее примитивному наряду.

– Но вы не узнали брошь, чтобы не выдавать мадемуазель Кавальери, – закончил Ванзаров.

Вронский был раздавлен, но держался:

– Я не предатель… Как некоторые… Посчитал невозможным накануне великого бенефиса подвергать Кавальери опасности…

Чтобы затянуть паузу, Ванзаров долго и со значением собирал фотографии, сбивая их вместе. Напряжение росло.

– А теперь, Михаил Викторович, самое главное, – сказал Ванзаров таким тоном, от которого похолодела бы и мраморная статуя. Не то что живой режиссер. – Зинаида Карпова была повешена. Причем сама сунула голову в петлю, вероятно доверяя шутке близкого человека…

– З-з-зачем мне это знать…

– При вскрытии было обнаружено, что на момент смерти, а это середина мая, Карпова была на втором месяце беременности. А незадолго до смерти у нее было половое сношение…

Под взглядом Ванзарова Вронский начал медленно отодвигаться к спинке стула. Дальше двигаться было некуда – стул не пускал.

– Это не я… Поверьте, это не я… Мне это не нужно… Зачем… Это не я…

– Тогда кто?

Наверняка Михаил Викторович был неплохим режиссером: он умел чутко реагировать на ситуацию. Осознав, что его не обвинили в совращении Карповой, он сразу перешел в атаку.

– Не ищите далеко, господин Ванзаров, – уже уверенней заговорил он. – Вам этого не скажут, тайны «Аквариума» берегут от посторонних. Но мне терять нечего… Так вот вам пример. Феденька Морев знает толк в молодых певицах. И так он их знает, что раза три откупался от барышень, которые приходили с пузом. Не без помощи Александрова, тот его покрывает… Другой пример: наш франт Николай Глясс. Кажется, само достоинство. Только под этой оболочкой ложь. Глясс на юных звездах не останавливается, разнообразен во вкусах… Тоже барышень невинных брюхатил. Оттого и расширил предпочтения. Но привычки не поменять…

Образованная публика считает, что в воровском мире – грязь. Да, воры живут в физической грязи, немыты, начесаны, завшивлены, особенно на каторгах, в дрянной одежонке, дырявых ботинках. Но нет у них грязи душевной. Той, что замаран театр. Может быть, в сравнении с театральным миром мир воровской невинен как овечка…

О чем-то подобном размышлял сейчас Ванзаров.

– Для таких обвинений нужны доказательства, – сухо сказал он.

– Доказательства? – Вронский задумался. – Как прикажете… Федя Морев наверняка крыл что есть мочи Лину Кавальери: и бездарность, и мерзавка, и до денег жадна. Самых последних слов удостаивал. Разве с пылью дорожной не смешал… Было?

Ванзаров промолчал.

– А причина проста до удивления: в прошлом году Федя вложил все деньги, чтобы привезти с гастролями Кавальери. Вложил в афиши, билеты и тому подобное. Билеты раскупили, она не приехала. И осталось ему, бедному, только стреляться, весь капитал потерял. Если бы Александров к себе не взял, конец пришел бы Федору Петровичу… Вот такой он, театр, с изнанки…

На сегодня Ванзаров узнал достаточно. Не простившись, он встал из-за стола и ушел из ресторана. Вронский же выпил подряд три бокала вина. И никак не мог напиться. Так что приказал официанту сбегать за новой бутылкой.

21

Так хорошо и спокойно только за обеденным столом у маменьки и на диване в своей квартирке на Садовой. Ванзаров под пытками не признался бы, что любит кабинет и лабораторию Лебедева романтической любовью мальчишки, попавшего в лавку чудес.

В царстве российской криминалистики было на что посмотреть. Штаб Лебедева размещался на набережной реки Фонтанки, на третьем этаже Департамента полиции. В отдельной комнате располагалось антропометрическое бюро и картотека. А через стенку находилась лаборатория-кабинет.

За годы службы Аполлон Григорьевич с жадностью пчелы собрал у себя бесчисленное количество образцов холодного и огнестрельного оружия, тканей, улик, таблиц, результатов анализов, химических порошков, чучел, черепов, стекол и бутылок, марок табака и папирос, заспиртованных органов, чудовищных фотографий жертв и фотопортретов с виду невинных созданий. Имелся у него даже скелет в полный рост. Про последний ходил слух, что Лебедев выварил его из глупого пристава. Каждый экспонат попал сюда с места преступления. Они располагались без видимой системы, но, когда Лебедеву было надо, он довольно быстро находил любую вещь.

Кроме коллекции, которой завидовала петровская Кунсткамера, середину комнаты занимал химический стол, прожженный и проеденный миллионом опытов со всеми приборами, которые могла предоставить современная химическая наука. Стены были целиком заставлены книжными шкафами с литературой сугубо практической: по биологии, химии, медицине, почвоведению, производству тканей, металлов и добычи полезных ископаемых. Места для Свода законов Российской империи или Уложения о наказаниях не нашлось. Судебные формальности Лебедева волновали мало. Ему важно было докопаться до истины.

Только одного не хватало в лаборатории великого криминалиста: своей прозекторской. Но тут насмерть встал директор Департамента Зволянский Эраст Сергеевич. Прямо так и заявил: морг в Департаменте появится только через его труп. И точка. Лебедеву пришлось смириться. Но у него был большой выбор: все мертвецкие полицейских участков и больниц были к его услугам. Режь, сколько душе угодно.

Ванзаров, как обычно, присел на край химического стола, все равно сидеть больше не на чем, понемногу глотал из чашки бодрящий «чай лебедевский, особый»[19] и слушал о том, как Левицкий прибыл на место ограбления. Аполлон Григорьевич рассказывал и показывал в красках. Вначале пристав все никак не мог войти в гримерную, а когда увидел битый фарфор, потребовал описать вещественные улики. Ему пояснили, что это не улики, а нервы госпожи Кавальери. Тогда он пошел, как цапля. Лебедеву удалась пародийная походка. Когда же пристав оказался у сейфа, все не решался к нему прикоснуться. Наконец приоткрыл и остался стоять с раскрытым ртом. Но тут вмешался Александров и сообщил стоимость похищенного. Левицкий покраснел как свекла и стал орать на Турчановича, чтобы не стоял без дела, а описывал в протоколе место преступления. После чего пристав стал метаться по гримерной раненым зверем.

– Как видно, искал завалившийся рубин или брильянт, – Лебедев смеялся так, что у него выступили слезы.

Ванзаров глотнул чай, чувствуя, как по жилам растекается тепло.

– Аполлон Григорьевич, вы оказали помощь Левицкому?

– Конечно оказал. – Лебедев промокнул глаза мотком бинта, попавшим под руку. – Пальцем его не тронул…

Бедного пристава следовало пожалеть, но обращать внимание на подобные пустяки было не время.

– Удалось сличить фотографию Карповой с оригиналом?

Аполлон Григорьевич подкинул картонку. На ней было два снимка: салонный портрет Карповой и чуть сырой снимок сыровяленого трупа. Оба лица покрывала сеть точек, соединенных прямыми линиями.

– Шея так засохла, еле повернул в нужный ракурс, – не без гордости доложил Лебедев. – Между прочим, сам высокую треногу над телом расставил, сам на лесенку полез, сам снимал. И проявил, и напечатал. Наш фотограф только аппарат приволок. От него снимок дня три ждать. Сделал бы кое-как…

Аполлон Григорьевич явно напрашивался на комплимент. Да, и у него была слабость: им должны были восхищаться и еще раз восхищаться. Слишком хорошо зная своего друга, Ванзаров не обманул его ожиданий. Лебедев был доволен, как сытый кот.

– Никаких сомнений, друг мой: завялили эту бедняжку Карпову, – сказал он. – Что-то вы не сильно довольны вердиктом…

Это было приглашением раскрыть карты. От Лебедева скрывать было нечего…

– Дело кажется примитивным до неприличия, – начал Ванзаров. – Барышня из Саратова хочет поступить на сцену. Ни особой красоты, ни особых талантов у нее нет. Чем пользуются нечистоплотные театральные людишки. Ей дают обещания, не думая их выполнять, пользуются ее доступностью и согласием пойти на все ради сцены…

– Обычная история, – вставил Лебедев, познавший театральный мир не только из зрительного зала.

– Да, обычная… Только Карпова оказывается на тросе.

– Что вас смущает?

Прежде чем ответить, Ванзаров сделал большой и медленный глоток. Сыщик уходил в мыслительные дебри.

– Нет никакой веской причины вешать…

– Позвольте, а беременность?

– От нее бы откупились… И прогнали бы вон. У Карповой была одна дорога: на панель. Домой возвращаться нельзя, обратно в дамский магазин не возьмут. Кажется, она должна бы наложить на себя руки. Однако Карпова приходит в театр в полной уверенности, что все хорошо…

Лебедев раскурил смертоносную сигарилу и пустил в почерневший потолок струю дыма. Только Ванзаров мог это терпеть.

– Опять психологика?

– Ничего другого не остается… Карпова надевает брошь, накидывает шаль, у нее простая, но аккуратная прическа. Она не знает театра, но оказывается за кулисами на сцене. И без страха сует голову в петлю. Почему? Туда ее привел человек, который обещает не только контракт на летний сезон, но и нечто большее. Беременность будет уже видна через три месяца. То есть петь со сцены она сможет до августа. Значит, обещано другое. А сейчас ей предлагается что-то вроде шуточного посвящения в актрисы: сунь, деточка, голову в петельку, и станешь звездой. Конечно, засовывает, еще и сама поправляет на шее, стоит довольная и счастливая, ручки сложила… Дальше резкий рывок, шея ломается… Несколько содроганий, она умирает…

– Вам бы, друг мой, книжки писать, – сказал Лебедев, источая клубы ядовитого дыма. – Допустим, так оно и было. За исполнителями далеко ходить не надо, они на виду…

– Посыл правильный, – ответил Ванзаров, будто уж рассматривал его. – Кто-то из трех театральных деятелей сделал ее беременной, а перед убийством вошел в сношение…

– Не могу точно сказать, когда у нее был половой акт, в течение трех-четырех часов перед смертью…

– Очень хорошо… Суть не меняется: Карпову мог убить один из трех господ, которые отбирают для театра актрис. Дирижер Энгель и хормейстер Архангельский отпадают: у них нет такой власти. У убийцы есть такая власть. Карпова это знает и верит ему.

– Тогда хорошенько тряхните каждого из них. Вы это умеете…

– Напрасная трата времени, – Ванзаров заглянул на дно пустой чашки, будто там прятался ответ. – Морев, Вронский и даже Глясс в равной степени могут быть убийцами. И не могут ими быть.

– Почему?

– Ни у кого из них нет причины убивать. Возвращаемся к началу, змея кусает свой хвост.

Лебедев невольно глянул на банку, где у него была заспиртована кобра, которая проглотила крысу.

– Хотите любопытную подсказку?..

– Кандидатура господина Александрова? – спросил Ванзаров, чем вызвал недовольство друга: он-то хотел удивить. – Ему как раз нельзя допускать скандал с беременной барышней. Легче убить.

Сигарила победно взлетела.

– Ну вот! Он же хитрый, как прожженный лис. Лицо благообразное, а взгляд жесткий.

– Александров слишком умен, чтобы убивать Карпову в театре. У него есть все возможности увезти ее хоть в Сестрорецк, хоть за границу. Она бы исчезла так, что и следа не нашли… Согласитесь, Аполлон Григорьевич: нет ничего глупее, чем вешать девушку в своем же театре и ждать, что ее никто не найдет.

Лебедев вынужденно согласился.

– Тогда и его наследник-племянник в расчет не идет: мальчишка совсем хлипкий…

– Платон не менее умный, чем дядя, – сказал Ванзаров. – Ум будущего дельца. Даже если предположить невероятное: он соблазнился примитивной и некрасивой Карповой, то девушка умерла бы у себя в постели. Дело бы обделал чужими руками.

– Кто же остается?

Оставалась пустота, в которую упиралась логическая цепочка.

– Есть три странности, которые не лезут никуда… Во-первых, тело несколько раз поднимали…

– Проверяли, как провялилась! – Лебедев повеселел.

– Три свидетеля, слушая голос Карповой, показывают, что у нее нет вокального таланта, а двое уверяют обратное: редчайший, немыслимый, невероятный талант.

– Ошиблись, перепутали. Вы же знаете: свидетели вечно все путают и забывают… Тем более три месяца прошло…

– Голос Карповой произвел на двоих такое впечатление, что они готовы были дать ей бенефис на большой сцене. Сразу. В театре такими вещами не шутят…

Аполлон Григорьевич не знал, что и сказать.

– А третья странность?

– Поведение Карповой, – Ванзаров окончательно отставил чашку. – Когда у нее нет таланта, она рвется в театр. А когда потрясает своим голосом, чуть не убегает от предложенного контракта…

Тонкости психологии были сомнительны для Лебедева. Он разрезал столько людей, перекопался в таком количестве мозгов, что уверенно мог сказать: есть только плоть, и никаких глупостей.

– Бабочек бумажных уже списали со счета? – только спросил он.

Ванзаров похлопал по пиджаку.

– Они со мной. И еще пригодятся…

Окурок сигарилы был вдавлен в химический стол и сметен на пол. У себя Лебедев не церемонился.

– Ладно, все это мелочи, как сокровища Кавальери искать будем?

В дверь скромно постучали. Лебедев гаркнул, чтобы вошли. В щель буквально просочился Курочкин и отдал поклон.

– Афанасий, заходи! Моего чайку желаешь?

От такой чести ни один филер не откажется. Только подумать: сам великий и ужасный милость оказывает! Пока Лебедев готовил новую порцию, Курочкин доложил, что на летней сцене в саду началось представление. Народу слишком много, чтобы вести наблюдение. Интересующие лица и Диамант не появлялись, каменный театр закрыт по причине отсутствия представления. Закончив отчет, филер протянул запечатанный конверт довольно грязного вида. На нем корявым почерком было выведено: «Ванзарову». Конверт Курочкину передал швейцар на дверях: сунул какой-то парнишка с синяком под глазом и убежал.

Конверт был тонкий. Ванзаров разорвал край. Внутри оказался обрывок бумажного листа. На нем было послание:

«Родион Георгиевичу поклон и уважение от мира. Рыжье и сверкалы[20] к нам не липли. Чужое дело».

Вместо подписи – неровная фигура, напоминавшая перевернутую чашу с толстенной ножкой.

– Это что такое? – Лебедев одновременно заглянул через плечо и подал полную чашку Курочкину.

– Послание от воровского старшины Обуха, – Ванзаров указал на «подпись».

– О, старый знакомый.

– Очень умный человек… Предупреждает о своей непричастности.

Аполлон Григорьевич ничего не понял.

– К чему он не причастен?

– К тому, что случится сегодня ночью, – Ванзаров спрыгнул со стола. – У нас есть шанс очень быстро найти украшения Кавальери.

Курочкин был готов. Ванзаров попросил для дела взять двух крепких филеров и ничего не сообщать приставу Левицкому.

– Я с вами, – сказал Лебедев, еще не зная, что предстоит.

Детали Ванзаров обещал раскрыть на месте. Курочкин с агентами должны были занять позицию как можно скорее. На всякий случай. Лебедеву встреча была назначена на девять вечера.

22

Звонок прозвучал слишком резко. Клара Ильинична невольно вздрогнула и посмотрела на часы: время раннее. Как бы опять отказ не случился. Неудачи Ларочки она переживала с подлинно материнским горем. Любящие тетушки на такое способны не меньше. Она встала, перекрестилась и пошла открывать.

На пороге оказался довольно плотный молодой человек с заметными усами. Он вежливо снял шляпу.

– Прошу простить за беспокойство, разыскиваю госпожу Савкину.

Клара Ильинична прикинула: на жениха никак не тянет, да и знает она всех возможных кандидатов, ни один Ларочке не подходит. Может, агент из театра? Хочет сделать выгодное предложение? А что, вдруг открылся рог изобилия?

– Госпожи Савкиной нет дома, – как можно любезнее ответила тетушка. – Что вам угодно передать?

Господин дернул усами, будто бы недовольно.

– Позвольте войти?

Отчего же не впустить в дом воспитанного мужчину. Наверняка дело важное, раз так серьезен. Гостю Клара Ильинична предложила садиться. И налила чаю, как принято в небогатом петербургском доме. Она не подозревала, что, пока оправляла передник, улыбалась и садилась в «выгодную» позу, с нее был снят мгновенный портрет. Ванзарову он сказал: вдова мелкого чиновника, живет на пенсию мужа или крохотный капиталец, своих детей нет, Савкина приходится ей племянницей, добродушна, аккуратна, экономна, гостеприимна, простовата и наивна, как все престарелые тетушки, набожна, готовит сама, прислугу не держит, без вредных привычек. Милейшее создание. Квартира на последнем этаже доходного дома во Второй Роте[21] с запахом пирогов, старенькое, много раз стиранное платье, портреты Савкиной в кружевных рамочках говорят лучше слов. Чем-то неуловимым она напомнила ему матушку.

– Клара Ильинична, ваша племянница недавно получила предложение от театра, – спросил Ванзаров с такой мягкой улыбкой, что тетушка почти растаяла. – Какой же театр оказал Ларисе честь?

Если бы она знала! Всё это секреты актерские! Но признаться, что у племянницы от тетушки есть секреты, было немыслимо.

– «Аркадия», – как могла уверенно сказала она. Не заметив, что высказала потаенную мечту: какое было бы счастье, когда бы Ларочка пела в любимом театре ее юности.

Ванзаров испытал нечто вроде облегчения: не надо мчаться проверять мешок.

– У нее уже подписан контракт?

– Ожидаем сегодня, – и, не сдержавшись, тетушка поплевала через левое плечо. Чтобы не сглазить.

– Контракт на зимний сезон, полагаю?

Клара Ильинична поняла, что не знает ответа на простой вопрос: Ларочка об этом не заикалась. Но нельзя же ударить в грязь лицом.

– Разумеется… Зимний сезон.

Гость остался вполне доволен ответом. Он достал пару фотографических карточек и разложил на столе.

– Это подруги вашей племянницы?

Ну конечно! Вместе с курсов прибегали. Зиночка Карпова, Анечка Фальк. Милые девочки. Не такие красивые и талантливые, как Ларочка. Жаль бедняжек. Но ничего не поделать. Клара Ильинична расписала все их достоинства, о каких знала. Недаром столько раз угощала их своими пирогами и слушала девичью трескотню. Даже про снимки эти знала: после занятия по вокалу отправились в ателье на Невском. Нарочно попросили фотографа снять в одном ракурсе.

– Зинаиду Карпову давно не видели?

– Так ведь она в Саратов уехала, загостилась у своих…

– А что, госпожа Фальк получила уже ангажемент?

– Еще нет… Ей не к спеху, родители состоятельные.

Тетушка все ждала, когда приятный господин приступит к самому важному: предложению для Ларочки. Но он не спешил. Только собрал фотографии.

– У Ларисы, кажется, была еще знакомая… – Ванзаров запнулся, как будто вспоминая. – Некая мадемуазель Вельцева.

О, это имя Кларе Ильиничне было хорошо знакомо! Ларочка и Зина все уши про нее прожужжали. Такой талант, такая красавица…

– Она бывала у вас в гостях?

Приглашения передавала, да только та не шла, гордая больно для тетушкиных пирогов.

– Расскажите, что про нее Лариса говорила.

Да разве стоит слушать девичью болтовню? В голове у девчонки еще ветер, она такую чепуху мелет! Говорила Лариса, что смеялись они между собой: дескать, Вельцева похожа на Зинаиду. Но она лично считала, что совсем не похожа.

– Кроме того, что у Вельцевой хороший голос, что вам еще известно о ней?

Да была бы охота пустяками голову забивать! Но раз слово вылетело, Клара Ильинична припомнила странность, о которой говорила Лариса: мадемуазель эта все вуалеткой глаза прикрывает. Не иначе, в честь фамилии[22]. А в лице у нее какая-то странность: будто кожа натянута. Да что эти глупости слушать, девицы и не такое придумают. Чего совсем не было!

– Где найти мадемуазель Вельцеву, вам неизвестно?

Чего не знала, о том и говорить не могла. Как бы ни хотела тетушка услужить такому приятному господину.

Позвольте, а для чего он приходил?

Вопрос только завертелся на языке Клары Ильиничны, как гость встал.

– Завтра утром, как можно раньше, хоть в девять утра, прошу вас с Ларисой прибыть ко мне по адресу… – Ванзаров назвал свой дом на Садовой улице. Появляться в сыске на второй день отпуска было бы слишком вызывающе. Чего доброго, коллеги-чиновники пинками выгонят обратно.

– Надо, так прибудем, – ответила тетушка, окончательно сбитая с толку. – А позвольте узнать, с кем имею честь?

Ванзаров представился во всем грозном звучании своего чина.

У тетушки отвисла челюсть.

– Сыскная… полиция… – еле пробормотала она. – Да что случилось-то?!

– Прошу не беспокоиться. Занимаемся розыском одного мошенника-антрепренера, который обманывал молодых актрис. С Ларисы всего лишь надо снять показания.

Слова были сказаны уверенно. Но в сердце Клары Ильиничны поселилась тревога. Неясная и скользкая. Как плохое тесто.

– Прошу простить, Лариса точно отправилась в «Аркадию»? Не в «Алькасар»? Не в «Аквариум»?

Думая о своем и плохо понимая, о чем ее спрашивают, Клара Ильинична согласилась: точно, в «Аркадию».

23

В юности иногда приходят гениальные мысли. Капелло вдруг понял, что у него в кармане осталась огромная сумма: сто пятьдесят рублей. Завтра они уже будут ему не нужны. Так зачем же им пропадать?

Он шел по Невскому. На углу с большим проспектом висела большая вывеска. Русские буквы Капелло прочесть не мог, но по швейцару в позументах понял, что это дорогой ресторан. Такой, какой ему нужен.

Швейцар не хотел пускать молодого человека в поношенном пальто. Но Капелло, привыкший к такому обращению, просто показал деньги. Их же он показал метрдотелю, который не желал давать столик.

Его посадили в самом дальнем от сцены углу. Официант принес меню на французском, но Капелло плохо разбирал этот язык. Пришлось метрдотелю кое-как на пальцах объяснить, что такое пирожки, тельное, заливной судак и суфле с ананасом. Национальные блюда русской кухни. Капелло заказал все. Не от жадности. Он был молод и был голоден.

Ресторан казался огромным, таких в Европе он не видел. В Риме точно. Играл оркестр в военных мундирах, бегали официанты, кто-то поднимал гортанные тосты. Господа отлично проводили время. И не знали, кто сидит рядом с ними. Пусть и за дальним столиком. Такими мыслями Капелло подбадривал себя. Ему отчего-то стало грустно. Когда исполнение давней мечты вот-вот случится, теряется цель жизни. Капелло печально вздохнул.

Раздался вопль восторга. Он взглянул, что случилось. Вдалеке от него на стол вскочила дама, высоко задрав юбку. Она сделала несколько шагов, сбрасывая фужеры. Это вызвало у мужчин еще больший восторг. Кто-то махал оркестру и давал приказы, кидая купюры. Музыканты в мундирах заиграли испанский танец. Капелло узнал мелодию: дикая и необузданная. Дама взмахнула юбкой и начала танец. Капелло наконец узнал ее. Конечно, это была она: мерзкая гадина, бездарная тварь, продажная шлюха… Какими только словами он не награждал эту ненавистную женщину! Кулаки его сжались. У него есть револьвер. И почему бы не применить его прямо сейчас. Это будет подвиг не меньший, чем он задумал. Капелло хлопнул себя по карману и тут вспомнил, что сдал в гардероб пальто. А в нем револьвер и патроны. Он собрал всю волю, чтобы пойти за оружием и наказать это исчадие ада. Но тут появился официант с гигантским подносом. Блюда пахли изумительно, а Капелло был страшно голоден. Сглотнув слюну, он остался за столом. Да и танец кончился. Танцовщица замерла, задрав юбку до колен и откинув руку. Она потонула в мужских овациях. Сегодня она победила…

24

Время было выбрано рисковое, но верное. Полчаса назад закончилось представление на летней сцене в саду. Оркестр еще играл. Публика продолжала веселье на террасе ресторана. Господа навеселе в одиночку и в сопровождении певиц двигались к проспекту, заплетаясь в ногах. Их ждали извозчики. Никому дела не было до высокой дамы в темном платье, что тенью прошла мимо них. Лицо дамы прикрывала густая вуаль, что обращала ее в призрак. Никем не замеченная, она оказалась у дверей каменного театра. Легкий хруст замка, и дверь открылась. Сторож театра, привычно спавший под шум и гам у себя в каморке, не шелохнулся. Из-под юбки она достала потайной фонарь и сложенный лист. На листке от руки был прочерчен план коридора.

Откинув вуаль назад и светя только на бумагу, она пошла так уверенно, будто бывала здесь прежде. Без колебаний нашла дверь, помеченную крестиком. И здесь дверной замок оказался податлив. Крякнул и сдался. Дама огляделась. Было тихо. Она вошла, притворив за собой.

Фонарик еле-еле освещал помещение. Она уверенно направилась в дальний угол и отдернула штору. Открылся массивный сейф с бронзовыми накладками по углам. Дама вытащила поясок, хранивший набор стальных инструментов странной формы, и разложила наверху сейфа. Затем приложила ухо к стальной дверце и стала медленно вращать колесико шифра. В темноте время текло долго. Как показалось. Без всякой видимой причины она оставила колесико, вытащили из пояска две железки, которые вставила в замочную скважину. Последовало несколько незаметных движений, после которых раздался характерный щелчок. Дама вернула инструмент на место, взялась за рукоятку и нажала. Дверца чуть открылась. Медленно и торжественно она распахнула сейф.

Внутри было пусто. Если не считать серебряного рубля. Она поднесла монетку к фонарю:

– Пшекленство! Цо то ещть?[23]

В блеклом свете тускло блестел рубль чеканки нового царствования.

Из темноты раздались аплодисменты. Дама резко повернулась, но вынуждена была зажмуриться: включился свет.

– Вот теперь я видел все! – заявил Лебедев, выходя из тени. – Это бесподобно. Настоящий гений взлома.

Первым движением дама метнулась к дверям, но выход перекрыли два крепких агента. Из-за них вышел господин с наглыми усами.

– Поздравляю, пан Диамант, кража века удалась.

Диамант, попавший в капкан, повел себя как настоящий герой, которому нечего терять. Он принял гордую позу, сорвал вуаль и улыбнулся.

– О чем пан полицейский говорит? Взял рубль! – он показал монетку. – Какая тут кража, прошу пана?!

– А в протоколе, который составит пристав Левицкий, будет указано, что пан Диамант, иначе говоря Мацей Кавалерович, был пойман на месте преступления. Куда делись драгоценности, будет выяснять суд. И не один. За паном Диамантом тянется много дел, недаром на первых страницах разыскного альбома красуетесь. Хватит лет на десять каторги.

Диамант улыбнулся, как улыбается последний солдат погибшего войска перед армадой врага.

– Мне ни можна в тюрьму, пан полицейский…

– Понимаю, – сказал Ванзаров, который был раздражен тем, что сам не видел, как был вскрыт сейф практически голыми руками: поддался на уговоры Лебедева себе во вред. – И не потому, что в тюрьме не бывали. Каждый вор должен сидеть в тюрьме. Вы там долго не протянете. Об этом позаботятся. Вы не знаете, так за вами хвост ходил. Не из сопливых мальчишек, а бывший филер Департамента полиции вас вел. У которого на пана Диаманта огромный зуб… Так что о вас известно все: с кем были, где переоделись, куда ночью направились. Мы и его на всякий случай взяли… Сейчас его в саду агенты допрашивают. Быстро назовет, кто ему контракт предложил.

Улыбка сама собой сползла с лица Диаманта.

– То есть судьба така моя… Поляк згине, але згине з честью…

– Не будет чести, пан Диамант. Такого врага себе сделали, что на первом тюремном этапе из вас кишки начнут тянуть. За непослушание. И еще за интерес: куда камушки сумели деть. Никто не поверит, что сейф был пустой. Что обскакали пана Диаманта. Что украли сокровища Кавальери раньше его. Не будут о великом ограблении варшавские воры слагать легенды. Потому как нет его. А будет пытка воровская лютая…

– Курва мать… – вырвалось у Диаманта. – Одно конец…

Ванзаров закрыл дверь в гримерную. С ним остался только Лебедев, глядевший на вора с искренним восхищением. Как мастер на мастера.

– Пан Диамант, у нас есть для вас предложение. Предложение будет одно. И только один раз. Откажетесь – подпишете себе смертный приговор.

Аполлон Григорьевич невольно подумал, что его друг умеет делать предложения, от которых нельзя отказаться. Нечто такое подумал и Диамант. Он начал торговаться. Как настоящий варшавянин.

– Что я буду иметь?

– Мы сделаем так, что воры будут точно знать: вы ничего не брали, – ответил Ванзаров. – Двадцать шестого августа вам будет предоставлен целый день, чтобы успеть убраться из столиц. В течение года носа не показывайте из Варшавы…

Условия были более чем выгодные. Но, когда так выгодно, платить придется втридорога. Это Диамант знал наверняка, и опыт вора не подвел.

– Но за завтрашний день вам надо успеть сделать все, что вы провернули с мадемуазель Горже.

– Цо за паненка?

– Вам укажут…

Диамант щелкнул пальцами: вот как просто.

– А настемпне?

– Покажете свое мастерство еще раз, – сказал Ванзаров, глядя ему в глаза. Чтобы не было лишних вопросов.

Какие могут быть вопросы, когда сыскная полиция заключает тайное соглашение с вором. Тут никому головы не сносить. Диамант прекрасно понял, на какой риск идет усатый.

– Хцом двендещьти сюдьмего[24], – объявил он. – Други дзень.

– Для чего вам?

И тут варшавский вор сделал признание, первое в жизни: ему хочется побывать на двойном бенефисе звезд. Он большой поклонник Отеро.

Переглянувшись с Лебедевым, Ванзаров согласился. Невиданный договор был заключен мужским рукопожатием. Ванзаров, конечно, рисковал, но ва-банк не шел: Диамант после брильянтов больше всего ценил слово чести. Свое слово.

Передав Диаманта Курочкину и захлопнув сейф, Ванзаров попросил Лебедева подождать. Нужно было проверить мешок. На всякий случай.

Сцена была пуста. Как поле, которое ждет новый урожай. Темнота повсюду. Сверху светила одинокая лампочка. Не было нужды идти в левый карман, огибая сцену. Ванзаров пошел напрямик. Он дошел до середины, когда сердце его остановилось.

Голос пел.

Моряки забывали о доме, слушая русалок. Ванзаров забыл, где находится. Голос был так прекрасен и нежен, что нельзя было противиться ему. Он был везде, вокруг, снаружи, внутри его. Спереди и сзади, вверху и внизу. Ванзарова тянуло к нему. Он не заметил, что движется к черной пасти оркестровой ямы. И не видел рубежа рампы, который отделял яму. До нее оставалось несколько шагов, а он ничего не замечал, ничего не слышал, шел за голосом, шел к нему. Голос звал его.

Оставался один шаг…

– Ванзаров, друг мой!

Грозный окрик Лебедева удержал его на краю. Носок ботинка уже ступил в пустоту. Ванзаров глубоко вздохнул. Он снова был. Голос молчал. Исчез.

– Что вы там делаете? Соскучились по огням рампы?

Ванзаров сказал, что хотел проверить, как артист видит зал с крайней точки, на которой стояла Кавальери, когда упал мешок. И пошел к Лебедеву, как к спасению. Аполлон Григорьевич друг, но рассказывать ему о голосе нельзя. Он и так издевается над психологикой. Стоит дать повод, так ведь проходу не даст: будет поминать «слуховую галлюцинацию» при любом удобном случае. С голосом придется разбираться в одиночку.

Ванзаров знал, что это будет нелегкий поединок.

Тот же год, август, 25-е число (вторник), спектакля опять нет

Вовсе не дело красивой женщины предаваться труду, сидеть над книгами, как не дело грести, участвовать в гонках, править автомобилем.

Лина Кавальери. L’art d’être bell

1

Призракам было неуютно. Призраки сторонились этой квартиры. Где живут разум с логикой, им делать нечего. Честно говоря, кроме разума и логики, тут мало что водилось. Дверь можно было не запирать: брать нечего. Не нашлось еще сумасшедшего вора, который рискнул бы поживиться в ней. Воровской мир обходил эту квартиру стороной. Не из страха – из уважения.

Квартира находилась на третьем этаже обычного доходного дома, каких множество понастроено в Петербурге жадными домовладельцами. Окна выходили на шумную Садовую улицу и садик князей Юсуповых. Зимой можно было наблюдать за катанием на коньках по замерзшему пруду, а летом за неспешными прогулками по тенистым дорожкам. Вот только жилец квартиры не имел счастья глядеть в окно, гоняя безделье. Он приходил сюда, чтобы выспаться на диване, почитать на диване или выпить холодного чаю. Утро начинал с обливания ледяной водой, растирания сухим полотенцем и облачения в чистую сорочку. Грязи во всех разнообразиях Ванзаров избегал.

После гигиенической процедуры он отправлялся в ближний трактир, где всегда был готов завтрак. Затем шел пешком на Офицерскую улицу, на службу. Копить деньги и вещи не умел. Всех ценностей – книжный шкаф, как бочка набитый книгами. Два неразобранных чемодана, что так и стояли в прихожей, вместили лишь каплю библиотеки. До того чтобы самому мести пол и вытирать пыль, впрочем как стирать и гладить белье, Ванзаров, конечно, не опускался. Убиралась у него жена дворника, которая и носила белье прачке, возвращая чистым и наглаженным. Холостая жизнь, с воскресными обедами у матушки, была простой и ясной. Ванзаров не боялся одиночества. Он никогда не бывал один. С ним были его книги и мысли. Это сильно выручало.

Приехав из театра, он скинул пиджак, сорочку и сел напротив раскрытого окна. Белые ночи давно кончились. Ночь чернела последними звездами. Ванзаров закинул пятки на подоконник, балансируя на двух ножках стула. Стул был старый, но крепкий, как верный слуга, привыкший к чудачествам барина. Влетел холодный ветер с запахом скорой осени. Ванзаров смотрел на небо, на темный силуэт дворца, слышал редкое цоканье пролетки и уходил в мыслительные дебри.

Над Ванзаровым никто и никогда не имел власти. Служа чиновником сыска, он оставался свободным. Выполняя приказы, подчинялся в необходимых рамках. Своеволия не показывал, но перед начальством спину не гнул. Потому и не получал чинов и положенных наград. Как и прочие материальные богатства, это его мало занимало.

Хорошенькие глазки, которые часто сжимали ему сердце, тоже не посягали на свободу. Ванзаров готов был стать их рабом. Но рабом добровольным. Сам того желая и склоняя перед их красотой непокорную шею.

Голос отнял у него свободу. Голос отнял у него волю. Заставил делать то, чего он не хотел. Допустить этого нельзя. Чтобы победить врага, владеющего непобедимым оружием, врага невидимого, надо найти логическое объяснение тому, что произошло. Ванзаров не верил ни в мертвые души, ни в призраки оперетки. Пусть этими байками актеры себе голову забивают. Если голос был, кто-то пел. Живой и материальный. Пусть с невероятным талантом и силой. Но это – живой человек. Которого можно поймать и арестовать. Хуже всего, что применить психологику сейчас было нельзя. Секретный метод, который Ванзаров изобрел для личного пользования, заключался в простой идее: характер человека, набор его привычек и слабостей определяют логику его поступков, что он может или не может сделать в какой-то ситуации. Определив характер человека и допустимые границы его поступков, оставалось применить их к расследованию преступления. Метод был скорее искусством, чем наукой, недаром Лебедев проклинал его, но тот странным образом всегда приводил к результату. Быть может, потому, что действовал в паре с логикой.

Чтобы психологика заработала, нужен конкретный человек. Его не было. Был только голос, женский. Что сильно тормозило. Оставался один выход: задавать вопросы и находить ответы. Применить маевтику было не с кем. Ванзаров мысленно разделился.

Первый вопрос: чей это голос? Ответ только один: живого человека. Любой другой ответ отметается как неправильный. Но если это голос живого человека, женщины, великой певицы, что она делает ночью в театре? Как попадает в театр? Почему скрывает свой талант днем и раскрывает себя при пустом зале?

Ванзаров сравнил то, что испытал, с рассказами Морева, Глясса и профессора Греннинг-Вильде. Трудно предположить, что есть два разных голоса. Значит, мадемуазель Вельцева проникает в театр. И остается невидимой. Тогда зачем она пела Мореву и Гляссу? Такой талант не может быть непризнанным. Оба антрепренера готовы были давать сразу бенефис. Логическая цепочка кончилась развилкой: или голос не принадлежит Вельцевой, или смысл ее поступков выходит за границу понимания. Потому что настолько прост, что остается невидимым.

Выйдя из тупика, Ванзаров направился в другой проход лабиринта. Допустим, голос поет для людей театра. Для чего было петь ему? Чиновнику сыска дела нет до театральных интриг. И он не из пугливых. Смущало, что голос как будто заманивал в оркестровую яму. Падение могло закончиться неприятно. И хоть Ванзаров уже не раз умирал, бессмертие не было его главным достоинством. Чего же добивался голос? Почему голос смолк, как только появился Лебедев?

Звенья логики болтались в пустоте. Не решалась простая загадка: откуда пел голос? Как ему удавалось исчезнуть беззвучно на пустой сцене. Неужели театральный фокус: изобрели плащ для невидимки и пугают чиновников сыска? Тогда о нем наверняка должен знать Варламов.

А мелодия «Casta diva»? Призрак поет только эту каватину. Как и неуловимая мадемуазель Вельцева. Не слишком большой репертуар. К музыке Ванзаров относился сдержанно. Он умел отличить ноту «до» от ноты «си», знал классический оперный репертуар, но подумать не мог, чтобы убить вечер на концерт в филармонии. Отношения с музыкой у него не сложились в детстве, когда матушка делала из него скрипача. Случайно уронив скрипку в колодец, юный Ванзаров навсегда скинул цепи музыки.

Он тихонько напел мотив. Музыка красивая, нежная, томная, но и только. Ну, поет языческая жрица Норма молитву языческим божкам. Мило, да и только. Голос делал ее магическим заклинанием. Для чего? Логика перемалывала пустоту.

Среди пустоты ночной ветерок шепнул словечко. Ванзаров спросил логику: а ты куда смотрела? Логика потупилась. Чего проще поверить театральной легенде: голос призрака предвещает неприятности. Это, конечно, глупость. Но в изнанке любой глупости кроется смысл. Надо только уметь вывернуть глупость. Ванзаров вывернул и увидел, что мыслительные дебри выводят на узкую тропинку. Еле заметную и тонкую, идти по ней придется с осторожностью. Что там, в конце, еще не ясно. Но логика уже взяла след. В самом деле, можно предположить: голос пел для него, Ванзарова. Как видно, у голоса были особые намерения. И причины. Материальные и очевидные. Мысли продолжали вертеть бешеный хоровод. Он не заметил, как сполз в дремоту.

Грохнул дверной колокольчик. Ванзаров вылетел из сна. На часах было восемь. Кто бы мог быть? Для сыска он в отпуске. Если опять находка в «Аквариуме»… Он кинулся, как был, босиком и в распахнутой сорочке.

На пороге стояла Клара Ильинична. Лицо тетушки было проплакано, как сырая губка. Глаза покраснели, она прикрывала их платочком.

– Что случилось? – спросил Ванзаров.

– Ларочка… она… не ночевала… дома…

Он испросил две минуты, чтобы привести себя в порядок.

Тетушка вошла в жилище холостяка, неодобрительно осматриваясь. Ванзаров успел надеть пиджак на мятую сорочку. Он предложил один из двух имевшихся стульев. Не было даже холодного чая. Угощать даму в слезах водой из крана было бы слишком дерзко.

Не нужна была психологика, чтобы понять: Клара Ильинична не спала всю ночь. Она была в том же платье. Но бежать на поиски Ванзаров не спешил. Психологика подсказывала другое. Любимая племянница вертела престарелой тетушкой как хотела, что позволяют себе любимые, но избалованные чада, которые ни в чем не знают отказа. А раз так, то Ларочка наверняка не рассказала, что за получение контракта юной актрисе надо быть готовой к некоторым обязательствам. Театр «Аркадия» в смысле широкого понимания обязанностей актрис ничем не отличался от прочих частных заведений. Объяснять напрямик, почему племянница не ночевала дома, Ванзаров не мог. Тетушке предстоит узнать самой, что такое жизнь актрисы. Он только предположил, что в «Аркадии» представления затягиваются до утра.

Клара Ильинична высморкалась со всей простотой старого человека, которому было не до приличий.

– Ларочка не в «Аркадию» поехала… – проговорила она тяжкое признание.

Ванзаров постарался не давать воле логике, которая встала на дыбы.

– В какой театр поехала госпожа Савкина?

На него обратили мучительный взгляд.

– Простите меня, старую… Соврала вам… Не знаю, куда Ларочка поехала… У них всё приметы, то не скажи, здесь плюнь через плечо… Актерские штучки… Уж как ни просила, так и не сказала, где ей контракт обещан… Чтобы не сглазить… Простите меня, господин Ванзаров…

– У нее бывали прослушивания, когда так задерживалась?

Тетушка зарыдала в платок. Красноречивый ответ.

– В котором часу Лариса уехала из дома?

– Около четырех, – ответила тетушка, бурно сморкаясь.

– Так принято – актрис ближе к вечеру прослушивать?

На него махнули платочком.

– Что вы, не бывало такого… Не позже полудня, а то и раньше. Ларочка в день прослушивания с утра распевалась… А тут… – Клара Ильинична погрузилась в слезы.

Ванзаров еще не мог решить, что делать.

– Лариса не говорила, что встречалась с мадемуазель Вельцевой?

Пожилая дама не скрывала удивления:

– И как угадали? Знать, настоящий сыщик… И то верно: Ларочка рассказала, что третьего дня, кажется, ходила в «Неметти», на прослушивание, выходит на Офицерскую, а ей навстречу Вельцева… Поздоровались, Ларочка рассказала, что ее не взяли, пошли в кофейную… Поболтали… Так Вельцева обещала ей помочь… С кем-то важным познакомить, чтобы протекцию сделать…

– С кем именно? В каком театре?

Тетушка ничего не могла ответить. И только плакала горько.

Ванзаров утешил как мог, то есть сказал, что все будет хорошо, можно не волноваться. Кларе Ильиничне велено было сидеть дома и ждать вестей. Никуда ее милая Лариса не делась. Слова успокоили, тетка ушла с сухими глазами.

Завтракать и предаваться неге дивана было некогда. Ванзаров только надел чистую сорочку, расправил усы и вышел из дома. До греческих чемоданов руки так и не дошли.

2

На рисунке была изображена планировка декораций. Составлена рукой великого режиссера. Слово «великий» Варламов произносил иронично. Всем видом показывая, что думает о талантах этого господина. Но думай не думай, а монтировать завтрашнее представление придется. Икоткин выпал окончательно, запой был безнадежный. Варламов и двое имевшихся рабочих должны справиться до ночи. Напридумали, навертели кренделей, а делать руками должен мастер сцены. Тут тебе и гирлянды бутафорских цветов, и задник расписной, и подвесы в виде дворцовых люстр, полная роскошь. На своем представлении госпожа Отеро будет сверкать. Публике понравится.

Мастер сцены спросил у Вронского: что на второй акт монтировать, для Кавальери? И не получил никакого ответа. Режиссер заявил, что это не его дело. А чье же тогда? Никаких распоряжений Варламову не поступало. Неужто так и будет итальянка плясать и петь в чужих декорациях? Так поступить – совсем гордости не иметь. Или денег звезда жалеет? Так ведь декорации за счет хозяина «Аквариума», чего бы не разгуляться фантазии? Однако сомнения свои мастер держал при себе. И так в театре всякое болтают.

Изучив план декораций, Варламов прикинул, что начнет сразу после обеда, и сунул сложенный лист за пазуху. Он намерился выпить утреннего чаю.

– Здравствуй, Степан Иванович…

Варламов обернулся и пожелал того же. Господин этот из полиции теперь ему пришелся по сердцу. Простой, без гонора. Не то что пристав Левицкий. Редкой негодности человек. Мастер сцены доложил, что за мешком следил непременно. Как условились. Мешок на месте, с утра рано лично проверил. Висит и есть не просит.

– А позвольте, господин Ванзаров, вопросик…

Без любопытства человек театра прожить не может. Даже такой толковый. Ванзаров позволил.

– Говорят… Болтают тут у нас… – Варламов перешел на шепот, – …дескать у Кавальери украшения украли, обчистили сейф… Врут?

Каким ветром могла просочиться информация, чрезвычайно опасная для Александрова? У кого длинный язык? Платон на сплетника совсем не похож. Остаются только призраки, которыми пропитан воздух театра.

Ванзаров уверенно опроверг домыслы: если бы украли, уже бы полный театр полиции нагнали.

Варламов выслушал, кивнул, но сомнения остались.

– А что же тогда мадемуазель кричала как ненормальная, посуду била, а потом пристав наш драгоценный явился… Да и ваш друг с чемоданчиком прибыл?

Не нужны болтливые призраки, если умеешь делать вывод. Действительно, зачем Кавальери била вазы? Ответ нашелся близкий к правде. Дескать, Кавальери потеряла брошку, пришла в бешенство, подняла всех на ноги, а брошка нашлась за трюмо. Чуть не убила невинную гувернантку.

Версия попала в точку. Варламов удовлетворенно кивнул.

– Такая шалая, чуть что – посуду бить, – сообщил он. – И что она насчет декораций на бенефис думает, непонятно!

– А что она думает? – спросил Ванзаров, поглядывая в левый карман. «Кошка» цепляла крайний трос.

– Для Отеро целый сад монтировать будем, а эта хоть бы что попросила…

– Звезда знает, что делает… Лучше скажи, Степан Иванович, ты же из театра последним выходишь. Голос ночью слышал?

Варламов насупился.

– Проверяете меня, чай?

– В мыслях не было… Скажу тебе по-приятельски: вчера и позавчера сам слышал… Поразительный голос… Нечеловеческий…

Оглянувшись, будто не хотел лишних свидетелей, мастер сцены приблизился к уху Ванзарова.

– Так не человек и поёт!

– А кто же?

– Душа погибшая…

– Актриса оперетты, которую застрелили?

Мастер сцены только кивнул. Кажется, ему было не по себе от таких разговоров.

– Ты же умный человек, неужели веришь в байки?

– Сам слышал… – Он положил руку на сердце. – Такой голос, что нашим свиристелкам до него как до небес…

– Даже Отеро с Кавальери?

– Куда им тягаться… Волшебный голос, стоишь как камень… В грех вводит… – и Варламов перекрестился.

– Много раз слышал?

– Бывало…

Что-то было не так с тросом. Ванзаров, поглядывая на него, не мог понять, что именно. Вроде и «кошка» на месте. Какая-то деталь смущала. Варламов толковый, но… Сомнения надо развеять. Как только мог вежливо, Ванзаров попросил мастера поднять мешок, чтобы можно было его осмотреть. Уговаривать не пришлось. Варламов отцепил «кошку» и дернул противовес. Из-под сцены выплыл мешок. С виду все было в порядке, узел на месте.

– Мешок целиком поднимал?

– Зачем же? Приподниму чуток, и назад. Чтобы чужой глаз не приметил.

Поступал Варламов правильно. К нему никаких претензий. Вот только с мешком что-то не так. В кармане было темно, мешок немного расплывался в контурах. Да, с ним что-то не так. Ванзаров коснулся его рукой и сразу отдернул.

– Опускай скорее…

Трос пошел плавно.

– Степан Иванович, опускай люк…

– Это для чего же? – в растерянности спросил Варламов.

– Надо под сцену заглянуть…

Второй раз спуск в подземный мир казался медленным и тоскливым. Ванзаров не дождался, пока люк опустится до конца, и спрыгнул. Но ему пришлось дождаться Варламова с лампой. Под сценой стояла тьма кромешная. А электричество выключено на главном щитке. Бежать далеко и долго.

Пятно керосиновой лампы привело к подъемникам. Внизу что-то чернело. Ванзаров попросил посветить. В основании троса лежал пузатый мешок.

– Это что такое? – пробурчал Варламов.

Ванзаров ударил ногой. Носок ботинка воткнулся в упругий комок песка.

– Оставь лампу и бегом в дирекцию, – последовал приказ.

Мастер сцены все еще не мог понять, что случилось. Пришлось растолковать: передать Александрову, чтобы лично телефонировал приставу. И господину Лебедеву. Сказано было так строго, что Варламов побежал, как не бегает посыльный.

Лампа светила тускло. Приподняв, как можно выше, Ванзаров осветил пол около крепежа подъемника. В прошлый раз он тщательно собрал бабочек. Нарочно проверил, чтобы ни одной не осталось. Но она появилась. Бумажная бабочка откуда-то прилетела. Сквозняком принесло? Он поднял бумажную фигурку. Бабочка помахала ему цветными крылышками. Ярко-желтыми. Ванзаров заглянул наверх. Там, где она лежала, зияло отверстие для троса.

Бабочка спряталась в новый конверт. Хоть на что-то пригодились конверты. Раз не суждено им приносить письма из Греции.

3

Утром Кавальери прислала записку. Звезда сменила гнев на милость: обещала прибыть в театр для обсуждения с г-ном директором и исполнения своих обязательств перед репортерами. Александров от радости чуть не прыгал. Платону еле удалось уговорить дядю не покупать букет размером в собственный рост. Это даст понять, как театр нуждается в ней. Пусть будет скромная встреча. Он лично возьмет на себя непростую обязанность. Александров счел доводы разумными, обнял племянника и впервые ощутил вкус рюмки водки.

Платон стоял у входа. Кавальери должна была приехать с минуты на минуту. К театру шел молодой человек странного вида. Длинное пальто, копна черных вьющихся волос и взгляд, который казался Платону немного безумным. Перед собой он нес огромный букет белых роз. Юноша шел будто по тонкому льду. Вблизи от него стал ощутим запах вчерашнего веселья. Он горделиво кивнул, отчего завитки волос взлетели волнами.

– Простите, – неуверенно сказал он по-итальянски. – Могу я видеть синьору Кавальери?

Перед гастролями Платон выучил немного итальянский. Чтобы понимать то, что Кавальери могла сказать вслух, думая, что ее не понимают.

– Что вам угодно? – ответил он.

Юноша замялся.

– Мне надо передать ей букет… С родины… Там лежит записка, она все поймет. Но я бы хотел вручить синьоре лично…

Платон определил: еще один безобидный сумасшедший. Потратил все деньги ради погони за мечтой. К тому же сверстник, кажется…

– Синьоры Кавальери сейчас нет… Она будет позже…

– Позже… Это будет поздно… – сказал он в глубокой печали.

Влюбленного глупца стало жалко.

– Сегодня в пять вечера синьора Кавальери будет давать интервью репортерам. Вы репортер?

Утопающий схватился за соломинку:

– О да, я репортер, итальянская газета, приехал по поручению… Я смогу ее видеть?

– Сможете, – милостиво обещал Платон. – Зададите вопрос, который интересует вашу газету.

Итальянец прижимал букет и что-то шептал одними губами. Настоящее безумие любви…

– Желаете передать букет синьоре Кавальери?

– О да! Я желаю, – букет был протянут Платону. – Благодарю вас, синьор, за вашу любезность.

Букет Платон принял. Цветы почти не пахли.

– От кого передать?

– Нет, нет, не надо… – Юноша энергично замахал руками. – Я сам поясню… Вечером…

И он заторопился к проспекту. Полы пальто развевались черными крыльями. Как раз выскочила Жанетт, прибирающая гримерную к визиту хозяйки. Платон сунул ей букет, очистил рукава от сора и стал ждать. Кавальери немного задерживалась. Но это было не важно. Главное, чтобы изволила снизойти.

Подкатила пролетка. Вместо звезды из нее выбрался пристав Левицкий, мрачный, как раненый лев. За ним спрыгнул штабс-капитан Турчанович.

«Только этих не хватало», – подумал Платон.

Полицейские сильно спешили.

4

За последние дни его столько раз бросало из пекла в лёд и обратно, что запас эмоций был исчерпан до донышка. Когда ужас становится бесконечным, немного привыкаешь. Ужас повторялся. Почти в деталях. Опять Левицкий строил из себя грозную справедливость. Опять Турчанович топтался с папкой под мышкой. Опять они стояли в левом кармане около подъемников. Снова на тросе что-то висело. И снова Ванзаров был непроницаем. Александров подумал: может, мне это снится? И весь ужас – дурной сон. Но тут на сцене появился энергичный господин с желтым саквояжем. Александров понял: не сон. Нельзя проснуться от жизни. Надо смириться и терпеть. Он так был оглушен новым событием, еще неизвестным, что забыл поблагодарить Ванзарова за чудесное возвращение Кавальери.

Ванзарову было не до благодарностей. Он попросил Варламова закрепить трос так, чтобы низ мешка был на уровне пола. И запретил себе прикасаться к веревочному узлу до Лебедева. Только спросил у мастера сцены: что за мешок? Мешок был из запасов театра, новый. Стопка мешков хранилась в хозяйственной части. Мог взять кто угодно. Да только кому надо? Не картошку же складывать…

Аполлон Григорьевич находился в приподнятом настроении. Его ничуть не смутил ранний вызов, к чему-то подобному он всегда был готов. Мрачный вид пристава и его помощника вызвал у него улыбку. А вот серьезность Ванзарова ему совсем не нравилась. Его друг пребывал в спокойствии бомбы, готовой взорваться. Уж эти привычки сыщика криминалист выучил. Хотя тот искренне считал, что закрыт броней.

Насладившись видом мешка, Лебедев тихонько ткнул Ванзарова в бок.

– Что, друг мой, плохие предсказания всегда сбываются?

– Будьте добры разрезать узел, – ответил он.

Горловина мешка прикрывала петлю на тросе. Веревка стягивала мешок неплотно, Лебедев только поддел ножом, как узел поддался. Мешковина соскользнула и легла комком.

– Твою ж… – выразился пристав, забыв про храм искусства. – Опять молодуха…

В голове Александрова звенело: «Опять-опять-опять», и не умолкало.

– Свеженькая, – сказал Лебедев, разглядывая лицо, руки, одежду. – Новый выверт: в мешок упаковали…

– Это для меня урок, – тихо ответил Ванзаров, за что получил взгляд удивления. – Я поставил ловушку: подвесил на петлю мешок с песком…

– Зачем?!

– Предположил, что убийца подведет к тросу барышню и обнаружит, что петля занята. И не сможет ее убить… Или барышня что-то заподозрит, испугается, убежит… Главное, останется жива…

– Убийца прихватил запасной мешок?

– Нашел ловушку и отрезал под сценой…

– Ну-ну, – только и сказал Лебедев. Некоторые поступки друга он не мог понять. Они приводили его в глубокое изумление. – Вернемся к барышне из мешка…

…Подбородок сильно вывернут. Рот раззявлен, челюсть отвалилась, а глаза ее, широко раскрытые, смотрели в немом удивлении: «Что вы со мной сделали?» Она висела на петле, которую мастер Варламов вязал на запасном тросе для удобства подъема. На той же самой, в которую полезла Карпова. И эта барышня сунула свою голову в петлю без особых сомнений. Резкий рывок, и она не поняла, что умерла. То есть умерла без мучений, как сообщил Аполлон Григорьевич, опыт позволял ему делать быстрые заключения. Призвав Варламова, он сам снял тело и положил у подъемника. Барышня лежала так же, как висела: вытянувшись в струну.

– Время повешенья можно на глаз определить? – спросил Ванзаров, подойдя к криминалисту.

– Не менее пятнадцати и не более восемнадцати часов…

– Значит, примерно тогда, когда мы ловили Диаманта, она уже висела.

– К тому моменту она давно умерла, – поправил Лебедев, не признававший «примерностей».

Ванзаров подошел к Александрову, который предпочел бы, чтобы его оставили в покое.

– Георгий Александрович, у вас в театре произошло второе убийство…

– Что вы от меня хотите, господин Ванзаров? – Вид его был мученическим.

– Эта барышня вчера прибыла в «Аквариум», чтобы получить ангажемент. Ей обещали контракт. И грубо обманули. Первый раз, когда не сообщили, что зимой у вас будет оперетта, а труппа набирается в Москве. А второй – когда заставили сунуть голову в петлю. Под невинным предлогом…

– Желаете закрыть театр? – сухо спросил Александров.

– У вас есть другие предложения?

– Вам не позволят. У наших звезд такие покровители, что лучше не пытаться. Сломаете себе шею. Они ждут двойной бенефис… Тоже своего рода спорт: чья кобылка придет первой… – В безнадежном положении Александров стал откровенен, как никогда.

К ним подошел Левицкий.

– Не помешал вашей беседе? – спросил он, строго поглядывая на Александрова, который вовсе не замечал этих «сабельных» взглядов. – Еще одна неизвестная…

– Не в этот раз, – сказал Ванзаров, обдумав слова Александрова. – Погибшая Лариса Савкина проживает с тетушкой в доходном доме во Второй Роте. Училась пению вместе с убитой Карповой у профессора Греннинг-Вильде.

Пристав присвистнул.

– Ну вы и ловкач…

Больше терпеть Александров не мог. Превратили театр в полицейскую казарму. Его прорвало.

– Поверье, господин Ванзаров, если бы знал, кто это творит, задушил бы своими руками! – Он сжал трудовые кулаки. – В порошок стер бы негодяев. Не глядя на имена. Вы же мудрый человек, ну посудите сами: зачем кому-то из наших убивать барышень? Они ведь из себя ничего не представляют. На этуалей не тянут: так, серая посредственность… Им бы замуж за приказчика, детей рожать, а не на сцену бежать… Вы же всех допросили. Никого не скрываем, все нараспашку… Что хотите делайте…

Порыв был слишком искренним. Хозяин «Аквариума» переживал глубоко. Но не новую смерть, а неприятности, что сыпались на его голову.

– У вас в театре есть призрак, который по ночам поет, – сказал Ванзаров. – Голос волшебный, изумительный, гипнотический…

Александров только хотел разоблачить театральных сплетников, но тут вмешался пристав.

– И тут призрак? – спросил он. И, не считаясь ни с кем, выложил историю, как три месяца назад около сада была сбита женщина, а городовой слышал волшебный голос. И так его голос пронял, что сам не свой ходил три дня, пока не покаялся. Александров всегда относился к Левицкому как к человеку недалекого ума. Но тут Евгений Илларионович превзошел сам себя: при Ванзарове сморозить такую чушь несусветную! Надо будет отказать ему в бесплатных билетах и в ресторане.

Против ожиданий, Ванзаров отнесся к истории с большим интересом. Настолько большим, что потребовал немедленно призвать городового. Удивленный не меньше Александрова, пристав отправил Турчановича на пост…

Халтурин явился на сцену и на всякий случай встал по стойке «смирно». Левицкий начал объяснять, что от него требуется, но Ванзаров попросил не вмешиваться.

– Когда вы слышали голос на уличном происшествии?

Городовой покраснел от натуги, поглядывая на пристава, чтобы не ляпнуть лишнего. Ему кивнули, чтоб говорил без утайки.

– Девятого мая, ваше благородие, – отрапортовал он.

– Опишите, как это было…

Немного стесняясь, но все более входя во вкус, Халтурин рассказал, как лошадь сбила женщину, как собралась толпа и как зазвучал голос, которого городовой долго забыть не мог.

– Что голос пел, можете вспомнить?

Мелодиям городовой был не обучен.

– Если голос услышите, вспомните?

Как такое забудешь?! Разбуди Халтурина во сне – узнает.

– Не помните, бабочка там не летала?

Халтурин решил было, что над ним подшучивают, но господин из сыска был серьезен. Городовой доложил, что не может знать: на мошкару внимания не обращал.

– Георгий Александрович, у вас в театре кто лучшее сопрано?

Вопрос был столь неожиданный, что Александров ответил не задумываясь: Марианна ля Белль, Лиана де Врие и мадемуазель Горже. Стоило словам вылететь, как он пожалел об этом. С Ванзаровым надо держать ухо востро. Того и гляди руку откусит. От хозяина театра потребовали, ни много ни мало, срочно вызвать сюда трех граций. Или этуалей, не важно.

Сопротивляться Александров не мог. Он только взял с Ванзарова честное слово, что эксперимент с опознанием на дамах проводиться не будет. У них от нервов голоса пропадут, а им на летней сцене выступать. Ему было обещано, что тело будет лежать себе в сторонке. Под опекой господина Лебедева.

Выбора Александрову не оставили. Он пошел искать певиц по гримерным, искренне надеясь, что в такой ранний час они спят по своим постелям. Или по тем, в которые занесло после вчерашнего представления.

5

Для своих лет Платон обладал исключительными способностями дипломата. Уже зная, что в театр пожаловала полиция, не зная, по какой причине, а Левицкий и Турчанович и сами не того не знали, он не показал виду, что взволнован.

Сопровождая Кавальери от входа до гримерной комнаты, он был любезен, весел, насколько мог, и даже галантен. При этом он спешил сообщить, что господин Александров ценит их дружбу и готов предоставить на следующий год и сезон куда более выгодный контракт. Сообщил, что на двойной бенефис уже раскуплены все билеты. Рассказал, что нечестные торговцы перепродают билеты на балкон по цене первого ряда партера. И даже такие билеты отрывают с руками. Все потому, что публика жаждет видеть свою любимицу и звезду – мадемуазель Кавальери.

Любимица и звезда публики слушала лепет юноши с покровительственной улыбкой. Ей было все равно, что думает публика. Что думают репортеры, ее злобный враг Отеро и даже что думает господин Александров. Главное, что думает один-единственный зритель. Его подарки были бесценны в самом прямом смысле. Считать Кавальери умела.

Они дошли до гримерной. Кавальери поблагодарила за доброе отношение господина Александрова к ней и обещала пригласить владельца театра к себе в самое ближайшее время. «Чтобы разрешить все вопросы», – как она выразилась. И перед носом Платона захлопнулась дверь. Юноша, несмотря на строгий вид, еще не достоин такой чести – быть приглашенным к звезде.

Платон и не настаивал. Он разгладил рукав, который примяла прекрасная ручка, и только собрался заглянуть на сцену, как дверь снова распахнулась. Горничная была испугана, умоляла зайти. Платон шагнул в комнату и огляделся.

Перед трюмо стояла Кавальери. Лицо ее было бледным как мрамор и походило на камень. Немигающий взгляд уставился в букет.

– Что случилось? – прошептал Платон.

– Мадам как увидела букет, так и замерла перед ним статуей, – ответила Жанетт, на всякий случай утирая сухой глаз. – Надо вызвать доктора… Вдруг это удар?..

Кажется, прямой угрозы здоровью Кавальери не было, и Платон не знал, что предпринять. Не бежать же за дядей, когда в театре полиция. Надо что-то делать…

– Мадемуазель… – вежливо проговорил он.

Она вздрогнула и обернулась на голос. Взгляд ее был пустым и мертвым.

– Кто это принес? – спросила она.

– Какой-то юноша, ваш соотечественник… Привез привет с родины, так сказать… Хотел видеть вас лично, но не стал ждать… Только передал букет… Там записка для вас…

Походкой сомнамбулы Кавальери подошла к софе и буквально рухнула лицом вниз. И не издала ни звука. Платон одними глазами спросил: «Что это значит?» Горничная была поражена не меньше его, она пожала плечами. В таком состоянии видеть хозяйку ей еще не доводилось.

– Найдите Фон-Сарофф… – раздался с софы приглушенный голос.

Платон не разобрал, что от него требуется.

– Простите, мадемуазель, кого желаете?

Она развернулась, как кобра перед броском. Только у Кавальери не было столь гибкого тела.

– Найдите Фон-Сарофф!!!

Ее крик звенел в ушах Платона, даже когда он вышел в коридор.

Исполнить каприз звезды – что может быть проще?

6

Мечта исполнилась. Мечта каждой из них. Или одна общая мечта на всех. Они стояли на большой сцене. И пусть их глаза были повязаны платками, но это ерунда. Первый шаг сделан. Три этуали, имена которых печатали на афише, но не пускали дальше летней сцены, стояли рядышком у рампы, спиной к зрительному залу. На их счастье и к отчаянию Александрова, их занесло в театр. Такое невероятное событие говорило только об одном: Ванзаров знается с магическими силами. Или он потомок колдуна. Ничем иным невозможно объяснить, что певицы, любящие поспать, оказываются с утра в театре, когда это требуется сыскной полиции.

Александров спросил, что исполнить. Ванзаров потребовал каватину Нормы. Три грации партию знали. Выучили на всякий случай, так сказать. И готовы были блеснуть мастерством. Оттягивая неизбежное, Георгий Александрович сказал, что такую партию исполнить без оркестра невозможно. Но Ванзаров был готов слушать без оркестра. Каждую в отдельности. Ничего не осталось, как дать отмашку к началу.

Барышни старались, прикладывали усилия. Они так хотели остаться на большой сцене! И, в общем, исполнили вполне недурно. Только Лебедев после второго исполнения начал морщиться и вынул сигарилу.

Поблагодарив, Ванзаров отпустил всех троих. Они уходили с надеждой в глазах. Но ни один голос и близко не походил на тот, что звучал ночью. Городовой согласился: никак нет, не похоже. Эти глотку дерут, а там кровь в жилах стыла… Зато приставу все понравились. Особенно черненькая…

– Других сопрано в запасе, случайно, нет?

– Желаете вызвать мадемуазель Отеро или Кавальери? – пошутил Александров, опять не подумав: а если бы ему сказали, что желают? Как бы выкручивался?

Ванзаров был снисходителен. Звезды его не интересовали. Он даже отпустил Халтурина. Пристав, обиженный тем, что о нем забыли, удалился в зал и сел, демонстративно закинув ногу на ногу. Дескать, посмотрим, как вы без нас справитесь. На эти обиды Александрову теперь ровным счетом было наплевать. Он подошел к Ванзарову, который шептался с криминалистом.

– Разрешите вас на два слова… – и указал на противоположный карман сцены, подальше от чужих ушей.

– Господин Ванзаров, вы гений сыска, а мы простые антрепренеры, – начал Александров. – Вы сделали невозможное, уговорили Кавальери вернуться, за что вам земной поклон… – Он поклонился по-крестьянски, коснувшись сцены. – Найдете ее брильянты, так по гроб жизни будем обязаны… А еще хотите спасти нас от убийцы, что барышень развешивает. Благодарность моя безмерна… Но прошу вас, не делайте из нас клоунов… Знаете, какая волна теперь пойдет?

– Господин Александров, поясните о поющем призраке вашего театра, – будто не слыша дружелюбного обращения, сказал Ванзаров.

– Я скажу вам, чей этот голос…

– Буду благодарен…

– Это голос фантазий Морева… Федор Петрович что-то слышал с пьяных глаз и разнес на весь театр. Теперь все боятся на сцену выходить…

– Варламов слышал.

Хозяин отмахнулся.

– Нашли кому верить. Он не такое наплетет. Больше ведь никто не слышал!

Ванзаров не стал испытывать Александрова на прочность: скажешь, что сам слышал, так ведь решит, что издевается чиновник сыска.

– Слух о призраке появился с конца января. До этого ничего подобного не было?

– И что с того? В театре все время что-то случается…

– Городовой Халтурин слышал нечто подобное…

Выражение лица Александрова говорило: вы бы еще пьяного извозчика допросили, они тоже всякие голоса слышат.

– Мадемуазель Вельцева просила ангажемент?

Александров брезгливо поморщился:

– Кто еще такая? Первый раз слышу… Что за провинциальная переделка великой Вяльцевой… Очередная этуаль?

– Постараюсь больше не беспокоить ваших звезд, – сказал Ванзаров и быстро ушел со сцены.

Курочкин возник рядом с ним буквально из воздуха. К таким его появлениям было трудно привыкнуть. Филер владел особым искусством, которое вызывало испуг на неподготовленные души: оказываться вне поля зрения. Приему этому Афанасий обучал всех агентов, но по-настоящему владел им только он. Ванзарову было доложено: Диамант уже занял позиции. Это Ванзарова интересовало мало. Ему нужно было знать, в котором часу вчера из театра ушли Морев и Вронский. Открыв филерский блокнот, Курочкин зачитал: объект наблюдения Старик (Морев) вышел в 4.53, объект наблюдения Франт (Вронский) отбыл в 5.22. И вполне бы успел к обеду в «Париже». Оставалась маленькая надежда, что наблюдательность Курочкина не имеет границ. Ванзаров показал снимок Савкиной. Афанасий долго вглядывался и признался: вроде бы проходила. Но задачи не было ее вести. Час появления филер мог назвать очень примерно: раньше пяти.

Чтобы не повторить ошибки, Ванзаров вынул снимок Фальк и просил запомнить накрепко. Для этого Курочкину надо было всего лишь взглянуть, закрыть глаза и занести лицо в копилку образов. Наверняка безразмерную. Приказ дан был необычный: если барышня появится у театра, любой ценой задержать ее и не дать войти. Лучше без скандала и криков. Если не получится – хоть руки крутить. Курочкин был так вымуштрован, что не стал уточнять, зачем это надо. Сыск сказал «надо», филер ответил: «Есть!»

Закончив с филером, Ванзаров вернулся на сцену, где творилось что-то неладное. Александров покачивался, схватившись за голову, как будто готов был рухнуть. Под ним стоял Лебедев на одном колене. Он крепко держал Платона, который бился в конвульсиях, будто хотел исторгнуть в кашле тяжелый булькающий звук.

– Тихо, тихо, терпим, сейчас подействует, – приговаривал Аполлон Григорьевич.

Действительно, судороги и позывы стихали. Платон обмяк и повалился на руки криминалисту. Его передали дяде. Георгий Александрович подхватил племянника, как раненого солдата, и повел, сам низко нагибаясь. Он говорил что-то ласковое. Платон плохо понимал, борясь с кашлем и хрипом, но шел сам.

– Вот ведь бедняга, – сказал Лебедев, стирая с пиджака густую слюну.

– Что случилось? – спросил Ванзаров, будто не понимал.

– Заглянул не вовремя, у меня тут простыня откинута… Мальчишка подошел, и началось… Дядюшка не успел его опередить, сам чуть в обморок не грохнулся. Такая досада…

Ванзаров не мог позволить себе жалость. Он попросил не делать полное вскрытие, но проверить один факт, самый главный. Лебедев готов был сделать осмотр на месте, но такое усердие криминалиста могло дорого обойтись театру. Если бы опять кто-то зашел на сцену.

– Стойте! – крикнул Аполлон Григорьевич спине Ванзарова. – С этой суетой совсем забыл. Юноша искал вас, просил, чтобы заглянули к Кавальери. Там опять что-то стряслось.

Только один человек, наблюдая за происходящим, был спокоен. Сидя в зале, Левицкий знал, что когда-нибудь это кончится. Власть вернется к нему. И он не забудет, кто игнорировал пристава и делал вид, что хозяин участка – пустое место. Ох, он крепко припомнит! И еще один урок вывел лично для себя подполковник Левицкий: никогда, ни при каких обстоятельствах не связываться с Ванзаровым. И хлопот не оберешься, и сам не уцелеешь. Такая уж личность гениальная – разрушительного свойства.

7

Нервы Жанетт не выдержали. В конце концов, она настоящая парижанка и не желает участвовать в русском сумасшедшем доме, который устроила итальянка. Горничная попросту сбежала. Ей нужна была передышка, требовались глоток воздуха и глоток вина. Она зашла на террасу ресторана и, пользуясь кредитом хозяйки, заказала бокал красного и тарелку сыров. В Петербурге настоящие французские сыры трудно достать, но здесь подавали вполне недурные голландские и чухонские.

Она закрыла глаза и сделала большой глоток. Вино было чуть терпким, с ноткой винограда. Тепло потекло по жилам, смывая печали, усталость и раздражение. Жанетт считала дни, когда закончит службу у Кавальери, получит расчет и рекомендации. Ради них она и терпела выходки звезды. Потом она будет долго рассказывать о безумных выходках мадам, о ее похождениях и о любовнике, русском красавце офицере, от которого кружилась голова. Жанетт решила, что, когда пройдет несколько лет и у нее будет муж или капитал, что, в сущности, одно и то же, она сядет за мемуары и опишет свою хозяйку и ее русские приключения во всех деталях. Для этого Жанетт подмечала каждую мелочь и записывала ее в секретную записную книжечку, что носила при себе. Глупышку она изображала из себя только для мужчин. Особенно для богатых.

Жанетт открыла глаза и не смогла вздохнуть. На нее смотрел статный красавец с дорогим перстнем и брильянтом в булавке. Именно это в мужчинах интересовало ее прежде всего. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: красавец богат. И она ответила улыбкой. Все произошло стремительно. Красавец подошел к ее столику, поклонился и представился польским графом Диамантовским. По-французски он говорил недурно, что свойственно всем полякам со времен Наполеона. Когда он взял ее руку для поцелуя, Жанетт была окончательно очарована.

Граф приказал официанту убрать это вино и подать лучшее шампанское. Такое начало обещало слишком многое. Жанетт приказала сердцу уняться и занялась изучением мужчины. Вблизи граф оказался еще лучше, чем издалека. Одежда от хорошего портного, крахмальная сорочка, чудесный аромат одеколона. Настоящий джентльмен. И ведь еще и богат! Неужели удача ей улыбнулась? Жанетт и думать об этом боялась. Сколько раз ошибалась. Не надо торопиться, надо узнать его получше…

Граф приказал принести саблю, что официант исполнил так быстро, будто в ресторане театра держали арсенал холодного оружия. Красивым взмахом поляк снес голову бутылке. Хлынул фонтан пены, попав на юбку. Жанетт взялась утирать салфеткой, но граф решил тут же искупить вину: они немедля поедут в магазин готового платья и купят ей три, нет, пять самых лучших платьев! Такой красавице полагаются только лучшие наряды.

Жанетт смогла только счастливо и беспомощно улыбнуться. Она обещала вернуться через четверть часа. Граф заявил, что готов ждать хоть всю жизнь, налил остатки шампанского, поднял тост в честь ее красоты, выпил залпом и разбил бокал в брызги. Как и должен поступать настоящий польский граф, который хочет сразить нежное сердце парижанки.

8

Женщина в беде становится настоящей. Притворство и выдумки, капризы и прихоти, мелкие шалости и гадости слетают шелухой, и она показывает себя такой, какая есть на самом деле. Ванзаров давно заметил, что женщина, попавшая в настоящие неприятности, обретает забытое свойство: она становится искренней. Слабой и беззащитной. Что немедленно будит в мужчине естественные желания помочь и защитить. Необъяснимое чувство – желание спасать и закрывать собой от беды – дремлет в каждом мужчине. Быть может, со времен пращуров, когда у пещерного костра первобытная женщина пряталась за первобытного мужчину. У кого-то это чувство пробуждается раз в жизни. У кого-то спит до седин. Ванзаров испытывал его довольно регулярно. И без психологики мог определить, когда женщине по-настоящему плохо.

Кавальери залезла на софу, поджав ноги. По самое горло закуталась в шаль, сжалась под ней, как будто не могла согреться, нахохлив плечи и прижимая к груди подбородок. Она не улыбнулась, когда он вошел, не подала руки. Бросила взгляд и снова уставилась в угол ковра. Ванзаров не любил, когда ему рассказывали, что случилось. Он предпочитал сразу оценивать и понимать обстановку. В гримерной не было ничего, что указывало бы на причину глубокого отчаяния Кавальери. Комната чисто убрана, осколки фарфора выметены, на трюмо порядок. Даже появилась ваза со свежим букетом.

– Что случилось, мадемуазель? – вынужденно спросил он, отступая от принципов.

Ему ответили слабым движением головы.

По сравнению с тем, что дарили поклонники, букет был скромен. Трудно предположить, что звезда могла так глубоко это переживать. Дело было в чем-то другом.

– Белые цветы, – сказал Ванзаров. – Вы ненавидите белые цветы…

На него посмотрели глазки, полные тоски и горя.

– Хризантемы, мой милый Фон-Сарофф…

Нельзя сказать, что Ванзаров разбирался в цветах и букетах. Можно сказать, что он с трудом отличил бы ромашку от гладиолуса. Для определения цветов под рукой всегда был Лебедев. Так зачем голову забивать пустяками? Дарить же букеты Ванзаров окончательно разучился. Последний подарил года три назад, в раннюю пору службы в сыске. Больше не случалось достойного повода…

– Довольно милы, – сказал он, не зная, что тут еще сказать.

Раздался тягостный, полный боли и страдания вздох.

– В Италии хризантемы кладут на гроб. Это символ смерти… Мне прислали букет как предупреждение: я умру… Меня убьют… Настал мой конец… – И она спрятала лицо в шали, как лебедь под крыло.

Ванзаров подошел к букету. Заложив руки за спину, внимательно осмотрел цветы. Почти без запаха.

– Когда букет появился?

– Жанетт сказала, что его передал юный племянник синьора Александрофф…

– От кого?

– Не мучьте меня, спросите у него…

Между цветами был воткнут листок бумаги. Ванзаров подцепил пальцами и развернул. Сыскная полиция не спрашивает разрешения читать чужие записки. Послание было написано нервным, дрожащим, неразборчивым почерком, как будто писали на коленке, явно мужская рука. На листке отчетливо виднелись высохшие пятна. Ванзаров прочел, но почти ничего не понял. Итальянский похож на латынь, но слишком исковеркал ее. Вот во что превратили великий язык предков современные жители Рима! Да, тут есть о чем жалеть…

Он протянул записку.

– Прошу вас, прочите это послание вслух… Что бы там ни было…

Кавальери сжалась, как перед ядовитой змеей, но стала читать, чуть щурясь. Звезда скрывала плохое зрение. Конечно, об очках и подумать нельзя! Что скажут поклонники?! Она кое-как разобрала почерк.

– Здесь написано: «Положите этот букет на мою могилу. Там, где будет лежать сердце, всегда беззаветно принадлежащее вам. Оно будет вечно хранить любовь за порогом гроба. Неизменно ваш Ф.К.».

– Это дословное содержание? – спросил Ванзаров. Все-таки доверять женщине в таком состоянии нельзя. Но не отрывать же Лебедева от трупа! Однако его уверили, что переведено слово в слово.

– Простите, мадемуазель Кавальери, что указывает на угрозу вам? Тут достаточно точно сказано, что букет надо положить на могилу влюбленного… В вас… Вам известно, где эта могила?

Звезда опустила ножки на ковер, все еще кутаясь в шаль.

– Мой милый Фон-Сарофф, вы не знаете традиций моего народа…

Что было неправдой. Ванзаров довольно неплохо знал привычки итальянцев до тех пор, пока они были гордыми римлянами. Как низко пал великий народ, однако…

– Мне прислали этот букет страшные люди, которые ни перед чем не остановятся…

– Кто такой «Ф.К.»? – спросил Ванзаров.

Кавальери поежилась, как будто долетел ледяной ветер с вершины Альп. Ну или зимний петербургский ветерок. То еще удовольствие…

– Я не знаю никакого «Ф.К.»… И это не имеет значения… Они придут и убьют меня.

– Позвольте узнать, кто «они»…

– Страшные люди, бандиты, они называют себя мафия, – проговорила Кавальери, нешуточно вздрогнув. – Однажды… давно… я невольно обидела одного из них… Я думала, что годы смыли обиды. Но они ничего не прощают… Они нашли меня здесь… И за мной прислали убийцу… Беспощадного…

Ванзаров слышал, что в Италии действительно существуют тайные кланы преступников. У них жестокая дисциплина, они беспощадны к врагам и придерживаются закона кровной мести. Картина получалась жуткая. Только одно мешало ему срочно поднять по тревоге всю полицию империи: если бы Кавальери хотели убить, это было бы куда проще сделать в любом городе Европы. Зачем посылать убийцу на край света, в Петербург, в дикую страну, где свирепствует полиция, когда звезду приятно и удобно застрелить хоть в Вене, хоть в Париже? Ванзаров представил себе, как итальянский наемник появляется в Петербурге. Больше похоже на оперетку, чем на правдивую угрозу.

В который раз он не мог успокоить логикой женщину. Ну не готовы женщины слушать логику. Даже в беде. Тут нужны куда более сильные средства. От лица сыскной полиции Ванзаров завил, что самый отчаянный мафиози будет изловлен и посажен в тюрьму. Мадемуазель ничего не угрожает. Она в России. Тут мафии делать нечего. Пусть только сунутся – мафиози скрутят в бараний рог и отправят в Сибирь. Будут там снег подметать.

Уверенный тон сыщика произвел впечатление. Кавальери скинула шаль, встала со «смертного ложа» и подошла к Ванзарову. Она тихонько коснулась его щеки губами. Что было к лучшему.

– Вы мой рыцарь, Фон-Сарофф, я верю вам…

– В качестве награды рыцарь может просить о скромном подарке?

Кокетство уже почистило перышки и расправило хвостик.

– Чего желает мой рыцарь?..

– Спойте… Для меня одного… Мечтаю услышать «Casta diva» в вашем исполнении.

Кавальери приняла оперную стойку и запела. У нее был красивый, хотя и не сильный голос. Такое милое сопрано для итальянских песенок в самый раз.

– Casta diva, che inargenti queste sacre antiche piante…[25] – старательно выводила она. Ванзаров для приличия закрыл глаза, но его ничто не трогало. Мило, да и только.

Чистенько выведя последнюю ноту, Кавальери затихла. Ванзаров выдержал паузу, как будто глубоко переживал, и поднял руки.

– Бесподобно… Фантастически… Невероятно…

Откровенное вранье ему плохо давалось, то ли дело ставить ловушки подозреваемым. Быть может, Кавальери это почувствовала. У актрис на похвалу особое чутье.

– Проводите меня, – сказала она.

Он предоставил свой локоть. Готов был и сердце, но оно никому не было нужно.

У дверей театра Кавальери отпустила его руку.

– Сегодня вечером мы с испанской ведьмой будем давать интервью репортерам… Перед бенефисом… Я могу рассчитывать на вашу защиту?

Ванзаров обещал быть, даже если ему придется вернуться с того света. Кавальери пошла к проспекту. В который раз подлетел лихой извозчик, она безропотно села к нему и скрылась с глаз. Как странно, что женщина в новом горе забыла о прежнем: Кавальери не вспомнила о пропавших брильянтах. Что лишний раз убеждало: познать женщину до дна не способна даже психологика.

Рядом возник Курочкин.

– Надо выяснить, что за лихач такой в армяке, – тихо сказал Ванзаров.

– Выясним, – деловито ответил Афанасий.

– А лучше прихватить в следующий раз…

– Прихватим…

Можно не сомневаться: от Курочкина еще никто не уходил. Куда там итальянской мафии, когда в отряде филеров такие орлы служат. Не говоря уже о сыске.

Ванзаров обменялся с Афанасием парой фраз и повернул назад. Он старательно не замечал Диаманта, который «выгуливал» Жанетт. Дело свое вор знал: барышня уже потеряла голову. Что же дальше будет?..

9

Богатый жизненней опыт научил Обуха видеть людей насквозь. Особо хорошо воровской старшина умел отличать, когда ему врут. Человечек думает, что хитрит, а у него все на лице написано, читай, как открытую книгу. Только буквы надо знать. Обух выучил нехитрые ужимки, которые открывали ему правду.

Сейчас он видел, что Промокашка (он же Леший, он же Нитяев) водит его за нос. Недоговаривает. Юлит. Но для чего безработному филеру понадобилось ходить по острию ножа, не мог взять в толк. Выгоды для Промокашки никакой: подрядился за интерес работать. Диаманта люто ненавидит, в том весь расчет. Как бы ловок поляк ни был, но перекупить деньгами личного врага не сможет. В чем же тут дело?

– Не понял я маленько, мил-человек, что там было, – сказал Обух. Он захотел послушать еще разок. Во второй раз наверняка учует, где обман. Не может Промокашка не проболтаться. – Память совсем слаба, разумею плохо… Не серчай, повтори, уважь старика…

Такую просьбу нельзя не уважить, и Нитяев безропотно начал свой рассказ. Как везде ходил за Диамантом, нигде не выпускал, все видел. И в другой раз Обух не нашел, в чем тут хитрость.

– Говоришь, билеты у портье заказал? – спросил он.

– Так точно, – по привычке ответил Нитяев. – Завтра на концерт мадемуазель Отеро и Кавальери пойдет…

– Музыка, значит… Музыку он любит… Отчаливает когда?

Нитяев повторил: портье взял билет на варшавский поезд на 27 августа. Паспорт, конечно, фальшивый, но это к делу не относится.

– А что он около французской мадам вертелся? – не унимался Обух.

– Мадам Горже, – поправил Нитяев. – Певица из «Аквариума». Легкий роман. Диамант до развлечений с дамами большой охотник.

– А готовое платье зачем покупал?!

– Подарок мадам Горже… Я вам докладывал, – Нитяев был спокоен, вид усталый.

Оставалось признать невероятное: гордый поляк смирил гонор и не посмел идти против воли Обуха. А Промокашка не врет, говорит, что видел. Не огнем же его пытать… Хотя полезное дело. Все говорят правду. Только после человечек сгинет в подвалах Никольского. Обух решил, что случай неподходящий, и поручил Промокашке ходить за Диамантом, пока поезд не увезет его. Если что, малейшее подозрение, сразу весточку отправить. Нитяев обещал исполнить в точности.

Как ни зорок был воровской старшина, но заглянуть в душу бывшего филера он не мог. А если бы заглянул, то поразился бы, какая ненависть к миру воровскому там кипела. К ним Нитяев пошел не от хорошей жизни, а чтобы заработать на кусок хлеба.

Когда вчера ночью его скрутили свои, бывшие свои, он не сопротивлялся. Думал, все одно погибать от ножей Обуха. Но его отпустили. И сделали предложение, за которое Нитяев готов был кровь отдать, до последней капли. Предложили немало: если Нитяев сможет провести Обуха и воры оставят Диаманта в покое, его вернут в отряд филеров. Начинать придется с самого низа. Нитяев готов был на все. Лишь бы не кланяться ворам. Лишь бы снова к своим.

Нитяев не врал Обуху, это невозможно. Он его презирал. Прав был вор: полицейскую кровь не заменишь.

10

В этот раз обошлось куда легче. Платон пришел в себя и только прикрывал рот платком. Он был бледен, но вполне владел собой. Еще немного – и сможет смотреть на трупы без содрогания. Войдя без стука, Ванзаров ради приличия спросил, как он себя чувствует.

– Спасибо, средство вашего коллеги буквально поставило на ноги, – ответил Платон, покашливая.

Что было правдой: Аполлон Григорьевич изобретал целительные составы удивительной силы. Вспомнить хотя бы «Слезу жандарма»… Но не следует отвлекаться.

Ванзаров сел без приглашения. На конторском столе царил порядок. В большой бухгалтерской книге сделаны свежие записи, перьевая ручка лежала на стыке страниц. Юноша работал, несмотря ни на что. Настоящий наследник дела.

– Кто принес букет для Кавальери?

Платон тщательно вытер рот и скомкал платок.

– Какой-то итальянец… Кажется, назвался родственником… Довольно молодой, моих лет.

– Можете описать, как он выглядел?

Вышло довольно толковое описание, включавшее характеристику лица, одежды, поведения и общего состояния итальянца. Можно было рисовать со слов. Жаль, было некому.

– Мне стало жаль его, я согласился передать букет, – закончил Платон.

– Что вызвало жалость?

– Он сумасшедший, тихий и мирный… Сошедший с ума от любви. Не понимаю, как такое возможно, но такие господа у нас постоянно появляются… Не понимаю, чего так взбесилась Кавальери… Да вы и сами убедитесь: он сегодня придет вместе с репортерами…

Ванзаров обещал познакомиться с ним непременно.

– Платон Петрович, вы человек здравомыслящий, но мне надо задать вам один странный вопрос, – продолжил Ванзаров. – Не возражаете?

Возражений не последовало.

– Говорят, что в вашем театре по ночам слышат голос… Что об этом думаете?

На лице юноши не было ни усмешки, ни удивления.

– Я думаю, что Морев умеет заразить сумасшествием кого угодно…

– Голос слышал не только он.

– Варламов, наверное? Или кто-то из рабочих сцены? Так это его собутыльники… Угощает их и плетет басни, – Платон не скрывал презрения к слабостям старших. – Я бы еще задумался, если бы вы его услышали…

Ванзаров не стал вступать на скользкую дорожку, которая вела неизвестно куда.

– Кстати, а где сам Федор Петрович? – спросил он. – Зашел в режиссерское управление, там закрыто. Никто его не видел…

Платон взглянул на часы:

– До сих пор его нет? Очень странно… Обычно с утра, часов с девяти уже на террасе ресторана табак нюхает. Пока дядя его не сгонит…

– Быть может, испросил выходной день у господина Александрова?

– Что вы, господин Ванзаров… Завтра, наконец, уже великое представление, все должны быть на месте… – Платон положил ручку на чернильный прибор и закрыл конторскую книгу. – Вдруг что понадобится…

– Декорации для мадам Отеро готовит Вронский. А что с декорациями для Кавальери?

Вопрос оказался неожиданным. Платон не нашелся что ответить.

– Даже не знаю… Она не обращалась… Вероятно, готовит какой-то сюрприз…

Что и говорить, театр полон сюрпризов! У Ванзарова были припасены свои. Он вынул снимок Савкиной и показал.

– Не видели в театре эту барышню?

Снимок был внимательно изучен.

– Нет, не припомню… Морев вчера днем прослушивал кандидатку. Надо у него спросить.

– В котором часу прослушивал?

– Около пяти, я не интересовался. Федор Петрович сообщил, что вечером намеревался ехать к «Неметти» кого-то слушать…

Теперь и Ванзаров взглянул на часы.

– Морев не имеет привычки задерживаться?

Оказалось, что господин антрепренер весь день в театре. Куда ему еще деваться?

– У него две страсти: театр и бабочки, – сказал Платон.

– Бабочки? – переспросил Ванзаров. – Собирает коллекцию?

– Гравюры и книги. Все деньги, что не пропивает, на них тратит.

Ванзаров резко встал, крышка на чернильнице опасно качнулась.

– Где проживает господин Морев?

11

Портье Самойленко в толк не мог взять, чего от него хочет этот господин из полиции. Как мог ответить портье на вопрос: «Когда пришел постоялец господин Морев?» Так давно живет, что примелькался. Платит за свой номер аккуратно, пятьдесят рублей в месяц, что для петербургских цен на жилье, считай, бесплатно. У них в «Пале-Рояле» номера и дороже имеются. Доплачивает отдельно за прислугу, хлопот особых не доставляет.

Внятного ответа Ванзаров не получил, потому снова спросил:

– В котором часу утра господин Морев покинул гостиницу?

Да что же за мучение для портье! Не следит он за постоянными жильцами. Нет такой обязанности. Вот если бы новый жилец зашел с дамой уличной, тут бы портье встал забором. Такие шалости непозволительны, у них заведение семейное. Самойленко честно сказал, что не помнит, когда Морев вышел. И вышел ли вообще.

– При нем был багаж, чемоданы?

Нет, положительно господа из полиции не знают никаких резонов. Неужели постоялец уедет надолго, не предупредив? А если съехать надумает, то расчет потребуется.

– Не могу знать, – ответил портье. – Извольте сами подняться и проверить.

Лестница была пологой и удобной. Ванзаров легко взбежал на третий этаж. Номер Морева располагался чуть в стороне от жилища мадемуазель Кавальери. Он постучал в дверь с цифрой «36». Ему не ответили. Ванзаров прислонил ухо к дверному полотну. Изнутри было тихо: ни шелеста, ни случайного стука передвигаемой мебели. Как будто постоялец съехал. Ванзаров дернул ручку: замок заперт. Он постучал сильнее, так, чтобы спящий проснулся. Но ему не открыли.

Спустившись к портье, он попросил ключ, чтобы открыть номер. Портье вынужден был отказать. Они оба знали, что полиция может делать, а что ей запрещено. Войти в частное жилище чин полиции имел право только в случае совершенного преступления, или угрозы совершения преступления, или постановления судебного следователя, или прямого разрешения прокурора. Ничего из перечисленного у Ванзарова не имелось. Да и повода серьезного нет: жилец не открывал дверь, да и только. К примеру, его могло не быть. Морева даже подозреваемым нельзя назвать. И на такую мелочь у Ванзарова не было права. Его вообще не было в столице, он в отпуске. А значит – призрак, миф. Оставался только последний способ: Ванзаров попросил вызвать управляющего.

Управляющий не заставил себя ждать. Господин Хлобощин, Александр Дмитриевич, был облачен в модный летний сюртук, источал свежесть и обаяние, как и положено хорошему управляющему такой гостиницы. Он был рад знакомству с чиновником сыскной полиции и долго тряс руку, выражая восторги. Но, когда дело коснулось того, чтобы войти в занятый номер, стал рассказывать, какая у них чудесная гостиница, сто шестьдесят номеров, есть электричество, ванны, удобно расположена от Николаевского вокзала и магазинов Невского проспекта, есть прислуга, и можно заказать обеды. Господа творческого склада, поэты, актеры, музыканты и прочие художники, любят «Пале-Рояль» и подолгу проживают. Чему управляющий только рад.

Выслушав бесценные сведения, Ванзаров остался непреклонен: необходимо попасть в номер.

Хлобощин заметно погрустнел.

– Как ни жаль, господин полицейский, но мы невольники правил, – сказал он, поправляя галстук. – Это решительно невозможно…

Действовать силой было бесполезно.

– Признайтесь, господин управляющий, вы отерист или кавальерист? – и Ванзаров приятельски подмигнул.

Как мог Хлобощин боготворить какую-то испанку, когда сама Кавальери проживала у них! Конечно, он признался в преклонении перед голосом итальянки.

– Тогда открою вам секрет, как человеку одной крови: мадемуазель Кавальери грозит опасность от итальянских бандитов. Слышали о мафии?

Хлобощин ничего не слышал о мафии, но немного струхнул.

– Это страшные, беспощадные люди, они не знают жалости и убивают где угодно. Наемный убийца, один из них, проник в столицу… Мы идем по его следу! – Ванзаров был столь убедителен, что поверил даже портье. – Ради спасения нашей с вами обожаемой звезды прошу вас о невозможном: войдемте в номер…

– Мадам Кавальери угрожает опасность? – дрогнув голосом и волей, спросил Хлобощин.

– Более чем реальная угроза нависала над ней… и вашей гостиницей, – уверили его. – Представьте, какой урон репутации, если злодейское преступление случится в ваших стенах…

Управляющий живо представил: тут, пожалуй, и места лишишься. По такому упущению. В самом деле: не велика беда, если полицейский заглянет в номер. Туда и сразу обратно. Строго под его присмотром. Хлобощин приказал выдать ключ. У портье его не было. Пришлось искать коридорного. Вместе они поднялись к номеру.

На всякий случай Хлобощин сам постучал. Ему не ответили. Тогда он разрешил коридорному отпереть замок.

– Только прошу вас: одним глазком загляните и сразу назад… Чтобы не случился скандал.

Ванзаров обещал непременно одним глазком. Он приоткрыл дверь и вошел. Спина его закрыла дверной проем. Хлобощин не видел, что там происходит, даже привстал на цыпочки. Только ничего не разглядел. Чиновник сыска резко повернулся, загораживая номер.

– Господин Хлобощин, срочно вызывайте пристава из участка, – сказал он официальным тоном.

Слова «вызывайте полицию» – самые страшные для любого управляющего гостиницы. Не зная, что случилось, Хлобощин понял: случилось что-то дурное. Совсем дурное. Неужто итальянские бандиты орудуют в его гостинице? Что теперь будет с постояльцами? Что теперь будет с репутацией «Пале-Рояля»?

12

Даже в таком мелком участке, как 1-й участок Петербургской части, было все необходимое для полицейской службы. Кроме приемного отделения для посетителей, имелись камера для задержанных, буфет для городовых и чиновников, небольшая кухня, на которой готовили горячее, медицинская смотровая для участкового доктора, дровяной сарай, бочка для дождевой воды и мертвецкая. В подвале был ледник, где держали запасенные с зимы «кабанчики»[26] невского льда. Чтобы холод не пропадал зря, часть подвала отделили холщовой тряпкой. Там и держали тела, пока их не забирали родственники или медицинская карета не отвозила в больницу.

Как и всё в участке, пристав считал морг своей собственностью. Было тяжело думать, что в таком почтенном месте теперь распоряжается чужой. Пристав ничего не мог поделать. Против Лебедева он был бессилен. С раздражением он следил за каждой командой, которую отдавал криминалист. Сначала ему потребовалась телега, чтобы перевезти тело из театра в участок. Затем приказал поставить в мертвецкой сколоченный верстак, который остался во дворе от маляров. Малого того, распорядился положить на него тело и принести в мертвецкую три керосиновые лампы. А когда он потребовал, чтобы Турчанович вел протокол, пристав чуть не лопнул от злобы.

Лопнуть не лопнул, а исполнять пришлось. Стоя во дворе, он посматривал, как Лебедев расставил лампы у тела. Когда криминалист откинул юбки, обнажив белесые ноги в чулках, Левицкий не выдержал, отвернулся. Что за охота в мертвых телах копаться. Тем более в дамах. Пристав невольно проникся жалостью к своему помощнику: Турчановичу досталось. Штабс-капитан стоял спиной к телу и не шевелился. Он раскрыл папку и записывал то, что ему диктовал Лебедев.

Закончив наружный осмотр, Аполлон Григорьевич разрезал огромными ножницами части одежды, которые ему мешали. После чего Турчанович услышал хруст, как будто ломали сучья. Что происходило у него за спиной, штабс-капитан предпочитал не знать. Он хоть и был человек военный, но одно дело – встретить смерть на поле боя. А другое – вот так копаться и кромсать. Турчанович ощутил в горле комок. И только старательно записывал, что ему диктовали. Не вдумываясь в значение слов. Ничего хорошего эти слова не обещали.

– Как это примитивно и предсказуемо, коллега, – сказал Лебедев, зашивая грубой ниткой разрез.

Турчанович не стал интересоваться, что такого примитивного нашел криминалист. От звуков и запаха ему стало дурно. Штабс-капитан держался из последних сил. Спасение пришло нежданно. Пристав подошел к подвалу и крикнул, что телефонировал господин Ванзаров. Просит срочно прибыть господина Лебедева в гостиницу «Пале-Рояль». Новость была принята с полным спокойствием.

– Ну конечно, чего еще ждать в этот чудесный августовский день! – приговаривал Лебедев, снимая кожаный фартук и складывая инструменты в саквояж. – Наверняка еще одну мертвую красотку выискал… Уж лучше б в Грецию отправился…

С этим Левицкий был полностью согласен: в полиции как-то спокойнее, когда Ванзаров в отпуске. Он с облегчением подумал, что новый труп достанется не ему. Гостиница, из которой телефонировал Ванзаров, принадлежала 1-му участку Московской части. Вот пусть теперь и попляшут, бедолаги.

13

Номер был довольно обширным. Для одинокого проживания хватило бы и меньшего. Мебель немного поношенная, но все еще крепкая. На окнах, выходивших на Пушкинскую улицу, массивные шторы по моде семидесятых годов. В гостиной стояло два основательных кресла, круглый стол, покрытый скатертью, этажерка, плотно заставленная томами, и довольно обширный диван. Пол покрыт персидским ковром. Время и постояльцы оставили на нем пятна, дыры и обгорелый ворс. Давно пора было его сменить. Но владельцы гостиницы экономили средства. Или ждали момента, когда русская армия войдет в Персию и пришлет трофейный. Теперь ковру предстояло отправиться в разделку на коврики, какие кидали в снег и грязь по непогоде перед входом. Никто не согласится въехать в номер, где посреди ковра растеклась лужа крови.

Лужа образовалась густая и обширная. У самого края плавала голова, из-под которой натекло. Тело лежало кособоко, будто неудачно поскользнулось и не смогло встать. Руки закинуты назад, колени согнуты. Замершая фигура казалась растопыренной мошкой. Около затылка плавал бумажный обрывок с цветастой бабочкой. Бумага была плотная, плавала на загустевшей крови.

Присев у тела, Лебедев приподнял голову.

– Стоило меня дергать ради такого, – сказал он, возвращая голову ковру.

Недовольство Аполлона Григорьевича было понятно: убийство не вызвало сомнений. На виске жертвы образовалась глубокая рана с засохшей кровью. Удар был нанесен тяжелым предметом. Предмет этот валялся под ногами убитого – на навершии медного пестика запеклись следы крови. Орудие убийства было взято из медной ступки с крошками табака. Ступку постоялец держал на столе.

– Чего от меня ждете?

Ванзаров позволил себе окинуть взглядом номер.

Постоянному жильцу разрешили «портить стены», и он повсюду развесил цветные гравюры бабочек. Бабочки были его страстью. На этажерке собрана отличная коллекции альбомов с рисунками бабочек, изданных в Лондоне, Париже и даже Нью-Йорке. Стоило это увлечение недешево. Судя по затертым уголкам, любитель бабочек частенько просматривал альбомы.

– Вам не кажется это странным?

Криминалист встречал куда более странные убийства. Не Ванзарову задавать такой глупейший вопрос. О чем ему было высказано со всей прямотой.

– Аполлон Григорьевич, вы сердитесь, но смените гнев Зевса на милость…

Как ни хотел, но долго злиться на своего друга Лебедев не умел. Много раз пробовал. Ничего не получается. Была в Ванзарове подкупающая искренность. Противостоять ей было почти невозможно.

– Жулик вы натуральный, – сказал он, разминая в пальцах сигарилу. Наверняка какой-то сюрприз приготовлен. – Удивляйте, друг мой…

Торопиться было нельзя. Тем более что пристав Соколов не выказывал большого желания лезть поперек сыска, предпочитая выглядывать из коридора вместе со своим помощником поручиком Вагенгеймом.

– Помните, кто это? – наконец спросил Ванзаров.

Лебедев поморщился.

– Кажется, кто-то из театральных? Приходил на опознание… Мутная личность. Неумерен в выпивке… Вон какой ужин приготовил!

На столе была початая бутылка казенки, и рядом с ней другая, с целой сургучовой печать на горлышке. Закуска самая простая: хлеб, кровяная колбаса и кусок сыра.

– Антрепренер Морев Федор Петрович… В прошлом году разорился на сорванных гастролях мадемуазель Кавальери. Александров приютил. Занимался в «Аквариуме» расписанием актеров на обе сцены. Обязан был рыскать по столичным театрам в поисках новых звезд. Вчера вот был в «Неметти». А до этого между четырьмя и пятью часами прослушивал кандидатку…

Профессия обучила криминалиста соображать быстро. Сигариа так и осталась нетронутой.

– Свеженькую, Савкину? – спросил он.

– Его теперь не спросишь, – сказал Ванзаров. – Прежде ответьте: осмотр ее тела провели?

– Ваше приказание исполнено, мой драгоценный друг… Пристав Левицкий чуть не лопнул, так радовался, что гощу у него в участке, а штабс-капитан Турчанович, которого я заставил вести протокол, был на вздохе от обморока. Такие нежные личности служат у нас в полиции…

– Аполлон Григорьевич, у нее… было?

Лебедев кивнул.

– Скажу более: лишилась девственности…

Ванзаров принял известие с таким равнодушием, будто заранее знал, что так будет.

– Морева когда ударили по голове? – спросил он.

– Не менее двенадцати часов назад…

– То есть около десяти часов вечера. Как раз вернулся из «Неметти».

– И что с того?

– Он никого не ждал, сел ужинать в одиночестве, – Ванзаров указал на рюмку, которую так и не тронули. – К нему постучали, Морев впустил. Гость был знаком, не вызывал опасения. Морев повернулся к нему спиной и получил мгновенный удар в висок.

– Почему пришел знакомый?

– Убийца знал привычку Федора Петровича растирать в ступке табак… Не нужен нож, когда есть пестик… Какого роста был убийца?

Глянув на распластанную фигуру, криминалист уверенно сообщил: не выше жертвы. Удар пришелся почти по прямой. Причем не один раз. Первым Морева свалили с ног. Его добивали еще двумя.

– Итак, гость убивает Морева. А потом делает чрезвычайно странную вещь: берет с этажерки альбом, вырывает из драгоценной книги обрывок с бабочкой и бросает в кровь. Хотите, покажу, из какой книги выдрано? Я нашел… – Ванзаров сделал движение к этажерке, но никому это было не интересно. – Ей цены нет, редчайший альбом, напечатанный в Северной Америке. Такого в Публичной библиотеке не имеется. Вам не кажется это странным?

Лебедев не хотел сдаваться так просто.

– Мало ли чудачеств после убийства происходит… У кого-то кишечник опорожняется, сами знаете. Кто-то книжки рвет и клочки в кровь бросает…

Ванзаров вынул из конверта одинокую бабочку.

– Нашел под сценой. Как раз там, где висела Савкина… Эту бабочку не могло занести сквозняком. Я в тот раз собрал все. И вокруг проверил…

– Хотите сказать, – начал Аполлон Григорьевич, сминая сигарилу, – что некто убил Карпову, терпел три месяца, а вчера разошелся: повесил Савкину, а потом тюкнул Морева? И везде свою подпись ставил: дескать, «бабочка смерти»? Это вы театром заразились, другой мой, чистая оперетка, а не настоящее преступление…

– А что мешало убийце именно так поступить? – спросил Ванзаров.

Вопрос оказался таким простым, что от него пришлось отмахнуться.

– Не морочьте мне голову, – заявил Лебедев.

Но отделаться от Ванзарова так просто было невозможно. Он позвал коридорного Лялина. Верткий парнишка, ладный и гладкий, привыкший угождать клиентам и кланяться за чаевые, перед полицией откровенно робел. Но показания подтвердил: вчера вечером слышал из номера чудесное пение. Такое, что можно было заслушаться. Кто пел, он не знает. Голос был женский, это точно. А кто входил в тридцать шестой, ему неведомо. Незачем следить за постоянными жильцами. Если что надо, сами обращаются.

– Шустрая дама, – сказал Лебедев, не скрывая иронии. – И пестиком тюкнула, и песню спела, и бабочку в крови утопила… Кто такая? Познакомьте для коллекции. Или грешите на вашу Кавальери? Она же тут внизу проживает… А может, испанка Отеро разошлась? Испанки, они такие…

Ванзарова так и подмывало рассказать о голосе призрака. Но чем дольше умалчивал, тем труднее было признаться. И опять отложил трудное признание на потом. Он подошел к столу, приподнял скатерть и вытащил сложенный лист писчей бумаги.

– Это что такое? – спросил Лебедев, разворачивая протянутую страницу. – Ба, да тут вам послание… Как нашли?

– Между водкой и закуской – чернильница с ручкой, – ответил Ванзаров. – Зачем? Чтобы написать признание… Услышав стук в дверь, Морев спрятал письмо. Иначе мы бы его не получили… Он предполагал, что может быть убит.

Дочитав, Лебедев вернул улику.

– Нехорошее дело выходит, – сказал он. – Много крови, мало смысла…

Аполлон Григорьевич умел проникать в суть вещей, Ванзаров был с ним согласен. Прежде чем вернуть записку на место, для описи полицейского протокола, он еще раз прочел, чтобы не упустить нечто важное.

Морев писал четко и прямо, еще на трезвую голову:

«Милостивый господин Ванзаров. Считаю долгом своим сообщить Вам важные сведения. Это признание для меня тяжело, но иного выхода у меня не имеется. Я сильно виноват перед Вами, потому что скрывал то, что надо было рассказать сразу. Теперь уже слишком поздно. Вам трудно будет в это поверить, но считайте, что теперь исповедуюсь перед Вами. Хотя бы во спасение моей души, если был причастным к погублению несчастной барышни. Дело в том, что…»

На этом месте письмо обрывалось. Чернильный зигзаг подтверждал, что у Морева дрогнула рука. Как от неожиданного стука в дверь.

Ванзаров подхватил криминалиста под руку у выхода. Ему не терпелось выйти из номера.

– Пойдемте прогуляемся, – говорил он, подталкивая немаленького друга, как ребенка. Лебедев знал, что в такие моменты сопротивляться бесполезно.

Почти на бегу Ванзаров сообщил приставу имя погибшего и название театра, где Морев служил. После чего предоставил полиции участка составлять протокол и заниматься «простым убийством» в номере гостиницы «Пале-Рояль».

14

По Пушкинской улице к Невскому проспекту неторопливым шагом шла парочка. Один из господ отличался ростом и сложением, другой, пониже его, замечательными усами и плотно сбитой фигурой. Со стороны казалось, что старые приятели вышли на свежий воздух поболтать о пустяках или дамах. Что, в общем, одно и то же. Мало кто мог предположить, что у всех на виду являлось чудо: логика совершала открытие.

Лебедев был редким счастливцем из смертных, кого удостаивали чести, посвящая в упражнения маевтики. Он не только не возражал, но всей душой принимал участие в загадочном процессе. Свою роль он знал хорошо: давать простые ответы на простые вопросы. Об остальном можно было не тревожиться. Логика свое наварит. Взгляд Ванзарова стал рассеянным, он плохо различал, что перед ним, уходя в мыслительные дебри.

– Морев лишает Савкину девственности, – сказал Ванзаров. – Она оказывает сопротивления?

– Таких следов нет, – робко ответил Лебедев.

– Барышня обманута, контракта у нее не будет. Когда это вскроется?

– Уж как выйдет… Не завтра наверняка.

– Есть свидетели, которые могут подтвердить, что Морев принудил ее к сношению?

– Нет… Более того, отдалась добровольно.

– Ему что-то угрожает?

– Нет, – опять повторил Лебедев.

– Когда вскроется обман с ангажементом, что будет?

– Да ничего… Барышня поплачет и пойдет травить плод… Обычная история…

– Тогда чего ему бояться?

Лебедев был вынужден признать, что очевидных фактов нет.

– Вывод: Морев уверен в безнаказанности.

– Уверен, – согласился Аполлон Григорьевич.

– Тогда зачем ему вешать Савкину?

Ответа не было. Лебедев высказал предположение, что пьяница окончательно сошел с ума и решил попробовать сильные эмоции.

– Потом раскаялся и написал покаянное письмо, – добавил он, за что тут же был одернут. Маевтика не признает рассуждений.

– Если Морев убил Савкину, то он же убил Карпову? – продолжил Ванзаров.

– Сходный способ, – ответил Лебедев и хотел порассуждать о театральном тросе, но вовремя поймал себя за язык.

– Потом три месяца поднимал и опускал тело.

– Проверял, как подвялилась… Безумец, что возьмешь…

– Раз он убил барышень, то кто подбросил бумажных бабочек?

– Морев кинул, как подпись мастера…

– Допустим, это так… Откуда взялась бабочка в его крови?

– Убийца положил… Очевидно… Не сам же он…

– Значит, убийца знал, что это Морев убил обеих…

– Конечно, знал…

– И убийца знал, что Морев оставляет бабочек…

– Нет никаких сомнений…

– Бабочка в крови Морева – это знак мщения?

– Конечно! – обрадовался Лебедев. Такой простой вывод ему очень понравился. Отмщение мое: дескать, ты бабочек на убитых клал, вот теперь получай обратно.

– Выходит, убийца отомстил за Карпову или Савкину. Или за обеих сразу? – спросил Ванзаров.

– Может, за них… А может, Морев раньше кого-то из барышень обижал… Наверняка, подлец, обманывал. Вот и достигло его мщение.

– Убийца ждал не меньше трех месяцев, чтобы совершить возмездие. Почему?

Тут Лебедев нашелся быстро.

– Не был уверен… Искал доказательства…

– Какие именно?

– Может, в щелку подсмотрел…

Ванзаров глубоко вздохнул.

– Допустим, вы правы… – продолжил он. – Некто видит, как Морев насилует Савкину, которая не сильно сопротивляется. Потом этот некто ждет, ничего не предпринимая, когда Морев повесит ее.

– Что вас смущает?

– Морев должен был наткнуться на мою ловушку с песком, когда привел Савкину на сцену. Других свободных тросов нет… Куда ему деть мешок? Срезать при барышне? Она, чего доброго, откажется совать голову в петлю…

– И как ему быть? – невольно вырвалось у Лебедева.

– Морев должен был заранее найти мешок и его срезать, – ответил Ванзаров. – А потом еще подготовить запасной мешок, чтобы надеть на тело.

– Выходит, планировал убийство…

– Которое ему не нужно.

– Не нужно, но Савкину повесил…

– Аполлон Григорьевич, Морев не тот человек, что умеет планировать… Он гастроли звезды не смог спланировать. Пил и обожал бабочек… Куда ему злодейские планы строить…

– Это вам психологика шепнула? – аккуратно ввернул Лебедев.

Ванзаров промолчал. Они свернули на шумный Невский, где никто не обращал внимание на парочку мужчин, идущих под руку. Невский и не такое видывал.

– Он кое-что знал, – наконец сказал Ванзаров.

На всякий случай Аполлон Григорьевич не стал спрашивать: «О чем знал?» Вдруг маевтика еще не кончилась. Этого момента он никогда не мог уловить.

– Он знал… – уверенно повторил Ванзаров, возвращаясь из мыслительных дебрей и яснея взглядом. – Вернее: узнал… Подозревал… Про Карпову. Потом про Савкину. Окончательно убедился в «Неметти». Пришел к себе в номер, чтобы написать покаянное письмо. За то, чего не совершал…

Во всех этих играх логики был только один раздражающий момент: великий криминалист и ученый Лебедев порой ощущал себя глупым школяром у доски, когда надобно решить простейший пример, а он забыл арифметику. Неприятное чувство.

Аполлон Григорьевич предложил заглянуть в кофейню «Au fin goût», что виднелась на другой стороне проспекта, испить по чашке горького шоколада. Но Ванзаров, как обычно, спешил. Не до шоколада ему было.

15

Вывеска «Бакалея Л.Ф. Фальк» была заметна на всю 8-ю линию Васильевского острова. Торговля шла бойко. До самого потолка громоздились шкафы, плотно уложенные банками с крупами, бумажными фунтиками, холщовыми пакетами, жестяными коробками, консервами, солью, сахарными головками и предметами, чрезвычайно нужными в домашнем обиходе, о которых холостому мужчине неведомо ничего. Покупателей хватало. Их обслуживали двое: сухощавый господин с лошадиным лицом и юноша, похожий на него, как похож только сын. Из открытой двери доносился мощный аромат, в котором смешались запахи кофе, пряностей, сладостей и чего-то такого, чем пахнет в старых лавках, отслуживших не одно поколение. Ванзаров не стал заходить.

Он поднялся на второй этаж, который наполовину занимала квартира Фальков. И позвонил в модный электрический звонок.

Мадам Фальк вошла в ту пору материнства, когда она не могла думать ни о чем, кроме замужества дочери. Шутка сказать: драгоценному чаду уже двадцать один, а до сих пор в девушках. Где такое видано? Позор на честную купеческую фамилию. Надо сказать, у Анны не было недостатка в женихах. Крепкое дело отца и виды на приданое (за дочерью был обещан домик в конце Васильевского, между прочим) были куда важнее красоты невесты. Одно время женихи в доме не переводились. Вот только Анечка, младший ребенок и любимая дочь, была воспитана в своеволии. Родители баловали дочку, и Анна привыкла считаться только со своим мнением. Она отказывала почти всем женихам, так что к ним в дом перестали ездить с визитами. Мадам Фальк не знала, как помочь такой беде.

Конечно, у Анечки была мечта: стать знаменитой певицей. Родители не жалели денег на курсы лучших педагогов. На вкус мадам Фальк, Анечка пела чудесно. Вот только в театрах не желали оценить юный талант. Уж сколько раз возили на прослушивания, а все без толку. Мадам Фальк искренне верила, что как только дочь поступит на сцену, споет несколько концертов, то сменит гнев на милость. Выйдет замуж, станет примерной купеческой женой и матерью, как она сама. Чтобы ускорить счастье дочери, мадам Фальк потребовала от мужа, чтобы съездил в театр, поговорил, подмазал, где следует. Муж съездил, подмазал головкой сахара и конвертом с чистыми ассигнациями. Сахар и купюры взяли, в вот Анечку нет – такие жулики в этих театрах! Мадам Фальк пылала гневом, но ничего не могла поделать.

Гостей мадам Фальк не ждала. Услышав звонок, затаенно подумала: «Вдруг приглашение Анечке?» И пошла открывать сама, чтобы не кричать прислугу с кухни. В дверях стоял не посыльный, а мужчина в полном расцвете сил с чудесными усами и благородным выражением лица. Ванзаров кожей ощутил тот взгляд, каким трепетные мамаши ощупывают каждого неженатого мужчину: первым делом смотрят, есть ли кольцо. Уж эти взгляды он изучил достаточно! Он принял самый независимый и неприступный вид, на какой был способен, и спросил, может ли видеть мадемуазель Фальк, Анну. Мадам Фальк осталась довольна результатами осмотра: юноша серьезный, положительный, неженатый. Все достоинства при нем. Чем не партия Анечке? Конечно, это были мечтания, но разве не может мать семейства помечтать?

Вернувшись из материнских грез, мадам Фальк наконец заметила, что гость ведет себя довольно странно, официально. Она спросила, с кем имеет честь. Когда же узнала, что перед ней вовсе не возможный жених, а настоящий чиновник сыскной полиции, испугалась не на шутку.

– Что случилось? – встревожилась она, прижимая руки к материнскому сердцу.

Ее заверили, что беспокойства излишни, требуется всего лишь формальная беседа с ее дочерью. Мадам Фальк не стала возражать. Она провела молодого мужчину в гостиную.

Дом бакалейного купца был обставлен по моде последних лет: светлые тона, яркие цветочки на новой обивке мебели и обоях. Пахло свежестью и недавним ремонтом. У пианино, что пристроили у стены с портретами предков, стояла невысокая барышня. Пальчиком она давила на клавиши и распевала гаммы. По мнению Ванзарова, лучше бы она давила тараканов. Голос был визгливый и резкий, как паровозный гудок. Чем больше она старалась, тем хуже становилось. Только необходимость заставила Ванзарова сохранять на лице невозмутимое выражение. Будь его воля, он заплатил бы десять рублей, чтобы не мучить уши. А вот мадам Фальк нравилось. Она с умилением наблюдала за чадом, надрывавшим голосовые связки.

– Чудесно, не правда ли? – прошептала она.

Ванзаров задумчиво кивнул.

И мучениям пришел конец. Настала тишина. Анна закрыла пианино и повернулась. Ванзаров был встречен далеко не дружелюбным взглядом. Фотография точно отражала ее лицо: Анна была не красавицей, но и не дурнушкой. Довольно обычное лицо с чуть вздернутым носиком. Мгновенный портрет, который Ванзаров составил, не позволял сомневаться, с кем предстоит иметь дело: избалована, амбициозна, довольно глупа, домашнее образование, скромные способности при бездне самомнения, пуговицу пришить не сумеет…

– Что вам угодно? – строго спросила она, смерив незнакомого мужчину взглядом.

Мадам Фальк заступилась за гостя, как будто он сам не мог постоять за себя. Показав, что делает большое одолжение, Анна согласилась ответить на вопросы чиновника полиции. Ему предложили кресло. Анна села напротив в позе, какая подобает звезде сцены. Даже Кавальери вела себя проще. Мадам Фальк осталась рядом: не хватало, чтобы неженатый мужчина остался наедине с ее дочерью. Что подумают соседи…

– Анна Людвиговна, когда в последний раз видели Зинаиду Карпову?

Изобразив раздумья, Анна вспомнила: они встречались в начале мая, как раз когда Зина собиралась съездить к родным в Саратов. Да видно, родители обратно в столицу не отпустили. Пропал ее ангажемент в театре.

– У нее был ангажемент? – удивился Ванзаров. – В каком театре?

Не без ноток зависти Анна сообщила, что Зине повезло: получила приглашение в «Аквариум».

– Действительно, такая удача для молодой певицы. Когда же она поймала везение?

Анна точно не помнила: кажется, в начале апреля…

– Зинаида вам не пишет?

Оказалось, что у нее строгие родители: уж если дочка вернулась из столицы не солоно хлебавши, наверняка посадили дома на цепь. На улице погулять не дадут, не то что письмо отправить.

– Вам знакома некая мадемуазель Вельцева?

Эта дама Анне был известна. Они познакомились как раз в мае, когда Зинаида пришла на последнее занятие перед отъездом.

– Позвольте обратиться к вашей наблюдательности: можете описать мадемуазель Вельцеву?

Анна задумалась.

– Она такая… – проговорила она и запнулась, – …милая, но есть в ней нечто странное.

– Что именно, позвольте узнать…

– Трудно объяснить, нечто в лице… Оно простое, не слишком красивое, но в то же время будто у нее…

– Анечка, что за фантазии? – не выдержала мадам Фальк. – Что подумает господин чиновник?

Господин чиновник подумал, что лучше бы трепетная мамаша провалилась вместе с диваном.

– Это очень любопытно. У вас такой зоркий глаз и потрясающий голос, – только сказал он.

– Мерси, – ответили ему, жеманно потупив глазки.

– Так что же Вельцева?

– Она странная, – ответила Анна, бросив матери предостерегающий взгляд. – У нее довольно красивый голос, мы были приятно поражены, когда она спела, но мы бы не стали подругами.

– Отчего же?

– У меня было странное чувство, что она немного не в себе… Будто скрывает что-то, предусмотрительно ведет себя осторожно, слова лишнего не скажет. Такая тихая, ласковая… И носит вуаль на глазах…

– Так вы с ней виделись?

Анна покачала головой.

– Кажется, раз или два, когда с Ларочкой Савкиной пили кофей… Она заходила в кофейную кондитерскую…

– В какую именно?

– Кажется, в «Балле» и «Де-Гурме» на Невском…

– Назначали ей встречу?

– Нет, случайно вышло…

– Не знаете, где проживает мадемуазель Вельцева?

– Она не рассказывала.

– Быть может, госпожа Савкина имела с ней общение?

– Нет, не думаю… – Анна вздохнула. – Она только Зине понравилась. Еще смеялись, что Зина похожа на Вельцеву… Только вуаль надеть – и почти одно лицо… Так вы спросите у Ларочки…

Ванзаров обещал воспользоваться советом. Он встал, раскланялся и наговорил Анне кучу комплиментов. Кажется, немного перегнул палку: мадам Фальк снова вцепилась в него «материнским» взглядом. Пора было спасаться.

– Анна Людвиговна, на прощание хочу взять с вас слово…

Когда девице говорят подобные вещи, девица воспламеняется любопытством. На что и был весь расчет. Анна дала слово, не сходя с кресла.

– Если в ближайшие дни вам поступит предложение из театра на прослушивание, прошу вас в любое время дня и ночи сообщить мне, – сказал Ванзаров чрезвычайно строго, чтобы и мысли не было о шутке.

– Зачем вам? – спросила удивленная Анна. Мадам Фальк был удивлена не меньше, но при дочери смолчала.

– Чтобы сопровождать вас… Градоначальник издал распоряжение: полиция обязана охранять молодых барышень, которые хотят поступить на сцену. Мне поручено охранять вас…

Новость была столь невероятной, что Анна и мадам Фальк не могли не поверить. Мадам Фальк еще подумала: «Какой заботливый у нас губернатор, печется о девицах!» Что же до Анны, то она дала слово симпатичному мужчине, что без его ведома и шагу не ступит в театр. Даже если ее будут умолять на коленях.

Оставалось надеяться, что барышни умеют держать слово. Жизненный опыт Ванзарова говорил обратное.

16

Летний сад и театр «Неметти» располагались на Офицерской улице вблизи Императорской Мариинской оперы и в двух шагах от Управления сыскной полиции. Но эти два шага Ванзаров никогда не делал в сторону театра. А сейчас пришлось просить извозчика, чтобы вез по кривой. Не хватало, чтобы кто-то из чиновников или полицейских Казанского участка заметил призрак вернувшегося из отпуска. Ванзаров сошел у Литовского замка и направился к двухэтажному зданию с нависающим эркером.

«Неметти» мало чем отличался от прочих частных театров столиц. На летней и основной сценах изо всех сил веселили публику. Давали ежедневные представления балета, оперы, дивертисмента, оперетты, вокала, эстрадных номеров, фокусов, звуковых пародистов, цыган, бенефисов, шутливых обозрений. Случались даже выступления хора из ста человек. В один вечер смешивали разные жанры и исполнителей, чтобы не наскучить. Ну и, разумеется, имелся и летний ресторан. Театр играл уже десятый сезон.

Ванзарова пропустили в дирекцию, не спросив, кто он такой и что ему надо. Свобода полнейшая. Несмотря на вольницу, хозяйка театра Вера Александровна Линская-Неметти была известна стальным характером. В театральном мире ходили истории, как она доводила до слез могучих трагиков и басов за то, что те позволяли себе явиться на спектакль в подпитии. Говаривали, что директриса может выгнать в шею любую звезду, не посмотрев на контракт и прочие условности. И вообще держит актеров в черном теле, требуя по три выступления в неделю. Хоть и сама бывшая актриса.

Всех этих слухов и ужасов Ванзаров не знал. Достаточно было составить моментальный портрет, чтобы понять, кто перед ним. Невысокая женщина со следами ушедшей красоты отличалась мужской властностью. Черное платье, медальон на длинной цепочке. Оценив фигуру посетителя, а особенно его усы, она нашла в нем достойного соперника.

– Чем можем услужить сыскной полиции? – спросила она, когда Ванзаров представился. Среди зрителей она этого господина не замечала, а наверняка бы запомнила, такая богатая фактура.

По опыту Вера Александровна знала, что чиновники заглядывают к ней в дирекцию в основном, чтобы просить за родственниц. Или прочих девиц. Ничем другим визит сыскной объяснить она не могла. К счастью, происшествий в театре не случалось.

– Вчера вечером у вас было представление?

– Представления даем ежедневно, – ответила Вера Александровна и протянула афишку. – Вот извольте ознакомиться… Вчера был дебют молодой певицы. Восхитительный голос…

Среди прочих фамилий Ванзаров увидел фамилию мадемуазель Савкиной. Рядом с фамилией жирными буквами было напечатано: «Впервые на сцене!»

– Лариса Савкина у вас вчера пела? – спросил Ванзаров.

Директриса издала восклицание, что-то вроде «О-ляля!».

– Она не просто пела, она пела восхитительно! Давно на летней сцене не было такого чуда. Публика слушала с замиранием сердца.

– Она спела «Casta diva»?

Вера Александровна удовлетворенно кивнула.

– Уже слышали? Просто чудо… Жаль, что спела только одну партию и сразу ушла. Публика вызвала на бис, но она не явилась… Такая странная, с замашками звезды.

– Вы подписали с ней контракт?

– Надеюсь подписать, – ответила директриса, поигрывая медальоном. – Когда появится в следующий раз.

– Наверное, мадемуазель Савкина оставила адрес?

К сожалению, Вера Александровна ничем не могла помочь.

– Когда же она пришла на прослушивание?

– В это воскресенье, 23 августа… Я запомнила этот день… Она пришла и просила, чтобы я лично ее послушала…

– Почему именно вы? В театре уже прослушивалась?

– Вы правы, – Вера Александровна благосклонно кивнула сообразительному юноше. – На той неделе ее прослушивал наш антрепренер, месье Вольховский. И отказал. Она просила у меня последний шанс. Я не смогла отказать… Но боже мой, какое случилось чудо! Ничего подобного никогда не слышала… Голос изумительной, редкой, магической красоты. Уж поверьте мне, я в театре с детства… Невероятный природный талант… Сразу дала ей дебют. Пока на летней сцене. Теперь готова предоставить бенефис на главной… С ней что-то случилось?

Догадка немного запоздала. Ванзаров постарался убедить, что его вопросы связаны совсем с другим делом. Но не слишком старался, и директриса ему не поверила.

– Такому таланту нельзя пропасть, – сказала она. – Из нее выйдет великая певица…

Ванзаров достал карточку и показал.

– Это Савкина?

Раскрыв старинный лорнет, Вера Александровна внимательно рассмотрела снимок.

– Кажется, – проговорила она. – Молодые барышни так похожи…

– Особенно когда глаза прикрыты вуалью, – добавил Ванзаров и получил согласие.

Он попросил вызвать господина антрепренера.

Явился довольно моложавый господин в модном сюртуке. У него было прекрасное настроение и цветок в петлице. Фотография была предъявлена для осмотра. Вольховский узнал Савкину без малейших сомнений.

– Она, она, милое создание, – добавил он.

– Прошу простить мой вопрос, я не человек театра, – Ванзаров сказал об этом сам, чтобы не выслушивать в очередной раз замечание по этому поводу. – Часто бывает, чтобы певица на первом прослушивании спела ужасно, а через несколько дней блеснула талантом?

Вольховский переглянулся с Верой Александровной. Без ее согласия тут и муха не пролетит, не то что франт рот посмеет раскрыть.

– Она спела вовсе не ужасно, – наконец ответил антрепренер. – У нее оказался довольно милый, но обычный голос. Его следовало еще поставить. Ученический голос…

– Раскрылся за несколько дней?

Из затруднения выручила Вера Александровна.

– В театре всякое бывает, – объяснила она, – в тот день могла не выспаться, устать, разволноваться, испугалась нашего милого Вольховского, да мало ли причин… А когда собралась, показала себя во всей красе…

– Именно так, очень возможно, – кивал Вольховский.

– В котором часу она выступала?

– Во втором отделении, – Вера Александровна глянула на антрепренера, будто подзабыла. – Значит, около девяти…

– Вчера у вас в театре был Морев…

– Был, был. Старый пройдоха, – засмеялся Вольховский.

– Что он делал?

– То же, что обычно. Вынюхивал, кого бы у нас переманить… Такой негодник…

– Слушал Савкину?

Вольховский удивленно хмыкнул.

– Наверняка, но я же за ним не следил… Да, против обыкновения был трезв как стеклышко… Ничего у Феди Морева не выйдет, никого не отдадим, вот они где у нас! – и он погрозил чистеньким кулачком. Чем вызвал легкую улыбку Веры Александровны: испугаться такого кулачка мог разве что ребенок.

Гость явно испытывал терпение дирекции. Ванзаров еще спросил о мадемуазель Вельцевой. О такой певице в «Неметти» не слышали. Вяльцеву – знают, да! Его выпроваживали с большим облегчением, приглашая заходить просто, по-соседски. На любой спектакль найдут местечко, весело проведет время, познакомится с актрисами. Ну и прочее… Жаль, что на такой подвиг Ванзаров не мог согласиться.

17

Жанетт забыла про долг горничной. Забыла про Кавальери. Забыла про рекомендации, ради которых столько натерпелась. Польский граф закружил ей голову до полного беспамятства. Они поехали на Михайловскую улицу, в знаменитый магазин «Grand Bazar de confections de Paris», и там выбрали не одно, а целых три платья. Жаннетт впервые испытала счастье, когда можно покупать наряд, не думая о деньгах. Брать что хочется. Как же это хорошо! После чего отправились в ресторан, она уже не помнила какой, на Невском кажется, где граф заказал лучшего шампанского. В этот раз обошлось без шашки, она пила искристый напиток, который так любила. Шампанское окончательно ударило в голову и сердце. Жанетт показалось, что она влюблена. Что было для нее непозволительно. Отпуская в Россию, ее бедная матушка настрого приказала не влюбляться, а копить капитал. Что Жанетт строго исполняла. До сегодняшнего дня.

Она призналась графу, что она бедная девушка, горничная, заброшенная из милой Франции сюда, в Россию, где горы денег и дикие нравы. Графу было все равно, какого она происхождения. Он сказал, что полюбил ее с первого взгляда. Сама не зная, как это вышло, Жанетт наградила его страстным поцелуем. Прямо в пролетке, посреди улицы. Граф ответил так жарко, что нельзя было сомневаться в его намерениях.

Чудесная погода позволяла кататься. Они ездили по набережной вдоль Невы, и ездили по Невскому, и еще куда-то, а куда, Жанетт не могла вспомнить. Перед глазами вертелись улицы, платья, доброе лицо графа, его брильянтовая заколка и еще какая-то чепуха. Или шампанское сыграло с ней злую шутку.

Наконец бег остановился. Подмигнув, граф спросил, любит ли она шутки. Как парижанка могла не любить шутки? Веселье и смех – это ее натура. И тут граф предложил разыграть ее хозяйку: взять какую-нибудь незначимую вещь, изобразить пропажу, поиски, волнения, как в оперетте, а потом вернуть. Мысль показалась Жанетт замечательной: мадам как раз нет дома. Время шалостей настает!

Пролетка подъехала к гостинице «Пале-Рояль». Немного стесняясь, Жанетт пояснила, что здесь строгие правила: вместе их не пропустят. Сначала войдет она, а после граф. Как будто в гости. Что ж, это тоже часть игры.

Выждав четверть часа, граф Диамантский вошел в гостиницу. Он прекрасно умел подать себя так, чтобы портье не задавал вопросов и только поклонился. Граф поднялся на второй этаж и тихонько постучал. Выглянула хитрая мордочка Жанетт. Она не могла впустить графа, но готова была вынести любую вещь. Граф предложил неплохую мысль. Жанетт затея все больше нравилась. Она скрылась в номере, а Диамант огляделся – по старой привычке.

18

Александров во всем старался быть впереди. Театр построил самый лучший, звезд достал практически с неба. Но этого было мало. Не так давно он узнал, что в Париже принято перед премьерой приглашать репортеров. Чтобы утром вышли газеты, а публика прочтет интервью и поспешит на спектакль. Несколько дней назад Кавальери опередила его, зазвав газетчиков. Для чего ей это понадобилось, Александров так до конца и не понял. Рецензии вышли, но проку от них было мало. Зато сегодня прок будет. Да еще какой!

Ему удалось почти невозможное: убедить Отеро оказаться рядом со злющим врагом. На Кавальери положил сил не меньше. И теперь боялся только одного: строптивая звезда откажется в последний момент. Хотя дала слово. А у него нет никаких рычагов, чтобы припугнуть. Главное, чтобы бенефис отыграла. Тогда удавка контракта спадет с его шеи. Да, еще неясная ситуация с брильянтами. Ванзаров, конечно, сотворил чудо – Кавальери про них не вспоминает. Но надолго ли хватит волшебства? Оставалось верить и надеяться.

Он лично встречал каждого репортера, жал руку, говорил, как рад видеть. Одним из последних появился мрачный юноша в длинном пальто. Александров сразу понял, что это иностранная пресса пожаловала, Платон предупреждал.

– Вы журналист? – спросил он по-французски.

– Si, si, – ответил юноша, мрачно озираясь.

Ему указали, куда пройти.

Для совместного интервью в зрительном зале переставили стулья: убрали лишние, расставив полукругом несколько рядов. Напротив стояли два кресла. Не слишком близко одно к другому, чтобы дамы, в случае чего, не смогли дотянуться до прически соперницы. Александров искренне надеялся, что до этого не дойдет.

Репортеры шумно рассаживались. Александров заметил, как в зал вошел Ванзаров, стараясь оставаться незаметным. Этого господина только не хватало. Александров любезно ему кивнул.

Время подошло. Выйдя вперед, Александров низко поклонился и еще раз выразил благодарность тем, кто пришел. И попросил вызвать прекрасных звезд аплодисментами. Репортеры захлопали не слишком стройно. Тем не менее боковые двери раскрылись. Из правых вышла Отеро, Кавальери появилась с другой стороны.

Аплодисменты крепчали. Кто-то крикнул «браво!». Божественная Отеро и самая красивая женщина на земле была в светлых, но скромных платьях. Из украшений Отеро прихватила рубиновые серьги с кулоном, Кавальери поддерживала жемчужную нить. Дамы подошли к креслам и поклонились репортерам, как кланялись зрителям. Аплодисменты для актрисы – все равно что шампанское, кружат голову. Александров отошел в сторону, чтобы не мешать этому кружению.

Хлопки стихли. Отеро чуть повернула голову и отвесила поклон сопернице. Кавальери не осталась в долгу: отдала глубокий поклон. Репортеры зааплодировали с новой силой. Тонко чувствуя настроение публики, Отеро сделала два легких танцевальных шажка и обняла Кавальери за шею.

Александров зажмурился. Он ждал, что сейчас раздастся визг и начнется потасовка. Но пока раздавались только восторженные возгласы. Он приоткрыл глаза. Картина была невероятная: Отеро целовала Кавальери, итальянка отвечала нежным поцелуем в щечку. Как будто не было ни вражды, ни соперничества, ни мешка с песком. Не говоря уж о сочных эпитетах с обеих сторон. Две змеи так нежно не обвивают друг дружку, как обнимались они. Прекрасно понимая, что и зачем делают, не сговариваясь заранее, а поддавшись воле зрителей, пусть и репортеров. Импровизация удалась на славу. Теперь газеты наверняка выйдут с заголовками о поцелуе накануне последней битвы.

Они произвели фурор. Объятий было достаточно. Легонько оттолкнув Кавальери, Отеро заняла свое кресло. Она закинула ногу на ногу, чтобы всем были видны ее туфельки, и расправила складки так, чтобы спускались волнами. Кавальери глубоко села в кресло, почти лежа. Грудь в кружевном лифе, как бы случайно поднявшаяся, приковала взгляды мужчин. Война бабочек началась…

Репортеры старательно задавали идиотские вопросы, по мнению Ванзарова. Он держался в тени, стараясь не попасться на глаза.

Среди пишущей братии выделялся один, который не имел блокнота и карандаша. Растрепанная кучерявая шевелюра, длинное пальто, болезненные круги под глазами, отрешенный взгляд. Он смотрел в пол, лишь изредка поднимая глаза. Правая рука была в кармане пальто. Но Ванзаров не мог пока ничего предпринять. Схватить странную личность означает устроить скандал, о котором напишут все. И не беда, что завтра утром газета выпадет из рук изумленного Шереметьевского. Так или иначе, тайна отпуска будет раскрыта. Но главное, он опасался нанести вред Кавальери. Ну, и Отеро. Обещал же защищать обеих… Оставалось держаться наготове.

Любопытство пишущих господ вертелось в основном вокруг драгоценностей и сюрпризов, которые ожидались на двойном бенефисе. Александров был очень доволен: это как раз те подробности, какие обожает смаковать публика. Билеты, конечно, давно распроданы. Но ажиотажа много не бывает. Хорошо бы еще, чтобы безбилетные штурмовали театр, висли на окнах и ломились в проход. Вот это была бы настоящая сенсация.

Между тем Отеро отвечала, что не раскроет всех секретов. Пусть это будет подарок для публики. Она готовит нечто такое, что останется в памяти навсегда. Про драгоценности не стала много говорить, лишь намекнула, что будет в новых, еще не виданных. Публика отчего-то падка на блеск драгоценных камней. Хотя, по мнению Ванзарова, что там сверкает на шее актрисы, стекло или брильянты, из зала не разобрать.

– Какие украшения наденете вы? – спросил репортер Кавальери.

Она застенчиво улыбнулась.

– Дождитесь – и увидите, – ответила она так, что у Александрова немного похолодело внутри. Не было уверенности в голосе звезды! Уж не задумала ли она какую-нибудь новую пакость?..

– Какую главную арию исполните?

– Пусть это будет приятной неожиданностью…

Только неизвестно для кого: для публики или Отеро. Александров предпочитал об этом не думать. Как-нибудь сложится…

Время истекало. Обе звезды утомились от вопросов и щупающих взглядов. Александров понял, что пора заканчивать. Он вышел вперед, наемного заслонив собой звезд, и объявил, что на этом интервью окончено. Низко поклонившись, он попросил у почтенной публики отдать должное актрисам, и отступил в сторону с умением конферансье. Репортеры дружно забили в ладоши – голодные волки получили по куску свежего мяса. Сейчас побегут по редакциям строчить заметки и заголовки на первую полосу. Дамы встали. Отеро помахала и быстро пошла из зала. Кавальери задержалась, будто ждала кого-то. Александров говорил ей что-то на ухо, она не замечала.

К ней уже потеряли интерес. Грохотали стулья, репортеры громко переговаривались, смеялись и делились впечатлением. Они выходили шумной толпой, гудящим роем мух.

Ванзаров вжался в стену и отвернулся, чтобы его не заметили. Что вполне удалось. Репортерам дела не было, кто там маячит в темноте. Зал быстро опустел. Стулья стояли в беспорядке. Только на одном еще сидел человек. В черном пальто он был плохо заметен. Ванзаров держал его в поле зрения.

Юноша поднялся. Рука его осталась в кармане пальто. Он медленно, с усилием двинулся по направлению к сцене. Перед ним оставалось несколько стульев. Дальше была Кавальери. Теперь он не спускал с нее глаз.

Она ощутила его взгляд, пошатнулась, отпрянула и наткнулась на барьер оркестровой ямы. Кавальери следовало бы бежать в сторону, но она не могла пошевелиться. Только смотрела на черную фигуру, приближавшуюся к ней. Оставалось три шага. Он вынул руку, сжимавшую револьвер. Ствол опущен. Ванзаров успел заметить: модель малого калибра. Юноша в черном с усилием поднял руку. Дуло смотрело прямо в декольте. Кавальери закрыла глаза и стала шептать молитву. Ее нашли, убийца неумолим, это конец… Финита ля комедиа…

19

Анечке захотелось прогуляться. Погода чудесная! Зачем сидеть дома, когда сделаны упражнения, заданные профессором Греннинг-Вильде? Барышне хочется пройтись. В другом доме, где другие порядки, незамужнюю девушку не принято отпускать гулять в одиночку. Столько соблазнов, столько нескромных мужских глаз. Но Анечка так поставила себя, что мадам Фальк не могла ей перечить. Да и вреда большого не видела в том, чтобы деточка подышала воздухом. Последние летние денечки… Что же ей, бедной, взаперти сидеть?

Надев перчатки и раскрыв кружевной зонтик, Анечка вышла на 8-ю линию. Она шла как настоящая дама, красиво выгнув спинку, и не обращала внимания на взгляды, что то и дело доставались ей. Ближняя цель прогулки виднелась на углу – тумба, густо заклеенная афишами. Анечка остановилась около нее и стала жадно читать. Она читала чужие фамилии, знакомые и не очень, и воображала, что скоро появится афиша: «Впервые на сцене m-le Фальк!» Потом, когда публика оценит ее голос, быть может, появится совсем чудесная афиша: «Бенефис m-le Фальк!» А дальше гастроли, Европа, слава и любовь зала. И аплодисменты. Ничего так не хотелось ей, как стоять под громом аплодисментов и кланяться. Какое замужество! О каких глупостях маменька думает! Она обручена с театром и славой.

В приятных мечтаниях Анна не заметила, как рядом с ней остановилась дама.

– Ах, это вы, – сказала она тихо. – Какая приятная встреча!

Повернув голову, Анна увидела мадемуазель Вельцеву.

– Рада вас видеть, – ответила она, вглядываясь в лицо, о котором ее расспрашивали. Лицо было обычное, такое трудно описать. Или вуалетка мешала… Анна видела в нем что-то, чего не могла объяснить. Нет, подругами они точно не будут…

– Как ваши успехи? – спросила мадемуазель.

– Успешно прослушалась… Жду предложений от театров, – ответила Анна сухо. Чтобы не вздумала лезть с предложением кофе и тому подобными.

– Это чудесно, – с легкой грустью, как показалось Аннет, ответила Вельцева, – тогда отдам кому-нибудь…

Нет на свете девушки, которая не захочет узнать, что же такое достанется другой девушке. Анна не была исключением.

– Что отдадите? – спросила она.

– Один мой знакомый режиссер ищет замену партии сопрано. Нужна молодая девушка невысокого роста, лучше дебютантка, чтобы новое лицо…

Анна затаила дыхание.

– А какую партию исполнять?

– Эвридики из «Орфея в аду».

Эту партию Анна как раз выучила. Такое счастливое совпадение!

– Но вам уже не нужно, – сказала Вельцева, касаясь ее руки на прощание. – Была рада повидаться, дорогая…

– Постойте… – Анна поймала ее руку и прижала к сердцу. – Вы… Вы можете сделать мне прослушивание? У вашего режиссера… Прошу вашей протекции…

Мадемуазель Вельцева не скрывала удивления.

– Но вы ждете предложения…

Анна топнула ножкой в новеньком ботиночке.

– Все пустое… Прошу вас… Исполните мою мечту… – говорила она, переходя на приказной тон, каким обычно разговаривала с матерью.

Уговоры подействовали. Мадемуазель сказала, где будет ждать ее завтра. Чтобы лично представить режиссеру. Она уверена, что голос Анны подойдет.

– Ох, я совсем забыла, – сказала Анна, закусив губку. – Есть одно обстоятельство…

– Что за обстоятельство, дорогая?

– Я обещала, что, если получу приглашение из театра, сообщу чиновнику сыскной полиции… Чтобы он меня провожал…

Мадемуазель засмеялась, прикрыв рот рукой в перчатке.

– Сыскная полиция? Вообразите: вы приходите в театр под конвоем полиции. Что о вас подумают?

Только вообразив, Анна поняла, как глупо это выглядит. Значит, придется утаить от матери, что идет в театр. Она точно не отстанет со своими нравоучениями. Пропадет партия, а с ней мечта о сцене.

– Тем более что это не приглашение театра, а моя личная протекция, – сказала Вельцева. – Но решать вам…

– Я согласна! – Анна пожала мадемуазель руку с большим чувством. Чувством, какое испытывают домашние барышни, решившиеся на отчаянный поступок.

Они условились, где встретятся завтра, и разошлись. Анна заметила, что мадемуазель никогда не целовалась на прощание. Думая только о завтрашнем дне, она отправилась на прогулку. Счастливые мысли так ее разгорячили, что Анна дошла до набережной Невы, чтобы остудить лицо ветром. А то маменька, чего доброго, пронюхает о ее самовольстве. Материнское сердце все чует. Нет от него никакого спасения самостоятельной барышне. Будущей звезде сцены.

20

Был выбор. Ванзаров мог дотянуться до стрелка, но тот мог успеть сделать выстрел. Если сумел пройти так далеко, наверняка обучен доводить дело до конца. Или другой путь. Когда первая пуля войдет, останутся силы, чтоб повалить и удержать убийцу. Если только не начнет палить. Тело Ванзарова крепкое, но больше трех пуль не осилит. В крайнем случае он примет на себя весь барабан. Сделает что сможет.

На размышления у Ванзарова была доля секунды. Меньше доли. Сделав большой шаг, он прыгнул, роняя Кавальери на пол под себя. И закрывая собой. Он накрепко прижал к себе легкое тело, чтобы она не ударилась затылком, а сила удара пришлась ему в лоб и колени. Ванзаров даже не понял, что врезался в паркет зрительного зала. Он держал ее. На него спокойно и безучастно смотрели ее глаза. Они были так близко. Кажется, Кавальери не успела понять, где очутилась. Он услышал, как стукнуло ее сердце. И не выпустил из объятий.

Его спина был беззащитна. Целиком закрывая Кавальери, он ждал первого удара пули, чтобы в краткий миг, когда будет взводиться боек, броситься и завалить. Тело его изготовилось принять кусок свинца, мышцы напряглись, он задержал дыхание. Каждой клеточкой тело ощущало, как медленно текут секунды. Как долго… Как безнадежно…

– Прощай, моя любовь! – крикнул отчаянный голос.

Ванзаров не понял, что кричит по-итальянски убийца.

Раздался тихий хлопок.

Первый патрон.

Он ничего не почувствовал. Или нервы раскалены, или мышцы пока отгоняют боль. Уже не важно. Ванзаров разжал захват. Кавальери мягко шлепнулась. Она была цела. И это главное.

Одним движением Ванзаров в нижней позиции метнулся туда, где стояла фигура в черном пальто. Он видел, как человек не может справиться с бойком, наставив дуло на себя. Так обученные убийцы не поступают. Может, в Италии так принято… Не меняя позиции, Ванзаров схватил стрелка за лодыжки и дернул на себя. Для классической борьбы прием запрещенный. Но тут не цирк с борцовским турниром, дело о жизни и смерти. Снизу он видел, как полетел спиной назад убийца, откинув руку с револьвером. Раздался грохот стульев, которые он задел при падении. Вторым движением Ванзаров прыгнул на лежащего. Под ним охнуло и хрустнуло. Но этого было мало. Пальцы еще цеплялись за револьвер. Ванзаров без замаха нанес удар. Кулак пушечным ядром вошел в челюсть. Удар был страшный. Как страшен был и сам Ванзаров в холодном гневе.

21

Пристав листал паспорт итальянского подданного и диву давался: чего мальчишку понесло через пол-Европы в Петербург? Ответа Левицкий не знал, как не знал итальянского. Он так обрадовался, что тело в «Аквариуме» было не мертвым, а лишившимся чувств, что прочее ушло на второй план.

Юноше крепко досталось: сломано два ребра, выбито три нижних зуба. Участковый доктор еле привел его в чувство, изведя полпузырька нашатыря, вставил выбитую челюсть на место, заклеил царапину у подмышки, где прошла пуля, и так туго закрутил бинты на груди, что итальянец еле мог дышать. Раненый сидел на стуле посреди зрительного зала. Над ним возвышался Ванзаров, крутя на пальце крохотный револьвер. Пять патронов и одна гильза перекочевали в его карман.

Пристав только представил, как эта груда мышц налетела на щуплого мальчишку, и искренне пожалел итальянца. Можно сказать, тот легко отделался. Ванзаров мог прихлопнуть его, как муху.

Переворачивая страницы, на которых красовались штампы пограничного контроля, Левицкий тихонько посматривал на Кавальери. Звезда, как простая смертная, сидела на венском стуле, тихая и покорная.

– Мадемуазель Кавальери, требуется ваша помощь. Здесь никто не знает итальянского, надо допросить преступника, – сказал Ванзаров ровным тоном.

– Я помогу, – с покорностью, поразившей пристава, ответила она.

– Синьор Капелло, кто поручил вам убить синьору Кавальери?

Фабио опустил повинную голову.

– Мне нечего сказать, господин полицейский, – ответил он в переводе Кавальери.

Ванзаров сунул револьвер к патронам.

– Очень хорошо, переводите, синьора Кавальери… По законам Российской империи, а законы у нас жестокие, преступник, пойманный полицией, может быть повешен на месте преступления… Вы отказываетесь отвечать на вопросы. Значит, подписали себе смертный приговор… Господин полковник, – обратился он к Левицкому, – подготовьте во дворе виселицу и веревку. Вздернем этого негодяя, как собаку…

На французском это звучало призывом Марата вешать врагов Французской революции. Ну или рубить им головы. Пристав слегка опешил: точнее, поверил, так убедителен был Ванзаров. С него станется.

Услышав, что жить осталось считаные минуты, Фабио ужасно захотел жить.

– Нет, нет, невозможно, в Европе так уже не делают, – пролепетал он.

Кавальери перевела.

– Здесь не Европа, а Россия. У нас климат другой и законы свои писаны. Если синьор желает, повешение можем заменить расстрелом. Или отрубанием головы… Выбирайте…

Выбирать было невозможно. Фабио схватился за голову, которую в этой дикой стране ему вот-вот отрубят. Он умрет, и его закопают в холодной русской земле. И бедная мама никогда не узнает, где его могилка… Если у них такие законы для живых, что же делают с мертвыми? Наверное, отдают тела собакам… От жалости к себе у Фабио потекли слезы. Сразу из обоих глаз. Ручейками по щекам.

Влияние на Ванзарова имели только женские слезы. Мужчины в его представлении не имели права плакать. В том числе мальчики и юноши.

– Достаточно, – тихо сказал Левицкий, не ожидая такой кровожадности от чиновника сыска. – Глупый мальчишка, чего взъелись…

– Пусть немного поумнеет, – отвечал Ванзаров, все еще не отделавшись от видения, как ствол целится в Кавальери.

Мрачный диалог русских говорил Фабио только об одном: для него выбирают способ казни. Раз сам не смог выбрать. Кошмарная страна…

– Синьоры… Синьоры… Пощадите, – проговорил он, глотая слезы. – Моя мать не переживет моей смерти… Пощадите…

Противник сдался. Ванзаров понял это без перевода.

– Говорите без утайки, – приказал он при помощи Кавальери.

Боль в ребрах мешала дышать. Но это такой пустяк по сравнению с угрозой быть повешенным русской полицией. Или быть расстрелянным. Какая разница…

История Фабио оказалось печальной.

Несколько лет назад его старший брат, Маурицио, влюбился в синьору Кавальери, но она отвергала его любовь. И тогда брат покончил с собой. По законам мести Фабио должен был отомстить за позорную смерть брата. Младший брат готов был исполнить обет. Он пришел на концерт Кавальери и влюбился с первого взгляда. Потом колесил за ней по всем городам Европы. Фабио не мог вернуться домой, не исполнив обещанного. И не мог убить свою любовь. Тогда ему осталось одно: убить себя на глазах жестокой красавицы. На последние деньги он приехал в Россию, купил револьвер и сегодня хотел покончить с жизнью. А букет приготовил заранее, чтобы тот положили на его могилу. Он простился со своей любовью и нажал на курок. Пуля пощадила его…

– Да уж, это будет похлеще оперетки, – проговорил Левицкий. Теперь он окончательно убедился, что итальянцы – законченные сумасшедшие. Куда больше его поразила Кавальери: мадам переводила с полным равнодушием историю великой любви к себе… Ох уж эти итальянки…

Фабио сник, ожидая своей участи.

Ванзаров попросил пристава отвезти мальчишку в гостиницу. Только везти бережно, чтобы не растрясти. Левицкий так обрадовался, что никого не придется вешать, что не стал даже протокол составлять. Все же русская полиция не так беспощадна, как о ней думают в Европе.

Когда пристав увел Фабио, бережно поддерживая под руку, Александров не выдержал, подбежал к Ванзарову и троекратно расцеловал, чему невозможно было сопротивляться.

– Голубчик, спаситель наш! – приговаривал Александров, утирая слезы.

Что-то много в театре льется слез, Ванзаров к такому не привык. Он попросил оставить его с Кавальери. Георгий Александрович покинул зал с большой охотой, впечатлений ему хватило.

Кавальери сидела, покорно сложив руки. Ванзаров приблизился.

– Мадемуазель, вы ничего не хотите мне рассказать?

На него взглянули глазки бездонной красоты. Окунуться в них было бы счастьем. Невозможным.

– Что я могу сказать, Фон-Сарофф?.. Вы закрыли меня от пули… Готовы были отдать жизнь… Так благородно… По-рыцарски… Невероятно…

– Это мой долг, мадемуазель. На моем месте так поступил бы каждый полицейский, – сказал он. – Мне нужно от вас нечто другое…

– Какое было бы счастье… – начала она и осеклась. – Вы бедны, я не свободна… Ах, какая была бы прекрасная история… Ей не суждено сбыться в этом мире.

Тут Ванзарову, вероятно, следовало уронить скупую мужскую слезу. Но слезы в его планы не входили.

– Я хотел бы услышать от вас то, что вы скрываете, – сказал он.

– Мне нечего скрывать, мой милый Фон-Сарофф…

– Вы в этом уверены?

– У меня нет тайн, – и она раскинула руки, как крылья. – Перед вами я чиста и невинна, мой спаситель и рыцарь.

Заныл лоб. Все-таки крепко приложился, когда падал. Ванзаров легонько потер ушиб: надо будет попросить у Лебедева волшебную примочку. Чего доброго, вскочит шишка. Вот будет веселье у чиновников сыскной полиции: поехал в Грецию, а вернулся с шишкой! Но до этого пока далеко. Сейчас Ванзаров сделал что мог.

– В таком случае мне остается выполнить свое обещание…

Он глубоко поклонился и вышел через сцену.

Там Варламов уже примеривался вешать декорации. Мастер сцены, как всегда, был недоволен: днем стулья таскай для репортеров, вечером гирлянды развешивай для Отеро. Одна суета. Никакого искусства. Для чего отдал театру всю жизнь?..

22

Слухи в театре расходятся, как чума. В каждом углу шептались, что на сцене нашли повешенную. Источником их, без сомнений, был Варламов. Мастер сцены, не связанный словом, рассказывал, как из мешка показалось бледное личико. История, и без того яркая, дополнялась творческими натурами. Причем каждый вносил свои краски. Вскоре барышня оказалась с глубокими порезами на лице, на шее у нее нашли мертвую змею, а в глаза были вставлены медные пятаки. Кто-то договорился до того, что из тела торчали ветки, а в волосах запуталась мертвая птица. Актерская фантазия не знала границ.

Бедный Икоткин, кое-как придя в себя после трех дней черного запоя, услышал о жуткой находке на том же самом тросе и решил, что ведьма вернулась в новом обличье и уж теперь точно пришла по его душу. Вследствие чего Икоткин ворвался на кухню ресторана, схватил из ледника бутылку и на глазах поваров опустошил одним махом. После чего вытер губы и рухнул, увлекая за собой пустые кастрюли.

К великому везению Александрова, ни один слух не попал в уши репортеров. Вронскому повезло куда меньше. Как только он вступил в актерский коридор, ему тут же доложили, что найдена мертвая барышня. Режиссеру нужно было поспешить на сцену, чтобы монтировать декорации. Вместо этого он заперся у себя в кабинете и стал рыться в письменном столе. Как всегда, нужная вещь не попадалась. Потеряв терпение, он стал выбрасывать содержимое ящиков на пол.

В дверь постучали.

– Я занят! Начинай без меня! – крикнул он, думая, что Варламов не желает пальцем пошевелить без него.

– Без вас не начнем, – донеслось из коридора.

Вронский замер с охапкой фотографий. Видеть господина полицейского в его планы не входило.

– Я не могу… Позже! – Голос сорвался на визг.

Дверная ручка повернулась и замерла. Не зря запер замок! Врасплох не застанет.

– Откройте, Вронский, или я вышибу дверь.

– Вы не имеете права! – закричал он, стараясь запихнуть ворох карточек обратно. Но картонки упрямо не желали прятаться.

– Считаю до трех…

Швырнув охапку в угол, Вронский бросился к двери. Ключ скрежетал и никак не хотел поворачиваться.

– Стойте, уже, уже… – приговаривал он. Железная головка скользила в мокрых пальцах.

Наконец замок хрустнул. Вронский не успел поймать ручку, дверь распахнулась слишком быстро. Он встретил вошедшего в согбенной позе.

Ванзаров вошел и сразу заметил беспорядок. Трудно не заметить пол, засыпанный карточками.

– Уборку решили сделать, – сказал Ванзаров, поднимая карточку и рассматривая женский портрет. – Похвально. Чистота в кабинете как зеркало чистоты в душе. Не так ли?

Режиссер не знал, что тут сказать. Он так и стоял, разведя руки, будто застыл в глубоком изумлении. И невольно повторил позу городничего из финальной сцены «Ревизора». Люди театра, они такие…

– Нет, ошибся, не уборка, потеряли что-то, – Ванзаров неторопливо обошел стол и замер над россыпью снимков. – Какие милые молодые лица. Полные надежд и жажды славы… Они вам дарят снимки в надежде на протекцию… И как мало из них потом попадает на сцену…

– Эмм, – промычал Вронский, не зная, как выпутаться.

– Дверь прикройте, не нужно, чтобы у вас беспорядок увидели… Все-таки знаменитый режиссер…

Он безропотно подчинился. Вронским овладела апатия, какая охватывает приговоренного к смерти. Минуты жизни истекают, и нет надежды на спасение.

Носком ботинка Ванзаров довольно бесцеремонно раскидал снимки. Все они были на одно лицо. Если не вглядываться. Молоденькие светящиеся лица, даже ракурс одинаковый. Глупые, наивные мотыльки, что летят на огонь, обжигают крылышки и падают. Иногда замертво.

– У вас в театре опять история приключилась, – сказал Ванзаров, наклоняя голову в разные стороны, чтобы не поднимать фотографии. – Представьте, вчера около четырех часов в театр приходит барышня, которой, верно, обещан ангажемент. Считай, контракт подписан. Такое везение: она много где прослушивалась. В «Неметтти» была, там ей отказали. Сочли голос ученическим, слабым. И вдруг такая удача: берут в «Аквариум». Надо только сделать последний шаг. Шаг хорошо известен барышням, что решились идти в актрисы. Савкина, так зовут нашу барышню, на него согласна. Она девственна, но тем ценней жертва, которую она приносит. Вероятно, так она думала. Можно только предположить. Спросить у нее нельзя. Потому что сегодня утром ее нашли повешенной в петле подъемника. Причем завернутой в холщовый мешок. Ну, вы знаете, они на складе свободно лежат… Так что не засверкает теперь звезда мадемуазель Савкиной… Бедная девочка… Не могу представить, что сейчас делается с тетушкой. Пристав наверняка прибыл с ужасным известием. Старая дама в ней души не чаяла… Каким же зверем надо быть!.. Что думаете, Михаил Викторович?

Вронский захрипел, как будто перехватило горло, но внятного слова не смог извлечь. Он только пригладил пробор и вжался в дверной косяк.

– И ведь как эта история похожа на судьбу барышни Карповой, – продолжил Ванзаров, разглядывая, что лежит в углу. – Помните ее? Она три месяца на тросе провисела. Ну, это не в счет. Главное, что она на втором месяце была… Так сказать, удачно прослушалась…

– Это не я… – прохрипел Вронский, сцепив руки за спиной.

– Помню, говорили. Верная кандидатура – Морев Федор Петрович. Наверняка и в этот раз озорничал?

Вронский торопливо кивнул.

– Я готов был принять вашу версию… Да только такая незадача вышла: господина Морева сегодня нашли с проломленной головой. Лежит на ковре своего номера.

Великий режиссер замахал так, как учил актрис отгонять приведение в спектакле: выразительно и плавно.

– Нет… Нет… – пробормотал он.

– К сожалению, это правда… Тело его уже в мертвецкой 1-го участка Московской части. – Ванзаров бесцеремонно выдвинул верхний ящик стола. – Что об этом толковать?.. Давайте лучше к Савкиной вернемся…

Такого желания у Вронского не было. Только деваться некуда, за спиной дверной косяк.

– Что говорит логика? – спросил Ванзаров, не требуя ответа. – Логика говорит, что вы покинули «Аквариум» позже пяти часов. Это подтверждает мой филер, который поставлен для наблюдения… Около шести он имел честь застать вас с дамой в ресторане «Парижа». Какой же вывод?

Вывод Вронский знать не желал. Он глубоко вздохнул, оторвался от дверного косяка и принял независимую позу.

– Ваши наветы полностью отвергаю…

Ванзаров нагнулся, он что-то рассматривал в нижнем ящике стола. Когда он выпрямился, держал в руках два снимка.

– Эти фотографии искали и никак найти не могли? – спросил он. – Карпова и Савкина подарили вам портреты с любовью и надеждой? Вспомнили про них и захотели уничтожить единственную улику?

Вронский попятился. Створка подалась, он выскользнул в коридор. В решительные моменты режиссер умел действовать. Он выхватил ключ, захлопнул дверь и запер замок с той стороны. Убегал Вронский так быстро, как заяц не бежит от гончей.

Фокус удался. Ванзаров аккуратно спрятал снимки, выданные профессором Греннинг-Вильде. Бегать за режиссерами, даже великими, намерения не было. Это актрисам пристало за режиссерами гоняться. Никуда не денется. Сыскная полиция везде достанет.

Обходя снимки, Ванзаров подошел к двери и легонько надавил плечом. Замки в театре никуда не годятся. Хлипкие, как господа артисты.

23

Побежав к гардеробу, Жанетт остановилась на полпути. Угар схлынул, она вдруг ясно увидела, что делает: собирается украсть вещь хозяйки. Конечно, это шутка, все кончится хорошо, как в оперетте, но не совершает ли она глупость? Глупость, о которой предупреждала ее бедная матушка. Глупость, свойственную молодым барышням без родительской опеки: она доверилась первому встречному, пусть и графу! Стала безвольной игрушкой в его руках.

Лицо пошло пунцовыми пятнами. Жанетт прикоснулась ладошками: кожа горела. Зачем поддалась? Зачем согласилась на глупую игру? Она представила, что будет. Мадам возвращается из театра и требует нужную вещь. Горничная ищет, ищет и не может найти. Случается грандиозный скандал, какие мастерица закатывать Кавальери. И вдруг вещь находится. Что скажет мадам? Разве поймет шутку? Жанетт ясно увидела лицо Кавальери, перекошенное от гнева. И, конечно, поток брани выльется на ее голову. Нет, мадам не поймет. Жанетт немедленно выгонят без рекомендаций и больше никуда не возьмут.

Ради чего она рискует? Ради надежды, которую подарил граф? Но ведь он ничего не сказал. Даже не намекнул. А платья, шампанское, катания – все это дым. Дым рассеется, граф бросит ее, и Жанетт останется у разбитого корыта… Какая страшная участь для девушки в чужой стране! Нет, она никому не позволит разрушить свою жизнь.

Обмахнув лицо шалью, как веером, Жанетт успокоила дыхание, твердым шагом пошла к двери, выскочила в коридор и прижалась к двери спиной, словно держа оборону. Граф удивился тому, что она ничего не вынесла. Жанетт строго сказала, что не станет играть в эту игру. Она бедная девушка, ее некому защитить. Для графа это шалость, а она лишится места. Жанетт ждала, что ее будут уговаривать, и уже приготовила разумные ответы. Сдаваться она не собиралась.

Вместо уговоров граф взял ее руку, нежно поцеловал и объяснил:

– В нашем роду есть традиция: невеста, прежде чем стать новой графиней Диамантской, должна выкрасть шляпу. И принести ее будущему мужу. Таких шляп, краденных моими бабками и прабабками, скопился целый шкаф у нас в замке… Я не хотел говорить вам, дорогая, раньше времени, но обстоятельства меня вынуждают… Да, это глупая традиция моих предков. Но мы, поляки, чтим наши традиции. Раз у нас украли нашу страну… Ничего другого нам не осталось. Сейчас я прошу будущую графиню Диамантскую не нарушать семейную традицию… Если это не составит для вас слишком большого труда, милостивая пани…

Жанетт не могла поверить: ее назвали будущей графиней Диамантской! Это почти предложение руки и сердца. Золушка дождалась своего графа. Ее мечта исполнилась. Будущей графине не страшна какая-то итальянская певичка. Больше ей не нужны ничьи рекомендации. Скоро она сама будет набирать себе гувернанток. Она была так счастлива, что не потребовала клятвы, о которой говорила ее бедная матушка. Жанетт бросилась на шею графу, страстно поцеловала его в губы и побежала поддерживать традицию рода. Скоро в замке будет храниться шляпа, которую украла молодая графиня. Как же это чудесно, что сказки случаются наяву!

24

Главное, не перепутать дверь. Ванзаров постучал. Ему ответил гортанный крик: «Кто там?!»

– Азардов, – сказал он, подчиняясь обстоятельствам.

Отеро распахнула дверь, будто ждала именно его.

– Заходите, герой! – сказал она с повелительным жестом.

В гримерной комнате было не продохнуть. Звезды состязались, сравнивая не только статус любовников, количество дорогих подарков, успех у публики, но и букеты. Цветы покрывали все свободное от мебели пространство. И мебель тоже. Продавцы цветов, если бы у них была совесть, что вызывает большие сомнения, должны были бы повесить портреты Отеро и Кавальери во всех своих лавках. Тут была собрана половина урожая петербургских теплиц и садов. Цветочная пыльца буквально витала в воздухе.

Как ни крепился Вазаров, но все-таки чихнул.

Отеро еще не сменила платье, в котором предстала перед репортерами. Уперев руки в боки, она обошла вокруг него, будто чиновник сыска был статуей.

– Как жаль, что меня там не было, – проговорила она. – Какое счастье, что есть настоящие мужчины, готовые лечь под пулю… Как повезло итальянской потаскушке… Почему все лучшее достается ей?.. Почему не мне?

У исполнителя роли статуи не было желания объяснять, что убийца вовсе не подослан мафией, а действовал по зову любящего сердца. Да и вообще стрелял в себя. К счастью, неумело. И Ванзаров только сказал, что никакой опасности не было. Чем еще более возвысил себя в глазах Отеро: ничто так не украшает мужчину, как скромность. Скромность и деньги. Без денег скромность для мужчины не так хороша. А вот деньги без скромности вполне подойдут. Этот закон Отеро выучила на собственном опыте.

– Что привело вас ко мне, герой? – спросила она.

– Разыскиваю господина, который может прятаться у вас, – ответил Ванзаров, оглядывая цветник. Спрятаться тут было где.

Отеро не скрывала удивления.

– Кому придет в голову прятаться у меня?

– Господину Вронскому, вашему режиссеру.

– Невозможно! – Отеро взмахнула рукой, как саблей. – Он должен быть на сцене, заниматься моими декорациями. Ему, человеку с низкой душой, тут нечего делать…

Ванзарову хотелось заглянуть в темный угол, заставленный вазами, за которыми мог прятаться взрослый мужчина. Но в гримерную постучали.

– Кто там?! – грозно воскликнула Отеро. Ей не хотелось, чтобы кто-то застал ее наедине с полицейским. Совсем не то знакомство, каким можно гордиться.

– Это Азардов, мадам! – донеслось из-за двери.

Теперь Ванзарову было впору прятаться. Отеро взглянула на него и приложила палец к губам.

Шереметьевский считал необходимым хотя бы раз в день отмечаться в театре. Все-таки охраняет звезду и несет обязательства перед великим князем. Такая служба ему чрезвычайно нравилась: хлопот никаких, уважение высшего начальства капает. Для визита он надел лучший сюртук, чистую сорочку и даже купил новый галстук. Чтобы блистать перед звездой. Он рассчитывал, что Отеро пригласит его в гримерную и он когда-нибудь станет рассказывать домашним, как запросто сиживал у знаменитостей.

Однако господина «Азардова» не пустили дальше дверей. Отеро даже не изволила пошире раскрыть проем, в котором стояла. Шереметьевский заметил только море цветов. Ему показалось, что в зеркале трюмо отражается знакомая фигура, но такое могло только показаться, поскольку фигура эта плывет на корабле в Грецию. Шереметьевский спросил, нет ли каких беспокойств, не надо ли кого посадить в тюрьму. Отеро явно хотела отделаться от визитера и отвечала резко и кратко. Он счел, что исполнил долг в достаточной мере, и начал кланяться, прощаясь. Дверь захлопнулась прямо перед его носом, и Шереметьевский глубоко вздохнул, раздосадованный, ведь он собирался испросить контрамарку на завтрашний бенефис. Теперь придется доставать билеты. Оправив сбившийся галстук, начальник сыскной полиции покинул «Аквариум». Он был в раздумьях: стоит написать краткий доклад великому князю или подождать личной аудиенции…

– Кто этот скользкий, гадкий мужчина? – спросила Отеро, вернувшись к Ванзарову, который по оплошности отразился в зеркалах.

Скрывать правду о фальшивом «Азардове» не было смысла. Ванзаров сказал, что это начальник сыскной полиции собственной персоной.

– Хотите, сделаю так, что этого… Шер-мер-тыр-ского, – сложная фамилия Отеро не давалась, – уволят в два счета, а вас назначат на его место?

Она щелкнула пальцами, как кастаньетами, чуть пританцовывая.

– Вы достойны и умны…

Щелк-щелк пальчиками…

– А он обманщик, прикрывается вашей фамилией…

Щелк-щелк…

– Соврал моему другу… Великому князю нельзя врать…

Щелк-щелк…

Она резко повернулась на месте, одернув юбку. Испанский танец для одного…

От соблазна Ванзаров отказался не задумываясь: ему хорошо на своем месте. Не создан он быть начальником. Не всем это дано. Слишком умен и образован. Да и куда девать маевтику с психологикой? Начальнику они ни к чему. Нельзя же бросать бедных сироток.

– Тогда чем же я могу наградить вас, герой?

Её попросили спеть.

Отеро была приятно поражена. Она прочистила горло. А Ванзаров собрал все душевные силы.

Каватина Нормы в исполнении испанки была чудо как… ужасна. Отеро совсем не могла петь сложные оперные партии. То, что у Кавальери выходило чистым ученичеством, здесь казалось уродством. Темпераменту испанки противопоказана трагическая нежность языческой жрицы. Ванзаров мужественно вытерпел такое исполнение и даже смог сказать комплименты.

Ему погрозили пальчиком.

– Вам не понравилось, я вижу, – сказала Отеро, тяжело дыша. – Но вы врете как испанец – умело. Испанцы – мастера вранья. Итальянцам далеко до нас. Вас трудно разоблачить, Азардов…

– Если господин Вронский заглянет к вам, – сказал он, оглядываясь на букеты в углу, – передайте, чтобы не бегал от меня… Это бесполезно.

Отеро приблизилась к нему. Совсем перешла границу приличий. Ее грудь касалась лацкана пиджака.

– А вы что дадите мне, герой? – Голос ее был чувственным. Слишком чувственным.

– Обещаю вам, что двойной бенефис состоится. Мадемуазель Кавальери выйдет в своем отделении. Исход вашего поединка решит публика, – ответил он, чуть отстраняясь. – Только при одном условии: если Кавальери не упадет в открывшийся люк или не порежет ноги на битом стекле…

Они прекрасно друг друга поняли. Отеро коснулась его щеки легким поглаживанием.

– Вы настоящий герой, сеньор Азардов, – сказал она тихо. – С вас бы трагедии писать в манере Шиллера.

Трагедий Ванзарову хватало.

Он еще раз покосился на цветочный угол. Там было тихо и темно. Поцеловав протянутую ручку, он вышел из цветочного ада. И с удовольствием вдохнул запах актерского коридора, пропахшего потом и слезами.

25

Под визг колес пролетка с лихим извозчиком развернулась на Каменноостровском проспекте и встала. Лошади фыркали, но слушались вожжей. Кавальери только сделала шаг к подножке, как с разных сторон к пролетке бросились трое невзрачных господ, до этого мирные прохожие.

Извозчик не успел даже хлыстом махнуть. Его сильно толкнули в бок, он повалился, хватая рукой воздух. Но пал не на мостовую, а в подставленные руки. Тут его легонько уронили затылком, не для боли, а чтоб потерял ориентиры. И пока не очухался, перевернули лицом в землю, завели руки за спину, скрутили локти ремнем и глубоко натянули шапку. Все случилось так быстро, что извозчик начал брыкаться, когда было уже поздно. Он рычал что-то под шапкой и пытался встать, как рыба на берегу пытается добраться до воды. Чтобы утихомирить извозчика, одному из господ пришлось сесть ему на ноги, другой придавил плечи. И все равно пойманный ухитрялся брыкаться. Городовой Халтурин подивился, как складно работают, и отвернулся. Происшествие его не касалось.

Кавальери, будто ничего не замечая, забралась в пролетку, упала на диванчик и закрыла глаза. Слабая женщина предпочла отдаться на волю судьбы. Она так устала от всего, что случилось, что не могла кричать. Только ждала, чем все кончится.

Курочкин подбежал к Ванзарову, который торопливо шел ему навстречу.

– Взяли! – радостно доложил он.

– Без синяков?

– Дело свое знаем.

Лежащий на тротуаре еще боролся, стараясь боднуть затылком сидящего у него на плечах. Но силы оставляли извозчика. Ванзаров подождал, когда он окончательно выдохнется, и приказал поднимать. Двое агентов подхватили стреноженные локти и рывком поставили пойманного на ноги. Тот, как бык, низко опустил голову, готовый к драке.

– Развяжите руки…

Агенты переглянулись: столько сил потратили, чтобы словить, и вот тебе на. Но приказы не обсуждаются. Ремень ослаб и соскользнул. Могучий извозчик встряхнул руки, но шапку с лица не снял. Так и стоял.

– Господа, благодарю за службу… Прошу оставить нас, – сказал Ванзаров, обернувшись к филерам. Курочкин дал им знак. Трое агентов испарились так быстро, будто их и не было. Исчезновение Курочкина никого не могло удивить.

– Здравствуйте, князь, – тихо сказал Ванзаров. – Прошу простить за такое знакомство. Надеюсь, вас не сильно помяли…

Извозчик стянул фетровый колпак. И улыбнулся.

Лицо его было известно не только в высшем свете Петербурга. Сам император Александр III пожелал, чтобы представитель одной из лучших дворянских фамилий России служил в Нижегородском драгунском полку. А юный князь мечтал служить в гвардии. Но раз такова была монаршья воля, он подчинился и служил честно. В высшем свете и вокруг него о князе говорили только хорошее, что уже было редкостью. Не меньшей редкостью была его красота, почти женственная, доставшаяся от предков, среди которых был любовник одной императрицы. О князе Александре Владимировиче Барятинском если и говорили, то только хорошее. Даже тайный роман, о котором знали все, служил поводом скорее для сожалений, чем для сплетен. Состояние князя было безграничным, но и подарки он делал, не считая денег.

– Попался! – сказал князь с такой добротой, что нельзя было подумать ничего дурного ни о нем, ни о его романе. – А вы, наверное, тот замечательный фон Заров, о котором Лина мне все уши прожужжала. Из остзейских баронов?

Чиновнику сыскной полиции пришлось признаться: приставка «фон» не имеет к нему отношения. Он, конечно, из немцев, но давно обрусевших.

– Моя фамилия Ванзаров, – отчетливо проговорил он. – Коллежский секретарь, служу в сыскной полиции.

– И чудесно! – сказал Барятинский, легонько похлопав по плечу. – Знал бы, что такие таланты у Шереметьевского служат, ни за что бы с этим надутым дураком дела не имел… Вы простите за шалость с письмом, ввел вас в хлопоты… Хотел Лине ажиотаж создать…

Сверху пролетки долетел жалобный вздох.

Кавальери молитвенно сложила руки, благо князь стоял к ней спиной. Настоящий рыцарь Ванзаров должен был понять, простить и держать рот на замке. О чем же еще может молить дама, глубоко виноватая?

– В следующий раз, князь, не пишите угрожающие письма таким изящным слогом и не пользуйтесь полковой бумагой…

Барятинский засмеялся и легонько ткнул Ванзарова в плечо. Рука драгуна была тяжела. К счастью, он обладал чувством юмора, что присуще всем неплохим людям. Злые и жадные не умеют шутить.

– Хорошо, что все кончилось…

– Не совсем, князь… Предполагаю, что мадемуазель Кавальери грозит опасность. Далеко не выдуманная.

– Что такое? – спросил Барятинский уже без тени веселья.

– Не имею права раскрывать подробности, – ответил Ванзаров, старательно не замечая знаки, которые ему посылали из пролетки. – Предположу, что на мадам Кавальери будет устроено покушение. Со смертельным исходом.

В князе проснулся драгун.

– Пусть попробует к ней близко подойти!

– Вы не сможете везде ходить за ней охранником… Особенно за кулисами. Убийца будет рядом. Опередит вас.

Барятинский сжал кулаки.

– Что же делать? Давайте спрячем Лину… Ее никто не найдет…

– Нельзя отменять завтрашний бенефис. Уйти от боя с мадам Отеро – проиграть его, – сказал Ванзаров.

Армейская логика подействовала. Князь распахнул халат извозчика, под которым обнаружился китель драгуна.

– Не вижу решения, – сказал он.

Решение было настолько трудным, что Ванзаров попросил князя отойти немного в сторону. И говорить по-русски. Дело слишком рискованное…

26

В театре бытовало поверье: чем тяжелее дается спектакль, тем больший будет успех у публики. Если мерить этой меркой, то завтрашний бенефис должен вознести театр на вершину славы. Такой тяжелой премьеры у Александрова еще не было. Только за сегодняшний день он пережил следующее: обнаружение второго трупа, успешное общение с репортерами, невероятное возвращение Кавальери, покушение на нее и чудесное спасение. Большего не мог бы выдумать сам Эжен Лабиш. Роль свою Георгий Александрович сыграл сполна. Искренне полагая, что страданиями искупил прошлые грешки. И до завтрашнего вечера уже ничего дурного не случится.

Но тут открылась дверь, и в дирекцию пожаловал Ванзаров. К этому человеку Александров испытывал весь набор эмоций, от ненависти до обожания. Такое редко случалось с ним, обычно он мог быстро раскусить, с кем имеет дело.

– Родион Георгиевич, какое счастье видеть вас, – ласково проговорил он. – Готовы вам памятник при жизни поставить. Хотите? У нас клумба свободная имеется… Отныне и до последнего спектакля «Аквариума» для вас оставлено свободное место.

Щедрость хозяина театра была необычайной.

– Вам сообщили о Мореве? – спросил Ванзаров.

Судя по добродушной мине Александрова, пристав 1-го участка Московской части не торопился.

– Что с ним? Опять напился до бесчувствия?

– Федор Петрович убит вчера вечером в номере отеля. Убит ударом пестика по голове. На ковре растеклась лужа крови. В ней мертвое тело лежало, пока его не обнаружили…

Первым желанием Александрова было заткнуть уши и ничего не слышать, не знать. Какая разница, что с Моревым, лишь бы доползти до бенефиса. Другим порывом было налить стакан водки. Но Георгий Александрович всего лишь сжал виски.

– Зачем, зачем это рассказываете?..

– Убийца Морева повесил барышень на тросе подъемника… Федор Петрович что-то узнал и не успел донести мне. За это его и убили…

Александров поднял измученное лицо.

– Что я могу тут поделать? Арестуйте убийцу…

– Вронский сбежал, – ответил Ванзаров.

Еще одна приятная новость, так сказать.

– Как «сбежал»? У него монтировка декораций для Отеро.

– Что ему еще оставалось?..

Только теперь смысл сказанного стал доходить до сознания. Александров не мог поверить, что такое происходит в его театре.

– Так это он… барышень… Не может быть… Миша, конечно, ходок по женской части, на это глаза всегда закрывали, но чтоб убийство… Вы ошибаетесь, Ванзаров.

– Одну из барышень лишил девственности, а другая от него забеременела, – нарочито грубо сказал Ванзаров.

– Не может быть…

– Прекрасно, что защищаете своего режиссера, но есть ли другие кандидатуры? Может быть, Глясс – убийца? Он прослушивает не только девушек… Или господин дирижер Энгель? Или ваш племенник Платон Петрович? Или, может быть, вы сами, Георгий Александрович? Признайтесь, облегчите душу…

Александров сделал то, что на его месте сделал бы любой: с нижнего отдела этажерки достал бутылку и два стакана. Налил водки Ванзарову и себе. Не чокаясь, выпил. Соблазн был силен, и Ванзаров поднял стакан. Водка обожгла и согрела, внесла ясность в мысли. Иногда винтики логики требовали смазки. Никакого другого масла они не признавали. Хозяин предложил послать в ресторан за закуской, но Ванзаров отказался.

– Обещаю вам, что поймаю убийцу, где бы он ни прятался, – твердо произнес сыщик.

– Только прошу вас, умоляю, заклинаю: дайте провести бенефис…

– Об этом можете не волноваться. Я дал слово. Слово надо держать.

– Благодарю вас, голубчик! – Александров прослезился и снова наполнил свой стакан.

В кабинет вошел Платон, юноша был собран и строг. Увидев Ванзарова, протянул ему запечатанный конверт.

– Для вас оставили у сторожа…

– Кто оставил? – спросил Ванзаров, отрывая полоску конверта.

– Сторож сказал, что какая-то дама…

– На лице вуалетка?

– Не знаю, спросите сами…

Послание было кратким: «Если хотите узнать тайну голоса, приходите в полночь на сцену. Найдите знак Х».

Подписи не было. Слова и надпись на конверте были выведены печатными буквами по трафарету. Таким гимназисты выводят заголовки на тетрадках. Или купцы на конторских книгах. Невозможно определить, кто писал. Сложив письмо, Ванзаров предупредил, что ночью наведается в театр. Александрова это мало беспокоило. Он предавался тяжким раздумьям о судьбе своего театра.

27

Крик был слышен в гостиничном коридоре. Голос Кавальери дошел до таких высот, что прорезал стены. И смолк, только когда Ванзаров постучал. Открыла Жанетт, заплаканная, но глазки озорно блестели. Гостя впустили, он считался своим. Он попросил не запирать дверь, объясняя, что вскоре подойдут важные лица.

Кавальери сидела в шелковом халате. Гнев исходил от нее волнами, но она нашла в себе силы улыбнуться.

– Мой милый Фон-Сарофф, – проговорила она хрипло. – Простите, что застали за мелкими домашними хлопотами.

– Что-то случилось, мадемуазель?

Она легкомысленно махнула, шелковый рукав сполз, обнажая прелестную ручку.

– Пустяки… Горничная потеряла шляпку… Женские мелочи… Что вас привело ко мне в этот час?

Книжка была не слишком толстой, с мягкой обложкой, напечатана на дешевой желтоватой бумаге; Ванзаров открыл нужную страницу разыскного альбома.

– Вам знаком этот господин?

По причине близорукости Кавальери сузила глаз, оттянув веки пальчиком. На салонном снимке был высокий мужчина благородной стати. Такой должен нравиться женщинам. Особенно горничным.

– Не имею счастья, – сказала она, откинувшись в кресле. Разрез халата совершил движение, от которого Ванзаров отвел взгляд. – А кто этот господин?

– Некий Мацей Кавалерович, знаменитый варшавский вор. Кличка Диамант. Полиция ловит его по всем городам империи. Кличку свою заслужил за неуемную любовь к брильянтам и украшениям. Он их не покупает, а ворует. Талантливо и умно. Чаще всего входит в доверие к женщине, которая сама подводит его к месту, где спрятаны драгоценности. Для этого использует мужское обаяние.

Кавальери повернула голову к Жанетт. Горничная замерла, не смея шевельнуться.

– Это он украл мои украшения? – проговорила мадемуазель, наблюдая за прислугой.

– Сейчас мы это узнаем… – Ванзаров оборотился к входной двери и крикнул: – Заводите!

Диамант улыбался и сиял как истинный джентльмен. Несмотря на малые цепочки[27] на руках и двух агентов Курочкина по бокам. Один из агентов нес шляпную коробку, перевязанную розовой лентой.

– Мы взяли его на выходе из гостиницы, – сказал Ванзаров, любуясь искусством вора ничего не бояться и везде быть в своей тарелке, так сказать. – При нем была шляпная коробка. Помню, что с ней вы покидали гримерную. Как раз когда обнаружилось ограбление вашего неприступного сейфа…

Диамант присвистнул. То ли отдавая долг вору, который его обскакал, то ли выражая презрение инженерам сейфа.

Забрав коробку у агента, Ванзаров поставил ее перед Кавальери.

– Странно, что такой вор покусился на шляпку. Посмотрим, что в коробке?

– Не надо, прошу вас, – тихо проговорила она.

– Мадемуазель Кавальери, я сдержал слово: ваши драгоценности найдены.

Кавальери обхватила коробку руками, как будто ее могли отнять.

– Теперь вам ничто не мешает выйти завтра на сцену, – проговорил он.

– Благодарю вас… мой милый Фон-Сарофф… Благодарю за все… – Она взглянула на него. Прекрасные глазки были в слезах. – Вы никогда не поймете меня… Я не питаю надежды… Но прошу вас, простите… Простите по-рыцарски…

Тяжело быть рыцарем. Ванзаров очень старался. Потому и не стал рассказывать, как хитрая итальянка решила разорить щедрого Александрова, подписав с ним драконовский контракт. А когда сорвалась затея со злодейским письмом, не нашла ничего лучше, как украсть свои брильянты. Только не учла, что тяжесть в коробке оттягивает ей руку, чего не бывает со шляпкой. Ванзаров много имел дел с дамскими шляпками, чтобы не заметить подобную странность. Но говорить об этом было невозможно. И ни к чему.

– Вы не собирались играть бенефис и не заказали декораций, – только сказал он.

– Простите… Простите меня… великодушный рыцарь…

– У вас нет декораций…

– Ерунда… Что-нибудь придумаю… Вы простили меня?

Что можно сказать женщине, которая обнимает шляпную коробку, в которой спрятано драгоценностей на сотни тысяч? Под взглядами агентов и Диаманта.

– Что бы ни случилось, завтра спойте так, чтобы публика поняла, кто настоящая звезда, – сказал Ванзаров, остановив ее порыв бросить коробку и повиснуть у него на шее.

– Благодарю вас… Мой Фон-Сарофф… Что я могу для вас сделать?

– Не увольняйте Жанетт. Она ничего не знала. Хотела повеселить хозяйку в стиле оперетки… Прощение за прощение… Quid pro quo…[28]

Горничная и без того готовилась пасть на колени, моля о пощаде. Ванзаров знал, что в ловле преступников милосердие не менее важно, чем логика. Особенно когда их поймаешь…

28

Уговорить Лебедева и не оказаться в клетке для сумасшедших… О, это был опасный эксперимент. Потребовалось применить весь арсенал хитрости, уловок и даже прямого обмана, имевшийся в запасе у чиновника сыска. Ванзарову нужно было, чтобы великий криминалист услышал голос и, с точки зрения науки, разбил в пух и прах глупые страхи.

Аполлон Григорьевич поломался, дескать, в такой поздний час привык спать в постели, но потом согласился. Версия, которой удалось его заманить, гласила: в театре по ночам раздаются странные звуки. Криминалистика должна установить их происхождение. И возможную связь с убийствами.

Ванзаров теперь проходил на сцену привычно, как к себе домой. Там светила одинокая лампочка. Варламов уже развесил на падугах цветочные гирлянды для мадам Отеро. И натянул задник с изображением испанского города под жгучим солнцем. По углам возвышались бутафорские деревья. Основная часть сцены была оставлена для танцев божественной.

Знак, у которого он должен был встать, был нарисован мелом у авансцены. Он посмотрел наверх: потолок терялся во тьме. Что там, разглядеть невозможно. Если только не включить корабельный прожектор. Ванзаров чуть отступил от меловых полос и приготовился принять голос. Он широко расставил ноги и крепко сцепил пальцы за спиной. Чтобы не потерять себя, когда придет миг.

Прошла минута. Затем другая.

Было тихо.

Где-то шелестел сквозняк, из зала доносилось тихое потрескивание стульев.

Голоса не было.

Ванзаров покрутил головой. Кулисы правого и левого карманов уходили в темноту. Ничто не нарушало тишину.

На всякий случай он кашлянул: дескать, вот он я, на месте, явись, голос.

Голос не являлся.

Зато вместо каватины Нормы появился Лебедев. Аполлон Григорьевич был явно не в духе. Он скучал и грозно поигрывал сигарильей.

– Ну и где ваши звуки? Притащили ночью в пустой театр – ни актрисок, ни шампанского, что за манеры…

Ванзаров хотел уже покаяться, но откуда-то сверху долетел шорох. Звук был тихий, как шуршание змеи. Не думая, а действуя телом, натренированным классической борьбой, он отпрыгнул назад, чуть не задев Лебедева. В следующую секунду на то место, где Ванзаров стоял полсекунды назад, упал мешок с песком, за ним второй и третий. Мешки шлепались об пол сцены и заваливались набок, как лентяи, исполнившие неприятный труд. На них упали веревки и свернулись кольцами.

Самая короткая дорога – через кулисы.

Ванзаров побежал быстро, но вынужден был остановиться. За полотняный задник свет дежурной лампы не проникал. А фонаря у него не было. Почти на ощупь он добрался до деревянной штанги. Разрезанных узлов не было: их развязали. Что объясняло, почему мешок был не один.

Аполлон Григорьевич легонько пинал мешок носком ботинка.

– Ну и порядки в «Аквариуме», – недовольным тоном заявил он. – Не следят за декорациями… Вес порядочный… Упало бы на вашу голову, друг мой, пришлось бы вас вскрывать… Хотя зачем? И так знаю, что у вас внутри: хитрость и жульничество… Так где звуки волшебные?

Отвечать было нечего.

– Завтра будет трудный день, – сказал Ванзаров.

– Опять кого-то подвесят? – не без интереса спросил Лебедев. – Запас барышень не исчерпан?

– Лишних у нас нет…

Ванзаров думал о том, почему голос не явился. Лебедев спугнул? Так ведь криминалист точно так же не верит в привидения. Или голос был занят мешками? Как ему удается исчезать? Логика не то чтобы помалкивала. Она примеривала молчание голоса к другим разрозненным цепочкам. Они сложились, но ответ выходил слишком странным. Но неизбежным…

Год тот же, август, 26-е число (среда), дают двойной бенефис

Покоя, много покоя! Это краеугольный камень храма красоты!

Лина Кавальери. L’art d’être bell

1

Ночь прошла в бессонных кошмарах. Сделав глупость, Александров вздрагивал от любого шороха. То ему казалось, что к дому подъехал конный разъезд, то слышались окрики полицейских, будто бы окружавших дом, то мерещилось, что в дверь и окна стучат, требуя отпереть. Только закрывал он глаза, как являлся усатый господин, который строго смотрел своими страшными глазищами, будто разрезал душу до печенок так, что Георгий Александрович невольно вскрикивал, таким реальным казалось видение. Он мучился и вертелся в постели до пяти утра, пока наконец не влез в тапки, накинул халат и отправился на кухню.

Поступок, за который он мог поплатиться, невзирая на связи, не был проявлением доброты или милосердия. Он принес еще одну, последнюю жертву ради того, что должно случиться сегодня вечером. Доводя задуманное до конца, Александров никогда не считался, сколько приходилось за это платить. Но всякому терпению бывает предел. Прислуга еще спала, печь и самовар не растопили, было немного зябко. В темноте, не зажигая свет, чтобы не привлечь внимания, если за окнами следят, Александров своим ключом открыл дверь, какой пользовались кухарка и обслуга, и изгнал причину своего страха. Накрепко заперев замок, он поглядывал в кухонное окошко.

Предрассветная мгла пугала, казалось, что на заднем дворе что-то двигается. Так он стоял, прикрываясь занавеской, и с каждым ударом сердца ожидал резкого полицейского свистка. Он так боялся этого, что слух сыграл с ним злую шутку: в ушах резко свистнуло. Георгий Александрович сжал занавеску. Вот сейчас начнутся крики городовых, топот и облава. Но на улице было тихо. Вдалеке сонно проехала телега, да и только. Галлюцинация стоила холодного пота на лбу. Пустяк, главное, полиция его не застукала. Страшный господин из сыска, видать, тоже человек, спит себе и людям кровь не портит.

Александров понял, что уже не заснет. Открыв буфет, в котором хранилась посуда, достал початую бутылку и, невзирая на ранний час, налил рюмку. Чего не позволял себе даже на праздники. Выпив, ничего не ощутил, даже желания закусить. Идти в постель невозможно, в театр еще рано. Усевшись за кухонным столом, он стал ждать и напугал кухарку, которая спросонья не поняла, кто это расселся, а когда поняла, еще раз испугалась, решив, что хозяин проверяет ее запасы. Александров приказал глупой бабе, чтоб ставила самовар и сделала ему простой завтрак, хоть разбила яичницу. Кухарка стала хлопотать. Стало хорошо оттого, что за спиной началась мирная домашняя суета. Эта суета прогнала страх.

Вытерпев до десятого часа, Александров надел свежую сорочку и новый сюртук. Больше терпеть и ждать привычного времени не было сил. Чтобы попасть в свой театр, Александрову не надо было звать извозчика или запрягать экипаж. Дом, который он выстроил, находился на углу Каменноостровского проспекта и площадки перед садом «Аквариума». Из окон второго этажа, где располагался домашний кабинет, Георгий Александрович порой посматривал за тем, что происходит. Большое дело требует присмотра и твердой руки. Каждый официант знал, что хозяин может за ним наблюдать. Как знали и актрисы, которые обязаны были увеличивать доход ресторана. Самое выгодное положение, которому другие владельцы частных театров могут завидовать. Недаром все знали, что Александров когда за что-то берется, то делает это основательно, на века. Вот ведь и первым догадался дом рядом с театром поставить.

Он прошел пустырь перед садом и вынул карманные часы. С утра божественная Отеро и прекрасная Кавальери хотели провести репетицию выступлений: разогреть связки и ножки. Встречаться в одно время на сцене не стоило, и первый час Отеро уступила сопернице. Но только наивный зритель мог решить, что в божественной проснулось дружелюбие. Александров, как и любой в театре, знал, что Отеро нарочно отдала очередь, чтобы из ложи понаблюдать за репетицией. Подсмотреть, что придумала итальянка. А после потребует, чтобы зал очистили от посторонних глаз.

Кавальери не стала спорить. За что Александров был ей сильно признателен: седых волос в его бороде и без того прибавилось достаточно. Он решил, что правильно встретить звезду лично у входа в театр. Тем более что Кавальери, при мерзейшем скандальном характере, отличалась пунктуальностью: являлась в театр строго по часам. Александров принял самую непринужденную позу и стал высматривать пролетку на проспекте.

Вместо звезды, которая пила из него кровь, появился господин, который тянул из него жилы. Александров с раздражением подумал: «И что ему дома не сидится?» Ванзаров появился в самый неудобный момент, что было его ужасным свойством. Мало того, он был не один. Рядом с ним шел гигант, помахивая желтым саквояжем и дымя сигарилой, запах которой долетел до театра. Парочка беседовала так мирно, будто обсуждала скачки или дам. В самом деле, что еще обсуждать господам прекрасным солнечным утром, как не лошадей или женщин. Александров испытывал к Ванзарову странное чувство: благодарность за спасение смешивалась с острой неприязнью. Георгий Александрович никак не мог смириться, что чиновник сыска слишком глубоко сунул нос в его дела. А еще у него было предчувствие, будто Ванзаров – предвестник недоброго, что неизбежно случится вот-вот. Мысль эту Александров отгонял, но она назойливо возвращалась.

Парочка господ из полиции ничего не замечала, так увлеклась беседой. У них за спиной остановилась пролетка. В ней сидела дама в светлом модном платье, в широкополой летней шляпе. Она характерным образом поигрывала ниткой жемчуга. Звезда прибыла.

Хозяин театра предусмотрительно снял шляпу. Кавальери, в отличие от Отеро, не пользовалась открытым ландо, всегда приезжала на извозчике. И сама спускалась с подножки, не ожидая, когда грум подаст ей руку. Не было грума в пролетке.

Александров увидел, как мадемуазель грациозно опустилась на первую подножку. Он еле устоял, чтобы не побежать и не подать руку. Излишняя почтительность не подобала хозяину театра, убеждал его Платон.

Кавальери оставалась еще ступенька, она посмотрела вниз, чтобы поставить ножку. Извозчик оставался безучастным – видно, мало заплатила. Ванзаров и его спутник были от нее довольно близко, но не обращали на пролетку внимания. Александров не мог не отметить еще одну неприятную черту сыщика: равнодушие к хорошим манерам. Он только успел занести этот факт в длинный список грехов Ванзарова, как из-за его дома выскочили три всадника в черных черкесках с газырями. Их лица были замотаны до глаз черными платками. Без гиканья и визга, в полной тишине, как показалось Александрову, они окружили пролетку. Один из всадников накинул на Кавальери огромный платок, более похожий на простыню, другой соскочил, подхватил ее, как пушинку, и забросил на седло третьему. Тот хлестнул коня нагайкой и полетел прочь. Кавальери, завернутая в платок, лежала мешком поперек седла. Напарники-черкесы задержались на долю секунды. И исчезли с глаз.

Александров протер глаза. Ему показалось, что он еще не проснулся и бредит наяву. Кроме него, происшествие более никого не взволновало. Извозчик, оглянувшись на пустую пролетку, дернул вожжи и поехал прочь. Городовой даже не счел нужным вытащить свисток. А парочка полицейских была чрезвычайно занята беседой. Все было на месте: небо, сад, театр, пыль. Вот только Кавальери исчезла. И до этого никому не было дела. Будто ее никогда не бывало. Да не сошел ли он с ума? Георгий Александрович побежал к тому, кто мог хотя бы его выслушать.

– Господа, господа, помогите! – закричал он на бегу.

Его встретили с откровенным удивлением.

– Доброе утро, Георгий Александрович! Что-то случилось?

Подобное спокойствие в такой момент раздражало хуже запаха сигарилы.

– Вы что, не видели, что случилось?!

Глас вопиющего в пустыне был встречен равнодушием. Его попросили успокоиться и пояснить, что случилось. Уже плохо владея собой, Александров рассказал, как налетели три черкеса, завернули Кавальери и увезли, перекинув через седло. Слыша себя, он понял, какой глупостью отдает рассказ. По насмешливым взглядам полицейских было ясно: его не принимают всерьез. Ванзаров беззастенчиво принюхался.

– Георгий Александрович, вы в этом наверняка уверены? – сказал он таким тоном, что было очевидно: выпил с утра хозяин «Аквариума», как водится у театральных, вот и мерещится оперетка с похищением. Как назло, он действительно проглотил за завтраком лишнюю рюмку.

– Я не пьян и не сошел с ума! – закричал Александров. – Ее украли у всех на виду!

– Ох уж эти черкесы, так и крадут барышень, – заявил мерзкий тип с сигарилой и пыхнул дымом. Чем окончательно вывел Александрова из себя.

– Вы полиция или сборище идиотов?! – орал он, уже не сдерживаясь. – Вам говорят: ее украли! Зачем мне выдумывать?!

Только теперь Ванзаров изволил оглянуться. У него за спиной царили мир и порядок, городовой лениво шествовал, заложив руки за спину.

– Не надо так волноваться, господин Александров. Почему мы не услышали ничего?

– Они налетели как призраки, в тишине, считаные секунды, и ее нет! – Он не замечал, что комкает шляпу. – Лину похитили, да поймите же! Ванзаров, спасите!

В которой раз прозвучал вопль о помощи. Ванзаров предложил Александрову отправиться в дирекцию и там ждать. Надо проверить: может быть, кто-то еще видел стремительное похищение. Свидетели всегда найдутся.

2

В «Пале-Рояль» она вернулась под утро. Ничего странного в этом не было. Мадемуазель Горже не могла отказать гостю, который пожелал продолжить с ней веселье в более интимной обстановке. Для буфета заработала изрядно, «ночной» гонорар имела право оставить себе. Новый покровитель обещал заезжать часто, дарить подарки и подумать над ее карьерой. Горже улыбнулась ему, взяла деньги и не поверила ни единому слову. Она слишком хорошо знала, что мужчины всегда врут. И не заслуживают ничего, кроме презрения. Конечно, тайного.

Горже уже забыла про блестящего польского графа, который наобещал с три короба, выпросил ее платье взамен трех новых, долго расспрашивал о расположении коридоров, дескать, хочет построить в Варшаве свой театр, изучает вопрос. А в свой театр пригласит Горже, она будет там главной звездой. Она не верила, но ничего не скрывала: рассказала, где Кавальери прячет сейф, и прочие мелочи. И дала ключ от входа, который был у каждой актрисы на случай особых пожеланий гостей. Граф исчез, как и прочие мужчины. После них оставались подарки, деньги и новые платья, которые были нужны, чтобы новые мужчины обещали любовь, дарили платья и деньги и в свой черед исчезали. Круговорот мужчин в жизни Горже не кончался, как не кончается петербургский дождь.

Она вошла в номер, который снимала на третьем этаже гостиницы больше года. Цена устраивала, и она ничего не хотела менять.

Шторы были задернуты. Горже не помнила, чтобы она закрывала окна, прислуга без разрешения ничего не трогала. Она не успела снять шляпку, как на диване, плохо заметном в полутьме, обнаружилось шевеление. Поднялась смутная фигура. Горже не боялась ограблений, но немного вздрогнула от неожиданности. Фигура не проявляла агрессии, напротив, сидела понурив плечи.

– Не открывай окна, не надо…

Голос оказался знакомым, Горже узнала мужчину. Этот красавчик был ее слабостью, от которой она не смогла отделаться. Ему было позволено приходить в любое время со своим ключом. Давненько не заглядывал, негодяй. Так много дел, так много молодых талантов, на нее не хватает времени.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, вытаскивая из лифа пачку купюр и пряча ее в шкатулку. Никаких секретов, пусть знает…

Слишком театрально он схватился за виски и стал раскачиваться.

– Катя, я погиб…

Подобных фраз от него она никогда не слышала. Обычно старый друг хвастался своими победами и творческим гением.

– Тебе отказала юная красотка, мадемуазель Брежо?

– Это ужасно, я попал в переделку, из которой нет выхода…

Быть может, француженка порадовалась бы беде мужчины, от которого видела столько горя, и прогнала бы его. Но мадемуазель Горже родилась в Самаре, из которой уехала покорять столицу, а значит, умела и пожалеть, и приласкать сердечно. Все-таки этот милый негодяй дал ей пропуск на сцену. О которой так мечтала… Она села рядышком и обняла за плечо.

– Что случилось, Миша?

Великий режиссер припал к ней на грудь, так малое дитя прячется от невзгод.

– Мне конец, нет спасения…

– Да что приключилось-то?

Вздыхая и обливаясь слезами, Вронский стал рассказывать, как его подозревают в убийстве двух барышень, что нашли повешенными в театре. А ведь он совсем не виноват, он ничего с ними не делал, только прослушал, да и все… Никаких талантов, зачем их убивать?

Горже слушала исповедь, тихонько гладила «малыша» по голове и не верила ни единому слову. Она слишком хорошо знала, как Вронский прослушивает молоденьких барышень, сама через это прошла. Мужчина создан вруном. А Вронский врун с фантазией. Что же до убийств, то Горже не замечала этих мелких фактов.

– Он найдет меня и посадит в тюрьму! – завывал режиссер.

– Кто тебя найдет, милый?

– Ванзаров… Ужасный, злобный, бессердечный человек, настоящий великий инквизитор, – говорил Вронский, не догадываясь, как близок к правде в отношении «инквизитора»[29]. – Он не поверит мне, и жизнь моя кончится на каторге, на плахе…

В фантазиях Вронский видел, как его кладут на деревянную колоду и палач рубит ему голову топором. Что-то вроде сцены из «Марии Стюарт»…[30] Горже видела только одно: Миша напуган так, что несет полную чепуху. От него пахло не перегаром, а чем-то похожим на запах свежей травы.

– Где ты провел ночь? – спросила она, вытаскивая из его волос травинку.

– Александров сначала приютил меня у себя, а под утро выгнал… Я сидел в кустах, дрожал как заяц… Не мог больше терпеть и прибежал к тебе, как к последнему другу и оплоту утешения… Мне некуда больше идти, меня везде разыщут и поймают…

– Нельзя же прятаться у меня вечно, – сказала Горже, думая, как бы это было чудесно. – Тебе надо в театр, сегодня день великого бенефиса…

– Все пропало! – вскрикнул Вронский, зарыдал и упал лицом в ее юбку. Плечи его вздрагивали так красиво, будто он был на сцене.

Слезы мужчин не трогали Горже. Обычно это были пьяные слезы или жалобы на ведьму-жену. Она привыкла не замечать их. Слишком много сама плакала. Вронский вызывал в ней жалость, как жалко бывает котенка, свалившегося в миску. Миша слишком любил лакать «сливки», пришел час расплаты…

– Ничего, утрясется, – сказала Горже, понимая, что старый друг уже немного раздражает. Значит, и это последнее искреннее чувство потухло.

Восстав с ее колен, Вронский размазал слезы, но его не поцеловали за муки.

– Ты не знаешь самого страшного, – трагически проговорил он. – Не будет сегодня бенефиса…

– Не говори чушь…

– О, это так… Сидя в кустах, я видел, как похитили Кавальери…

Горже немного отстранилась.

– Что значит «похитили»?

– Налетели черкесы с гиканьем и стрельбой, связали по рукам и ногам так, что и пикнуть не успела, закинули в черную карету и ускакали. Теперь уж не найдут… По обычаю увезут на Кавказа и заставят выйти замуж за князя горцев… У них там гаремы, как в Турции, мне рассказывали…

Она умела отличать, когда Миша врал. Слишком давно его знала. В этой фантастической истории правда была одна: Вронский не будет бросаться бенефисом. Украли Кавальери черкесы или кровожадные дикари, не так важно. Главное – мерзкая бездарность исчезла.

Горже резко встала и потребовала, чтобы он покинул ее номер. И оставил ключ.

Пораженный такой жестокостью, Вронский еле устоял на ногах.

– Но куда же мне идти?

– Твое дело… Куда хочешь… У тебя много подруг… Прощай, – и она распахнула перед ним дверь.

Мария Стюарт, королева шотландцев, шла на плаху с гордо поднятой головой, как уверяют историки. Вронский выходил из номера не героически. Напротив, поник головой и согнул плечи. Он шел к своему концу. Он все еще надеялся на чудо…

Захлопнув за Вронским дверь, чем убила его последнюю надежду, Горже бросилась переодеваться. Как раз пригодится новое платье от польского графа…

3

Если бы Александров мог, он бы молился. Молитвы, как нарочно, не шли в голову. Наступила полная покорность судьбе. Чего за ним прежде не водилось. Свою жизнь Георгий Александрович строил сам. Всегда добиваясь, чего хотел. Но, видно, так было предначертано, что взял груз не по силам: не надо было ввязываться в бенефис, не надо было идти на поводу этой идеи. Пришла расплата. Тут даже Ванзаров со всеми его талантами не поможет.

Александров взглянул на племянника – бедный мальчик! Умница, деловой талант, а получит в лучшем случае разрушенное дело. Если, конечно, Кавальери найдут живой. А если неживой? А если пропадет и исчезнет навсегда? Сгинет на Кавказе? Простая мысль оказалась неожиданной. Он стал вспоминать: а что сказано в контракте на случай смерти певицы?

Надо заглянуть в бумаги, кажется, этот случай не был прописан. А если так, выходит, что… Александров увидел очевидное: смерть Кавальери оттесняет разорение. Ну, придется вернуть публике деньги, да и только. Это же спасение… Но вслух об этом говорить нельзя. Чего доброго, заподозрят в похищении. Уйдут господа из полиции, надо сразу проверить контракт и с Платоном посоветоваться. Вдруг удастся из ямы выскочить целыми и невредимыми?..

Он нашел взглядом племянника и незаметно подмигнул. Платон был настолько сосредоточен на мыслях, что не понял дядиного знака. Или, быть может, сам догадался. Теперь обдумывает ситуацию. С него станется…

Ванзаров, повесив на рычажок телефонного ящика слуховую трубку и амбушюр, подошел к столу.

– Господа, у меня две новости: плохая и хорошая. С какой предпочитаете начать?

– С хорошей, – поторопился Александров. Потому что плохая могла как раз оказаться очень хорошей. Для него с Платоном.

– Драгоценности мадемуазель Кавальери найдены и возвращены ей вчера вечером, – сказал Ванзаров тоном прокурора. – Вор, который их похитил, пойман и дал признательные показания…

– Это кто же такой ловкий малый?

– Простите, Георгий Александрович, дело сугубо секретное, разглашать подробности не имею права…

Александров еще не до конца прочувствовал сверкающий восторг, который охватил его. Значит, еще одно чудо сотворил Ванзаров. Ну, знаете… Подальше бы от него держаться. Страшный человек…

– Какова ваша плохая новость? – спросил Платон.

– При вас, господа, телефонировал князю Барятинскому. Его светлость подтвердил, что не имеет к похищению никакого отношения и сражен известием чрезвычайно. Обещал задействовать для розыска госпожи Кавальери все связи…

– Чудесно, – проговорил Александров, про себя думая, что лучше бы князь-любовник ничего не делал. Пусть черкесы все сделают…

– Благодарю, Платон Петрович, за ваши показания, – сказал Ванзаров, обратившись к племяннику. – Они чрезвычайно важны…

Действительно, Платон видел происходившее на проспекте. И детально описал. Его слова подтвердил официант, который ставил столики на террасе, и даже Варламов, вышедший с папироской на свежий воздух. Нельзя было сомневаться, что черкесы похитили итальянскую красавицу. Три свидетеля – это незыблемая гарантия.

– Что намерены предпринять, господин Ванзаров? – спросил Александров, растирая лицо ладонью, чтобы нечаянно не выдать радость.

– Поднимем на ноги всю полицию… Перетряхнем землячество черкесов…

Как раз теперь Александров предпочел бы, чтобы полицию столицы оставили в покое.

– Бенефис отменять? – Платон задал вопрос с деловым спокойствием.

– Ни в коем случае. Во-первых, я дал слово, что представление состоится… – ответил Ванзаров и оборвал себя, будто задумавшись.

– А что у вас «во-вторых»? – не утерпел Александров.

– К вам может поступить неожиданное предложение: заменить пропавшую звезду…

Георгий Александрович обменялся взглядом с Платоном. Племянник был невозмутим, но дядя-то знал, чего это стоило…

– Кто может позволить такую дерзость и глупость?

– Не могу указать точно лицо. Это будет дама, которая предложит свои услуги. Она откажется от гонорара и попросит одно условие: лицо ее должна прикрывать вуаль…

– Так говорите, будто знаете ее, – сказал Александров.

– К сожалению, лично не знаком… Слышал о ней… Она может назвать себя мадемуазель Вельцева…

– И что делать с этой нахалкой?

– Дать свое согласие. Пусть приходит на спектакль, – ответил Ванзаров.

На что Александров разразился истерическим смехом.

– Родион Георгиевич, понимаете, о чем просите? На одной сцене с Отеро будет петь неизвестно кто, какая-то самозванка, да еще в вуали?! Да нас публика на клочки разорвет.

– Публика ничего не поймет.

– Как такое возможно?! – воскликнул Александров. – Вы, конечно, кудесник, но всему же есть граница…

– Публика ничего не поймет, – повторил Ванзаров. – Пусть она будет в платье, похожем на наряд Кавальери. И разрешите носить вуаль…

– В зале не будет глухих и слепых…

– Уверяю вас, Георгий Александрович. Если она запоет, публика забудет про Кавальери.

Александров не знал, как относиться к этому предложению. На шутку оно походило менее всего. Скорее на безумие, охватившее чиновника сыска. Попал в театр, хлебнул хмельного воздуха искусства и умом двинулся, бедолага… Дело ясное, к доктору ходить не надо…

Однако вслух Георгий Александрович обещал исполнить в точности все, что ему будет предложено незнакомкой. Какая разница, все рано деньги за билеты возвращать. Одной Отеро публика сыта не будет. Зрители – как звери голодные. Требуют зрелища. Что тут поделать.

Он согласился бы и на большее, лишь бы Ванзаров поскорее удалился. Чтобы они с Платоном могли проверить контракт. Контракт был рядом, в личном сейфе Александрова. Только руку протяни.

4

У профессора был урок, но ей разрешили войти. Она тихонько села на один из стульев для гостей и стала ждать. Греннинг-Вильде занималась с ученицей, которую Горже неплохо знала: избалованная девица состоятельных родителей. Каких у Горже не было. Она слушала резкий, плохо поставленный голос, и не могла не восхищаться терпением Зельмы Петровны. У барышни нет никаких способностей, чтобы петь на сцене. А профессор терпеливо ведет ученицу. Как будто верит до последнего в чудо.

Исполнив несколько упражнений, ученица спела «Гитары и мандолины»[31]. Горже только из вежливости не заткнула уши: вместо сопрано – визг кошки. Да и то неумелый. Но Зельма Петровна похвалила девушку, отметив несомненные успехи.

Урок закончился, и Горже подошла к фортепиано.

– Рада вас видеть, милая Анна, – сказала она, обмениваясь с Фальк поцелуями. – Как ваши успехи?

– Благодарю, мадемуазель… Получила приглашение на прослушивание, вот пришла к Зельме Петровне, чтобы обновить голос…

Зная частные театры, как свои блузки, Горже не могла представить антрепренера настолько глухого, что сделает ангажемент этой несчастной. Разве только попользуется свежей девочкой… Как это предпочитает ее друг Вронский. У нее мелькнула мысль: уж не Миша ли разлюбезный приглашает эту пигалицу? Не знает, дуреха, что дальше колен режиссера в театр ей не пройти. Но, конечно, задавать подобные вопросы невежливо и не принято: суеверий никто не отменял. Она пожелала Анне «ни пуха ни пера» и обещала следить за ее успехами.

Как только Фальк покинула класс, улыбчивая маска сползла с лица профессора. Она устало поднялась из-за фортепиано.

– Вы настоящая героиня, Зельма Петровна, – сказала Горже, прижимаясь к ней и троекратно расцеловывая. – Как вы только терпите?

– Что поделать, дорогая моя, – ответила профессор с нежностью. – Мы с вами сами зарабатываем себе на жизнь. Ее папенька столько платит за уроки, что можно уши ватой прикрыть…

С этими словами профессор действительно вынула ватные пробки из ушей. Горже посмеялась и погрозила пальчиком милой хитрости.

– Как твои успехи? – Зельма Петровна взяла ее руки в свои. – Ты у меня на стене среди лучших, – она кивнула в сторону множества фотографий. – Не дают бенефис?

– Не дают, – с улыбкой ответила Горже. – Но я не сдаюсь.

– Не сдавайся, милая, никогда не сдавайся… У тебя есть талант, и тебе надо его развить… Будешь петь лучше этих раздутых Кавальери и Отеро… В театре надо только удачу поймать, а дальше взлетишь выше облаков… Я в тебя очень верю…

– Благодарю вас, профессор, – отвечала Горже искренне. С давно забытым чувством.

– Нашла ли ты, кого я просила?

Порадовать дорогую Зельму Петровну было нечем: Горже расспрашивала всех, кого только могла. Никто не слышал о мадемуазель Вельцевой.

– Только представьте, но про нее буквально ничего не известно. Даже не представляют, что такая певица существует в столице, – сказала она. – Как будто призрак, а не живая дама.

Профессор печально вздохнула.

– Такая странность… Зачем ей скрывать такой голос?

– Быть может, приезжая? Уехала домой куда-нибудь… в Бобруйск…

– Ну ничего, не иголка, найдется, – улыбнулась Зельма Петровна, трогая ее за подбородок. – А ты зачем прилетела, птичка моя певчая? А ну, признавайся…

Хитрить перед любимым учителем Горже не стала. Она честно призналась, что хочет использовать шанс, какой бывает раз в жизни. Если его упустить, надо бежать из театра и выходить замуж за приказчика. Зельма Петровна прекрасно поняла движение души любимой ученицы. В юности сама билась за любую возможность. И не сдавалась. Что еще остается певице без связей и влиятельного покровителя?..

Она обещала сделать все возможное, что от нее ждала Горже, и даже отказалась брать деньги. С бедного таланта брать нельзя. Пусть папаша Фальк платит двойную цену. Для того и нужны бездарные ученицы.

5

Аполлон Григорьевич прохаживался по актерскому коридору с видом тигра-людоеда. Попадись ему в лапы хорошенькая певичка или актриска – ам! – и съест без остатка. Великий криминалист привык относиться к театру как своему сералю, где его криминалистическое величество встречают с любовью и лаской. Выражение: «А поехали к актрисам, друг мой!» – было, пожалуй, тем немногим, что связывало Ванзарова с театром. До тех пор, пока не попал в «Аквариум». Про актрисок Лебедева он знал только понаслышке.

Он вернулся со сцены, где тщательно проверил подъемник. Новых барышень на нем не появилось. Что уже было неплохим знаком. Сигарила Лебедева была выброшена на улице, но шлейф ее тянулся. Не замечая подобных мелочей, криминалист уже спрашивал, не пора ли кого-нибудь вскрыть. А то почти полдень, и ни одного нового трупа.

– Боюсь, что мы совершили ошибку, – сказал Ванзаров, уклоняясь от дуэли остроумия.

– Не мы, а вы! – торжественно поправили его. – В чем ошибка?

– Не того ловим…

Лебедев был не тем человеком, который, чувствуя превосходство, благородно откажется от него.

– Это как же понимать, друг мой? – неблагородно воспользовался он. – Неужели непобедимая логика дала осечку? Или ее родная сестра, маевтика, обмишулилась? Или, боюсь даже сказать, психологика сплоховала? Кого из них винить будем?

Никого из близкого круга отдавать на растерзание Ванзаров не собирался.

– Они-то как раз указывали в одну сторону. А я упорно шел в другую… Пока не осознал ошибку.

– В чем же была ошибка? – уже без издевки спросил Лебедев. Он видел, что другу не до веселья.

– Мы искали мужчину, который убил двух барышень…

– А надо было?

– Женщину, – ответил Ванзаров, прямо глянув в лицо Аполлону Григорьевичу. Чуть снизу вверх.

Лебедев только хотел спросить, кого же следует подозревать в такой кровожадности, как на его друга налетело что-то белое, визжащее, которое принялось лупить кулачками, сыпля вперемешку французские и испанские ругательства. Лебедев опешил и только наблюдал, как Ванзаров сносит удары. Он сносил их, как скала терпит шлепки волны. Подставляя грудь.

Фурия выдохлась и тяжело дышала. Прическа ее пострадала куда больше грудной клетки Ванзарова, шляпка съехала на затылок и держалась на заколке. В гневе Отеро была довольно привлекательна. Как бывает интересен разъяренный бык.

– Как вы могли… Азардов! – наконец проговорила она. – Как вы могли?!

– В чем провинился перед вами, мадам? – сказал Ванзаров, являя чудеса выдержки. Во всяком случае, Лебедев давно такого не видел. Хотя сам предусмотрительно сдвинулся к стенке.

Отеро сжала кулачки.

– Вы обещали… Дали слово, что бенефис состоится!

– Он состоится, мадам…

– Чтобы я одна вышла на сцену? Чтобы победа досталась без борьбы? Мне не нужна такая победа! Мне нужен бой!

– Вы получите достойную соперницу…

Со страстью, достойной лучшего применения, ему хотели влепить пощечину. Но Отеро совсем забыла, с кем имеет дело. Ванзаров уклонился, ладошка пролетела перед его усами. Да и только. Зато божественная, вложившись в удар, потеряла равновесие. Ее бережно поймали и поставили на место.

– Какую соперницу, Азардов? – проговорила она в печали. Как часто бывает после пика эмоций, наступила апатия. – Я приехала на свою репетицию, и что же узнаю? Итальянка похищена какими-то бандитами в масках. И это посреди столицы вашей империи?! Стреляют, размахивают шашками, убили двух полицейских и застрелили трех лошадей! Где это видано?! У нас, в Испании, такое невозможно. А вы, где были вы, когда ее крали?

– Вел приятную беседу с этим господином, – ответил Ванзаров, указывая на Лебедева.

Того не удостоили и взглядом.

– Вели приятную беседу? Вы знаете, что я могу вас выгнать вон из полиции вот так… – Отеро щелкнула пальцами. – Хотите?!

– Вы можете поступать, как сочтете нужным, – последовал ответ. – Я повторяю обещание: бенефис состоится. У вас будет соперница, которую сможете победить. Или проиграть ей с честью…

Спокойствие и ровный голос иногда творят с женщинами чудеса. Что доподлинно известно дрессировщикам диких зверей. «Спокойствие и кнут возьми с собой, когда будешь иметь дело с женщиной», – говорило выражение лица Ванзарова. И сила подействовала. Отеро отошла на шаг, будто намеревалась с разбегу ударить его головой в живот, но вместо этого прыгнула ему на шею и влепила поцелуй в самые усы. Так стремительно, что Ванзаров не успел даже «пардон» сказать. Зато Лебедев издал один из мерзких смешков, на какие был большой мастер. За что немедленно поплатился.

Отеро бросила в него огненный взгляд.

– Это что за русский медведь? Ваш камердинер?

С такой наглостью Аполлон Григорьевич давно не имел дела. Обычно ведь только он позволял себе подобные выходки. А тут… От гнева он чуть не задохнулся. Если бы Отеро была мужчиной, последствия могли быть самыми плачевными. Но ей повезло, она родилась женщиной. Дернув плечом, Отеро удалилась, гордо изогнув спину.

– Это кто такая… – тут Лебедев позволил себе такое непечатное выражение, по сравнении с которым слово «сука» было бы похвалой.

– Разве не знаете? – спросил Ванзаров. – Божественная Отеро собственной персоной.

– Да знаю прекрасно, кто она. Ишь, королева брильянтов… – И Аполлон Григорьевич опять ввернул выражение, от которого покраснел бы городовой.

– Как вы ее назвали? – переспросил Ванзаров. Во времена его юности некая «королева брильянтов» оставила в его душе свой след. Довольно глубокий. Ну да что вспоминать…

Лебедев отмахнулся.

– Вы что, газет не читаете? Так ее репортеры прозвали… Выходит на сцену вся в каменьях… – И в третий раз он изрек мощный эпитет из великого и могучего русского языка.

Газеты Ванзаров читал. Только никогда не заглядывал в театральную хронику.

– Полезный урок, Аполлон Григорьевич, – сказал он.

– В чем же, позвольте узнать?

– Он мне кое-что наглядно разъяснил…

– Как вашего друга с грязью смешивают?

– Отеро определила ваш характер и нанесла небольшой удар в самое уязвимое место – вашу гордость. По-женски точно…

Аполлон Григорьевич вытащил сигарилу и стал ее разминать.

– И чему тут учиться? – недовольно буркнул он. – Взбалмошная дура, не следит за языком…

– Чтобы победить, женщина должна уколоть в больное место. Укол маленький, но чувствительный. В вашем случае. А в ином – последствия могут быть трагические, – сказал Ванзаров и пошел прочь, погружаясь в мыслительные дебри.

Лебедеву оставалось только последовать за странным гением.

6

Мадам Фальк проявила всю силу материнской выдержки. Посыльный принес записку на имя Анечки, а мать не посмела вскрыть это письмо. Хотя имела полное право знать, кто пишет ее незамужней дочери. Дождавшись возвращения Ани с уроков, она вручила дочке записку. Что будет дальше, она прекрасно знала. Дочь отошла подальше, вскрыла письмо, прочла и тут же спрятала его в лиф.

– От кого послание? – ласково спросила мадам Фальк.

– Отстаньте, мама. Вовсе не то, что подумали, – ответила Анна, отметая подозрения о женихах.

– Из театра приглашение?

Дочь резко повернулась к ней.

– А хоть бы и так. Что с того?

Догадка оказалась верной. Мадам Фальк старалась не показать, как обрадована.

– Так ведь я же только спросила…

Слушать ее не стали. Анечка побежала к себе переодеваться. И заперлась, не пуская ни мать, ни горничную. Она вышла в новом платье, которое ей сшили месяц назад для особого случая. Светлое, чистое, воздушное. Мадам Фальк откровенно любовалась дочерью: звезда, да и только…

– Серьги мои надень или кулон…

– Ах, мама, это неприлично. Ваши прадедовские украшения никому не нужны, – и Анечка поправила выбившийся локон. – Смотрят не на камни, а на талант… Лучше без них…

Мадам Фальк была согласна: такую красоту и талант драгоценности только испортят. Лучшие друзья барышни – свежесть и молодость. А вовсе не брильянты. Она была готова согласиться с чем угодно, лишь бы дочь была счастлива.

– Коли в театр собралась, помни, что господин Ванзаров наказал, – сказала она.

От нее отмахнулись, как от назойливой мухи.

– Помню, конечно!

– Может, мне с тобой поехать?

Мать осадили суровым взглядом.

– Еще чего вздумали!

– Тогда заезжай в сыск за Ванзаровым.

– Непременно поеду перед театром в полицию…

Мадам Фальк поняла, что над ней смеются. И не посмела возразить. Ей страстно хотелось узнать, в какой театр дочь получила приглашение. Но была научена горьким опытом: о таком будущих актрис нельзя спрашивать. Чтобы не сглазить удачу.

– Когда вернешься? – спросила она.

– Не знаю, не поздно…

– Так я без тебя не сяду чай пить…

– Ах, оставьте, мама, эти глупости…

Анечка торопилась. Она вышла на улицу и крикнула извозчика. Мадам Фальк провожала доченьку. Анна прыгнула в пролетку, отказавшись от материнского поцелуя. Она тихо сказала извозчику, куда ее везти. Но слух у мадам Фальк был отменный. Она теперь знала, куда едет Аня. И обрадовалась – это знаменитый театр!

…Анечка ехала в пролетке и волновалась, как никогда. Солнце светило мягкое, обдувал свежий ветер. Чтобы успокоить чувства, чего доброго, голос перехватит, она стала думать о посторонних предметах. И ей почему-то вспомнилась мадемуазель Горже, которую давно не видела и случайно встретила у профессора. Пришла странная мысль: если Горже надеть вуалетку, мадемуазель будет похожа на Вельцеву. И голос похож… Как будто бы…

Но зачем певице, которая выступает на сцене, играть с ней такие игры? Вчера быть в одном образе, а сегодня предстать в другом. Уж не завидует ли певица таланту Анечки?

Эта мысль показалась ей столь приятной, что она ощутила уверенность, которая так нужна будущей звезде сцены.

7

Дурное настроение не развеялось. Лебедев заявил, что ему срочно надо вернуться лабораторию, и в одиночку отправился за извозчиком. Ванзаров не стал мешать. Бывали минуты, когда Аполлона Григорьевича лучше не трогать, ни к чему хорошему это не приведет. Наговорит всякого, потом будет извиняться. Лучше отпустить с миром.

В этот час терраса ресторана была пустынной. Поздний завтрак привлекал немногих. Даже пристав Левицкий не пожаловал. Ванзаров подумал, что неплохо бы хоть раз нормально позавтракать. И пошел к террасе. Официант предложил столик с видом на сад, выдал меню. Ванзаров уже совсем было собрался представить, что оказался в отпуске, в Греции, кругом великие руины, светит солнце Древней Эллады. Но погрузиться в мечты он не успел. Из театра выбежал Александров и направился прямиком к столику.

– Вы были правы, нахалка объявилась! – проговорил он.

Ванзаров отложил меню.

– Получили записку?

– Нет, стоит на сцене, распевается…

Такую удачу нельзя было спугнуть. Если бабочка прилетела пить нектар, она никуда не денется. Главное, не спешить.

– Как она выглядит, можете описать? – спросил Ванзаров, чем сильно удивил Александрова.

– Обычно выглядит, как полагается. Платье модное, прическа…

– Вуалетка есть?

– Да вроде бы… Не заметил…

– Что она хотела?

– Буквально слово в слово, как предупредили, – признался Александров. – Дескать, готова спасти представление, закрыть собой второе отделение. Публика останется довольна сюрпризом. Готова петь без денег, без афиши, лишь бы дали шанс…

Ванзаров подскочил.

– Пойдемте…

Они вышли на сцену в правом кармане. Декорации, поставленные для Отеро, закрывали сцену. Никто не пробовал голос, где-то Варламов работал молотком. Подойдя к кулисе, Ванзаров выглянул.

– Там никого нет, – сообщил он.

Но это вовсе не поразило Александрова.

– Значит, ушла, – сообщил он. – Чего на сцене торчать?..

– Георгий Александрович, дама назвала себя Вельцевой?

В ответ раздался презрительный смешок.

– Вот еще глупости! У нее псевдоним сценический имеется. Всем известен – мадемуазель Горже…

Ловушка, тщательно расставленная на волка, поймала мышь. Но ведь мышь почему-то оказалась совсем не в том месте, где полагалось ей быть…

– Мадемуазель Горже проживает в «Пале-Рояле»? – спросил Ванзаров.

Александров только хмыкнул.

– Уже узнали…

– Почему у нее были плохие отношения с Моревым?

Вот точно в театре болтают без умолку. Георгий Александрович подумал, что пора немного прижать самые болтливые языки.

– Федор Петрович не давал ей ходу на большую сцену, – ответил он. – Считал, что не вышла талантом. Горже, напротив, считает себя непризнанным гением… Однажды они сильно повздорили на этой почве, он получил от нее звонкую пощечину… Так он ее дальше летней сцены с тех пор не пускал… Ну, а я предпочитаю от этих склок держаться подальше. Для чего жалованье антрепренерам плачу…

– Горже могла без вашего ведома петь в «Неметти»?

– По контракту это строго запрещено, – ответил Александров, хотя знал: если у актрисы выходной день, отчего бы ей не заработать на выходе. Только это была большая тайна. – Что меня пытаете, спросите ее напрямик…

В кармане хранились снимки трех сопрано. Ванзаров вынул портрет Горже и всмотрелся в него. Он вспомнил, где мелькнуло это лицо: на стене профессора пения.

– Мадемуазель брала уроки пения у профессора Греннинг-Вильде?

– Все они у Зельмы Петровны обучаются, – отвечал Александров, подавив зевок. – Да только толку? Звезд что-то наших не видно…

– Горже имеет отношения с Вронским?

Такая застенчивость показалась Георгию Александровичу чрезвычайно милой: наконец хоть какая-то слабость обнаружена в стальном характере. Видать, молодой человек в вопросах женского пола маленько слабоват.

– Его давняя любовница, – ответил он, поглядывая на Ванзарова. – Михаил барышень меняет как перчатки, но с Горже никак не расстанется…

– И каватину исполнила недурно… Куда могла уйти?

– В гримерную, наверное, – сказал Александров, не понимая, отчего господин сыщик вцепился в его лучшую этуаль, которая приносит отменный доход буфету.

8

Театр показался огромным, как будущее. Анна Фальк сошла с пролетки и немного оробела. Много раз она ходила на прослушивания в частные театры, но никогда так не волновалась. «Аквариум» был вершиной того, о чем могла мечтать певица-дебютантка. Петь на одной сцене с заграничными звездами, петь там, где выступали Отеро, Кавальери, Анна Жюдик и прочие этуали каскадного[32] жанра, что может быть прекрасней. Вспыхнуть новой звездой на этой священной сцене. А потом шагнуть в невероятные выси императорских театров. Об этом она мечтала в одиночестве, об этом молчала с подругами и матерью. Сегодня она подошла к исполнению мечты как никогда близко. На расстояние крыла бабочки.

Анна глянула в присланную записку. Указан антрепренер, который ее ожидал, но где его найти? Около театра было пустынно. У террасы ресторана она заметила молодого человека в строгом костюме. Он что-то резкое выговаривал официанту, внимавшему с полупоклоном. Наверняка распорядитель, укажет и направит. Разгладив юбку и горделиво приподняв подбородок, Анна шагнула, как в бездну.

Молодой человек говорил негромко, но чрезвычайно строго. Анна услышала, как он отчитывает за разбитую посуду, за которую не взяли тройную цену. Пока официант не сделал ему знак глазами, дескать, за спиной… Строгий юноша обернулся и смерил Анну равнодушным, как ей показалось, взглядом.

– Что вам угодно? – спросил он.

На одну секунду ей показалось, что она с ним знакома. Но это была лишь игра нервов. Сегодня целый день ей что-то мерещилось. Она так волновалась, что плохо различала фантазию и реальность. Нет, конечно, юноша незнакомый. У него обычное, ничем не примечательное лицо служителя. Одет чисто и опрятно, даже матушка такого не стала бы ей сватать.

– Любезный, – сказала она тоном барыни, – мне требуется помощь…

Официант сразу удалился, а строгий юноша ничем не выказал раздражения, хотя в присутствии прислуги к нему обратились как к лакею или половому.

– На сегодня билеты все проданы, сожалею, – сухо ответил он.

– Мне не нужны билеты, меня пригласили на прослушивание…

– Кто вы?

– Анна Фальк! – произнесла она с такой гордостью, будто это имя гремело по всей Европе. Юноша вынул записную книжечку и что-то проверил.

– Вам было выслано приглашение, – сказал он.

Тут Анна догадалась, что это не метрдотель или капельдинер. Уже совсем другим тоном она спросила, с кем имеет честь разговаривать. Когда узнала, что перед ней заместитель директора «Аквариума», ошибка предстала во всей ужасной полноте. Чего доброго, сейчас прогонит ее этот Платон Петрович. А кажется почти ровесником. Выгонит, и не поможет заступничество Вельцевой… Что она наделала!…. Все испортила одним словом. Анна стала кокетничать, неумело и натянуто, думая, что таким нехитрым способом загладит вину. Платон выслушал ее трели с полным равнодушием.

– На что вы рассчитываете, госпожа Фальк? – спросил он ледяным, по ее мнению, тоном.

– Играть… Петь… На сцене… Получить ангажемент. – Наконец она нашла правильные слова.

– Ангажемент? У нас нет свободных вакансий… Летний сезон завершается, на зиму труппа набирается в Москве… Так что можем думать о следующем летнем сезоне…

– Я согласна… На лето… Когда угодно… – быстро проговорила Анна, уже не барыня, а покорная просительница.

– И только в том случае, если наш антрепренер поручится, что вы понравитесь публике… Какой у вас репертуар?

– Сопрано… Арии, популярные романсы… Могу петь каскадный жанр…

Половину этого Фальк не знала. Но какая разница. Главное, прорваться.

– Танцуете?

– Немного… – соврала она, но щеки выдали и полыхнули.

– Прежде чем отведу вас к антрепренеру, хочу поставить в известность, что актрисы работают у нас по контракту, – ровным тоном сказал Платон и жестом не дал себя перебить. – Условия контракта обсуждению не подлежат. Певица, служащая в «Аквариуме», обязана выходить к гостям ресторана, проводить с ними время, делать так, чтобы они заказывали в буфете как можно больше выпивки и закуски. А если господам будет угодно, проводить с ними время не только в ресторане, но и в отдельных кабинетах… Отказ актрисы и жалоба на нее зрителей будут расценены как нарушение контракта, ведущее к большим штрафам… Вам понятно, о чем идет речь?

Фальк прекрасно поняла, какого рода таланты требуются, кроме голоса и симпатичного личика. Хорошо, что маменька не слышит. Такие разговоры с ней велись в каждом частном театре. Она всегда заявляла, что актриса, а не служащая буфета. И потому получала отказ в ангажементе. Наконец она поняла, что иного для дебютантки ожидать не следует. Ради сцены она готова торговать шампанским. Важно, как девушка себя поставит с подвыпившими мужчинами. Можно быть милой и веселой, но не позволять себя лапать. И можно найти причину, чтобы не ехать в «кабинет». Все это можно устроить вполне невинно. Маменька узнает, поплачет и поймет. В конце концов, для нее самое важное – счастье дочери. Для Анны нет счастья выше сцены. Ради него можно потерпеть. Станет звездой – отстанут с шампанским. Главное, чтобы папенька не узнал, чем ей приходится жертвовать… Вот тут страшновато: его или удар хватит, или он проклянет ее…

Все это Анна передумала еще в пролетке. И решила не повторять ошибку, из-за которой еще не попала в театр. Нет актрисы без пятна в карьере. Как-нибудь потом отстирает…

– Я на все согласна, – сказала она, опуская глаза.

Видя такую покорность, Платон смягчился.

– Чудесно, госпожа Фальк… Где обучались пению?

– У профессора Греннинг-Вильде…

– Похвально… Отменный педагог… Сколько вам лет?

– Двадцать, – проговорила она страшную тайну девушки, до таких лет еще не вышедшую замуж.

– В таком случае мы обязаны получить письменное разрешение вашего отца. Без такого разрешения вам нельзя выходить на сцену и подписывать контракт… У нас с этим строго…

Она совсем забыла, что не имеет права ничего делать без согласия отца: ни за границу уехать, ни контракт подписать! Вот почему папенька так снисходителен к ее театральным попыткам: знал, что мимо него не проскочит. Прочтет он контракт, что непременно сделает как коммерсант, и последствия будут ужасные: антрепренера в полицию потащит, а ей голову оторвет. Потом на цепь посадит дома, пока замуж не выдаст. Как Зинаиду Карпову, видать, посадили в Саратове… Это конец…

– Папенька умер, – само собой вырвалось у Анны.

– Матушка ваша жива?

– Жива, к счастью, – согласилась она, зная, что сможет убедить мать подписать не читая. – Она даст дозволение…

– Прекрасно… Будем считать, что с формальностью улажено, – Платон показал метрдотелю, появившемуся на террасе, что сейчас не до него. – И последнее… Сейчас отведу вас к антрепренеру. Это уважаемый человек. Если он о чем-то попросит вас или намекнет, не отказывайте… Вы понимаете?

Она прекрасно поняла: зашла так далеко, что отступать поздно.

Платон распахнул перед ней двери театра. Анна шагнула за порог волшебного мира.

9

Гримерная была заперта. Александров вынул связку, висевшую на массивном купеческом кольце, выбрал ключ и отпер замок.

В общей комнате актрис пахло пудрой, невероятным компотом духов, трудовым потом и тем особым запашком, который берется неизвестно откуда у дамских модисток или в шкафах, где хранится платье. Запах притягательный. Ванзаров, как мужчина неженатый, особенно остро ощущал этот специфический аромат женщин. Источник его был окутан тайной. Даже Лебедеву не под силу разгадать то, над чем многие века колдовали дамы всех стран, втайне от мужчин передавая друг дружке секретное знание. Ванзаров и не пытался разгадать эту тайну. Она доставляла приятность сама по себе.

Александров включил эклектическое освещение.

В гримерной ужались четыре трюмо. На каждом царил особый беспорядок из баночек, скляночек, пуховок, фальшивых украшений, шпилек, заколок, накладных буклей и прорвы того, чем актриса украшает себя ради славы. В углу одного зеркала была воткнута фотография Вронского в сахарно-романтической позе, подобающей великому режиссеру.

– Столик мадемуазель Горже? – спросил Ванзаров.

Георгию Александровичу оставалось только признать очевидное.

– Позволите взглянуть?

Кто может запретить сыскной полиции такую мелочь, когда и так весь театр перевернули вверх дном.

Обыскивать место преображения женщины в актрису занятие не из легких: приходится переставлять баночки, и возвращать их на место, и снова переставлять. Поверхность столика не открыла ничего нового, кроме кремов и духов, какими пользуется мадемуазель Горже. Ванзаров отрыл длинный ящик под столешницей. Над платочками, шарфами и предметами дамского туалета, не совсем приличными для глаз мужчины, лежала пара сумочек, какие носят в руках. По виду довольно скромные. Встав так, чтобы Александров не мог заметить, чем он занят, Ванзаров раскрыл более потертую. В ней оказался засохший платочек, пузырек с микстурой от кашля и несколько одинаковых снимков. Все та же фотография Зинаиды Карповой, которая была выдана профессором Греннинг-Вильде и так напугала Вронского. Находку Ванзаров вернул в ящик и прикрыл тряпицами.

– Что там? – тревожно спросил Александров. Ему хотелось подсмотреть, чем занят сыщик, но он не решался откровенно заглянуть через плечо.

– Обычные дамские предметы. Изучаю их, чтобы узнать характер мадемуазель Горже, – сказал Ванзаров, раскрывая другую сумочку, из приятного шелка. Внутри ее хранился свежевыглаженный носовой платок, рублевая монета и купюра в три рубля. В пергаментную бумажку был завернут пирожок. Чтобы не испачкал салонной карточки – копию снимка Ларисы Савкиной, который хранился у него в кармане.

Сумочку Ванзаров прикрыл газовым шарфиком. На глаза попалась куда более важная вещь, ради которой не жаль было произвести незаконный обыск.

– Что это, Георгий Александрович? – показал он бабочку из цветной бумаги.

Подобная мелочь недостойна внимания хозяина «Аквариума». Александров скривился так, будто бабочка была лично ему неприятна.

– Да кто его знает, актрисы всякий мусор копят… Боятся выбросить, чтобы не выбросить удачу… Такие наивные, доложу я вам…

– Какое отношение имеет бабочка к мадемуазель Горже?

– Наверняка в номере своем использовала… Или Вронский для нее придумывал – бросать бабочек при исполнении романса… для красоты и очарования публики… Кажется, она «Летней порой меж роз душистых»[33] исполняла… Я в такие подробности не вхожу. У меня для того два антрепренера имеется и режиссер… – ответил Александров, забыв, что антрепренер у него остался один.

– Этих бабочек пастушки разбрасывали в оперетте, что у вас арендовала театр на зимний сезон…

Оставалось только в очередной раз удивиться глубине познаний Ванзарова. Откуда такие мелочи выкапывает? Александров признался, что не помнит, что в оперетте вытворяли. Главное, что сборы были.

Бабочку Ванзаров вернул на место. И задвинул ящик.

– Где же мадемуазель Горже?

– Что ей в театре до вечера сидеть… – легкомысленно ответил Александров. – Наверняка отправилась наводить красоту на лицо. Или прическу делать…

Он как будто смирился, что Кавальери не появится, ее заменит Горже. Ванзаров не стал задавать раздражающий вопрос. Психологика подсказывала ответ: перед ним циничный деляга. Посчитал, что ему выгоднее. Никаких эмоций, деловой подход.

– Господин Лебедев уже в Департаменте полиции. Рассылает по всем полицейским участками приказ о розыске мадемуазель Кавальери, – сказал Ванзаров.

Александров поблагодарил без надежды и отчаяния, которые терзали его поутру. Наверняка что-то решил для себя.

Ванзаров сообщил, что покидает театр. Будет к вечеру. И оставил строгий наказ: мадемуазель Горже ничего не рассказывать. Пусть готовится…

10

Отеро не умела терпеть. Она желала получить все и сразу. У нее было почти все. Декорации чудесные, голос в силе, костюм пошит такой, что мужчины будут прыгать от восторга, новое брильянтовое колье, подарок от Никки, ослепит на глубоком декольте. Она подлинная и единственная королева брильянтов. Королеве недоставало самой малости: триумфа над более молодой соперницей. Тут не помогут ни влияние Никки, ни брильянты. Только публика, которая искупает в овациях, сможет помочь. Только зал решит, кто из них первая.

На всякий случай она попросила Никки, чтобы он нашел людей, которые будут отбивать ладоши. Как бы ни старались клакеры на балконе, настоящая публика – единственный судия. Ради победы Отеро готова была выйти в одних брильянтах без платья, но Никки отговорил: тут не Париж, это может закончиться приводом в участок. Оставалось ждать вечера.

Она вошла в гримерную и захлопнула дверь. Как же мучительно ждать! Не зная, что делать, остаться в театре и или поехать проветриться, Отеро прохаживалась между букетами, отрывая цветам головки. За спиной раздался сдавленный кашель. Отеро метнулась тигрицей, готовая растерзать наглеца, посмевшего потревожить ее покой, сунула руку за букеты и поймала чей-то воротник.

– Выходи, негодяй! – прошипела она, оберегая связки и резко дергая.

Тот, кто попался, не оказывал сопротивления. Он вылез целиком – помятый, жалкий, прическа всклокочена, а глаза помутнели от слез.

Отеро брезгливо отдернула руку.

– Что это значит, Мигель?

Строгий вопрос вместо сочувствия добил окончательно. Закрыв лицо ладонями, Вронский зарыдал. Как ни печально, но Отеро не умела утешать мужчина. Она их просто бросала, когда они наскучивали. И больше не интересовалась их судьбой. По ее мнению, мужчины не имели права на слезы. Слезы – рабочий инструмент женщины. Как и тело, и брильянты. Раз у женщины отняли все другие права.

Всхлипывания только раздражали. Отеро швырнула ему платок.

– Прекратите рыдать или идите вон…

Вронский знал, что испанке нельзя перечить. Он тяжко вздохнул, давя рыдания, и громко высморкался.

– Посмотрите на себя, до чего вы дошли… Напились в такой день… В день бенефиса! Мерзкий слизняк! – Отеро замахнулась, чтобы влепить пощечину, но Вронский был так жалок, что противно было пачкать о него ручку.

– О божественная, это так ужасно! – всхлипнул он и опять высморкался.

– На кого вы похожи? Какой мерзкий вид! Вы жалки, Мигель!

– О да… я жалок… Жизнь моя кончена, – Вронский сделал неудачное движение и покончил с жизнью фарфоровой вазы, упавшей на пол. Отеро еле успела отскочить от брызг и цветов.

– Ублюдок! Кусок дерьма! Мерзкая грязь!

Вронский обреченно кивнул.

– Заслужил, заслужил, божественная, ваш гнев… – проговорил он. – Со всем соглашаюсь… Прошу об одной милости: не гнать вашего покорного раба… Милости прошу и пощады…

Переступив через остатки вазы, он упал перед ней на колени и склонил голову.

Отеро отвела душу: поколотила его по плечам и спине кулачками и даже пнула в живот туфелькой. Мучения Вронский сносил с покорностью. Пожалуй, всади она нож, и смерть примет молча.

Гнев иссяк. Зверь насытился. Отеро готова была к милосердию.

– Никчемный человек, – сказала она, поднимая его голову за подбородок. – Что вы натворили?

В глазах Вронского стояли слезы.

– Я не виновен, о божественная… Меня оклеветали… Меня преследует этот жуткий человек из полиции, этот Ванзаров… Спасите меня, несравненная…

Услышав знакомую фамилию, Отеро проявила интерес. Оказывается, Азардов не только охраняет ее покой и разыскивает пропавшую итальянку, но и охотится на режиссера. Дичь, недостойная усилий.

– Признавайтесь, что натворили, – приказала она, прикидывая, хватит ли ее власти над Азардовым, чтобы спасти это глупое создание. И в замученном виде Вронский был изумительно хорош. Так и хотелось сжать его в объятиях.

Вронский поведал печальную историю: его подозревают в смерти двух невинных барышень, а он здесь ни при чем. Отеро, конечно знала, что Мигель не может упустить ни одну хорошенькую мордашку, но чтобы убивать… Нет, Азардов ошибся. Это она ему докажет. Пусть оставит Вронского в покое. Тем более что декорации он выдумал прелестные. Отеро сочла, что он достоин помилования.

– Оставайтесь здесь, глупое создание, – повелительно сказала она, подставляя руку. – До вечера не смейте высунуть носа. После бенефиса, так и быть, спасу вашу никчемную жизнь…

Вронский страстной пиявкой припал к ее руке. И целовал, пока Отеро не выдернула ручку.

Божественная надела шляпу и покинула гримерную. Как раз такой маленькой победы ей недоставало, чтобы дотерпеть до вечера.

Оставшись один, Вронский запер дверь. Перед зеркалом поправил галстук, гребнем певицы уложил волосы и промокнул лигнином мокрое лицо и глаза. Он быстро приходил в себя. Вскоре приободрился настолько, что заскучал. Сидеть взаперти столько часов было тяжким наказанием. И он не вытерпел. Для начала тихонько открыл замок и выглянул. В артистическом коридоре было пусто. Возник соблазн сбегать в ресторан, но на такое он не мог решиться.

Послышались торопливые шаги. Вронский спрятался и выглянул, когда шаги миновали дверь. По коридору быстро шел Платон, а за ним торопилась барышня. Судя по всему, новенькая и незнакомая. Любопытство было сильнее страха. Притворив дверь, Вронский отправился следом. Ему было интересно, к кому отправилась кандидатка.

Платон постучал и спросил разрешения. Ему позволили. Пропустив барышню, он отправился по своим делам. Вронский наблюдал из укрытия за происходящим. Ему было хорошо известно, что сейчас случится за закрытой дверью. Как и хозяину кабинета, антрепренеру Гляссу.

– Николай Петрович, гаденыш лакированный, – проговорил он. – Вот ведь каков… Говорил, а мне не поверили… Ну ничего, теперь ты у меня вот где… – и Вронский сжал кулачок.

Послышалось пение. Голос кандидатки оказался так пискляв, что слушать его можно было только через дверь. Пение быстро прекратили. Что сейчас будет, Вронский догадывался. В кабинете задвигали стулья, после чего оттуда донеслась невнятная речь мужчины.

Вронский хотел было бежать на поиски Ванзарова. Но решил немного подождать, проследить, чем все кончится… И, быть может, спасти юную барышню от неминуемой смерти. Чем заслужить прощение.

11

Час настал.

Те, кому не хватило билетов, штурмовали вход. Капельдинеры еле сдерживали напор. Зал был полон. Публика собралась самая блестящая, почти целиком мужская. В задних рядах партера сидел Диамант. За ним наблюдал с балкона Нитяев. Ближе к сцене заняли места Грохольский и Тишинский. Непримиримые враги пребывали в приподнятом настроении, обменивались шутками и любезностями.

Через два ряда перед ними сидел Левицкий вместе с Турчановичем. Пристав не рискнул взять жену на «праздник разврата», как она выразилась, однако выпросил для себя и помощника два билета из личного фонда Александрова.

После дружеского рукопожатия и обмена любезностями разошлись по ложам бельэтажа князь Барятинский и великий князь Николай Николаевич. Даже особам царствующего дома ничто человеческое не чуждо. Лебедев уселся как простой смертный в последнем ряду кресел, за которым начинались места на стульях. Недалеко от него с трудом сидел Фабио Капелло. Перевязка груди давила, но он не замечал боли, с волнением разглядывая занавес.

Репортерам газет, которых распорядился пропустить Александров, мест не досталось, они держались в проходах. А вот Шереметьевский не явился. Он долго прикидывал, как оказаться любезным и Барятинскому, и великому князю. Неразрешимый узел он попросту разрубил: отдал билет приятелю из Департамента.

Среди всеобщего ажиотажа мелькал дымок слуха: будто Кавальери не выйдет на сцену. Выдвигались различные версии: от невероятной – ее украли черкесы, до обыденной – звезду скосил петербургский климат. Говорили шепотком, но уверяли, что сведения точные, получены из театральных кругов. Зрители с любопытством поглядывали на Барятинского, но князь меньше всего походил на страдальца, у которого пропала любовница. Его присутствие должно было опровергать слухи. Но слухи ширились. Кое-где уже говорили, что вместо Кавальери выступит талантливая дебютантка. Она будет выступать инкогнито, в платье звезды и в маске, чтобы публика не сразу устроила скандал. Откуда брались эти слухи, никто сказать не мог. Сведения передавались из уст в уста, не имея ни начала, ни конца. Самые отчаянные устраивали пари: выйдет Кавальери или ее заменят.

До начала оставались считаные минуты. Оркестр занял места в оркестровой яме, репетируя, как всегда, вразлад.

Курочкин и агенты были на местах. Ванзаров нарочно прибыл позже всех. Ему доложили, что Горже появилась в театре около пяти и не выходила из гримерной. Он не пошел в зал или за кулисы, остался около служебного входа. Без четверти восемь туда подошла барышня в костюме горничной. Она несла такой большой букет для мадемуазель Кавальери, что цветы закрывали лицо. Ванзаров вежливо открыл перед ней дверь и лично проводил до гримерной, чтобы не споткнулась по дороге. В артистическом коридоре было пустынно. Все, кто мог, оказались в зале.

Августовский вечер был темен. У театра и в саду зажгли фонари. Из темноты спешила дама. Заметив Ванзарова, устремилась к нему.

– Как там Анечка? – спросила она, забыв поздороваться. – Благодарю, что за ней приглядывали. Что так задержалась? Получила ангажемент? Не утерпела я, девятый час, а ее все нет.

– Ваш дочь пришла сегодня в театр? – спросил он, когда смог вставить слово.

– Разве не знаете? Вы же с нею были…

– В котором часу Анна уехала из дома?

– Так ведь в третьем, наверное… Прежде за вами в сыск заглянула…

Чаще всего точный и продуманный план рушит обычная мелочь. Анна Фальк не была мелочью. План надо было менять на ходу. Отослав мадам Фальк на террасу ресторана, пока еще пустую, Ванзаров дал сигнал Курочкину. Филер материализовался из воздуха, не понимая, зачем вызвали. Ему был показан снимок Анны Фальк. Курочкин барышню не видел: агенты взяли театр под наблюдение в четыре часа дня. До этого они были заняты другим делом…

Появилась Жанетт. Она сошла с пролетки и бегом направилась к служебному входу. Горничная была в глухом черном платье. Помахала Ванзарову и блеснула зубками в милой улыбке. Было не до нее. Требовалось принять решение: оставить план как есть или срочно поменять. Из двух зол Ванзаров выбрал третье: приказал Курочкину и филерам взять под наблюдение оба выхода. И брать каждого, кто попал в список из двух фамилий.

Тем временем в зрительном зале оркестр начал вступление. Занавес подняли.

Отеро выпорхнула босоногой. На лодыжках сверкали брильянтовые браслеты. Брильянты искрились на запястьях, переливались в серьгах. На груди искрился пожар брильянтового нагрудника размером с обеденную тарелку. Великий князь Николай Николаевич остался доволен эффектом: каждый рубль, вложенный в брильянты, приятно бодрил кровь. Не зря потратил деньги. Прочую мужскую публику радовали не только брильянты. Платье представляло собой прозрачную тюлевую накидку, дразня фантазию на грани непристойного поведения. Хотя кто ее посадит: Левицкий хлопал усерднее других, Турчанович не отставал от него. Аплодисменты сотрясали зал.

Королева брильянтов открыла бой испанским танцем, неистовым и диким.

12

Звуки оркестра и хлопки доносились негромким гулом. Ванзаров только зашел в коридор, когда в самом конце, где находилась гримерная Горже, приоткрылась дверь, выпустив нечто белое, сверкающее – даму в белом платье, расшитом блестками. Голову ее украшала небольшая шляпка с вуалеткой. Узнать со спины или крикнуть: «Стойте, полиция!» – Ванзаров не успел. Дама двигалась слишком стремительно и вскоре исчезла из виду.

Иногда бывают моменты, когда логика должна помалкивать. И психологика вместе с ней. Иногда нужны быстрые ноги и действия без лишних раздумий. Ванзаров не остался на месте, раздумывая, отчего это дама так рано выскочила из гримерной, ведь у Отеро еще три номера, не меньше. Он бросился в погоню.

Ванзаров не очень любил бег, но отдавал ему должное. Хотя бы потому, что древние греки состязались в забегах на своих Олимпийских играх, так что в списке отпуска у него стояла пешеходная экскурсия по марафонской дистанции. А для службы в полиции умение бегать не менее полезно, чем умение думать. Кое-где у нас порой, так сказать. Сыщик должен уметь бегать не хуже борзой или древнего грека. Вот только легендарные эллины бегали нагишом и босиком. На Ванзарове был летний костюм, жилетка, галстук, ботинки и шляпа. Приличия слишком мешали бегу, бежать в костюме было чрезвычайно неудобно.

Ванзаров отбросил шляпу, рванув галстук и жилетку, чтобы не сдавливали грудь с шеей, и бросился в погоню. Он выскочил в правом кармане сцены, где находился артистический выход. Перед ним возвышалась полотняная стена рисованного задника, ярко освещенная. Ванзаров не мог видеть танца Отеро, но оркестр слышал прекрасно. Горячая испанская мелодия оглушала. Казалось, что стены дрожат от звука. Как под такой грохот мадам Отеро танцует?

Оглушенный и ослепленный полутьмой закулисья, Ванзаров бежать уже не мог. Потому что бежать было некуда. Прямо перед ним задник разворачивался на угол, окаймляя фронтон сцены и уходя другим поворотом в левый карман. Но и женщины в белом не было. Наверняка успела проскочить дальше, туда, в левую половину сцены, и тем самым загнала себя в ловушку. Деваться оттуда некуда, разве только выбежать в зрительный зал, что в ее планы не могло входить.

Ведя ладонью по заднику, как по путеводной нити, Ванзаров не спеша пробирался вперед. Он обогнул скругленный тканевый угол, за которым открылся прямой коридор между светлым задником и темной стеной. Кроме веревок, привязанных к штанге, с которой роняли мешки с песком на голову Кавальери и Ванзарова, не было ничего примечательного. Дамы в белом здесь не было точно. Видимо, она скрылась в левом кармане. Перед последним поворотом задника Ванзаров задержался, чтобы приготовиться к рывку. Пиджак сильно мешал. Наплевав на приличия, Ванзаров скинул и его, оставшись в сорочке, распахнутой жилетке и в галстуке с распущенным узлом. Вид не слишком героический, особенно для поимки дамы.

Он шагнул за последний поворот задника. За ним выстроился ряд кулис с широкими проходами для актеров. Актеров, которые ожидали бы перед кулисами своего выхода, конечно не было. Отеро танцевала в одиночестве. Но и дамы в платье с блестками не было. Что невозможно. По законам физики. Если она в самом деле не была призраком. Или не убежала в зрительный зал.

Ванзаров оглянулся. Знакомый трос был на своем месте. Но было и нечто новое. Задвинутый в угол стены, чуть дальше подъемника, лежал кусок черной холстины, какой устилают пол сцены. Черная стена и черная ткань почти сливались. Под ней что-то находилось. Он приподнял край ткани.

Глаза Вронского были широко открыты, голова чуть повернута к плечу. Режиссер лежал на боку, привалившись к стене. Проверять пульс и дыхание не имело смысла. Дыхания быть не могло: коготь «кошки» глубоко вошел в горло. Кто-то вогнал железо по самую рукоятку. Удар не оставлял шансов – Вронский умер, не успев оказать сопротивление. Наверняка захотел остановить убийцу и погиб. Умер не меньше часа назад…

Логика диктовала: если использовалась «кошка», убийство случилось внезапно. Для Вронского и убийцы. Орудие преступления не готовилось заранее, использовали то, что попалось под руку. Иначе с Вронским не справиться: имелись считаные секунды, чтобы уничтожить свидетеля. Не рассчитывая последствий.

Холстина прикрыла мертвое лицо. Все равно ничего не поделать. Вронскому не помочь, срывать представление глупо. Лебедев с приставом в зале, им будет чем заняться после представления. Сейчас важно другое… Ванзаров дернул подъемник. Трос не шелохнулся. Он заглянул в дырку, уходившую под сцену. Сколько хватило глаз, тела на тросе не было. Ванзаров подергал сильнее: ничего. Закреплен намертво. И без «кошки». Закреплен где-то наверху. Он только хотел поднять голову, как боковым зрением засек смутное мелькание. Ванзаров резко обернулся. Бумажная бабочка, вертя крылышками, упала на пол. Вырезана из желтой бумаги. Точно такая, как ее подружки, что прячутся в конверте для писем из Греции. И как та, что нашлась в ящике Горже.

– Что ж в зал не пошли?

Варламов возник из тьмы не лучше привидения.

– Что вы здесь делаете? – в горячке спросил Ванзаров.

Такой наивности от полицейского мастер сцены не ожидал.

– Спектакль ведем… Мои работники на той части сейчас поднимать и опускать гирлянды будут, я тут справляюсь как могу…

– Степан Иванович, женщину в белом с блестками видели тут?

– Вон она, шалава, – Варламов указал на Отеро, что как раз показалась и исчезла в проеме кулис, сверкая, что твое море под солнцем.

– Другая была?

– Кавальери? Так судачат, что не будет итальянки…

Драгоценные секунды разлетались бабочками. Ванзаров глянул наверх. Там, в темной вышине сцены, что-то было. Он только не мог понять, что именно светлело там.

– Как попасть на самый верх?

Варламов решил, что полицейский чудит. И вид у него странный: жилетка порвана, галстук набок.

– Выходите из театра на задний двор, там пожарная лестница.

– Есть свободный подъемник?

– Вот он, – Варламов указал на соседний трос, закрепленный «кошкой». – Вронский поначалу кричал, что все будут надобны, а сам не явился, так мы и без него управились. Вечно напу…

Язык мастера сцены прилип к горлу, Варламов буквально лишился дара речи. Случилось невероятное: полицейский вырвал «кошку», прыгнул на трос, зацепившись ногами и пропустив его под мышкой так, чтобы руки были свободны, и стал тянуть конец с противовесом. Трос пошел медленно, но легко, увлекая Ванзарова наверх. Противовес отличный…

– Вот и вся разгадка исчезновений! – рявкнул он, перекрикивая оркестр. – Степан Иванович, тяни! Изо всех сил! Очень быстро! Пошел!

Не говоря лишнего, Варламов приложил силу, как просили. До тех пор плавно поднимавшийся, Ванзаров взлетел ракетой и исчез в темной вышине.

– Вот что театр с людьми творит, – проговорил мастер сцены, удерживая трос рукой. Он глядел наверх и видел, как ловко полицейский перебрался с троса на мостик, что был проложен на самой верхотуре по контуру сцены. – Уж как начнут чудить, так спасу нет…

В подтверждение его слов зал грянул аплодисментами.

Отеро вышла на первый поклон, ничего не скрывая в глубоком декольте. Чтобы сильнее разогреть публику, она махнула дирижеру: следующий номер без остановки!

13

Александров обрел полное спокойствие, какое не снилось и греческим философам. Приказав капельдинерам и официантам наблюдать за главным входом, а сторожу с пожарным – за служебным, Георгий Александрович отдался на волю судьбы. Больше ничего поделать он не мог. Да и не хотел. Кавальери упустила в контракте почти невероятный случай. Действительно, если она умрет или исчезнет, хозяин «Аквариума» никому и ничего не должен платить. Была этуаль, и нет этуали. Грандиозный скандал от зрителей в расчет не брался. Покричат да успокоятся. Его театр лучший в столице, зрители никуда не денутся. Репортеры напишут как надо – после угощения в ресторане.

Можно было наслаждаться танцем Отеро. Испанка очень недурно вертелась, скакала и прыгала. Впечатление усиливал прозрачный тюль.

Он взглянул на часы. Отеро осталось два номера. Антракта между представлениями звезд не предусматривалось. В бою бабочек антрактов не бывает. Бьются, пока одна не падает замертво… Сейчас Отеро поблещет брильянтами и убежит со сцены под овации. Дальше что-то случится. Одно из двух: или Горже сотворит чудо, или ее выгонят завтра же. А заодно Вронского, который совсем потерял чувство меры. Мало того что влип в дурную историю, так еще не хватило храбрости явиться на бенефис. Прячется под какой-нибудь юбкой, мелкий подлец… От этой мысли Александрову стало мерзко, будто проглотил несвежую устрицу.

Надежды, что появится Кавальери, осталось с ноготок. Ему доложили, что горничная итальянки явилась сначала с букетом, а потом без него. Но что толку в горничной? Александров взглянул на часы: даже если Кавальери со всех ног вбежит в театр, не успеет переодеться. Придется держать зал в ожидании, но Энгель достаточно опытный дирижер, чтобы сыграть пьеску для разгона скуки.

Только спокойствие князя Барятинского немного смущало. Александров хоть и был во фраке, но не пошел в ложу к важным гостям. Остался наблюдать за сиятельным влюбленным. Великий князь Николай Николаевич был не менее важен для театра, Александров встретил Его Императорское высочество глубоким поклоном. И на сегодня потерял к нему всякий интерес: его пассия блистала подарками на сцене. О чем тут беспокоиться? А вот Барятинский вел себя странно. Кажется, наслаждался танцем соперницы. Быть может, пропала любовница, так и из сердца вон, новая сыщется? Георгий Александрович не мог разгадать эту загадку, да и не сильно пытался. Что влезать в княжеские чувства, когда контракт на его стороне.

Отеро станцевала свое знаменитое фанданго. Публика была довольна. Не давая остыть аплодисментам, испанка перешла к последнему номеру, тангильо. Тюлевое платье уже не скрывало ничего. Надо сказать, что на фоне взлетающих и опускающихся гирлянд, криво расписанного задника, брильянтового дыма танец был обжигающим. Как завтра напишут репортеры. И, в общем, не сильно покривят душой.

Отгремели последние аккорды. Отеро замерла в пластической позе на краю авансцены. Сразу раздались возгласы «браво!», галерка яростно аплодировала, Александров узнал характерное хлопанье клакеров. Но и без них зал бесновался.

Грохольский с Тишинским, забыв о вражде, хлопали и кричали. Хлопал Левицкий с Турчановичем, хлопал великий князь, как настоящий покровитель искусства. Даже Лебедев позволил себе пару хлопков, Диамант был куда более щедр. Во всем зале не аплодировали только двое: Нитяев не хотел отвлекаться, синьор Капелло хранил ладоши для нее, единственной. Не хватало, чтобы после стольких мук он поддержал триумф мерзкой цыганки. Скоро ей предстоит узнать свое место, когда на сцену выйдет настоящая звезда.

В другой ситуации Александров был бы на седьмом небе от приема публики. Но сейчас он ждал того, что последует, что случится через считаные секунды…

Отдав последний поклон, глубокий и изящный, Отеро в балетной манере, приподняв руку, выбежала со сцены. Опустевшая сцена ждала соперницу. Бой подошел к решающему моменту.

Александрову хотелось оказаться за кулисами, чтобы своими глазами посмотреть, что там сейчас происходит, как Горже готовится выйти.

Сомнений не осталось: Кавальери нет в театре. Капельдинер подтвердил: итальянку не видели. Значит, надо готовиться к большому скандалу. Или чуду.

Энгель стоял за пультом и не давал музыкальный номер для паузы. Он смотрел за кулисы и, кажется, получил оттуда знак. Александров не мог понять, чем там командует Горже. Неужели играет в звезду? Ну, пусть попробует…

Зал затих. На подмостки вышла дама в простом белом платье, чуть открывавшем шею. Никаких драгоценностей. Только алая роза в руке. Лицо скрывала маска «летучая мышь», строгая и простая, без блесток и украшений. Александров оценил: у Горже оказался недурной вкус. Что ж, посмотрим…

Кивнув дирижеру, дама прижала розу к сердцу…

14

Мостики были подвешены так, чтоб рабочие могли заняться починкой верхних блоков подъемников. Или достать до падуги – мало ли, вдруг наверху декорация запутается. Узкие дощечки были перевязаны веревкой. Ванзаров ощутил шаткую хлипкость, ступив на них. В горах не бывал, но видел в иллюстрациях, как между ущельями бросают такие мостики. Только чтобы перебраться через пропасть. У него под ногами разверзлась пропасть сцены.

Нельзя сказать, что Ванзаров боялся высоты. У него еще не было шанса проверить себя. Теперь же оказалось, что высота будит не самое приятное чувство. Взлетев на тросе и перебравшись на мостики, он всеми поджилками ощутил, как высоко взобрался. Так высоко, что по доброй воле больше никогда не повторит подобный опыт. Тело жалось к твердости стены и не хотело балансировать на перекладинах мостика. Главное, не смотреть вниз.

На крайнем тросе висела Анна Фальк. Голова была в петле. Она умерла, не успев понять, что случилось. Слишком быстро случилось. Светлое платье, модное и новое, висело как на вешалке. Мертвой барышне не нужны наряды. Ванзаров опоздал, и ничего уже нельзя исправить. Оставалось закончить то, ради чего сюда забрался.

Отраженный от сцены свет попадал на мостики. Тут было темно, душно и жарко. Ванзаров ощутил порыв свежего воздуха. На правой стороне сцены угадывался открытый люк, ведущий на крышу к ночному небу. Он успел заметить, как в отверстии исчез белый лоскут. Подол платья. Белое платье звало и манило за собой. Не оставалось ничего, как двигаться к выходу. Держась за веревочный поручень, Ванзаров пошел по мостикам. При каждом шаге дощечки раскачивались, веревки дрожали, будто не выдерживали. Путь казался нескончаемым. Его выручало умение держать борцовскую стойку. Чуть согнув колени, Ванзаров упорно двигался к звездам в ночном небе. Он был так сосредоточен на переходе, что не замечал, кто сейчас на сцене.

Отверстие было широким. Ванзаров ухватил за край, подтянулся и вылез. Над ним стояла звездная августовская ночь, впереди виднелись перекаты крыши. На высоте дул ветер. Он заставил себя выпрямиться, широко расставив ноги.

– Все кончено, бежать вам некуда…

Дама стояла к нему спиной. Блестки на платье отражали малейшие лучики света, оттого казалось, что платье соткано из ночи и звездочек. Дама повернулась к сыщику, вуалетка скрывала лицо.

– Я знаю, кто вы, – сказал Ванзаров.

Никогда еще каватину Нормы не пели ночью на крыше. И никогда не пели так прекрасно. Причем для одного слушателя. Голос был нечеловечески прекрасен. Властвовал над душой и подчинял тело. К нему, к нему, только к нему хотелось идти и выполнять все, что он прикажет. Ванзаров пошел, медленно, как заговоренный. Тяжело переступал, хоть крыша была твердой, не шаталась под ногами. Он ничего не замечал, шел, шел к краю. Блестки-звездочки ожили, дама посторонилась, пропуская к обрыву. Оставалось сделать два шага. Ванзаров остановился, будто боролся с собой. Голос был позади. Каватина подошла к концу. Он не сделал последние шаги.

– Все? Вы закончили? – спросил он, вытаскивая из кармана брюк малые наручные цепочки.

Дама шагнула к нему.

– Не пытайтесь меня толкнуть, у нас разный вес, я устою и на борцовском ковре, и на крыше…

Она запела, снова запела «Casta diva», быть может прекрасней и сильнее.

Ванзаров повернулся.

– Зря стараетесь. У меня восковые затычки в ушах… Две ночи в театре сделали неприятное открытие: оказывается, мой мозг подчиняется голосу призрака. Настолько, что я готов был упасть в оркестровую яму… К встрече с вами пришлось подготовиться… К сожалению, я не слышу, как вы поете. Вы мадемуазель Вельцева?

Каватина оборвалась, не дойдя до середины. Дама подняла вуаль. Скрывать лицо не имело смысла. В ночи без вуалетки оно казалось смутным и расплывчатым. Губы шевельнулись, что-то произнося.

Нащупав в ушной раковине ниточку, Ванзаров выдернул пробку. Изобретение Лебедева, отлитое из пчелиного воска с добавлением какого-то химиката, сработало. То есть спасло жизнь. Хоть Аполлон Григорьевич сомневался в эффективности. На всякий случай другая пробка по-прежнему запечатывала слух.

– Так как же вас называть?

– Мое имя – Баттерфляй…

Ванзаров кивнул.

– Я это предполагал, мадемуазель Бабочка…

Прикрыв рот, она засмеялась высоким и нежным голосом.

– Вы предполагали? Ванзаров, вы ничего не поняли… И вы ничего не знаете обо мне… Вам же сказали однажды: в театре все ложь, даже правда…. Так вы поверили… Полагали, что бабочки – моя подпись?

– Нет, мадемуазель… Иначе бы я не стоял здесь.

Дама смерила его презрительным взглядом.

– Вы лжете, полицейский…

– Не в этот раз, – ответил Ванзаров. – Я не знаю почему, но я знаю, для чего вам нужны были бабочки…

– Неужели?

– Бабочки пробуждали ваш голос… Не так ли, мадемуазель?

Баттерфляй молчала.

15

Георгий Александрович слушал и диву давался. Горже превзошла себя. Каким-то чудом или уроками профессора Греннинг-Вильде добилась приятного тембра и чистого звучания. Немного ученического все еще было в ее голосе, на вкус высоких ценителей, но публике она угодила. К тому же сменила оговоренный репертуар и взялась за сложнейшую партию – каватину Нормы. Зал слушал затаив дыхание: ни кашля, ни скрипа стульев. Верный признак, что певица нравится. Можно сказать, она взяла суровые мужские сердца в свои ручки и не отпускала. Да как чисто поет на итальянском! Александров подумал, что мог проглядеть талант. Из этуалей ее пора выводить в настоящие звезды, хватит ей доходы буфета увеличивать. До Вяльцевой пока еще не дотянет, но бенефис в следующем сезоне заслужила.

Публика пребывала в сомнениях, не в силах угадать, кто на сцене. Одни считали, что это Кавальери, другие терялись в догадках. Вроде она, но откуда оперная партия, которую та никогда не исполняла, откуда скромность в одежде и украшениях? Почему выступает в декорациях соперницы? Самые проницательные пытались угадать по лицу Барятинского, кто она такая. Однако князь внимал исполнительнице с тем же добродушием, с каким слушал Отеро. Будто ничего не поменялось.

Партия подходила к концу. Кто помнил либретто, узнавали завершающие итальянские фразы молитвы. Из правой кулисы медленно вышла барышня, затянутая в черное платье. В едином порыве раздался вздох удивления и восхищения.

Александров узнал ее, но подумал, что сошел с ума и это ему только кажется. Или снится. Потому что такого быть не могло. Просто не могло, и все тут.

Жанетт шла медленно и величаво.

Но не походка сразила зрителей. На груди горничной красовались сразу три ожерелья, брильянтовое и с драгоценными камнями. В прическе сияли две брильянтовые диадемы, руки по локти в браслетах, а пальцы усеяны кольцами и перстнями. Тяжесть была существенной, Жанетт действительно было тяжеловато. Брильянты давят не слабее булыжников. Все дело в огранке. С последними тактами оркестра она замерла позади певицы.

Партия кончилась. Тишина сковала зал. Одним движением певица бросила розу к ногам князя Барятинского, а другим сорвала маску, швырнув ее к своим ногам. Как поступают со знаменем проигравшей армии.

На миг Александрову показалось, что он оглох. Такого шквала восторга в его театре никогда не бывало. Зрители вскочили со своих мест и, забыв о приличиях, вопили, как на скачках. Грохольский с Тишинским прыгали, как гимназисты. Пристав с Турчановичем били в ладоши, как в литавры. Диамант стоя кричал что-то по-польски и посылал воздушные поцелуи. Даже Лебедева пробрало. Аполлон Григорьевич хлопал, как простой зритель и кричал «браво». Только два человека были далеки от общего восторга. Князь Барятинский похлопывал легонько, но по щекам у него текли слезы, и драгун не стыдился слез. А бедный Фабио Капелло упал на колени, закрыл глаза и в молитве благодарил небеса за то, что видел и слышал истинное чудо. Какое останется в его сердце до конца дней. Потрясение было столь сильно, что Фабио вдруг понял: он излечился. Он больше не любит ту, из-за которой хотел лишить себя жизни. После такого нельзя любить. Надо жить и помнить, что это было в его жизни.

В море восторгов Кавальери стояла как скала. Она была выше поклонов. И бой был окончен. Нельзя более уничтожить соперницу, чем высмеять ее при помощи горничной. На которой, как на елке, были развешаны украшения. Кавальери не знала, что за кулисами Отеро сорвала брильянтовое колье так, что посыпались камни. Испанка не плакала, она была в бешенстве. Она готова была разорвать своими руками итальянку, которая смешала с пылью и ее, и брильянты. Отеро выскочила на сцену, собираясь наброситься на Кавальери, но Его Императорское высочество встал, показав, что признает победу. Великий князь Николай Николаевич чуть поклонился Барятинскому, как владелец проигравшей лошади признает проигрыш перед владельцем лошади, пришедшей первой, и крикнул «браво!» Кавальери. Отеро не могла на это смотреть и убежала прочь.

Александров понял, как нагло и ловко его провели. Теперь он не сомневался, что и черкесы, и похищение, и телефонирование Барятинскому, и даже тайное появление Кавальери под видом горничной с букетом (как же он не заметил, что Жанетт появилась дважды!) были заранее спланированы на высоком уровне оперетки. Спланировано и исполнено так, что поверил даже он, прожженный владелец «Аквариума». Георгий Александрович одного только не мог уразуметь: для чего это понадобилось Ванзарову? Ну не убийцу же поймать, в самом деле?

16

– Вы ничего обо мне не знаете, Ванзаров…

Он покрутил наручные цепочки, будто лассо, каким ловят оленей.

– Мне известно достаточно. Вы убили Зинаиду Карпову. И три месяца поднимали и опускали ее тело. Что отмечено кучкой бабочек, которую я нашел под сценой… Затем решили попробовать спеть на публике. В «Неметти» Ларисе Савкиной не дали ангажемент, но ваш голос стал ее пропуском на сцену. Она не могла не умереть… В тот вечер вас увидел Морев. Поняв, с кем имеет дело, он стал писать мне покаянное письмо. Вы пришли и ударили его пестиком по виску… А сегодня вам понадобилась Анна Фальк. И она умерла в петле. Не пощадили даже Вронского, который все понял… Я тоже должен был умереть от удара мешка с песком, но тут вы немного просчитались… Как просчитались, подбросив столько улик в ящик мадемуазель Горже. Я бы еще понял дамские сумочки, но бабочка была явным перебором… Кавальери не убили только потому, что я ее похитил…

Баттерфляй сняла шляпку с вуалью и выпустила их в ночь.

– Так это был обман?

– Ловушка для вас… Не зря в гардеробе филеров имеются всякие наряды: и артельщика, и черкеса… Вот пригодилось…

Сквозь стены и в открытой люк долетел стон восторга зрительного зала.

– Кавальери победила, – сказал Ванзаров. – Теперь уже все кончено. Осталось немного.

Звездочки ожили, она отступила на шаг.

– Что же вы намерены делать?

– Арестовать вас и предать суду… Изволите сами надеть на руки браслеты?

– Ничего не получится… Вы не сможете… Боитесь высоты… Я не дамся…

– Ничего, справлюсь, – сказал Ванзаров, шагнув к ней.

Баттерфляй бросилась не к окошку, а к краю крыши.

– Столько мук и страданий, которых вам не понять… Мой талант, мой гений, запертый в клетке… Я не смогу сидеть в клетке…

– На каторге нет клеток, там работают… Думаю, вам и каторга не грозит…

Она засмеялась.

– Упекут в дом душевнобольных? Ничего не выйдет, Ванзаров… Я не буду жить в тюрьме, ни вашей, ни врачебной. Я выбираю свободу… Здравствуй, жизнь…

На краю обрыва «бабочка» распахнула руки. Тело не хотело умирать, тело боролось. Баттерфляй толкнула себя в пустоту и ночь. Туда, где светились огни театра.

17

Вокруг была темнота. Она не понимала, где находится. Лежит на чем-то твердом. Боль обожгла затылок. Она завела руку, потрогала. Пальцы нащупали густое и вязкое. Попробовала сесть, тьма закружилась вокруг. Найдя что-то твердое, она поднялась. Ее шатало и мутило. Горже вспомнила: только-только наложила грим, смотрит в зеркало. Мелькнуло что-то белое, кто-то вошел, она не успела обернуться, как провалилась в темноту. Наверняка ударили сзади. Подло и мерзко. Какой теперь час?

Держась за стенку, чтобы не упасть, она вышла в артистический коридор. Шум, который приняла за звон в ушах, грохотал в полную мощь. Она должна идти, любой ценой. Это последний шанс…

Горже только сделала шаг к сцене, как оттуда выскочила Отеро. Божественная плохо владела собой.

– Я была рабой страстей, но мужчины – никогда! – крикнула она, грозя кулачком кому-то за сценой. – Ты еще будешь умолять меня о пощаде!

Заметив Горже, Отеро оттолкнула ее и побежала прочь. На полу, где она пробежала, заблестели стекляшки. Так похожие на брильянты. Горже подумала, что брильянты не могут валяться в артистическом коридоре.

У прохода в правый карман сцены Горже заставила себя идти дальше. Она с трудом держалась на ногах, но упорно шла. Туда, где сиял свет, гремели аплодисменты и кто-то кричал «Браво!». Добравшись до кулисы, вцепилась в материю и выглянула.

Кавальери царила на авансцене. Около нее стояла горничная, увешанная драгоценностями. Горже поморщилась: громкие вопли доставляли ей физическую боль.

К Кавальери подошли ювелиры Ган и Бок с плоской коробкой красного дерева. Ган держал коробку, Бок раскрыл и показал залу. Затем Ган повернул коробку к той, которой она теперь принадлежала. Вместе с содержимым.

Горже увидела, как на черном бархате загорелось кровью невероятной красоты рубиновое ожерелье и парюр из изумрудов. Она не могла видеть небольшую медную табличку с короткой надписью: «Победительнице с любовью». Она не знала, что рубины стоят шестьдесят тысяч, а изумруды сто пятьдесят тысяч, подарок, какой мог себе позволить только князь Барятинский. Зато Горже знала, что это означает лично для нее. Кавальери вернулась. Место занято. Завтра ей прикажут петь на летней сцене и до глубокой ночи развлекать пьяных мужчин, чтобы они тратили деньги на ресторан. А потом ехать с ними в номера. Из этого капкана уж не выбраться. Никогда.

На сцене победительница получила все. А за кулисами Горже рухнула на пол и зарыдала. Театр безжалостен к проигравшим. Как и сама жизнь.

18

В прыжке Ванзаров успел поймать ее руку. Пальцы были холодными и скользкими. Он не мог помогать другой рукой, приходилось упираться в откос крыши. Баттерфляй висела в пустоте.

– Отпусти меня, Ванзаров, – сказала она без страха и сожаления.

Силы исякали, мышцы каменели. Он искал точку опоры, чтобы вытащить убийцу.

– Хочешь, пойдем за мной… Там будет хорошо, я буду петь, а ты… Ты найдешь чем занять вечность…

Зарычав зверем, Ванзаров с нечеловеческим усилием тянул ее вверх. Его пальцы держали груз пуда в четыре, не меньше. Еще немного, и он вытянет ее повыше и сможет перехватить другой рукой. Еще совсем немного…

– Не надо, Ванзаров… Слишком поздно… Гениев приносят в жертву… Так было всегда…

Она запела.

Одного уха было достаточно. Ванзаров не хотел слышать, но слышал. Голос звал. Звал его. Звал за собой. Он почувствовал, что еще немного – и пойдет за ним. Куда прикажет. Так прекрасен был голос. Ванзаров утратил власть над мышцами. Пальцы потеряли силу.

Она выскользнула.

Голос исчезал. И прервался.

Навсегда.

Ванзаров лежал на крыше. Предстоял обратный путь. Через окно, мостик и трос… Но это не самое трудное, с чем ему предстоит иметь дело в ближайшие часы…

Снизу долетел тревожный крик. Кто-то наткнулся на тело. Придется испортить праздник приставу и Лебедеву. Надо торопиться…

Дневник

Тот же год, август, 25-е число, рано утром

Бесполезное создание. Все они похожи, как капли дождя. Уходит одна, на ее место приходит другая. Они как трава, которая нужна, чтобы стать сеном и пищей коровам. Она пища. Глупышка вышла от надутого индюка, ей было плохо, но она улыбалась. Наш индюк сказал, что у нее талант, талант надо развивать. Тогда попадет на сцену. Индюк всем так говорит. Потом смеется над ними. Она и прочие так глупы, что не заслуживают жалости.

Эта пустышка поняла, что не получит ничего, уже заплатив слишком много. Она заплакала. Их слезы ничего не стоят. Как роса на траве. Она хотела утешения, и она его получила. Они верят во все, что им скажешь.

Конечно, и она захотела узнать, как можно развить голос, чтобы стал сильным и красивым. О да, мы, люди театра, знаем много секретов, какими не владеют профессора пения. Что они понимают, эти профессора, неудавшиеся певицы. Есть простое упражнение, которое тренирует горловые связки, чудо какое хорошее. Ему легко обучиться, стоит повторять дома в течение недели, как голос будет не узнать. Изменения произойдут удивительные. Все звезды этим пользуются. О да, и Кавальери, и Отеро так делают. Упражнение – это большой секрет, про него нельзя никому рассказывать, нельзя делиться. Тайна должна остаться неприкосновенной…

Как она поверила, как просила, как обещала и рта не раскрыть. Конечно, не раскроет рот. Кому нужен ее бесполезный рот. Ей было указано, куда пройти и где ждать. Наивная дурочка благодарила, утирая слезы. Как мало им надо для счастья. Она не знает, что такое настоящее счастье. Это дар, который есть проклятие.

Она ждала в левом кармане. А дальше опять случилось, как в тот раз. Глупышка сама подтянула трос, сама продела голову в петлю. Ей было сказано чуть приподняться на цыпочках. Она покорно исполнила. Ей было сказано закрыть глаза, сейчас будет упражнение для растяжки связок. Она зажмурилось. Как это просто. Как хорошо сделан противовес. Надо лишь резко дернуть. Она взлетела. Тихий хрип уходящей души. Глаза остановились. Она дернулась и даже протянула руки, последняя судорога. Она стала пищей. Самые драгоценные секунды. Трос немного опустить, чтобы носки ее туфель не касались пола. Сейчас это случится… Как долго ждешь этот момент. Он приходит сильный и великий. Вот сейчас… Бабочка села к ней на лицо… Цепи сорваны. Мой зверь, моя сила, моя боль, мой гений вырвался из оков. Мой голос свободен… Он голоден и требует пищи. Он ее получит… «Неметтти» покорился моему зверю. Остался последний шаг…

19

…Евгений Илларионович закрыл дневник. С него было достаточно. Продолжать чтение, утопая в чужих откровениях, больше не мог. Приставу и без того досталось. Вместо праздничного ужина на террасе «Аквариума» разгребал дела до глубокой ночи. Глаза покраснели, лицо обрело нездоровую бледность. Левицкий по-настоящему устал. Как не уставал с последних армейских учений, лет пятнадцать назад.

На часах было около пяти утра. Светать не начало. Турчанович так умаялся, что заснул прямо за столом, уткнувшись лбом в руки. В маленьком кабинете было душно. Распахнув окно, Лебедев сидел на подоконнике. Великий криминалист был непривычно сдержан и молчалив. И сигарилу не стал раскуривать, хотя пристав гостеприимно предложил. Он поглядывал на Ванзарова, который оперся о соседний подоконник.

– Уму непостижимо… И вот это… – Левицкий брезгливо отодвинул дневник, – …даже не пряталось?

– Самый надежный способ спрятать – положить на видное место, – ответил Ванзаров. – Очень разумно.

– Но как, как такое возможно?

– Какая из причин вас больше интересует?

– Ради чего столько смертей? Откуда такая жестокость? У нас не дикие джунгли, а столица империи…

– То есть предпочитаете знать все…

Пристав отхлебнул давно остывший чай.

– Пожалейте, Родион Георгиевич, мне совсем не до шуток.

Немым укором просьбу поддержал и Лебедев. Ему тоже хотелось понять, ради чего вместо праздника занимался осмотром трех трупов.

– Главная причина вам уже известна, господа, – сказал Ванзаров. – Убийства пробуждали голос… В это трудно поверить, но вы, Евгений Илларионович, только что прочитали признания. Ваш городовой Халтурин слышал голос. И я слышал голос… Да, Аполлон Григорьевич, я две ночи подряд в театре слышал каватину Нормы.

– Отчего сразу не сказали? – спросил Лебедев.

– Вы бы не поверили…

Лебедев только раздраженно хмыкнул.

– Давайте ближе к голосу, друг мой.

– Как прикажете, – сказал Ванзаров, разглядывая отсыревший угол потолка. – Голос обладал невероятной, гипнотической силой… Городовой три дня в себя не мог прийти, да и я на себе ощутил его действие. Если бы не восковые затычки, скорее всего, оформляли бы и мой труп…

– Еще чего не хватало! – вырвалось у пристава.

– Говорю как есть… Чтобы явиться из неведомых глубин, голос требовал жертву. В прямом смысле: лицо умирающей или мертвой женщины. На которое следовало положить бабочку…

– Морев тоже сгодился, – сказал Лебедев. – Не зря, значит, тыкали мне под нос бабочку, вырванную из альбома.

– Ударив Федора Петровича Морева пестиком в висок, убийца не желал вызвать голос. Убирался опасный свидетель… Но вы правы, голос принял и эту жертву. Зверь распробовал новую кровь, она понравилась. Дальше могли последовать юноши…

– Дикость… Дикость, не могу этого понять. – Левицкий невольно стукнул кулаком по стулу, Турчанович вздрогнул и забормотал во сне. – Почему надо убивать невинных барышень? Почему нужно бабочек на лицо им вешать? Разве нельзя без этого петь?

– Это тайна, которую Баттерфляй унесла с собой, – сказал Ванзаров. – Тут могут быть только предположения. Мир психических явлений для нас закрыт, мы даже не вступили на порог, за которым открывается бездна. Немецкая психология может объяснить этот феномен?

Вопрос был обращен к Лебедеву. Он выразительно поморщился.

– Самая передовая немецкая психология подходит к мозгу человека как к машине. С винтиками и шестеренками… Они не могут объяснить, почему в ухе чесать приятно, а не то что подобный феномен…

– Вероятно, голосу нужно было снова и снова повторить какое-то событие из прошлого… Нам не нужно о нем знать. Да это невозможно. Могу утверждать: там была бабочка…

– Чтоб ей пусто было! – в сердцах сказал Левицкий. – Все равно не могу поверить… Такой удар для господина Александрова… Надежды разрушены. И ради чего? У него же все в руках было…

Ванзаров покачал головой.

– Нет, не было… Юный Платон Петрович не смог бы сделать карьеру великого певца.

– Но почему?! – не унимался Левицкий. – Театр есть, талант есть, выходи на сцену и пой, сколько душе угодно!

– По вполне логическим причинам. Во-первых, он долго не мог понять, что голос живет в нем. Наверняка переживал тяжкие душевные муки, не понимая их причины. Его внешняя строгость как раз говорит: ему было что скрывать в себе… Открытие голоса пришло внезапно. В январе, когда актер застрелил жену на сцене, Платон увидел лицо мертвой женщины, на которую упала бумажная бабочка. И тут голос ожил… Мы не знаем, как это случилось, упал он в обморок или закричал. Есть точный факт: после этого убийства в «Аквариуме» ночью слышали прекрасный голос. Морев думал, что это поет неуспокоенная душа артистки. А это пел Платон. Причем пел так, чтобы его не нашли. Забирался высоко. Для этого отлично подходил трос. Уцепившись на одном, тянешь за другой и поднимаешься в небеса. В театре прекрасная акустика. Если петь сверху, невозможно определить, где находится поющий…

– Допустим, голос у Платона проснулся недавно, – сказал пристав. – И что с того? Что это меняет?

– Почти все, – ответил Ванзаров. – Платон долго не мог понять, что вызывает голос. Поэтому призрака не слышали до мая. Второй раз голос проснулся, когда на улице сбили женщину, и, вероятно, Платон оказался в уличной толпе зевак. Тут произошла первая публичная демонстрация его силы… Халтурин долго не мог забыть. Платон никому не мог признаться, что невероятный голос к нему приходит после лицезрения мертвого лица с бабочкой. Другой факт: что Платону с голосом делать? Он серьезный юноша, наследник театральной империи с задатками сильного коммерсанта. Как ему превратиться в певца? Причем с женским сопрано. Быть эстрадным имитатором и звукоподражателем женского голоса? Совершенно невозможно…

– Он ведь надевал женское платье и парик в жизни! Что мешало это сделать на сцене?

– Платье и парик Платон надевал, чтобы его не узнали. И даже взял псевдоним Вельцева. С намеком на нашу отечественную звезду. Так он явился к профессору Греннинг-Вильде, так общался с барышнями, будущими жертвами. И даже рискнул явиться перед Моревым и Гляссом для прослушивания. Захваченные голосом, они его не узнали…

– В женском платье на сцену вышел в «Неметти». Разве не так?

– Да, вышел, – согласился Ванзаров. – И хотел повторить выход в «Аквариуме», убив Кавальери. Причем, убив ее, он убивал сразу двух зайцев. Одним зайцем, так сказать, он вызывал голос. А вторым зайцем снимал с дяди и театра долговые обязательства. Кавальери и сама хотела немножко разорить Александрова. Но не знала, что должна стать жертвой.

Левицкий замахал пальцем, решительно возражая:

– Это не доказывает, почему Платон не мог управлять театром и петь на сцене!

Ванзаров слез с подоконника и переместился на стул. Турчанович поменял щеку, штабс-капитану хорошо спалось…

– Помните, у Платона есть идея об андрогинах…

– Ну, приехали, – сказал Лебедев. – До греков ваших обожаемых добрались.

– Можно только предположить, – сказал Ванзаров. – В душе Платона жило две личности. Одна мужская, рациональная, деловая, крепкого хозяина, будущего управляющего «Аквариумом». А другая – женская, которая называла себя Баттерфляй. У нее был великий природный талант. Андрогин соединился. Мужская половина его души не могла и подумать, чтобы петь на сцене. А женская этого требовала. Платон сражался сам с собой. Да и как он мог петь, если голос являлся только после жертвы. Не держать же под сценой запас свежих барышень… Голос рос и требовал новых жертв. Платон боролся с ним как мог. Например, при мне делал запись в свой дневник, в этот гроссбух, который вы прочли, Евгений Илларионович. Как будто помогал поймать себя…

– Защищаете и оправдываете убийцу? – строго спросил пристав.

– Вы хотели знать причины, я открыл перед вами логическую цепочку, – ответил Ванзаров. – Его мужская половина действительно боролась с голосом. Он три месяца довольствовался тем, что поднимал засыхающую Карпову, клал ей на лицо новую бабочку. Голосу хватало. Но тело нашел рабочий сцены. Голос потребовал новую жертву. Пришел черед Савкиной…

– Кто же принудил ее к половому акту? – без формальностей спросил Лебедев. – Кто этот индюк из дневника?

– Тот же, от кого забеременела Карпова. И с кем у нее была повторная связь за несколько часов до смерти.

– Любитель нюхать табак, месье Морев постарался?

– Нет, Аполлон Григорьевич, это Вронский…

– Почему не Морев?

– Морев слышал у Карповой великий голос. То есть Платон сам к нему приходил. А Вронский удобен и неразборчив. Когда же он отправился в бега, Платону не оставалось ничего, как пригласить Анну Фальк к Гляссу. Кавальери похищена, голос требовал свежей жертвы.

– Но вас, друг мой, он хотел прихлопнуть мешком совсем не ради голоса, – сказал Лебедев. – Да и Морева тоже. Где же тут хороший мальчик Платон, который борется с кровожадной девочкой у себя в душе?

Ванзаров согласно кивнул.

– Да, меня хотел убить из деловых причин: сыщик слишком глубоко копает. Платон был наверху сцены и видел, как мы с Варламовым подвешиваем мешок.

– Только домыслы…

– Нет, не домыслы, Аполлон Григорьевич, факты. Из театральной публики только Платон не спросил меня, что мы делали с Варламовым ночью. Почему? Простой ответ: он видел. Как мог видеть, когда сцена была пуста? Видел сверху, находился на мостике или на тросе. Откуда и пел. Вот вам логическая цепочка. С Моревым еще проще: Федор Петрович видел Платона на сцене «Неметти» в женском платье. И узнал фальшивую Карпову, которая пела ему волшебным голосом. Морев, вероятно, узнал под вуалью Платона, а потом окончательно убедился, кто убил настоящую Карпову. Рассказать об этом лично не мог, было выше его сил. Решил отправить письмо. Но не успел. Опровергните…

Заниматься таким бесполезным делом Лебедев не стал.

– Нас с приставом сильно волнует вопрос: как же вы догадались, что голос, убийца, Вельцева и Платон – это одно? – спросил он. – Какое прозрение вас посетило?

Ванзаров долго не отвечал. Как будто заглянул на секундочку в мыслительные дебри и вернулся обратно.

– Логика не признает озарений, – ответил он, позволяя приставу раздуваться от возмущения. – Она требует, чтобы несколько разрозненных фактов объединила простая и материальная идея.

– Какие же это факты? – спросил Лебедев, опережая Левицкого.

– Очевидные, находящиеся на виду, – ответил Ванзаров. – Поэтому так трудно их заметить… При виде трупа Карповой и Савкиной Платону стало плохо, якобы он не мог видеть мертвых, его душил позыв рвоты. А это голос рвался из него. Кашляя и давясь, Платон сдерживался, чтобы не запеть… Другой факт: он назвал дату прихода Карповой в мае и не вспомнил, что она была в начале апреля, когда та забеременела от Вронского. Почему? Потому что вспомнил дату, когда видел ее живой в последний раз… Только он не спросил меня о наших делишках в Варламовым. И у него в кабинете не было ни единой фотографии актрисы. Платон занимался наймом актрис, и вдруг ни одной карточки. Как такое возможно? Ответ простой: Баттерфляй, что жила в нем, ненавидела других актрис. Это так обычно для женщин. А вот почему у него не было фотографии матери, вызывает большой вопрос…

– Вроде простые факты… Но как вы их с голосом соединили? Как узнали про женское платье?

– Тут Диамант подсказал. Когда вошел в гримерную в платье Горже. Неплохая идея. Но ее мало. Главное, золотая брошка-бабочка. Когда Карпова была с ней, пела плохо. Как только без нее – открывался великий голос. Как такое возможно? Вероятно, здесь две разные женщины, но похожие. Это первый простой вывод. Затем Карпова и Савкина знакомятся с Вельцевой, которая тоже демонстрирует великий голос. Двух великих сопрано в одном месте и времени быть не может, логика этого не допускает. Можем предположить, что Вельцева и есть та, что покорила Морева, Глясса и заодно профессора Греннинг-Вильде. Есть физическое подтверждение: барышни смеялись, что Карпова и Вельцева похожи. Если на них сильно не заглядываться. Значит, рост, комплекция и возраст Вельцевой схожи с барышнями. Есть такая в театре «Аквариум»? Такой не находим…

– Почему Вельцева должна быть из театра? – успел пристав. – Где тут логика?

– Только у Вельцевой есть практический повод убить Савкину: чтобы та случайно не явилась в «Неметти». Подчеркиваю: практический. А раз так, то Вельцева убила и Карпову. Почему? Чтобы Карпову не увидел Морев или Глясс и не бросились к ее ногам с предложением бенефиса. Убийца попал в ситуацию, когда каждый шаг только ухудшал положение. Выход из ситуации: убить обеих. Тем более что этого требовал голос. Кто повесил Карпову на тросе подъемника? Только тот, кто знает машинерию театра изнутри. Следовательно, Вельцевой притворяется кто-то из театральных. Три грации-сопрано, Горже, Марианна ля Белль и Лиана де Врие, не подходят. Прочие певицы – старше или не вписываются в комплекцию. Что остается? Сложить переодевание в женское платье, золотую брошь, молодого человека, который не бреется, имеет гладкую кожу лица, без усов, предположить, что невероятный голос существует, раз я его слышал. И сделать вывод. Трудный и почти невозможный…

Аполлон Григорьевич полез в карман за портсигаром. А пристав только шлепнул себя по лбу:

– Бедный Александров, как он все это переживет?

– Во всем надо искать положительную сторону, – сказал Ванзаров, поднимаясь и разминая спину.

– Что же тут может быть положительного? Потерять племянника, наследника дела, заработать такой скандал…

– О скандале известно только полиции, тело убрали быстро. Репортеры были заняты Кавальери… Положительное – голос не будет собирать жертв. Вы бы предпочли, Евгений Илларионович, чтобы у вас в участке появлялись убитые молодые барышни? Это была самая реальная перспектива. К тому же для участка большая победа: разом раскрыто убийство трех барышень, Вронского, самоубийство Платона, да еще 1-му Московскому помогли. Честь вам и слава…

Пристав только рукой махнул.

– А вам-то что?

– А я в отпуске, – ответил Ванзаров, заглядывая в окно.

Утро наступало. Показались контуры Зоологического сада. Оттуда донесся дикий вопль. Или рык, не разберешь.

– Зверь проснулся, – сказал Ванзаров и повернулся к Левицкому. – Что ж, господин пристав, из гостей лучше уходить самим, прежде чем погонят. Мы с господином Лебедевым вам больше не нужны… Дело раскрыто, можно оформлять… А я встречу день на подушке, если позволите.

Чиновник сыска натужно зевнул.

Аполлон Григорьевич считал, что знает своего друга как облупленного. Он был уверен, что под маской усталости и равнодушия Ванзаров прячет досаду: не удалось спасти третью барышню, погиб Вронский. Лучше бы убийца сидел в камере, а не лежал в мертвецкой. Лебедев был уверен, что разгадал это напряженное спокойствие. Он не знал и не мог знать, какое горе и отчаяние скрывал Ванзаров. Как ему хотелось хотя бы еще раз услышать голос. Чего бы это ни стоило. Но подобными откровениями даже с другом нельзя делиться. Ванзаров молча направился к двери.

Турчанович вздрогнул, проснулся и протер глаза кулаком.

– Простите, господа, провалился на минутку… Я ничего не пропустил?

20

Она так мечтала о девочке, но родился мальчик. Отец назвал его Платон. Чтобы был мудрым. Мать ласково называла Тошей и до пяти лет одевала как девочку. Однажды ясным майским деньком они вышли на прогулку к Летнему саду, где Тоша хотел ловить бабочек. Она не стала брать извозчика, чудесная погода, солнышко, недалеко пройтись. Мать с сыном пошли по Садовой улице мимо Михайловского сада.

Тоша забежал чуть вперед. Что-то большое и темное понеслось на него. Тоша испугался и замер. Кто-то дернул сзади за платьице, он полетел в сторону и сильно ушибся головой. Тоше было больно. Он встал и заплакал. Сейчас маменька подует на синяк, поцелует, и все пройдет. Маменька не подошла. Она лежала на тротуаре, будто устала. Тоша подошел к ней.

– Задавили! Женщину задавили! – кричал кто-то. – Городовой! Городовой!

Еще кто-то свистел.

Тоша плохо понимал, что происходит. Он смотрел в лицо маменьки и не узнавал. Половину лица скрывала буро-красная каша. Один глаз смотрел мимо, куда-то в голубое небо. Тоша позвал. Маменька не ответила. Наверно, не слышит. Тоша позвал громче. Маменька так и лежала.

– Ребенок! Девочку держите!

Тоша хотел, чтобы маменька наконец проснулась.

Прилетела желтая бабочка. Тоша смотрел, как красиво она танцует в воздухе. Вот бы ее поймать. Тоша взмахнул сачком, но бабочка увернулась. Полетала и села на лицо маменьки. Рядом с красной кашицей.

Кто-то подхватил Тошу. Он не хотел уходить от маменьки, она сейчас проснется. Тоша смотрел, как бабочка поиграла крылышками у нее на лице. Его уносили все дальше от маменьки. Кто-то закрыл ему глаза ладонью. Стало темно и страшно. Тоша все равно видел перед собой лицо маменьки с желтой бабочкой. Он так хотел к ней назад.

Почему она не слышит?

И он закричал.

Для любознательных дам (и господ)

Летние уголки

(Заметки)

Прежде всего для тех, кто не знаком с петербургским «Аквариумом», небесполезно сказать несколько слов о его внешности. Представьте себе средней величины площадку, долженствующую изображать сад, усаженную чахлой растительностью и сплошь застроенную разными открытыми и закрытыми сценами, театром, верандой, и вы будете иметь представление о наружном виде «Аквариума». Если же к этому прибавить великое изобилие хищных лакеев и наглых церберов у входов, ведущих в сей вертоград, то физиономия его определится достаточно ясно. Конечно, тут великое множество всяких певичек, полупевичек, «этих дам», хористок и прочего люда, кои купно с прислуживающими в заведении ищут «кого поглотить»!

И поглощают, и очень недурно поглощают. Даже слишком хорошо это делают, так что порой невольно задумаешься: вот ведь везде человечество, так сказать, охраняется законами от погибели, а здесь, бедное, почему-то предоставлено прямо на жертву.

И как легко стать в «Аквариуме» жертвой. Присядьте к столику, особенно если вас трое, и вы… Нет, громко сказать опасно для скромности.

Одним словом, за чай на троих вы заплатите два рубля, за бутылку сомнительного кислого вина и того дороже, и даже пиво обойдется вам рубля в полтора. Простой же бутерброд с грошовой колбасой – в гривенник!

И, конечно, так скромно произойдет все лишь в том случае, если вы не попадете в бархатные лапки садовой хищницы.

Ну а если попадете, тогда… тогда… тогда сами увидите, что из этого выйдет.

А теперь лучше подойдем к открытой сцене. Ну уж и песни там распевают!

Такие песни поют на французском диалекте, что если бы дежурный пожарный услыхал их и понял, то, наверное, покраснел бы!

Всюду за нарушение общественной нравственности виновных строго наказывают, и только в «Аквариуме» такое нарушение как будто безнаказанно.

Принять меры в данном направлении прямо необходимо, как принимают меры в отношении распространения порнографических карточек или романов.

Могут, правда, сказать, что тут-то и кроется секрет известного успеха «Аквариума»!

«Иллюстрированное артистическое обозрение», № 2, июнь 1898 г.

Белые невольницы и современный кафешантан

(Очерк)

Белыми невольницами у нас с некоторых пор принято называть певичек, хористок и всякий женский персонал наших зимних и летних садов и приютов утех и увеселений. И название это к ним прекрасно подходит.

Потому что как же по-другому назвать певичку, «шансонетку», как ее еще иначе величают, которая по контракту с содержателем увеселения обязана не только петь на эстраде, но и увеличивать торговлю буфета, оставаясь до четырех-пяти часов утра в саду или в зале театра.

И такое условие, оставаться до момента закрытия заведения, неизбежно для всего женского состава увеселительных уголков! Не распространяется оно разве только на очень крупных звезд кафешантанного небосклона.

Нам скажут, что подобное требование предъявляют во всех больших европейских городах к хорам и певицам, но там это совсем другое.

У нас зимний и летний увеселительные приюты закрывается редко ранее трех-четырех часов утра, между тем как на Западе все кончается везде самое позднее к двенадцати часам ночи.

Разница весьма большая, особенно если принять во внимание широту русской натуры, когда она разгуляется. Многие иностранки, француженки, немки и другие, не зная нашего обычая веселиться всю ночь напролет, подписывают контракты с антрепренерами садов и театров, не обращая должного внимания на пункт, по которому они должны оставаться в саду до закрытия. Конечно, впоследствии они очень раскаиваются в своей опрометчивости, но уже поздно.

Понятно, не всем иностранкам по сердцу в этом отношении кафешантанные наши нравы. Но немало есть и таких, которые ужинают в трех отдельных кабинетах или за тремя столами сразу, собирают обильную дань и для буфета, и для себя лично. Конечно, в большинстве случаев такие «артистки» очень далеки от настоящего каскадного искусства и гораздо лучше изучили искусство наживать деньги с подвыпивших постояльцев.

И надо правду сказать, что наши отечественные певички и хористки и тут, как на эстраде, уступают своим иноземным подружкам.

Какая-нибудь венгерка из третьестепенного хора, смотришь, «хищничая летом» в отдельных кабинетах, и солидного друга себе завела, и в солистки где-нибудь в зимний приют вылезла. С нашими российскими особами это куда реже случается. Нет, должно быть, достаточной системы и выдержки. Потому пьет, пьет, сердечная, «гуляет», как говорит наш народ, а в результате – расчеты с жизнью где-нибудь на больничной койке.

Это уже поистине невольницы, и не только рубля и своей бесшабашности, но и того соединения сцены с буфетом и лупанаром, которое так теперь процветает.

Теперь спрашивается: долго ли будет существовать современный русский кафешантан в его настоящем неприглядном виде? Не наступит ли, наконец, реакция и не потребует ли наша публика, чтобы все циничное, неизящное, грубое было выкинуто из программ, а театр и концертный зал были отделены от буфета с его хищно-порнографическими нравами. Тогда можно будет ценить талантливость исполнения, не опасаясь, что это смешают с похвалой умению ужинать в трех отдельных кабинетах сразу.

«Иллюстрированное артистическое обозрение кафе-концертов, театров, варьете и цирков», выпуск 2-й, апрель 1898 г.

Парижаночка-сорванец

Либретто оперетки в 3-х действиях Э. Лаперьера

Барон де ля Рош-де-Мэут (дипломат), безуспешно стремящийся уже давно получить пост посла, решает выдать свою племянницу Селицу, богатую наследницу, за разоренного князя Акасия в том расчете, что князь, будучи двоюродным братом министру иностранных дел, окажет ему протекцию и мечта его осуществится.

Но Селина влюблена в сверстника своего детства, юношу по имени Геркулес, который, со своей стороны, влюблен в Селину. Чтобы избежать брака с князем, влюбленная парочка убегает в день подписания брачного контракта и является на рынок держаных вещей в Париже (Тампль), чтобы продажею бриллиантового ожерелья, доставшегося Геркулесу по наследству от матери, и золотых вещей, принадлежащих Селине, реализовать денежную сумму, необходимую на выезд из Парижа. Ожерелье и золотые вещи стоят 50 тысяч франков. Влюбленные, не зная их цены, спрашивают только 500 франков. Это возбуждает подозрение торговца, призывающего полицейского сержанта, и парочка арестовывается по подозрению в тайном сбыте ворованных вещей.

По дороге в участок сержант и парочка попадаются навстречу известной всему рынку и любимой местным населением дочери торговца ношеными платьями «папаши» Бейсие – Титине. Титина в подвенечном платье. Она должна в тот же день обвенчаться с неким Ромулом, маляром по профессии, который заявляет, что он красит стены хлеба ради, но собственно он – исторический живописец, и славы не хватает ему лишь потому, что судьба не свела его с богатым и щедрым покровителем искусства, понимающим толк в исторической живописи.

Титина большой сорванец, и только что парикмахер успел причесать ее и украсить голову флердоранжем, как она, вступаясь за брата, подралась с полицейским и уличным мальчишкой. С тою же решимостью она вступается за арестованную парочку и с помощью других рыночников освобождает ее из рук сержанта.

Сержант призывает на помощь целый полицейский патруль, но Титина справляется и с патрулем. Полицейские решают, однако, что им не следует уходить несолоно хлебавши, и оглядываются, кого бы свести в участок.

Жертвой их усердия делается не кто иной, как вышеупомянутый дипломат барон де ля Рош-де-Мэут, очутившийся в тот же момент на рынке. Попал он туда вследствие страстишки к горничной своей жены Олимпии. Баронесса подарила накануне Олимпии несколько принадлежностей своего туалета, в том числе платье зеленого цвета, позабыв, что в кармане его спрятан портфель[34] с письмами баронессы к ее любовнику, с которым она распрощалась. Вспомнив о портфеле, баронесса требует от горничной обратно зеленое платье. Олимпия же продала его уже торговцу из Тампля и, прельщенная обещанным баронессою щедрым вознаграждением, отправляется в Тампль на розыски платья и тащит с собою волочащегося за нею барона. Барон попадает тут в свадебную компанию маляра и его шаферов, увлекается ими в трактир, где и накачивается. Патруль ведет его в участок за шатанье по улицам в нетрезвом виде. Титина-сорванец уговаривает между тем жениха и всех приглашенных на ее свадьбу отправиться гурьбой к баронессе и ходатайствовать, чтобы она позволила племяннице Селине выйти замуж за Геркулеса.

Второе и третье действия оперетки наполнены комическими эпизодами, вытекающими из этого фантастического ходатайства.

Титине с компанией приходится тут переодеваться, и она находит у отца именно то зеленое платье баронессы, которое разыскивали барон и Олимпия. Одевшись в это платье, она находит в нем письма, угадывает цену их для баронессы и принуждает ее к отказу князю в руке племянницы и к согласию на ее брак с Геркулесом.

По удалению, однако же, рыночников баронесса немедленно снаряжает приведенного домой из участка барона к князю с миссией наладить опять расстроенную помолвку. Князь соглашается, встреча должна в тот же вечер произойти на первом представлении новой драмы в одном из парижских театров. Титина-сорванец узнает об этом коварстве баронессы и в сопровождении всей свадебной компании тоже является в театр, где играет роль прислужницы у вешалок. Баронесса, рассерженная ее угрозами, добывает у начальника полиции приказ двум агентам арестовать Титину, посадить ее в карету, отнять письма и возить по городу до утра. Титина ускользает, однако, от агентов, которые увозят вместо нее племянницу баронессы – Селину. Гугус, брат Титины, является освободителем Селины. Барон тем временем передает министру, вместо важнейших бумаг, письма своей жены к любовнику, вследствие чего назначение его послом становится невозможным и он соглашается на брак Селины с Геркулесом, баронесса следует его примеру.

«Сделав доброе дело, мы можем теперь удалиться в наше гнездышко и приступить к осуществлению собственного счастья», – говорит Титине обвенчавшийся с нею несколько часов назад Ромул. «Я горю тем же желанием», – отвечает сорванец-новобрачная.

Занавес

Примечания

1

Используется старый стиль. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Искусство красоты (фр.).

3

Лучший вкус (фр.).

4

Чин коллежского советника соответствует армейскому полковнику.

5

О «журавлях» в ресторане «Славянский базар» читайте в романе «Королева брильянтов».

6

Ежемесячный журнал для сотрудников Департамента полиции.

7

Аршин = 0,711187152 метра.

8

Район Петербурга из дешевых домов недалеко от Николаевского вокзала.

9

Вершок = 4,4449197 сантиметра.

10

1 лира итальянская равна 25 коп., 1 доллар (Соед. Штаты) равен 1 руб. 33 ½ коп.

11

Каменный, Елагин и Крестовский острова, место загородного отдыха. Входят в Петербургскую часть.

12

Один из самых дорогих и знаменитых ресторанов столицы на углу Невского и Владимирского проспектов. Знаменит русской кухней и оркестром пожарной команды.

13

Морев употребляет это слово, намекая на куртизанок парижских салонов «Прекрасной эпохи», которых называли «этуалями» (звездочками).

14

Синяк (прост.).

15

Полицейские (воровской жаргон).

16

Отделение по охранению общественной безопасности порядка, политическая полиция России.

17

Знаменитая парфюмерная фабрика «Ралле и Кº», выпускавшая духи: «Придворный букет», «Америс», «Ландыш», «Иланг-Иланг», «Виолет», «Гелиотроп», «Опопонакс», «Букет в честь коронации».

18

Цена серийного револьвера: от 10 до 50 рублей, в зависимости от модели.

19

Точный рецепт не сохранился. Известен примерный состав: 2 части чайной заварки, 1 часть коньяка, 1 часть секретной настойки (состав лучше не знать) и капелька имбирного масла.

20

Золото и брильянты (воровской жаргон).

21

Роты (с Первой по Двенадцатую) – улицы в районе Измайловского полка и собора.

22

Vel – вуаль (ит.).

23

Проклятие! Что это? (польск.)

24

Хочу двадцать седьмого (польск.).

25

О чистая богиня, серебрящая эти древние священные деревья…

26

Бруски льда, примерно в 1,7 метра длиной, которые выпиливали зимой из замерзшей Невы.

27

Наручники.

28

Услуга за услугу (лат.).

29

Inquisitor – ищущий (лат.).

30

Пьеса Шиллера.

31

Популярный французский романс, слова и музыка К. Сен-Санса.

32

Устаревшее название кафешантана.

33

Популярный романс Массне на стихи Жана Бертруа.

34

Портмоне.

Content

Антон Чиж
Бой бабочек

1898 год, май, 11-е число

Год тот же, август, 23-е число (воскресенье), вечернее представление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Тот же год, август, 24-е число (понедельник), спектакля нет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Тот же год, август, 25-е число (вторник), спектакля опять нет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Год тот же, август, 26-е число (среда), дают двойной бенефис

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Дневник Тот же год, август, 25-е число, рано утром

19

20

Для любознательных дам (и господ)

Летние уголки (Заметки)

Белые невольницы и современный кафешантан (Очерк)

Парижаночка-сорванец Либретто оперетки в 3-х действиях Э. Лаперьера

Примечания