Борис Барабаш

ПОСЛЕДНИЙ ЕВРЕЙ ИЗ КГБ

Повесть о том, что было

И о том, что могло быть

«Сионистский заговор» и устранение Берии положили конец приему евреев на ответственные посты в службе разведки и ЦК партии. Насколько я знаю, в Комитете госбезопасности в 1960-70 годах работали два рядовых оперативных работника-еврея…»

П. А Судоплатов «Разведка и Кремль»

Моим родителям посвящается

ГЛАВА I

Одесса. 1970 год.

Море неспешно покачивало лодку. Осколки солнца блестели на волнах. Мы с отцом держали удочки в руках. Клёва не было.

– Рыба ушла на обед, – сказал папа.

– Так вот, здесь обед, – ответил я. – Пусть приплывают.

– То не то, – сказал папа, и мы замолчали.

Как гидроакустики с подводной лодки, мы вслушивались в глубину. Рыбалка на море – это не рыбалка на реке. Здесь поплавки неуместны. Забросил удочку, грузило достало дна, натянул леску, и жди, пока бычки, глосса или даже скумбрия не обратят на тебя внимание. Если это случится, ты об этом узнаешь. Они, каждый по-своему, начнут обгладывать наживку. Вот тогда держись! Надо умело выбрать момент, подсечь рыбку и тащить.

Но пока этого не произошло, мы с отцом сидели в лодке, и каждый думал о своем. Мне, 12-летнему пацану, жизнь нравилась. Лето, каникулы! Еще столько впереди! Вся жизнь! Когда становилось жарко, я прыгал из лодки в море. Там я плавал среди медуз, подводных скал и водорослей. Вокруг – ни души. Не считая рыб и чаек. Одни – в воде, другие – в небе. Но судьбы их пересекались. Чайки с криком неслись над водой. Потом быстро, зигзагами падали в море. Держа в клювах рыбку, возвращались в небесную высь.

Мне было интересно за всем этим наблюдать. Но папе надоело ждать.

– Не! Нема клёва, – сказал он. – Шё ты будешь делать? Надо переплывать в другое место. Не?

– Давай, – согласился я.

Отец завел мотор, и мощный «Mercury» стал уносить нас все дальше от Одессы.

– Па!

– Шё?

– А как тебе разрешили купить этот движок?

– А чего ты вдруг спрашиваешь?

– Просто.

– Не. Не просто. Ты шё-то хочешь. Так шё ты имеешь в виду?

– Ну, этому дяде, который его привез в Одессу, не разрешили же? Ты ж сам рассказывал. А тебе разрешили.

– Тому дяде не разрешили, потому что Одесса – пограничная зона. Тут такие моторы нельзя. Они мощнее, чем у пограничников. Человек, вдруг, возьмет, и уплывет в Турцию. Понимаешь?

– А на реке такой мотор можно?

– А зачем на реке такой мотор? Всю рыбу распугаешь. Да и куда там быстро плыть? Плыви себе потихонечку, и смотри по сторонам.

– А-а! Поэтому в магазине только мотор «Прогресс» и есть?

– Ну… примерно.

– Так если так, чего тебе разрешили?

– От ты…! Как банный лист!

– Я просто спросил.

– У нас в стране нет ничего простого. Свежий хлеб просто так не купишь. А ты хочешь такой мотор. Всё не просто! Очень не просто!

Отец замолчал. Он держал руль и смотрел вдаль. Я сунул руку в воду. Она упругой лентой обтекала кисть. Мы соревновались, кто кого. Иногда вода побеждала меня, но иногда и я её. Мы шли уже с полчаса. Отец повернулся ко мне.

– Ты обиделся?

– Нет.

– Не обижайся. Ты иногда такие вопросы задаешь, шё я не знаю, шё ответить. Смотри. Шё там? Шё-то вроде бухты. А?

– Угу.

– О! Так есть предложение. Давай пристанем, и позавтракаем. Хочешь?

– Давай.

– О! То, шё надо! Покушаем и поговорим. Идет?

– Угу.

Отец сбросил газ, и направил лодку к берегу. У меня захватило дух. Приключения! А вдруг это необитаемая земля? Мы – робинзоны! Хотел об этом спросить папу, но, посмотрев на него, передумал. Он бы посмотрел на меня, как доктор на пациента, и спросил: «Необитаемая земля…? В Одессе…?»

Недалеко от того места, где мы расположились, бил родничок. Вода в нем была холодной, пресной и невкусной. Но мы ей были рады. Можно было напиться, смыть соль, пополнить запасы, и даже сделать чай. У папы было всё, и на все случаи жизни. В лодке находились самые необычайные вещи, и я всегда поражался, как ему удавалось всё предусмотреть.

Пока отец привязывал лодку, готовил завтрак и кипятил на спиртовке воду, я бродил по берегу. Первые же шаги убедили меня в том, что земля эта – обитаема. И чем больше я бродил, тем больше в этом убеждался. Но ни битые бутылки, ни мусор, ни даже надпись: «Быстрик – хрен!» не смогли во мне убить дух приключений. Еще больше меня занимало то, почему папа не захотел отвечать на такой простой вопрос о лодочном моторе. Это на него не было похоже. Папа всегда отвечал на мои вопросы. И не просто подробно. Он уходил в такие дали, что не всегда можно вспомнить, а какой, собственно, вопрос был задан. Возвращаясь на зов отца, я твердо решил разгадать тайну мотора.

Мы уселись у клеенки. Она играла роль стола. Мясистые помидоры, огурцы, колбаса и вареные яйца манили меня своим видом и запахом. Поспел чаёк. Несмотря на жару, он был к месту. Батя мазал хлеб паштетом. Рай! Наелся я быстрее, чем ожидал. Захотелось спать. Встали-то мы рано. Не было еще и четырех. Пешком до моря. Погрузка в лодку. А потом – свежий ветер в лицо. Разомлев от еды и солнца, я задремал. Но тут заговорил отец, и сон унесся в никуда.

– Я вот о чем подумал. Ты уже взрослый мальчик. Рано или поздно, но все равно надо было с тобой поговорить. Так чего не сейчас? Тем более, шё ты задал этот вопрос. О том, чего мне продали мотор. Раз ребенок спрашивает, надо отвечать. А то, шё же это получается? Ерунда. А? Правильно? Во! Так я тебе сейчас шё-то расскажу. Может быть, я все не успею. Это – долгая история, а нам еще надо шё-то поймать. Не поймаем, придется заскочить на «Привоз». Купить там. А то, шё мама скажет? Тоже мне, рыбаки! Не. Она так не скажет, конечно. Это я шучу. Но сидеть тут до зимы мы тоже не можем. Поэтому шё успею, то успею. Но, хотя бы начнем. Идет?

– Конечно, па!

– Ну, так вот, слушай. Начну по-порядку. Ты слышал такое слово «КГБ»?

– Конечно! А кто не слышал?

– И шё ты слышал?

– Что люди его боятся.

– Боятся… И правильно делают. Оно для того и создано, шё б боялись.

– Па! Ты ж о моторе хотел рассказать.

– Ну да! А я о чем? Я о моторе. Это начало моего рассказа. Слушай сюда. В Одессе пограничники дают разрешение на то, чтобы можно было купить и лодку, и мотор. Понимаешь? Человек покупает это всё, и становится на учет. Это как при покупке машины. Для чего? Для того чтобы кто-то не захотел отсюда уплыть. А если таки уплывет, так его быстро поймают, и будут знать кто, шё, и почему.

– Ну, если люди хотят уплыть, пусть плывут.

– Хм. Пусть плывут… Как бы не так! Дай волю, так почти все уплывут. Я тебе об этом потом расскажу. Позже. Когда ты чуть-чуть подрастешь. Ты же хочешь сейчас про мотор узнать? Или нет?

– Да, да. Давай про мотор.

– Так вот. Пограничники относятся к КГБ. Это одна организация. Ты, вообще, знаешь, что такое КГБ, как оно расшифровывается?

– Нет.

– О! Так с этого надо начинать. КГБ – это Комитет государственной безопасности.

– И зачем он?

– Зачем? КГБ занимается врагами и противниками советской власти.

– А что значит, занимается?

– Ну… Кого-то перевоспитывает, кого-то арестовывает и сажает в тюрьму, а кого-то… Кого-то надо и уничтожать.

– То есть, убивать?

– Ну, да. Можно и так сказать. Грубо, но, правда.

– А за что?

– Как, за что? Если они нас сами хотят убить? Вот твоего отца, например? Что с такими делать? Надо с такими бороться.

– А чего они нас хотят убить? Мы им ничего плохого не сделали.

– Это ты так думаешь. А они думают по-другому. СССР никто не любит.

– Почему?

– Почему…? Сложный вопрос. Когда-то давно был царь. Ты об это знаешь. Для кого-то он был хорошим. Но для большинства, нет.

– Для кого, нет? Для рабочих?

– В том числе. Для рабочих, для крестьян. Для евреев он был вообще сволочь.

– Почему?

– Ну, например, кем бы я был при царе? Евреям селиться в столице и в больших городах было запрещено. Были исключения, конечно, но в отдельных случаях. Разрешали жить богатым людям, купцам. Но для большинства… ни в коем случае. Была, так называемая, черта оседлости. То есть были места, где можно было жить евреям, а были там, где нельзя. И таких мест было большинство. Кроме того. Высшее образование получить было нельзя. Это не то, шё сейчас – поступай куда хочешь, и бесплатно. Тогда надо было от веры отказаться, шё б в университет поступить. А куда это годится? И кем бы я был? Местечковым еврейчиком. Вечно затрушенным, запуганным. И другим нацменам тоже было не лучше. Ленин это называл великорусским шовинизмом. Поэтому люди не хотели так жить. Шё это за жизнь? Но и это еще не всё. Царь начал погромы устраивать. Не сам, конечно, но с его одобрения. Хулиганы, бандиты, пьяницы врывались в дома к людям. Грабили, убивали, творили, черт знает что! Моего дедушку Якова, в 1905-м году, вот так вот убили в Одессе. Зарубили топором. Это что такое, в конце концов? Мы шё, не люди? Не граждане этой страны? Не хочешь нас тут видеть, так отпусти! Нет! Тоже нельзя. И как нам было жить? В конце концов, простым людям это надоело. Они взяли и скинули царя. Начали всё большевики, во главе с Лениным. Ты об этом знаешь. Вам в школе рассказывают. Это было очень трудное дело. Ты шё, шутишь? Такую страну перевернуть! А они смогли. Потому шё народ их поддерживал. И вот, когда простые рабочие люди разбили царские армии, и стали управлять страной, так весь мир, все капиталисты увидели, что страна стала развиваться семимильными шагами. Им, то есть капиталистам, это не понравилось. Ведь у них могло произойти тоже самое. Они думали, что мы быстро загнемся. А вышло, что не загнулись. Тогда буржуазия стала готовить войну. Натравили на нас Гитлера. Но и здесь у них ничего не вышло. Поэтому теперь они стараются нам пакостить тихонько. Используют для этого всяких недовольных людей.

– А у нас есть недовольные?

– Недовольные есть всегда и везде. Нет такого, чтобы всё всем нравилось. Люди – это ж… Всем не угодишь. Советская власть старается, конечно. Но… всегда есть недовольные. Особенно сейчас. Разбаловались люди. Уже не помнят, когда шмат хлеба за счастье был. До войны, я помню, родственники пригласят моих маму и папу, покойных, к себе, угостят кусочком домашней колбасы. Так они всё нам отдавали, бедные. Мы не спали, ждали, пока они придут. Фить, и колбасы нема. Шё там было той колбасы? Мне такой колбасы вагон дай, и я, мне кажется, съел бы. Такие мы были все голодные. А мой папа… Принесет в зарплату конфет. Были такие, подушечки. С вареньем внутри. Самые дешевые конфеты. Так это был праздник! А шё он мог больше купить? Люди в основном жили бедно. Вот так мы ели. Масло коровье я первый раз попробовал в военном училище, уже во время войны. А сейчас…? Ой…! Не. Конечно… Еще Сталин говорил, что народное хозяйство должно удовлетворять постоянно растущие потребности населения. Но надо же и совесть иметь! А то завтра люди скажут: «Дайте нам… земля Луны!» И шё? Должны бегать им это искать? Не…

– Па! Так о моторе…

– Да. Так вот, о моторе. Представь себе. Вот такой недовольный захочет отсюда сбежать. Он купит лодку, сильный мотор, и всё. Поминай, как звали.

– А куда он сбежит?

– Ну, тут Турция с той стороны моря. А она – капиталистическая страна, член НАТО. И такой вот несознательный элемент поплывет туда.

– Там ему будет лучше?

– Я знаю? Он думает, шё да. Но я так не думаю. Там хорошо, где нас нет.

– Ну и пусть себе плывет. Зачем его держать?

– Я тебе уже говорил сегодня. Это взрослый вопрос. Надо много чего узнать, для того, чтобы понять. Подрастешь немножко, я тебе объясню. Или ты сам поймешь. А пока скажу тебе так. Кое-кому половину работы не показывают. Люди многим недовольны. И где-то они правы. Но надо подождать. Потому что не сразу сказка сказывается, и не сразу дело делается. Москва не стразу строилась. Знаешь? Вот. Скажешь людям: «Идите куда хотите!» Несознательные элементы и побегут. А за ними – неустойчивые. Кто-то захочет свою лавочку открыть, кто-то завод. И для чего тогда советская власть воспитывала столько лет людей? Нет, так нельзя. Страна – это как семья. Мы с мамой вас воспитываем? Так надо и с людьми. Воспитывать их. А то, шё ж это будет, если каждый будет делать то, шё хочет? Никакое государство так долго не проживет.

– И в Америке так?

– Ну а как же? Везде так. Государство, если оно хочет жить и процветать, должно заниматься своими детьми, то есть гражданами.

– Па! Так про мотор это всё?

– А шё еще?

– Ты ж не рассказал, чего тебе его продали, если тому человеку нельзя такой иметь?

– А. Да… Вот. Я ж об этом. Ну, слушай внимательно. Мне этот мотор разрешили купить… Мне сам начальник погранотряда позвонил, и спросил, не хочу ли я его купить. Дорого. Мы с мамой поговорили, и мама согласилась. Почему именно мне продали? Ну, во-первых, все знают, что я – рыбак.

– Что, и начальник погранотряда?

– Хм! Ну, смотри. Я должен тебе что-то сказать… Я сам еще недавно работал в КГБ. Поэтому пограничники меня хорошо знают. Вот так. Вот и вся история.

– Ты!? Ты же рабочий на заводе?

– Это сейчас. А пару лет тому я на заводе не работал.

– А! Я теперь все понял!

– Что?

– Я понял, чего так в школе ко мне учителя относились.

– Как относились? Ты, по-моему, учился хорошо и без меня. Я в твою школу приходил всего пару раз.

– Да, но учителя всегда приветы родителям передавали. Больше никому из детей. Только нам. И когда всех спрашивали о работе родителей, меня никогда не спрашивали, улыбались только как-то… Дети всегда говорили: «А чего тебя не спрашивают, где родители работают?» Теперь ясно. А почему ты сейчас там не работаешь?

– Я тебе когда-нибудь потом всё расскажу. Ты еще маленький для таких разговоров.

– А я помню, как вы с мамой секретничали.

– Ну, помнишь и хорошо.

– Это об этом?

– Думаешь, я помню? У нас с мамой много секретов.

– Тебе продали этот мотор, потому что тебя не боятся?

– Не меня не боятся. Не боятся, что я сбегу.

– Па!

– Да.

– А как ты туда попал?

– Куда?

– Ну, в КГБ?

– О! Это целая история. Хочешь, шё бы я тебе рассказал? Я тебе ее расскажу. Но не сейчас. Сейчас мы отплываем. Рыба нас ждет.

– Ну, па! Расскажи!

– Хорошо! Ша! Тихо! Раз пообещал, расскажу. Но уже в море. И то… если ловиться не будет.

Мы отплыли. И я впервые в жизни не захотел, чтобы ловилась рыба.

ГЛАВА II

Клёв пошел. Видно мы попали на хорошее место. За несколько часов наловили килограмм пятнадцать. Было не до разговоров. Рыба любит тишину. У папы на этот счет была целая теория. Но спрашивать о ней я не стал. Все равно он не ответил бы. Не до того. Лучше ловить. Время пошло быстро. Солнце заходило. Папа снял с крючка крупного бычка и объявил:

– Еще одного, и всё! Будем, как говориться, сматывать удочки. Надо шё-то и другим оставить. А то так конца и края не будет. Правильно?

– Да. Давай.

– Во! Молодец! Не надо жадничать. Жадность, я тебе скажу, это страшное дело. Нам хватит. Еще и соседям дадим.

В Одессу мы пришли в сумерки. Тащить снасти после долгого дня было тяжко. Но, глядя на папу, мне было стыдно роптать. Он нес раз в тридцать больше, да и улов сверху. Школьники в СССР не раз писали об усталых, но довольных пионерах, возвращающихся домой. Я знал этих пионеров лично.

Дни шли за днями, и мы к тому, большому разговору не возвращались. У каждого были свои дела. Папа работал, а я проводил каникулы. Это забирало у меня всё время. Но на отца я стал смотреть теперь по-другому. Его разговоры, нестандартные выводы часто приводили наших друзей и родственников в недоумение. Они не знали, как реагировать на них. Считали отца чудаковатым. Мне тогда было стыдно. Стыдно за папу, стыдно за себя. Теперь я на всё посмотрел другими глазами. Я как будто прозрел! Отец открылся мне человеком другого мира. Мира тайн, особых людей и других взглядов. Я вновь открыл для себя наших соседей, приятелей отца, дядю Ваню Илюхина, Николая Синенко. Они были Героями Советского Союза. Илюхин партизанил, Синенко освобождал Прагу. Но они всегда подолгу говорили с отцом, долго жали на прощанье его руку. Встретив меня, тепло о чем-то расспрашивали, без подарка не отпускали и всегда просили передать привет родителям. Синенко был когда-то начальником отца. А до него, начальником был Зильберштейн. Они точно не были рабочими. Потому что за ними приезжала «Победа» с водителем, ходили они в шляпах и в тяжелых кожаных пальто. Почему я это сразу не сообразил?

Наш дворник Маркуш после войны отсидел 10 лет за сотрудничество с оккупантами. Мне казалось, что он почему-то избегал отца. Но когда все-таки встречался, он останавливался, снимал вечную шляпу, и, склонив голову, говорил отцу: «Здравствуйте, Абрам Самуилович!» Папа всегда был приветлив с людьми. Но Маркушу он отвечал холодно: «Здравствуйте, Маркуш».

Я вспомнил, как в начале 60-х, когда мы еще жили на Молдаванке, отец прибежал домой весь какой-то взъерошенный.[1] Быстро вывел маму со мной и братом во двор, и спрятал в погребе. В нем соседи держали уголь. Оттуда же был путь в катакомбы. Я был ребенком, и ничего не знал. А тем временем в Одессе поднялся бунт. Все началось с винарок на Привозе.[2] Кому-то что-то не долили. Озверевшая толпа вспомнила все. И тогда началось… Остановили троллейбус на Степовой улице. Остановили другой. Привязали руки пойманного милиционера к одному, ноги – к другому, и приказали водителю трогать. Один отказался, другой согласился… На Молдаванке начались погромы. Пришли и за нами. Три дня мы просидели в катакомбах, пока отец не пришел за нами. После войны родителей было трудно чем-то пронять. Но когда они встретились, они плакали. Я помню.

Все время я думал об этом, и мне захотелось стать хорошим. Выяснить тайну отца все не удавалось. Только осенью представился случай вновь поговорить с ним об этом – отец предложил пойти на футбол.

1970 год был годом особенным. И не потому, что этот год был последним перед историческим XXIV съездом КПСС. И точно не потому, что это был год 100-летнего юбилея В. И. Ленина. 1970 год бы особенным, потому, что в Одессе была холера, и «Черноморец» вылетал из высшей лиги чемпионата СССР. Знающие люди находили связь между всеми этими несчастьями.

Папа любил футбол. Впрочем, как и всё военное поколение. «Черноморец» уже ничего не могло спасти. Но стадион ЧМП был переполнен. Люди пришли поддержать команду. Среди зрителей были заметны даже болельщики ОДО, непримиримые критики «Черноморца».[3] Для меня это было непостижимо. Я думал они буду рады провалу. Но они пришли. Ведь это же Одесса! Пять лет спустя я сам стал игроком дублирующего состава СКА Одесса. Эти же люди, потрепанные войной, радовались, как дети, моим удачным пасам и красивым голам, вежливо молчали на мои промахи. Зато тогда, когда я шел на перерыв, они с трибун долго мне давали указания, как надо играть. Игроки уже выходили на второй тайм, а я все еще обсуждал моменты первого. Ведь это же Одесса!

Папа не верил, что «Черноморец» вылетит в первую лигу. Очки, мячи, ничьи его не убеждали. «Ты шё, в школе не учился!?», – возмущался болельщик Левинсон. Старый одессит Хусид слушал папу, мотал головой и говорил: «А с виду приличный человек…». Раньше бы я сгорел со стыда. Но теперь, после той рыбалки, я уже ничему не удивлялся. Раз папа сказал, значит, что-то тут не так. И точно! Вскоре Федерация футбола СССР решила оставить команду «Черноморец» Одесса в высшей лиге. Из-за эпидемии холеры.

Но это будет позже. А в тот день, «Черноморец» выиграл, и мы шли домой.

– Па!

– Шё?

– Ты обещал рассказать, как ты попал в… ну… туда.

Папа перестал даже лузгать семечки. Ведь футбол без семечек, все равно, что птица без крыльев. Но сейчас было не до них.

– Да… Обещал. Раз обещал, надо выполнять. Так? Тем более, что «Черноморец» выиграл. Это я шучу. На чем я остановился?

– Ни на чем. Ты рассказал о моторе, о том, что пограничники и… вот это… – одна организация, и сказал, что ты там сам работал. Я спросил, как ты туда попал? А ты пообещал рассказать позже, потому что нас ждет рыба.

– Да. Точно. Но нам придется идти домой пешком. Хочешь?

– Конечно!

– Тогда слушай. И договоримся. Никому ничего не говорить! Это я уже не шучу. Договорились?

– Да, па. Договорились!

– Хорошо. В 41-м году я закончил школу, и подал заявление на прием в Одесское пехотное училище. Было такое. Тогда офицером стать многие мечтали. Тем более, из бедных семей. В училище кормят, форму выдают, какую-то зарплату. Копейки, конечно. А шё курсанту надо? На всем готовом. После окончания, служишь себе, звания, должность, жильё. Для детей из бедных семей, это было то, шё надо. А шё институт? Поступишь в институт, а кушать надо, одеться шё-то надо, стипендия – кот наплакал. Понимаешь? А тут… Был большой конкурс, шёб поступить. Не то, шё сейчас. Тогда, пойди еще поступи! Желающих было море. Но шё? Десятилетку немногие могли закончить. При Сталине было 4-летнее образование, 7-летнее, и 10-летнее. После 7 класса образование было платное. Немного, копейки, но их надо было тоже иметь. Шё-то в районе 3 рубля в месяц. Это останавливало многих. Лучше после 7 класса пойти на работу, и уже шё-то приносить в семью. Но мой папа, земля ему пухом, был простой кузнец на заводе «Большевик». Он сказал, шё он будет платить. Лишь бы я в люди вышел. Вот так! Я неплохо закончил 10 классов, и подал документы в училище. И тут, война. Шёб он сгорел!

– Кто?

– Гитлер! Кто… В общем, всех, кто подал документы, приняли без всяких экзаменов. Так я стал курсантом. Перед тем, как сдать Одессу, нам дали на 3 часа увольнения. Попрощаться с родителями. Начальник училища был приличный человек. Могла же возникнуть паника. Его за это могли расстрелять! Но он нас отпустил. Одесситов. Тех, кто жил в городе. Я прибежал домой и сказал папе с мамой, шё Одессу сдают, и шё им надо эвакуироваться. Папа спросил, чего. Я сказал, шё фронтовики рассказывают, шё немцы евреев убивают. Папа сказал, шё это сталинская пропаганда. Он с немцами воевал в Первую мировую. У них половина офицеров – евреи. Все это ерунда… Я ушел. Больше я родителей не видел. Вот так вот, сынок…

– А что было дальше?

– Дальше? Дальше училище эвакуировали в город Уральск. Это сейчас, по-моему, Казахстан. Первый выпуск был ускоренный. К концу 41-го года давали младшего лейтенанта и отправляли под Москву. Отправляли тех, кто плохо успевал на занятиях. Никого из них не осталось в живых. Так мне хорошая учеба спасла жизнь. Понял? Я ж тебе не зря говорю: «Учись, сынок!»

– А я учусь.

– Да, да. Ты – молодец. Так держать! И смотри, шё б у тебя не было головокружения от успехов, как говорил товарищ Сталин.

– А в училище вас кормили?

– Да. Конечно. Кормили на убой. В сутки – 400 граммов белого хлеба, полкило черного. Масло коровье – 50 грамм. На обед обязательно мясо. Я такого до войны не видел. Вот такую морду отъел! И это притом, что каждый день бег с полной выкладкой, стрельба и другие занятия. Но, шё? Днем – 2 часа сна. Ты представляешь? Я сначала не мог уснуть. Как это так? Днем спать? У нас были ребята из приличных семей, инженеров, например, или военных. Так те спали. Но потом и я привык. И ты знаешь, очень хорошее дело!

– А ты ж говорил, что был голод.

– В тылу жрать, извини за выражение, людям было нечего. Траву ели, кору от деревьев. А тут было масло, мясо, хлеб! И я тебе скажу, я понял тогда Сталина. Это надо было быть Сталиным, шёбы так с людьми. Железная воля. Точно, стальной человек! Доводил до того, шё люди за пайку хлеба на фронт шли. И так умирать, и так умирать. Так хотя бы поесть перед смертью. Ты понял?

– А на фронт было страшно идти?

– А как ты думаешь? Конечно! Кому умирать охота? Но немец, гад, был под Москвой. И шё они творили на оккупированных территориях? Это же уму непостижимо! Тоже мне, культурный народ! Сволочи! Я бы их голыми руками разорвал. Честное слово! Поэтому, хотелось этих сволочей поубивать. Но под Новый год Сталин немца от Москвы отогнал. Вот мы кричали! Ты не представляешь! Плакали! Это ж надо! Немца разбить! Вот молодец! Даже те, кто был посдержаннее к Сталину, кричали: «Да здравствует товарищ Сталин!» Мы тогда поверили в победу! И вообще. Сталин, я тебе скажу, не врал. Очень умный был человек. И скромный. Это тебе не сейчас.

– И вас перестали на войну посылать?

– Нет. Ну, шё ты. Настоящая война только началась. Новый выпуск на фронт был весной 42-го. Опять меня не взяли. Потому шё опять отправляли тех, кто хуже успевал на занятиях. Шё я говорю в таких случаях?

– Учись, сынок.

– О! Правильно. Молодец.

– А когда дошла твоя очередь?

– Моя очередь дошла в 43-м, весной. Это я еще год проучился.

– Почти конец войны.

– Да нет. Не конец. Самый перелом. Зимой 43-го немец хорошо получил под Сталинградом. И они захотели взять реванш. Переломить, так сказать, ход войны. Решили сделать это летом, в районе Курска – Белгорода. Вот туда меня и отправили. Я получил под командование роту.

– Рота, это сколько?

– Рота? Рота, это где-то человек 150–170.

– Ого!

– Да. Для молодого лейтенанта это многовато. Мне ж тогда было всего 19 лет. А там служили люди по 30, 40 и даже по 50 лет. В отцы мне годились. Я принял роту. Месяц мы с ними провел в запасе, а потом – на фронт.

– И как это было?

– Ой…! Шё тебе сказать? Это был тихий ужас! Немцы начали артподготовку. Потом пошли танки и пехота. Везде огонь, стрельба, грохот! Где наши, где немцы – ни черта не поймешь! Связи нет. Где-то метрах в пятидесяти от меня, в окоп прямое попадание снаряда. Я потерял сознание. Сколько прошло времени, не знаю. Очухался, смотрю – оглох. Ни черта не слышу. Ну, хоть жив, думаю. Собрал бойцов. Чуть-чуть стал слышать. Присмотрелся, немцы мелькают. Первая мысль: «Окружение!» Вызвал одного старшину. Даю команду: «Всех ко мне!» Собрались. И тут я вижу, шё они чего-то там кучкуются. И все на одного бойца посматривают. Я давно его приметил. Он у них был заправилой. Я вызвал старшего сержанта: «Доложить обстановку!» Он стоит, мнется. Я ему: «Ты – боец или хрен!?» Не могу тут при тебе все повторить. И тут выходит этот, заводила, и говорит: «Ты, лейтенант, не шуми. Вышло твое время. Мы тут, видать, в окружении. Так что, коли немцы пытать станут, кто тут есть еврей, офицер, коммунист, мы на тебя укажем».

– И ты что?

– Я? А шё я мог им сказать? После атаки осталось нас человек 15 из 170 списочного состава. И смотрю, все против меня. Может и не все… Кто знает? Но никто ничего… Ни полслова… Я им сказал, шё если это спасет им жизнь, то пусть так и будет. На том и разошлись.

– И что было дальше? Как это все закончилось?

– Ну… Я живой, как видишь. Война – это не то, шё в книжках пишут. Обстановка меняется быстро. Только тут были наши, через 5минут, уже немцы. И наоборот. Так и с нами вышло. Только казалось, шё мы в окружении, как смотришь – уже наши особисты в окопе.

– А особисты, это кто?

– Особисты – это… Как тебе сказать? Это – такие… Они проверяют кто как себя вел в бою. Понимаешь? Не было ли пораженческих настроений, случаев паникёрства, агитации за переход на сторону врага. Понятно?

– Да, да. Понятно.

– Во. Хорошо… И, вот, смотрю, наши в окопе! Потом пришли особисты! Они сразу ко мне. Их старлей со мной за руку, представился. «Доложите обстановку!» – говорит.

– Ты ему все рассказал?

– А шё, не надо было?

– Не знаю, па.

– Сынок! Это армия. Ты когда-нибудь сам станешь солдатом. Все поймешь. То, шё сделали эти… даже не знаю, как их назвать, называется предательством и дезертирством. На войне за это полагается расстрел.

– Их расстреляли?

– Не знаю. Серьезно! Их сразу арестовали и забрали. Думаю, да. Расстреляли. В лучшем случае – штрафбат.

– А штрафбат – это что?

– Штрафбат – это штрафной батальон. Туда направляли солдат для дальнейшего прохождения службы. И не просто солдат. А тех, кто нарушил присягу или дисциплину. Им давали возможность искупить свою вину кровью.

– И сколько они там служили?

– По-разному. Обычно служба там была, шё называется, до первой крови. То есть, получил тяжелое ранение – искупил вину. Но их же посылали в самое пекло. Так шё они редко живыми оставались. Тебе эти рассказы неприятно слышать, да?

– Как-то страшно становится.

– Вот, поэтому, я тебе ничего не рассказывал раньше. Всему свое время. Жизнь – очень сложная штука. И я бы сказал, жестокая. Выживает сильнейший. Но это я тебе рассказал, шё бы ты знал, как все это для меня начиналось. Потом, все наладилось. Человек привыкает ко всему.

– Ты сейчас подходишь к самому интересному?

– А то было неинтересно?

– Очень интересно. Но я жду… Сам понимаешь…

– Конечно. Я понимаю. Но без этого, не поймешь того. Да… Так вот… Прослужил я так до 44 года. А ты должен знать, что уже в это время, мы начали воевать грамотно, по науке. Немцу пришел конец. Вопрос был только во времени. Когда? Вот и все! Да и молодое пополнение стало приходить более качественное.

– Как это, качественное?

– Стали призывать 1925-й, 26-й годы. А шё это значит?

– Не знаю.

– О! Не знаешь. А я тебе скажу. Это значит, шё люди 25-го, 26-го годов рождения уже родились в более благополучное время. Уже советская власть была в силе, наладили более-менее жизнь. Питание стало лучше. Не то, шё сейчас, конечно. Но и не то, шё было сразу после Гражданской войны. Понимаешь? Уже люди приходили в армию грамотные. В школе учились. Да и количество призывников было намного больше. В общем, это было совсем другое дело. Но и это не всё. Войска стали после нескольких месяцев боев выводить в глубокий тыл на переформирование, отдых, лечение. И, вот. Как-то раз, дело было, примерно, в мае 44-го, нас отвели в тыл. Я попал в город Кисловодск. Это на Северном Кавказе. Я был ранен, и меня поместили в госпиталь. Госпиталь находился в помещении санатория ЦК ВКП(б). Шё тебе сказать? Если я раньше и думал о рае, так это был он. Палаты… чистота… медобслуживание… А кормежка! И шё интересно. На фронте давали, конечно, американские консервы. А тут было и мясо, и масло, и шоколад все американское. И даже сигареты. Мама дорогая! И всего навалом! Ешь, не хочу! У нас называли эти столовые «обжираловки».

– Это всех так кормили?

– Офицеров, всех, конечно.

– А солдат?

– У солдат были отдельные столовые.

– И на фронте так?

– В полевых, то есть, в боевых условиях, нет, конечно. Кто тебе будет там отдельные столовые разводить? А в расположении частей, да, были отдельные столовые. А как же?

– А как же равенство?

– В армии никакого равенства нет! Какое равенство в армии? Есть начальники, и есть подчиненные. Во что превратится армия, если там будет равенство?

– Чего ж тогда на фронте не было отдельных столовых?

– Ну, как ты себе это представляешь? Я буду давиться шоколадом, а боец – сухарем? Все делили поровну. И спирт, и курево.

– А солдатам, какие сигареты давали?

– Солдатам положена была махра. Махорка, то есть. Офицерам – папиросы. Но мы все делили по-братски.

– А в тылу уже было не так?

– Да. В тылу уже было все так, как положено – солдатам отдельное довольствие, офицерам – отдельное.

– Классно! Даже сигареты американские! Можно было набрать и потом продать!

– Кому ты там продашь? И за шё? У кого из офицеров были родственники живы, тем посылали посылки. А мне кому посылать? Видел бы ты тех гражданских! Ужас! Кожа да кости! Пацаны стояли у ворот санатория, ждали, пока кто-то им шё-нибудь не даст покушать. Постовой их гонял.

– Чего?

– Не положено. Военный объект. Ты шё это, сынок? А? Жалко? Мне тоже. А шё можно было сделать? Украдкой вынесешь, дашь им шё-нибудь. Но если увидят, могли отдать под трибунал за разбазаривание народного имущества. Такие были времена… Да… Так слушай дальше. И, вот, я как-то после обеда потерял бдительность, как говорится. Сказал шё-то вроде того, шё хорошё же загнивает капитализм, если всего вот так навалом. Всё! Вечером за мной пришли.

– Как пришли? Кто?

– Кто? Помнишь, я тебе рассказывал про особистов? Так вот, они.

– И что они сказали?

– Ничего. Они вообще мало говорят. Уточнили фамилию, звание. Я ответил. Сказали: «Собирайтесь! Пройдемте с нами! Вы арестованы!» И все. Отобрали документы, руки за спину, посадили в машину и отвезли в штаб. Я до этого думал, шё меня так просто уже не испугать. Так я тебе скажу, шё я таки испугался. И очень.

– Почему?

– Потому шё отвезли меня в особый отдел. Они уже тогда были СМЕРШ. То есть Смерть Шпионам, военная контрразведка. Сидели там у нас сынки каких-то начальников. В основном, нацмены. Довольствие получали фронтовое, а были в кабинетах за 500 километров от фронта. Им надо было шё-то делать, изображать работу, искать врагов советской власти. Иначе бы их отправили на фронт. А кому из них этого хотелось? Вот они и выдумывали себе всякую ерунду. Людей отдавали под трибунал. Я понял, шё мне пришел конец. Отвертеться от них не получиться. Но шё ты думаешь? Заводят меня в кабинет, и я вижу полковника за столом. Весь седой. Он поднял голову, я смотрю – еврей, фронтовик. Он на меня посмотрел, потом взял папку с моими документами. Я так понял. Читал и молчал. Поднял на меня глаза и говорит: «Ты, я смотрю, 24-го года?» «Так точно, товарищ полковник!» «У меня сын был такой, как ты. Погиб… Ты, что же это, старший лейтенант, длинный язык имеешь?» «Никак нет!» «А что ты там болтаешь про капитализм?» «Так это я в шутку». «В шутку? Ты знаешь, что бывает за такие шутки?» «Так точно!» Он замолчал. Потом говорит: «Ладно. Можешь идти». «Куда, товарищ полковник?» «В госпиталь возвращайся. Свободен!». И отдаёт мне документы. Я ответил «Есть!», и через секунду меня уже там не было. До госпиталя было далеко. Но у меня как будто крылья были за спиной. Пришел уже туда под утро. Прошел КПП, вхожу в палату, а там на моем месте спит человек. Представляешь? Врачи уже меня похоронили. Никто не верил, шё я вернусь. Дождались утра, и меня определили в другую палату.

Но на этом история не закончилась! В этот же день опять за мной пришли. Правда, арестовывать не стали. Просто сказали: «Пройдемте с нами!» Опять мы поехали, опять туда же, и опять меня завели в кабинет к тому же полковнику. Ну, думаю, он вчера ошибся, а сегодня решил ошибку исправить. Или еще того хуже. Начальство сказало: «Еврей еврея спасает?», и он решил доказать, шё это не так. В общем, думаю, мне конец. Дважды снаряд в одну и ту же воронку не попадает. Дважды так повезти не может. Ну, доложил ему по всей форме. Он устало так на меня посмотрел, и вдруг говорит: «Жить хочешь остаться?»

– Так точно! – отвечаю я.

– Тогда вот что, старший лейтенант. Я посмотрел твое личное дело. Ты нам подойдешь. Хочешь у нас служить? Что молчишь?

– Образования не имею соответствующего, товарищ полковник, – отвечаю.

– Это не беда. Я тоже не родился контрразведчиком. Не можешь, научим. Не хочешь, заставим. Знаешь, как говорят?

– Так точно!

– Ну, так что? Или нужно время на обдумывание?

– Никак нет! Согласен!

– Правильно! Твои вещи привезут. А пока поступаешь в распоряжение майора Котова. Его кабинет № 7. Он тебе все расскажет. Вопросы есть?

– Никак нет!

– Тогда кругом! Выполняй команду! И…, вот что… Счастливой службы!

Я сказал «Спасибо!», и вышел.

– Как его была фамилия? – спросил я.

– Лившиц… Их фамилия была Лившиц.

– А что с ним было дальше?

– Не знаю… Больше мы с ними не встречались.

– Как ты думаешь, па, а чего он так сделал?

– Думаю, из-за своего сына. А может, из-за того, шё я – еврей. А, может, из-за того и другого… Не знаю. Во всяком случае, он мне, возможно, спас жизнь… Вот так она перевернулась. Моя жизнь.

– А дальше?

– А дальше, мы с тобой пришли домой. Узнаёшь?

– Па! Расскажешь потом дальше?

– Расскажу.

– Точно?

– Ну, я ж сказал!

Папин рассказ перевернул и мою жизнь. Я взрослел. И с каждой новой историей детство покидало меня.

ГЛАВА III

Наступила поздняя осень. Это в Одессе означало ноябрь. Вместе с осенью пришел и грипп. Как это часто бывало, эту «радость» принес в дом я. Начиналось у меня всегда одинаково – в тревожном сне я держал в руках что-то большое и неосязаемое. Я перекатывал это нечто, пытался ухватить. Просыпался с температурой под 40. Через день заболевали мама или брат. В разных вариациях. Только папа оставался несгибаемым борцом. Но в тот раз всё было по-другому. После меня, вскоре заболел отец, а брат и мама заботились о нас. Борьба с гриппом была бурной, но короткой. И вскоре мы с папой оказались в поликлинике. Мне, вообще-то, было положено идти к подростковому врачу. Но грипп не узнал в нем доктора, и он тоже заболел. Пришлось идти к участковому. Очередь к участковому врачу по фамилии Чичельницкий растянулась на километр. Плюнуть бы, да уйти! Но всем нужен был больничный. Папа отнесся к очереди, как всякий советский человек со стажем – сдержано. Он держал дверь кабинета под постоянным наблюдением, и занял место на расстоянии взгляда.

– У нас, шёбы болеть, надо иметь лошадиное здоровье, – сказал отец. – Знаешь шё? Ты иди по своим делам, а я тут посижу. Приходи, где-то, через час.

– А если очередь раньше подойдет? – спросил я.

По папиному взгляду было видно, что я молод и глуп.

– Иди на час смело! Меньше, чем за час, тут ничего не будет!

Время вне поликлиники шло быстро, и я вернулся с опозданием. Очередь не стала меньше, но лица были уже другие. И, главное, не видно было папы. Не мог же он уйти! Даже, если бы он и был у врача, то дождался бы меня. А потом восстановил бы справедливость.

– Молодой человек! Не волнуйтесь! Тот мужчина, за которым вы занимали, он уже у доктора. Правда, шё-то долго, – сказала мне дама из очереди.

Я успокоился и стал у двери. Папа скоро вышел.

– О! Молодец! А то я уже стал волноваться, где ты. Заходи! Карточка твоя уже на столе.

Я быстро вошел в кабинет. Доктор, не глядя, сказал: «Присаживайтесь».

Я сел.

Также, не глядя, что-то записывая, врач спросил: «На что жалуетесь?»

– Грипп был, – ответил я.

– Откуда вы знаете, что это был грипп? – снова, не глядя, спросил он.

– Так вы же мне и сказали! Вы были у нас на вызове!

Кажется, впервые он проявил ко мне интерес.

– Да? Интересно! Тогда давайте, посмотрим.

Он стал меня осматривать, заставлял дышать и кашлять.

– Все в порядке. Одевайтесь. Хорошо иметь дело с молодыми. А то… Тут перед вами как раз был мужчина. Пешком до Риги может дойти, а все мне не давал покоя. А как сердце, а что почки? Вот есть люди! Так… Где ваша карточка? Эта? Да нет, не эта. Это карточка того мужчины, что был перед вами. По фамилии вижу. А где же ваша? Это – ваша? А чего фамилия одинаковая? Так это был ваш отец!? Ой! Извините!

Папа ждал меня в фойе. Мы взяли пальто в гардеробе, и вышли на улицу. Погода стояла чудесная. Специально по случаю нашего выздоровления.

– Слушай! Смотри, какая погода! Давай пройдемся! И тебе, и мне не повредит, а? – спросил отец. И мы пошли к бульвару.

– Я тут, пока болел, думал о наших с тобой разговорах, – начал папа. – Можем продолжить… Если ты не возражаешь, конечно.

– Рассказывай, па! Возражаю…! Интересно! Ты ж знаешь.

– Я знаю. Но неплохо лишний раз в этом убедиться. Я тебе, о чем в последний раз говорил? О том, как я попал в СМЕРШ? Да… Вот была история! Крутой поворот в жизни, можно сказать.

– Ты до этого служил в пехоте?

– Ну, да. Но после того случая меня отправили учиться. Так я впервые попал в Москву. Метро, Кремль, Красная площадь! В Москве, в 44 году, уже была почти мирная жизнь. Я такого уже не видел давно. А шё я вообще видел? Где я был, кроме Одессы? Но и это еще хорошо. Твоя мама до войны паровоза не видела. Она тебе рассказывала? Ну, вот. А тут – Москва! Жили мы на территории войсковой части. Но у нас было всё своё – жилой корпус, столовая, учебные классы. Даже стрельбище. Жили каждый в своей комнате. Представляешь? С утра до вечера занятия. Продохнуть некогда. По фамилии никого не называли. Курсант, и всё.

– А как же к вам обращались? Ну, например, чтобы вызвать к доске?

– Преподаватель задавал вопрос. Никому конкретно. А потом подходил к кому-то, и говорил: «Курсант!» И надо было отвечать.

– А если ты не знал ответ, ставили «двойку?»

– Нет. Там «двойки» не ставили. Не ответишь пару раз, и человека могли просто отчислить.

– А могли расстрелять, да?

– Да шё за ерунда!? Расстрелять… За шё? За то, шё не ответил на вопрос? Не подошел человек, пойдет служить дальше. За это расстреливают? Ну, ты даешь! Вам тут понарассказывали…! Сейчас молодежь думает, шё Сталин был каким-то зверем.

– А каким он был? Ты его видел?

– Я Сталина не видел. Один раз я видел машину, в которой он ехал.

– Ух, ты! В Москве?

– Нет. В Крыму. В начале 45 года. Была там знаменитая Ялтинская мирная конференция. Знаешь об этом?

– Немножко.

– В 45 году в Ялту прилетели Рузвельт, Президент Америки и Черчилль – премьер-министр Англии. Они там встречались со Сталиным. Обсуждали послевоенный мир. Аэродрома в Ялте не было. Поэтому все прилетали на аэродром в городе Саки. Это недалеко от Симферополя. А оттуда – на машинах в Ялту. По всей трассе стояли красноармейцы. И, вот, среди них был и я.

– Ого! Это ж сколько надо красноармейцев? Некому с немцами воевать.

– Ты не волнуйся. Всем всё хватало. Немцам – в первую очередь. Красноармейцами одели войска НКВД. Ну и нас, курсантов СМЕРШ, тоже направили. Такие, своего рода, практические занятия. Мы и на трассе стояли, и в оцеплении. Со старшими сотрудниками занимались и оперативной работой.

– А это, что?

– Оперативная работа – это работа с населением. Изучали его и лично, и по спискам. Искали неблагонадежных. К моменту начала конференции, правда, от всех подозрительных лиц уже тогда территорию очистили. Но всегда надо проверять и перепроверять. Вот этим мы и занимались. Не спали, не думай. Это была хорошая школа.

– А когда ты видел машину Сталина?

– Вот тогда, когда стояли в оцеплении в Ялте. Как-то проехало три-четыре машины. Проехали, и вдалеке остановились. Вышли из них люди. Далеко было. Лиц не рассмотреть. Кто-то потом сказал, шё там, среди них, был и Сталин. Но точно утверждать не могу. Не видел.

– Страшно было?

– Волновался, конечно. Ответственность.

– А Сталин был не страшный? Сейчас его имя даже как-то боятся произносить.

– Ну, как тебе сказать? Сталин был очень непростой человек. Вот о простом человеке можно сказать: «Это – хороший человек, или плохой» Да? А, вот, о Сталине так не скажешь.

– Почему? Он же как-то хорошо делал людям или плохо?

– Время было очень сложное. Нужно было и страну строить, и обороной заниматься. И население кормить. И дома возводить. В общем, всем надо было заниматься. И заниматься, шё называется, срочно. Тут хорошим не будешь. Надо было с людьми очень строго. Шёбы все это поднять, надо было приложить неимоверные усилия. Иначе, ни черта бы не было. Никто нам не хотел помогать. Разве что, Германия. А по-хорошему людей работать на износ не заставишь. Сталину приходилось быть жестоким. Взять, хотя бы голод 33 года. Я тогда уже был взрослым мальчиком. Чуть младше тебя сейчас. Помню. Лето, жара. Дождя – ни капли. Все сгорело. Весь урожай. Кушать нечего. Но мы жили в Одессе. Море спасало. Можно было рыбу поймать, мидии, рачков. А кто жил в селе… Те умирали. А Сталину надо было поставлять зерно в Германию. За станки и оборудование. Шла индустриализация. Сталин забирал у людей последнее, и кораблями отправлял немцам. Мы жили на Пересыпи. В хлебной бухте каждый день корабли грузились. Я сам видел! Сколько в тот год умерло! Вот… Понимаешь? Это ж надо не иметь сердца, шёбы так с людьми. Он же знал, шё люди будут умирать с голоду! И все равно, забирал хлеб… Но в 46-м был опять неурожай. И Сталин не смог отменить карточки. А обещал. И вот. Он выступил и извинился. Сказал, шё мы обещали отменить карточки, но сейчас не можем. Засуха. Извините! Ну, я тебя только спрашиваю! Ему надо было извиняться? Его после войны и так на руках носили! Но он извинился. Вот такой был Сталин. Шё скажет – сделает. Слов на ветер не бросал. Сам был работяга, и других заставлял. Одна война чего стоит! Промышленность за Урал эвакуировал. На пустом месте заводы ставил, и они через месяц уже продукцию давали. А заставить людей воевать! Это ж надо уметь! Кто хочет идти на смерть? А он смог заставить! Такому Гитлеру хребет сломать! Никто не смог, ни Европа, ни Англия. А он смог! Это надо было быть Сталиным! Таких больше нет. Где они? А? Нема! Эти… Хрущев, Брежнев… Все они Сталина вроде осуждают, а сами хотят быть, как он. Хотят быть похожими на него. А на кого они похожи на самом деле? На окурки от папиросы…

По большому счету, сын, при Сталине была справедливость. Он разбирался в людях, знал жизнь. Ты думаешь, чего люди ему верили? Потому шё был культ личности? Не смеши! Какой культ? Люди рассказывали, что как-то Сталин ехал с сыном Василием в машине. Накануне учительница сына жаловалась Сталину на плохую успеваемость того. Сталин спросил Василия, почему он себя так ведет. «Ты думаешь, что ты – Сталин? – спросил он сына. – Нет! Ты не Сталин! И я – не Сталин. Вот он – Сталин!», – и показал на портрет, висящий на улице. Это шё значит? К чему я это рассказал? К тому, шё русский народ без царя не может. Людям нужен вождь. И Сталин был им. А сам он был скромным. За все время ему один раз дали Героя Советского Союза. И то… Уже после войны. А шё, он не заслужил? Если он не заслужил, то тогда кто? Если бы он захотел, он бы мог себя увешать орденами с ног до головы. Но он же этого не сделал? Зачем ему это? И вообще… Ради чего он старался? Ради себя? Нет! Ради страны! Выступал он редко, говорил мало. Но если уже что скажет, то, как отрежет! Разбирался в вопросах. Во всех! Потому шё занимался самообразованием. Вот, например. Уже после войны он написал работу «Экономические проблемы социализма в СССР». Мы изучали. Это надо читать, сынок! Человек глубоко разобрался в вопросе, спорил с учеными, которые институты позаканчивали, имели научные степени. А он им доказывал свою точку зрения. Не просто пустозвонством занимался. А как к нему в мире относились! Те же Черчилль, Рузвельт! Ты знаешь, кто встречал Черчилля на аэродроме, когда, тот прилетел на Ялтинскую конференцию?

– Ну… Молотов, по-моему.

– Молотов от имени Правительства. А от военных властей?

– Не знаю.

– Майор! Он был начальником почетного караула.

– Майор? Наверное, генерал-майор?

– Да какой там генерал-майор! Простой майор. А почему? Сталин дал понять Черчиллю, кто есть кто в войне. И тот всё понял. Не дурак был.

Людей не обманешь. Люди чувствуют. Как говорится, «сколько ни говори «халва, халва», а во рту слаще не станет». Сколько на человека орденов не вешай, не кричи, шё он гений, если человек – пустой, то народ это увидит. А Сталин был гений. И помощников себе таких же подбирал. Ты в то время мог занять любую должность. Если голова была на плечах. Никто не смотрел ни на национальность, ни на шё-то другое. Возьми того же Абакумова.

– А кто это?

– Абакумов Виктор Семенович был начальником СМЕРШ.

– Фамилия какая-то… Он что, узбек?

– Не. Он не узбек. Какой узбек? Абакумов был русский человек. По-моему даже из Москвы. Из рабочих. Самородок, честное слово! Уникум! Без специального образования человек, а какую службу создал! Противостоял Абверу, немецкой военной разведке. И они за всю войну так и не смогли у нас наладить агентурную работу. Везде смогли. В Англии, в Европе. А у нас, нет. Почему? Потому шё, во-первых, служба была организована с головой. А во-вторых, не было в СССР, как говорится, социальной базы для всякого рода диверсантов и шпионов.

– А как это?

– Народ, в основном, поддерживал сталинскую политику. Работа в войсках была поставлена отлично. Да и с населением тоже. Чуть шё-то подозрительное, мы уже всё знали. Быстро проводили работу и, если надо, изымали подозрительных лиц. Все было по закону. Не думай! Если человек не виноват, его отпускали. Вот так.

– А Абакумова ты знал?

– Да. Вот Абакумова я знал. И он меня тоже.

– А как вы познакомились?

– Уже после войны. Сразу после войны. Где-то… или в конце 45-го, или в начале 46-го года. СМЕРШ готовились реорганизовать. Но у Сталина уже тогда были виды на Ближний Восток. Он помогал нашим, евреям, в борьбе против англичан. И по этому поводу начали потихоньку готовить кадры. А из кого их набирать? Из офицеров-евреев всех родов войск. Набирали добровольцев.

– И ты поехал на Ближний Восток!?

– Нет. Пока шла только подготовка. На условиях строжайшей секретности. А в Красной армии умели хранить тайны. Мы для этого и существовали… И, вот, как-то раз меня вызывают в штаб армии. Раз так высоко, то, думаю, вопрос нешуточный. И точно! Два полковника. Один генерал-лейтенант. Не тянули кота за хвост. Никаких вокруг да около. Сразу к делу. Так, мол, и так. Если завтра Родине понадобится ваше участие в боевых действиях за рубежом, вы готовы участвовать на добровольных началах? «Так точно», – отвечаю. Только, говорю, я и сейчас прохожу службу в штабе дивизии, в городе Дебрецен. Это в Венгрии. «Мы это знаем, – отвечают. – Но сейчас речь идет о другом районе. Речь идет о Ближнем Востоке. Вы знаете еврейский язык, у вас есть боевой опыт. Все это может понадобиться. И очень скоро». «Я готов!», – отвечаю. «Хорошо. О ваших дальнейших действиях вам сообщат в нужное время». Мы расстались. А через месяц, примерно, вызов в Москву. Пару часов на самолете, час на машине, и, вот, я уже вхожу в одно здание, в Москве. Дежурный проверил документы, и указал мне кабинет, в который надо идти. Прошел в приемную. К кому, не знаю. Приглашают пройти. Захожу, а там… Абакумов! Рослый человек, видный. Чувствуется русская широта. Спросил о семье, о том, как идет служба. Сразу было видно, шё человека это интересует, а не спрашивает просто так, для проформы. Задал несколько специальных вопросов, профессиональных, так сказать. Тоже сразу стало ясно, шё человек разбирается даже в мелких деталях. Говорил мягко, вопросы ставил по-деловому. Это все говорит о человеке. Ну, а потом перешли к делу. Он вызвал одного полковника, поговорили втроем. В общем, я вышел через минут сорок вместе с тем полковником. Зашли в другой кабинет, где я и написал рапорт о согласии на службу в районе, где укажет Родина, на добровольных началах. Вот так я познакомился с Абакумовым.

– А что было дальше?

– Больше меня по тому рапорту никто не вызывал. Правда, он через много лет всплыл, тот рапорт. Но это уже другая история. А, вот, Виктор Семенович вскоре был арестован и расстрелян. Для меня это был удар, я тебе скажу прямо!

– Его расстреляли из-за всех этих событий?

– Да кто знает, за шё? Интриги.

– Во! А ты говоришь, Сталин!

– Я говорю… Не суди о человеке, пока не станешь на его место. Кто знает, шё там было? Один Сталин знал всё. Он и принимал решения. Мы ж ничего не знаем. Так шё мы можем сказать? Мне лично было Абакумова, жаль. Такими людьми не разбрасываются. Я так считаю. Ну, так, я не Сталин. Шё мы можем сделать? Ему видней. Мне и Берию было жаль.

– Берию!?

– Представь себе! А чего ты так удивляешься? Ты шё, его знал? Ты знаешь то, шё тебе рассказали. Ну, так сейчас тебе много чего расскажут. И всё – правда. Потом проходит время, и вдруг выясняется, шё все было враньём. Знаем мы эти штуки! Они говорят то, шё им выгодно, и люди, как дураки, верят. Так и с Берией. Я его знал! Видел!

– Да ты что?! Ты не говорил.

– Я много чего не говорил. А теперь говорю. Я знал Берию. Он приезжал в Одессу, уже после войны. Это был 51-й, 52-й год, что ли. Я уже тогда работал в МГБ.

– А зачем Берия приезжал в Одессу? Отдыхать?

– Не. Отдыхать… В Одессе после войны сложилась очень сложная обстановка. Работы мало. Предприятия многие стояли. Оружия на руках у людей было много. Кое-кто из тех, кто активно сотрудничал с оккупантами, мутили тут воду. Те заводы, фабрики, шё работали, так работали в три смены. То есть, люди ходили ночью на работу и с работы. Каждый день – убийства, грабежи. В общем, тихий ужас! И люди стали жаловаться в Москву, в ЦК. Вот тогда сюда и приехал Берия.

– А что он мог сделать?

– Берия? Берия мог сделать все. Просто так ту задачу было не решить. Надо было применять жесткие меры. А для этого надо было решение высшего руководства страны. Ты шё, шутишь? Одессу колошматит! Это же порт, тут штаб военного округа! Кто позволит безобразничать? Вопрос был государственной безопасности! И, вот. Как-то раз, меня вызывают срочно на работу. Мы уже с мамой были женаты. И уже был на свете твой брат. Жили тяжело. Даже тяжело не то слово. В полуподвале на Молдаванке. Кушать почти нечего. Мама не работала. Я носил свою военную форму. Нечего было одеть. А новое обмундирование чего-то не выдавали. Мама перешила мою старую шинель себе в пальто. В общем, шё сказать? Шёб вы такого не знали! Да… так вот. Пришел я домой, только сел суп кушать. Как сейчас помню. И тут, вестовой. Срочно на работу! Ну, шё делать? Оделся, и с вестовым, в машину. Приехали. Совещание старших офицеров в кабинете начальника управления. Проводить его будет кто-то из Москвы. Зашли, сели. И тут заходит Берия. Представляешь?

– Какой он был?

– Небольшого роста, в очках. Очень властный, движения быстрые. Пустую болтовню сразу пресекал. Если видел, шё кто-то не знает свой вопрос, тут же увольнял. Взял карту Одессы, задал вопросы. Простые, конкретные. Молодец! В общем, к двум часам ночи план был готов. К утру все было готово для его осуществления.

– И что это был за план?

– План был простой. В двух словах он был в том, шёбы очаги бандитов изолировать, а самих бандитов нейтрализовать.

– Это как?

– Ввели войска. Окружили сволочей, и расстреляли. Шёб людям жить не мешали! Причем, шё интересно. Берия был в гуще событий. Не отсиживался в кабинете. Могли, ведь, и подстрелить. А потом, когда его уже арестовали, рассказывали, шё он там плакал на следствии, просил пощады… Брехня! Не верю. Я его видел. Да и вообще… Я тебе вот шё скажу. Только между нами! Я вообще не верю, шё его вот так просто взяли, и арестовали. И тем более, расстреляли. Его голыми руками не возьмешь! Кто там мог организовать заговор? Хрущев? Ой! Я тебя прошу! Посмотри на его лицо, и тебе станет все ясно! Заговорщик… У Хрущева лицо натурального дурака, капризного самодура. Нет? Или возьми Брежнева… Ну, шё можно сказать об этом человеке? А тогда там были, конечно, большие люди: Молотов, Маленков, Жуков. Эти могли заговор устроить.

– Каганович?

– Не думаю. Каганович в такое не полез бы. О его каком-то участии ничего и не говорили.

– А что ты думаешь, было на самом деле?

– Не знаю… Я тогда уже работал в Одессе. До нас доходили только отголоски. Возможно, после смерти Сталина, стране грозило противостояние двух систем – армии (Жуков) и НКВД-МГБ (Берия). Большинство партийцев боялись Берии. Поэтому и стали на сторону армии. Сложно было рассчитать. Главную роль там играли Молотов и Маленков. Какой там Хрущев…? На чью сторону они стали бы, тот бы и выиграл. Они решили стать против Берии. И проиграли. Они думали, шё Хрущев – поцеватый, и они смогут им управлять. А Хрущев их потом оттер! Кто бы мог подумать? Стали бы на сторону Берии, кто знает, шё было бы? И для них, и для страны? Но тогда, до вооруженного конфликта дело не дошло. Все-таки это были государственные люди. Нашли какой-то компромисс. Думаю, шё дали уехать Берии куда-то за границу. Мне один человек говорил, шё в Аргентину. Не знаю, правда, или нет. Ну, сейчас Берии, уже, наверное, нет в живых. Возраст. Хотя… Живут же Молотов, Каганович. Но шёб Берию расстреляли… Не. Не верю! Он был очень умным человеком. И имел, как говорится, интуицию. Возьми, к примеру, атомную бомбу. Сначала руководил этим делом Молотов. Сталин ему поручил. Он не справился. И тогда Сталин поручил Берии. И тот сделал! В сжатые сроки. Почему? Потому шё интуицию имел. Берия шё, понимал в ядерной физике? Нет. А кто тогда вообще шё-то в этом понимал? Единицы. Ученые. Откуда можно было узнать о ядерной физике вообще? В школе? Так ее там не преподавали. Это, во-первых. Во-вторых, над созданием бомбы работало несколько групп ученых. Одну из них возглавлял Курчатов, а другую – какой-то другой Курчатов. И каждый доказывал Берии, шё его направление верное. Берия должен был во всем разобраться. Принять решение, какой группе отдать предпочтение. Он отдал Курчатову. И оказался прав. Чего? Потому шё, интуиция подсказала. Не знания. Их у Берии не было. И такой человек позволит себя арестовать? Это смешно!

– А у Берии были жена, дети?

– Были.

– И где они?

– Здесь, в Союзе остались.

– Их расстреляли?

– Нет. Сына посадили. Потом отпустили и куда-то сослали. А после, держали, конечно, под надзором.

– Тогда, если Берию отпустили за границу, чего семья с ним не уехала?

– Думаю, семье вообще ничего не сказали. Это могло быть условием договора.

– Не понимаю. Объясни.

– Ну, смотри. Оставили тут семью. Сказали, шё его расстреляли. Всё! Для них он потерян. А для него… Если, вдруг, он шё-то не так себя будет вести, семью арестуют… Или того хуже… Понимаешь?

– Да.

– Это называется «система заложников». Она часто применялась, и сейчас применяется.

– И сейчас тоже?!

– А как же! Конечно. Вот, допустим, уезжает кто-то за границу, в командировку. Так? А семья остается здесь. Если, вдруг, человек не захочет возвращаться, он двадцать раз подумает, прежде чем это сделает. Его семья – заложники. Не вернется – семья пострадает. Во всяком случае, пусть он так думает.

– А! Ясно.

– Так могли сделать и с Берией. Ну, хорошо… Пора, как говорится, и честь знать. Не много я тут наговорил? Тебе не сложно?

– Не, па! Отлично! Классно ты рассказываешь!

– Да? Тебе понравилось?

– Конечно! Где я еще столько узнаю? Но ты мне еще расскажешь, как ты оказался в КГБ?

– Расскажу. Я ж пообещал.

– Ура!

И мы пришли домой. В эту ночь мне снились два военных. Они молчали, и только смотрели на меня. Наверное, это были Берия и Абакумов. А может быть, это снилось к скорой зиме…

ГЛАВА IV

В Одессе сделали дорогу. Она шла вдоль моря от Лонжерона до Аркадии. Сказать, что дорога сделана для пользы людей, властям, видимо, было неудобно. В этом не было никакого идеологического наполнения. В то время строили «не ради», а «в честь». Поэтому, дорога появилась в честь 25-летия победы над фашизмом. Папа иронично предложил нашим друзьям называть «трасса в честь здоровья». Но название почти прижилось, и очень скоро у благодарных одесситов появилась просто «трасса здоровья».

Машин тогда было мало. Любителей бега трусцой – еще меньше, для бега всем хватало магазинов. И дорога осталась под властью пешеходов. В это трудно сейчас поверить, но это было так. Мы часто гуляли по ней всей семьей. Потом брат вырос, и у него появились другие интересы. А мы с родителями продолжали там гулять. Финальным аккордом всех прогулок был заход в ресторан. И всякий раз, в другой. Морской воздух действовал странно – всегда очень хотелось есть. В некоторых ресторанах нам были даже рады, но папу это настораживало.

В одну из таких прогулок мы отправились в начале декабря. По одесским меркам было холодно, с моря дул ветер. Но все это не имело значения для меня, потому что я шел между мамой и папой. Родители обсуждали что-то своё, используя для конспирации идиш. Мне оставалось только молчать и слушать. Шум вечного моря сливался с древним языком. Фантазия разыгрывалась. Душа в эти минуты улетала далеко. Вот, сейчас мы повернем, и не будет ни санаториев, ни волнорезов, а откроется древняя пристань с деревянными кораблями. Но за поворотом всегда показывался яхт-клуб, пароход «Экватор», и новенькие пирсы. В тот раз я настолько увлекся картинами, что не сразу понял, когда папа обратился ко мне. Его вопрос на русском языке вернул меня к жизни.

– Ну, шё, сынок? Задумался?

– Угу.

– А я тут надумал продолжить разговор… Продолжим?

– Конечно!

Мама с удивлением посмотрела на нас:

– О! Я смотрю, мужчины, у вас тут тайны?

– Да нет, мама. Какие тайны? – сказал отец. – Я решил ему рассказать то, шё ты уже давно знаешь.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мама.

– Я имею в виду мою работу.

– Ту или эту?

– Ту… И эту. Или не надо было рассказывать?

– Почему не надо? Я тебе давно говорила. Они уже взрослые. Пусть знают. Это лучше, чем на улице им чужие люди скажут. Рассказывай. Я сама с удовольствием послушаю.

Но папа молчал. Он шел неспешно, то, глядя себе под ноги, то – куда-то вдаль. Было видно, что воспоминания вернули его в прошлое, к ушедшим людям с их тревогами.

– Я тебе, шё тогда рассказал? Как я попал на учебу в Москву, а оттуда в Крым? – неожиданно начал отец.

– Угу!

– А я тебе рассказывал, как я тогда вообще в этот санаторий попал, в Кисловодске?

– Нет. Ты сказал, что попал туда с ранением.

– О! Я не рассказал? Ха! Это же целая история! Хочешь послушать?

– Ну, конечно, па!

– Мама! А ты знаешь? – спросил отец.

– Я уже и не помню. Может и знаю. Ты рассказывай. Мне все равно интересно.

– Ну, так слушайте… Где-то в начале весны 44 года, меня вдруг вызывают в штаб полка. Начальник штаба коротко и ясно объявил мне о переводе в другую часть, на ту же должность, командира роты. Ну… Я ответил: «Есть!», и все. Погрузился в эшелон, приехал, принял роту. И шё я вижу? Все люди как-то из Одессы. Если не из города, так из области. Ну, я думаю себе «Шё-то здесь не то!». И точно! Скоро приказ: «На Одессу!» Вот Сталин! Вот молодец! Голова! Сначала сформировал части из одесситов, а потом поставил их в авангард армии. Потому шё за родной город горло перегрызешь! Мы наступали через лиман. Там немец не ждал. Сволочь! Начало апреля было. Холод! А мы шли по грудь в воде. Автомат, снаряжение… Всё несешь над головой. И шёб тихо было! Если тонешь, так молчи! Но немец шё-то учуял. Направил на нас прожектора. А мы уже рядом! Почти у берега. Поздно! Они открыли огонь, но мы уже высадились. И попёрли! Ты шё, шутишь! Одесса рядом! Вот, руку протяни! Кто нас остановит? Немец? Хрен тебе, сволочь! Так Одессу и освободили… Румын в плен не брали… Я сразу, как вошли, побежал домой. А мамы с папой нет. Соседи только спросили: «Рассказать тебе, как мама умерла?» Я сказал: «Расскажите». Они рассказали…

– Мне скажешь, па?

– Нет. Не хочу… Нет их. Даже не знаю, где могила…

Папа замолчал. Мы пошли снова в тишине. Продолжали путь, каждый погруженный в свои мысли. Никому не хотелось говорить. Мама тихо плакала. Я видел. Видно, вспомнила своих. Мне уже было не до фантазий. Только хотелось стать незаметным, чтобы не мешать. Но мама обняла меня, и сказала: «Не дай бог тебе такое пережить!»

– Да… Так вот…, – продолжил отец. – Иду из дома, чувствую, шё-то рука немеет. И шинель шё-то мокрая всё время. Снял, смотрю кровь. Пошел в медсанбат, и там, на пороге, упал в обморок. Представляешь? На сколько я был возбужден!

– А в тебя пуля попала?

– Не, сынок. Два маленьких осколка. Один в руку, другой, куда-то в бок. Ну, в руку – на вылет, а в бок – по касательной. Не страшно. Но, попала инфекция, и началось небольшое заражение. Они меня решили в госпиталь отправить. Тоже неплохо, я тебе скажу. Но я-то думал, шё госпиталь где-то недалеко! А шё оказалось? Чёрти где! Трудно же было после освобождения Одессы куда-то уходить. Я ж был дома! Все мысли были тут… Как говорится, душа. Но… Служба есть служба. В общем, так я попал в тот госпиталь, в Кисловодске. Остальное ты уже знаешь. Американская пропаганда и полковник Лившиц.

– Па! А после занятий в Москве и той командировки в Крым, ты куда поехал?

– Мне дали отпуск. И поехал я к твоей маме.

– Ах, ты, жук! – сказала мама. – А мне сказал, что он из училища. Я еще тогда подумала: «Как это он из училища? Ордена боевые, нашивки за ранение…» А оно вот в чем дело! Рассказывай, папа, дальше. Я так чувствую, что узнаю еще что-нибудь.

– А! Так ты меня еще тогда изобличила? – спросил отец.

– Изобличила! Слова какие! Просто поняла, что ты что-то скрываешь от меня.

– И не обиделась?

– Нет. Ну, тут дело военное. Чего обижаться? Наоборот. Подумала, что ты скромный.

– А шё, нет? Я таки скромный. Самый скромный!

Мы рассмеялись. Идти стало веселее. Мама вспомнила папино фото, где он сидел неестественно боком.

– А чего ты там так сидел, кстати? – спросила мама.

– Чего? Потому шё я на фото был с часами. Добыл я трофейные часы, немецкие. Штамповка. Знаете, шё такое штамповка? Это часы без камней. В нормальных часах используют рубины, как подшипники. В них крутятся валы с шестеренками. А в штамповках вместо рубинов – шиш с маслом. Я извиняюсь. Поэтому они идут хорошо. Но недолго. Если повезет, может, и пару лет. Но мне не повезло. Поносил пару месяцев. И шё я вижу? Вижу, шё я иду, и они идут. Я стою, и они стоят. Хорошие часы! Так пока они еще шли, я решил маме послать фото. Мол, смотри, какой я богатый жених. У меня есть часы! Кто тогда имел часы? Считанные люди. Я пошел к полковому фотографу. Он до войны был большой человек! Работал в газете! И, вот, он меня садит полубоком на табурет. Так, шёбы было видно часы. Еще сказал, шёбы я руку на ремень положил. Получилось неплохо. А когда посылать письмо, фото не влазит! Вот, черт! И шё же делать? Надо обрезать. А шё обрезать? Голову ж не обрежешь! Пришлось обрезать с другого места. Я имею в виду, там, где часы. Поэтому получилось, шё я выглядел на том фото, как немного странный. Или нет?

– А я смотрю на фото, и думаю: «Как я раньше этого не замечала?»

– Шё? У меня был такой вид?

– Нет, нет. Я просто поняла, что ты мне хотел понравиться.

– Ну, да. Я уже тогда имел на тебя виды. Иначе, чего бы я туда к тебе приехал?

– А куда ты приехал, па? – спросил я.

– Твоя мама и моя сестра Аня жили тогда в эвакуации, недалеко друг от друга. В Средней Азии. Где-то возле Джамбула. Я поехал в отпуск к сестре. Но больше времени проводил у твоей мамы.

– Да… Все девчонки мне завидовали. Папа был видный жених! Тогда мужчин вообще не было. Все на фронте. Любой, даже инвалид, был нарасхват. А тут, папа! Обе руки и обе ноги на месте! Но я не была особенно рада, честно говоря.

– Почему, ма?

– Мой отец, твой дедушка, и мой брат – погибли. Папа наш мне нравился, но, если не дай бог, и его не станет… Это же война! Я вообще решила, до конца войны – никаких свиданий, ухаживаний! Не до того. Но тут папа меня нашел. Приехал. Как-то так, все само собой получилось.

– А вы до войны в одной школе учились?

– Да. Только в разных классах. Папа же старше. Он хорошо учился. Только был очень бедный. Даже по тем временам. Худой, как скелет. А брюки у него были сшиты из мешковины. И никакой обуви. Ходил так, босиком, до морозов.

– Ужас! И никто не смеялся?

– Нет. Ну что ты? Тогда над этим не смеялись. Все бедно жили. Ну, кто-то получше. Наша семья, например. Мой папа, твой дедушка, был партийным. Он работал директором маслобойки.

– А что это, маслобойка?

– Маслобойка – это такая мельница, где из семечек давили масло. Поэтому, мой папа мог и семечки выписать, и масло подсолнечное, и шелуху от семечек.

– Шелуху? А зачем она нужна? Я думал, ее выбрасывают.

– Нет. Какой выбрасывают? Она идет, как топливо. Знаешь, как горит? Ух!

– А чего твой папа выписывал? Он же был директор. Мог и так взять, бесплатно.

– Так взять? При Сталине? Тогда, сынок, за это могли и расстрелять.

– Ничего себе!

– Да. Такие были времена. Вот, папа тебе сейчас расскажет, какие…

Но папа шел какое-то время молча. Разговор опять стих. Это меня не устраивало. Хотелось слушать дальше, а родители, как назло, замолчали. Я начал шумно дышать, слегка трепать отца за руку, но все это не имело успеха. Родители были где-то во время войны. В конце концов, я сказал отцу просто: «Па! Ну, рассказывай дальше!» И он продолжил.

– Тебе надо знать, шё особистов в армии вообще-то не любили. Особисты – это офицеры особого отдела. Особый отдел – это такое подразделение, которое занималось, в основном, контрразведкой. А это очень большое дело! Контрразведка не давала немцам возможности собирать сведения об армии, о военных планах, сеять панику в войсках. Для этого нужно было следить за военнослужащими, за их морально-волевым духом и политическими настроениями. Пресекать малейшую попытку возбудить пораженческие настроения. Бороться с, даже, намеками на призывы к переходу на сторону врага. Ну и нужно было вести разведывательную работу за линией фронта. Кто ж будет особистов любить? Это ясно?

– Ясно.

– Ну, хорошо. Тогда слушай дальше. Где-то к 43 году в отношениях между строевиками и особистами, обозначились очень большие разногласия. Причин тому много. Во-первых, потому шё офицеры особых отделов были офицерами НКВД. Ты знаешь, шё такое НКВД?

– Ну… Милиция.

– Не. Не только милиция. В состав НКВД входило тогда много служб. И пожарники, и пограничники, и госбезопасность, и еще много чего. До войны был такой период, очень сложный и, я бы сказал, страшный, в 37-м году. Я помню эти времена. Бывало, ночью не спишь, и вдруг слышишь, как где-то по улице едет машина. Тогда ж машин было мало. Так кто может ехать ночью? Первая мысль – «Черный воронок». Только услышат звук – люди уже боялись. А если еще машина повернёт на твою улицу… О-о! Всё! Каждый думал, шё за ним. Ужас, шё было! Тогда в стране арестовали много людей. Среди них было немало и невиновных. Просто кто-то написал анонимку. И человека ночью забирали. Эти аресты и следствие производило НКВД. И у людей остались о них очень плохие воспоминания. В такой обстановке, о каком сотрудничестве и доверии в армии могла идти речь? А на войне надо, шёбы все работало, как часы. Командиры частей не чувствовали себя настоящими командирами – за ними следил особый отдел. И с ним нужно было согласовывать все планы боевых действий. А особисты мало смыслили в военных вопросах. Возникала нервозность и чехарда. А это, в свою очередь, отражалась на качестве ведения войны. Когда-то, в начале войны, шё-то похожее уже было. Только тогда, кроме особистов, были еще и политруки, политические, партийные руководители. И командиры должны были все согласовывать и с ними, любой приказ. Ну, шё это за ерунда? В армии должно быть единоначалие. Иначе, шё это за армия? Командир отдал приказ, и никаких гвоздей! Он несет ответственность. Да и времени, сколько уходило на все эти согласования!

Но и это еще не всё. Во-вторых, почему не любили особистов, потому шё наши уже начали выигрывать войну, и каждый хотел приписать эту заслугу себе. Были еще причины. Как я уже сказал, их было много. И, вот, Сталин смотрит и видит, шё так дело не пойдет. Постоянная грызня, жалобы. Понесут потери, и начинают сваливать вину один на другого. Шё же делать? Убрать особые отделы нельзя. И тогда Сталин поступил гениально просто. Как всегда. Он знал жизнь. Сталин приказал укомплектовать особые отделы не офицерами НКВД, а армейскими офицерами. Ты понял? Вот так. И название поменял. Шёбы люди сразу почувствовали перемены. Вместо особых отделов, военная контрразведка стала называться СМЕРШ, то есть Смерть Шпионам. Хотели назвать СМЕРНЕШ, то есть, Смерть Немецким Шпионам. Но Сталин остроумно спросил: «А что, мы будем бороться только с немецкими шпионами? Предлагаю назвать просто СМЕРШ» И так стало называться. И ты знаешь, стало совсем другое дело! Все поменялось. И отношения, и качество подготовки операций, и разведывательная работа, и многое другое. Вот в это время я туда и попал. Просто повезло. Подбирали молодых офицеров-фронтовиков, и я, как говориться, попал под руку.

– Па! А после учебы и Крыма, ты куда поехал?

– Я получил назначение на Украинский фронт. Сначала мы стояли на Западной Украине, а потом – через Карпаты, в Венгрию. Впервые попал за границу.

– Понравилось?

– Понравилось? «Понравилось» – это не то слово. Другой мир! Я тогда в первый раз подумал о том, шё товарищ Сталин не во всем прав. Даже страшно стало от этой мысли.

– А в чем он был не прав?

– Ты понимаешь, я посмотрел, как там, в Венгрии, все было устроено, и понял, шё не должно государство заниматься всякими мелочами. Шё я имею в виду? Тяжелая промышленность, сельское хозяйство – это да. Государственное дело. Но рестораны, парикмахерские, ремонт одежды и обуви и т. д. – это нет. Не должно государство этим заниматься. Дай это частнику! Пусть он этим занимается. И заработок людям, и угрозу государству это не представляет. Зато будет лучше обслуживание и снабжение. А так, что? Обслуживание населения – ни к черту. Грубят, обсчитывают, обвешивают, качества нет. Во всех ресторанах примерно одно и тоже меню: борщ, котлеты, жареный минтай. Ну, я тебя спрашиваю, это правильно? Человек это может и дома скушать. А в ресторан люди приходят культурно отдохнуть, послушать оркестр, выпить и покушать то, чего дома нет. И в разных ресторанах должны быть разные блюда. Государство должно этим заниматься? Сколько в котлету положили мяса или хлеба? Ни в коем случае! Частник не даст качества – вылетит в трубу. А у нас государство держит такой штат всяких проверяющих! И все равно, воруют. Потому шё нет личной заинтересованности. Наоборот. Есть личная заинтересованность украсть. И там, в Венгрии, я это дело увидел. Разницу между частным и государственным. Сталин тут был не прав. Точнее сказать, он это все знал, но хотел держать под контролем. Шёбы люди, без его ведома, не могли и вздохнуть.

– А почему так?

– Почему? Я тебе так скажу: капитализм – это способ производства, а социализм – идеология. При капитализме какая идеология? Никакой. Стихия рынка. Человек человеку – зверь. Там действуют законы тайги – кто сильнее, тот и прав. Конечно, они многое изменили после Октябрьской революции. Испугались, шёб у них такое не произошло. Поэтому они рабочим, крестьянам, интеллигенции бросают кость. Но это старый номер. Рабочий человек там никакого влияния на политику государства не имеет. А при социализме система так устроена, шёбы богатые делились с бедными. Таким образом, не будет в стране слишком богатых и слишком бедных. Потому шё не каждый может дела делать. Один – коммерсант, а другой учитель музыки. Так шё, он должен быть бедным? Это правильно? Не правильно. Поэтому государство облагает налогами богатых и перераспределяет эти средства бедным, или тем, кто не может заработать. Больным, например. Это и называется социализм. Понимаешь?

– Понимаю. Но ты сказал, что Сталин хотел сделать так, чтобы без его ведома ничего не происходило. Это тоже социализм?

– Ну, смотри. Какого-то общего шаблона, стандарта, шё такое социализм, нет. В каждой стране это по-разному. Во Франции, например, или в Швеции, в Италии, в Китае. Везде, вроде, социализм, но везде он разный.

– Почему?

– Потому шё еще Ленин говорил: «Марксизм не догма, а руководство к действию». Шё он имел в виду? Ленин имел в виду то, шё каждая страна отличается от другой. Люди, история, география там разные. Все это имеет значение. Поэтому двух одинаковых стран нет. В каждой есть шё-то свое. Поэтому и взгляды на социализм в разных странах разные. Если говорить об СССР, то ты должен понимать, ше между отменой крепостного права в России и Октябрьской революцией не прошло и 60 дет. Это значит, шё народ еще не имел навыков самостоятельности. Люди не привыкли быть свободными. Они были, в каком-то смысле, как дети малые. Да еще и безграмотные. В этой обстановке нужно было все контролировать. Плюс ко всему, была угроза возврата к старому. Могли устроить контрреволюционный заговор и вернуть власть помещиков и капиталистов. Поэтому Сталин создал такую систему, шёбы всё держать под контролем. Я не знаю, правильно это или нет. С одной стороны, надо людям тоже дать некоторую свободу. Нельзя каждому заглядывать в борщ. Но с другой стороны, если каждый будет говорить и делать все, шё ему вздумается, то шё в этом хорошего? Трудно тут найти золотую середину. Всегда будут какие-то перегибы. Вот, взять, к примеру, жилищное строительство. Государство строит, и много строит. При Сталине строили намного меньше. Денег не было. Все шло на оборону. Теперь, смотри, какие районы новые появились! А людям жить негде. Казалось бы, чего проще. Разрешите людям самим строить себе жилье. На Западе, ведь, большинство людей живут в частных домах, а не в квартирах. Частное строительство оно же и экономику вперед подтолкнет. И люди, вместо того, шёбы водку пить, делом будут заняты. Так нет! В массовом порядке не разрешают. Почему? Земли мало? Нет. Земли навалом. Кирпича, цемента нет? Есть. А если не хватает, можно увеличить выпуск. Тогда почему не дают людям строить? О! Это интересный вопрос. Это пошло еще от Сталина. Большинство городских жителей жило или в общежитиях, или в коммунальных квартирах. Кто имел отдельную квартиру? Только начальство, старшие офицеры, писатели, артисты. Так почему Сталин не давал людям строить себе жилье? А потому шё он хотел, шёбы все от государства полностью зависели. И к тому же, в общежитиях и коммуналках люди всегда под надзором. За ними легко следить. Кто-то да в органы обязательно сообщит, если что. Таким образом, НКВД знало всё обо всех. Даже дворники были осведомителями.

– А они что могли рассказать?

– Дворники? Очень много могли рассказать. Кто когда пришел, кто с кем, кто к кому и так далее.

– Па! Мне, честно говоря, от этого…

– Неприятно? Или даже противно?

– Угу.

– Ну, так работают все компетентные органы. Во всех странах. А не противно будет, когда кто-то кого-то убьет, или заговор устроит? Ты утром проснулся, а во дворе – фашисты! А? То-то!

– И на Западе так?

– Как на Западе, я не знаю. Но если там не так, то скоро будет так.

– Почему?

– А потому шё иначе нельзя. Людям слишком свободу давать нельзя. Развалят государство.

– Кто развалит?

– Найдется, кому развалить. У любого государства есть враги. Шёбы с ними бороться, и созданы органы госбезопасности. Если у страны не будет этих органов, тогда, всё! Пиши «пропало»! Кто-то обязательно использует эти свободы во вред стране. Наши тоже сейчас подкармливают всякие движения «За мир». Только толку нет.

– Чего?

– Потому шё при Сталине была идея, энтузиазм. «Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня!» Вот так жили! И это была правда! Шё Сталин для себя старался? Для страны, для людей. Перед самой войной уже начали жить неплохо. И с каждым годом все лучше. То, шё были перегибы, так это да. Было. Но Сталин так видел политику. Приди ты, и увидь своё! А шё сейчас? Одна видимость. Какие они коммунисты? Посмотри, шё делается! Поэтому мы и имеем сейчас такое «счастье». То повышение цен, то этого не хватает, то другого. А как воруют? Это же уму не постижимо! Не воровали бы, так всего бы хватало! При Сталине разве так могло быть? У женщины тогда, если появлялись сережки какие-то маленькие, так сразу могли спросить: «А на какие средства?» Конечно, тогда были люди, у которых были домработницы, автомобили. Но сколько было таких людей? Единицы. Их все знали. Мой дядя до войны был начальником мобилизационного отдела Одесского областного военкомата. Его фамилия Гольцман. Ты представляешь себе эту должность? Одесса – это порт, это промышленный центр, это пограничный город, это штаб округа! Вот, шё такое Одесса! Так вот у дяди была служебная «эмка», домработница. Он был полковником. А сколько в Одессе тогда было полковников? Зато сейчас? Боже мой! Идет какой-то… и на солдата не похож, а уже полковник! Ой! Нет сил!

– Мальчики, я извиняюсь, но мы уже подходим к ресторану, – сказала мама. – Я и сама заслушалась.

Только тогда я ощутил, что хочу есть. Похоже, что и папу разговор увлек, потому что вопросы питания он не пускал на самотек. Мы зашли в ресторан. Днем там было малолюдно. Папа сказал, что басни соловья не кормят, и мама сделала заказ. Во мне же боролись два чувства – голод и любопытство. Голод я скоро удовлетворил, а, вот, любопытство – нет.

ГЛАВА V

Обед прошел в теплой, дружеской обстановке, и на обратном пути домой мы его весело обсуждали. Папу интересовало точное количество украденных продуктов. Котлеты из мяса такими быть не могли. Он убедительно доказывал, ссылаясь на Маркса, Ленина и Сталина, что за те деньги, которые мы заплатили, нас должен был провожать симфонический оркестр. Никак он не мог определить только, какой.

Тем временем, дело шло к Новому году. В школе заканчивалась четверть, а родители напряженно работали. Я был погружен в контрольные и диктанты, родители – выполняли план. План был у всех: у школьников, спортсменов, космонавтов, и даже у копателей могил. Графики борьбы за выполнение плана занимали видные места во всех конторах. Невыполнение плана крушило судьбы, выполнение же его сулило перспективы. Этой дилемме подчинялось всё.

Меня, во всей этой кутерьме, интересовало лишь одно – сколько дней выходных на Новый год дадут родителям. Только наивные верили календарю. У руководителей партии и государства на этот счет было свои соображения. Если календарь был против них, в него вносились коррективы. Объявлялись субботники, воскресники и работа «за того парня». Под «теми парнями» подразумевались ребята, не пришедшие с войны. Но на практике ими оказывались бездельники-революционеры из стран Азии, Африки и Латинской Америки. Им позарез нужно было осуществлять социалистические преобразования, но денег на это не было. И вот тут, кстати, приходился СССР. Главное было вовремя объявить субботник в стране. И вообще я заметил, что население раздражало правительство. Народ постоянно требовал что-то есть, где-то жить, как-то обувать и чем-то надевать. Но что еще хуже, он хотел есть и пить постоянно. Постоянно, то есть каждый день. Казалось, что этому не будет конца. Но кремлевские старцы только с виду казались дряхлыми. Их мысль неустанно работала, и они осыпали людей все новыми инициативами. То оказывалось, что мясо вредно, и ему лучше предпочесть березовый сок. То мороженая рыба таила в себе невиданные возможности, если есть ее не каждый день. Неблагодарная публика была неблагодарна, и оттого продолжительность жизни в стране пошла резко вниз.

Руководство страны в тот год не подвело. Но родители взяли отгулы, и впереди замаячила перспектива четырех выходных. Решено было ехать в Кишинев. Там жила старшая мамина сестра с семьей. От Одессы до Кишинева – 180 километров. Но виделись мы с родственниками редко, всего несколько раз в году. Летом они выбирались к нам на море, зимой или осенью – мы к ним. Но в Кишиневе нам всегда были рады той неподдельной радостью, которую нечасто встретишь в нашем мире. Гвоздем программы были споры о политике. Мой дядя, еврейский писатель Ихил Шрайбман, и папа отстаивали свои точки зрения, вытаскивая аргументы, как тузы из рукава. Я смотрел и слушал заворожено. Казалось бы, вот папин довод побеждал. Но нет! Дядя Ихиль мастерски парировал удар. Спор возгорался с новой силой. В тот приезд всё шло традиционно. Но неожиданно традиция была нарушена – в бой вступила мать писателя Шрайбмана, 90-летняя Роза. По-русски она не говорила. Это ей было ни к чему. В магазине объяснялась по-румынски, дома – на идиш. Не любила Роза и СССР. Считала его безбожным государством. И поэтому он ей тоже был ни к чему. В СССР об этом ничего не знали. Хотя бы здесь Союзу крупно повезло.

Наблюдая пикировку своего старшего сына, Ихиля, с моим папой, и ничего не понимая из сказанного, Роза вдруг спросила отца на идиш:

– Я смотрю, ты грамотный мальчик. Говорят, что ты даже имеешь образование!

– Да, – скромно ответил папа.

– О! Так я хочу тебя что-то спросить. Уже давно.

– Да, конечно. Спрашивайте.

– А что я слышала? Что уже подсчитали, сколько километров до Солнца!?

– Да. Давно.

– А как же это возможно?

– Ну, как Вам сказать… Смотрите. Вы когда-нибудь эхо слышали?

– Эхо? Конечно! А при чем здесь эхо?

– Сейчас скажу. Знаете, как эхо получается?

– Нет. А что такое?

– Эхо получается так. Вы издаете звук. Это значит, что Вы колеблете воздух, создаете такие маленькие волны. Как на воде. Понимаете?

– Ну, допустим.

– Эти колебания, то есть маленькие волны, куда-то идут. В то направление, в какое Вы направили звук. Вот, например, Вы смотрите на гору и туда кричите. Значит, звук Вашего голоса идет туда, к горе. Понимаете?

– Звук идет туда? Интересно!

– Дальше звук, то есть воздушная волна, бьется об гору и возвращается к Вам.

Тут папа стал иллюстрировать воздушную волну. Он понесся к стене. Со стороны можно было подумать, что он – лебедь из балета «Лебединое озеро». Отец драматически коснулся стены и, плавно двигая руками, полетел назад к Розе. Розу это не смутило. Она долго смотрела на отца, и, пожевав губами, сказала:

– Никогда не видела, чтоб так было. Но, пусть. Пока только не пойму, где тут солнце.

– Конечно, Вы не видели, как звук бьется. Это же воздух. Вы воздух видите? Так вы и не видите его волны. Так вот. Когда воздушная волна, которую Вы сами и подняли тогда, когда издали звук, к Вам возвращается, Вы слышите как бы свой голос. Так? Так это и есть эхо. То есть Ваш отраженный звук.

– Так. Это я, предположим, поняла. Интересно. Но что же дальше?

– Сейчас скажу. Мы уже близко.

– Да. Давай.

– Ученые это свойство звука заметили. Они также узнали, какое расстояние звук пролетает за единицу времени. Ну, скажем, за минуту, или за час. И, вот. Ученые взяли, и направили звук на Солнце. Звук полетел, ударился о Солнце, и вернулся на Землю. Ученые подсчитали, сколько времени звук летел. Звук, примерно, пролетает за час 1000 километров. Чуть больше, но пусть будет 1000 километров в час. И он вернулся, через столько-то часов. Значит, берут 1000 километров и умножают на время, которое звук летел. Вот так и определили расстояние до Солнца.

– И сколько получилось?

– 149 миллионов километров.

– 149 миллионов километров!?

– Да.

– Ты думаешь, я им верю?

Папа растерялся. Он уважал науку. Наука объясняла всё. А если и не объясняла, то позже объяснит. А здесь… Папа несколько раз набирал глубоко воздух в легкие. Я думал, что он сейчас что-нибудь скажет. Но он молчал, и только глубоко дышал. Наконец он сказал:

– Ну, хорошо, Роза. Мы пойдем. Не будем Вам мешать.

– Да, хорошо. И спасибо! Ты хорошо рассказываешь. Только не позволяй им себя обманывать. Я помню, в молодости мне сказали, что люди летают. Пошла к раввину, а он сказал, что это – ерунда. Такого не может быть. И кто оказался прав? Смотри! Только шмок верит всему, что говорят.

Мы вышли. Папа не знал, куда прятать глаза.

– Вот так, сынок! Видел? – только и сказал он.

Я тут вспомнил, что мама просила купить творог, и мы с удовольствием пошли в молочный магазин.

– Старые люди…, – вздохнул папа. – Другое было время. Не до науки.

Надо было папу отвлечь. Упустить такой шанс было нельзя.

– Па!

– Шё, сынок?

– А ты чем занимался в Венгрии?

– В Венгрии? Какой Венгрии?

– Ну, какой? Той самой.

– Когда?

– Во время войны.

– А! Ты об этом. Ой! Было чем заниматься. Конец войны, знаешь. Поменялся характер работы. Если раньше, как я тебе уже говорил, в основном выявляли агентуру, самострелов и боролись с пораженческими настроениями, так в конце войны уже работали с местным населением, пресекали мародерство и занимались фильтрацией.

– А что такое самострелы и фильтрация?

– Самострелы – это те, кто сам в себя стреляет.

– Сам в себя стреляет? Зачем?

– Шёбы не служить в армии. Зачем…? Уйти в госпиталь, а потом, может, и комиссоваться. Страшно было на фронте. Кто хочет погибать? Поэтому сами в себя и стреляли. Кто похитрее, просили кого-то в себя выстрелить. Но мы быстро таких «героев» выявляли.

– И что им за это было?

– Трибунал! Что было… Трибунал решал.

– Их потом в тюрьму сажали?

– В тюрьму? Да нет. Не в тюрьму. Тюрьму еще надо было заслужить. Отправляли, в основном, в штрафбат. А кого нельзя было направить в штрафбат – расстреливали.

– А кого нельзя было направить в штрафбат?

– Инвалида, например. Боец себе такое членовредительство причинил, что стал инвалидом. Так шё, его в санаторий отправить? Нет, дорогой! К стенке! И ему урок, и шёб другим неповадно было.

– Кто расстреливал?

– Не мы. Были люди.

– А что его семье говорили?

– Семье кого?

– Ну, того, кого расстреляли.

– О! Это ты на самом деле большой вопрос задал. С семьей было так. Сталин, как ты уже, наверное, понял, был умным человеком. И очень. Он знал, шё, когда солдат боится, то последнее, шё может остановить его в шаге от роковой ошибки – это семья. Шё же Сталин сделал? Семьи красноармейцев получали тогда продовольственный аттестат. То есть они работали в тылу, на предприятиях, и получали по карточке продукты.

– А кто не мог работать?

– Тех, кто не мог работать, на произвол судьбы тоже не бросали, не думай. Им тоже давали карточки, но они получали меньше работающих, конечно. Если хотели больше – должны были шё-то делать. Поэтому и пенсионеры, и инвалиды, старались хоть немного, но работать. Иначе не выживешь. Так вот. Если боец перебегал на сторону врага, или был самострелом, семью лишали этого аттестата. Сразу о поведении бойца становилось известно в тылу. Шё это значило для семьи? Для семьи это означало конец! Мало того, шё они были без карточек, так им никто и не помогал. Руки никто не подаст! Они были, как прокаженные. Все от них отворачивались. И солдаты об этом знали. Так шё, прежде чем стреляться или сдаваться в плен, боец 100 раз подумает. Понимаешь?

– Понимаю… А фильтрация, что такое?

– Фильтрация… В конце войны освобождалось очень много наших пленных. Те, кто был в немецком плену. Их надо было проверять. Нет ли среди них немецких агентов, или полицаев, которые наших людей расстреливали. Сталин в начале войны сказал, шё у нас нет пленных, у нас есть предатели. Чего он так сказал? Потому шё в начале войны наши солдаты массово сдавались в плен. За несколько месяцев войны, шё-то около двух или трех миллионов. Ты представляешь себе эту картину? Сталин, конечно, рвал и метал.

– А почему сдавались в плен?

– Ой! Тоже очень сложный вопрос. Причин много. Для начала, я тебе скажу по секрету, шё Сталин сам был не против ударить первым по Гитлеру. Он видел, к чему это все идет. Тот гад уже всю Европу к тому времени захватил. Так шё он, перед СССР остановится? Сейчас! Война с Германией – это был просто вопрос времени. И Сталин это, конечно, понимал. Но самый лучший вариант – это ударить первым, а не ждать, пока на тебя нападут. Сталин так и хотел. Он выдвинул к западным границам очень большие силы, устроил там склады. Но немец его опередил, черт! И после внезапного нападения, немцам досталось много нашего оружия, продовольствия и всего остального. Наша армия с большими потерями отошла вглубь страны, а воевать оказалось нечем. Почти все осталось у западных границ. Поэтому у бойцов и была одна винтовка на трех человек. Ну и началась паника, неверие в свои силы. Это страшное дело, когда боец не верит в победу! Как он может пойти в атаку? С каким чувством? Поэтому и начали сдаваться в плен.

Ну и еще была причина… Основное население страны тогда было сельским. Это сейчас большинство живет в городах. А тогда большинство жило в селах. И солдаты, соответственно, были крестьянами, призванными на службу. Сталин в конце 20-х – начале 30-х годов проводил коллективизацию. Вы еще это будете в школе изучать. Сталин начал создавать колхозы. Где-то люди шли в колхозы добровольно, а где-то, нет. И там, где люди не хотели идти, начались, так сказать, перегибы на местах. Вместо того, шёбы людей агитировать, их стали силой загонять в колхоз. У кого-то был домашний скот, инвентарь. Это всё стали забирать. Кому это понравится? В общем, шё тебе сказать? В стране крестьяне стали бунтовать. А им в ответ – репрессии. Ссылали в Сибирь, сажали. Со Сталиным шутки плохи. У него разговор был короткий. И вот, крестьянская молодежь, то есть те, кто видел все эти безобразия, были призваны в армию. Ну, какой у них будет патриотизм? При первых же неудачах начали сдаваться в плен. Тем более, немцы обещали дать крестьянам землю. Вот поэтому, на начальном этапе войны было столько пленных.

– А зачем вообще эти колхозы нужны?

– А шё ты предлагаешь?

– Пусть себе работают на огородах, и продают на базарах. Ты же ходишь на Привоз? Там все есть. И мясо, и молоко, и яблоки.

– Да… Опять непростой вопрос. Ты, я смотрю, не по годам интересуешься. Но это неплохо. По колхозам я тебе так скажу. Да, конечно, на базаре всё есть. Но представь себе на минуточку, шё крестьяне отказались продавать. И шё будет?

– В магазин пойдем.

– В магазин… А в магазине откуда берется?

– …

– То-то и оно! В магазине берется из тех же колхозов. Так?

– Да.

– А не будет их? Колхозов. Шё тогда? Тогда государство должно покупать продукцию у крестьян, и отправлять на хлебозаводы, мясокомбинаты, в магазины. Так?

– Да.

– А, вот, в какой-то момент крестьяне взяли, и отказались продавать?

– А почему они откажутся продавать?

– Да мало ли, почему? Не устраивает политика партии, цены. Или с Запада их кто-то науськал. А?

– Ну… не знаю.

– А-а! А я знаю. Тогда в стране начнется голод. Нечего будет есть. И крестьяне станут диктовать государству свои условия. Так?

– Наверное.

– Не наверное, а точно. И шё тогда? Не знаешь? Так я тебе скажу, шё тогда. Не может государство плясать под чью-то дудку. Особенно в таком вопросе, как производство продовольствия. Ты шё? Хлеб всему голова! Не будет, шё кушать, ничего не будет! Ни песен, ни гвоздей! Голод – это страшное дело! Не дай бог тебе это узнать! Люди превращаются в зверей. Вон, в блокадном Ленинграде, люди кушали людей. И ты предлагаешь, шёбы государство так рисковало? Отдало себя в руки крестьянам? Нате, мол! Делайте со мной, шё хотите! За шмат хлеба диктуйте нам свою волю! Не! Так не может быть! Не на тех нарвались! Кто тогда главный в стране, кто ей управляет? Получается, шё крестьяне? Так? Тогда скажи мне, где есть крестьянские государства в мире? А?

– Не знаю… Надо подумать.

– Не думай. Нет таких! А если и есть, так там живут несчастные люди. Чего тогда Ленин, Сталин крестьянам не доверяли? Потому, шё у крестьянина главное – свой огород, а не государственные интересы. Крестьянин – мелкий собственник. У него развиты частнособственнические инстинкты. На этом фундаменте ты государство не построишь. А на каком построишь? О! Любое государство, как дом, должно стоять на крепком фундаменте. В США – это капиталисты всех мастей и калибров, частная инициатива. В Южной Америке – военные. А у нас, кто? У нас – рабочий класс. И, конечно, трудовое крестьянство. То, которое в колхозах работает. Но работают они под управлением партии и государства, которые диктуют крестьянам свою волю, а не наоборот.

– А как в Америке тогда с этим делом? Там же нет КПСС?

– В Америке нет КПСС. Это да. Но там тоже не все так просто.

– Ну, например.

– Например дотации. Знаешь, шё это?

– Нет.

– Сельское хозяйство – это же рискованное дело. То дожди, то засуха, то заморозки. Всегда шё-то не так, всегда не угадаешь. Да и шё садить, не всегда понятно. Посадишь хлеб, а где-то в Канаде или Аргентине – рекордный урожай. Цены упали. Всё. Тебе конец. Это же капитализм. Поэтому в Америке государство дает крестьянам дотации. То есть, деньги. А зачем они это делают? А затем, шёбы регулировать урожай. Сегодня надо больше хлеба, а завтра – картошки. Или бывает такое, шё государство говорит крестьянину: «Вообще ничего не сажай. И без тебя урожай большой». Ему платят, и крестьянин не сажает. Вот так управляют в Америке – долларом. А у нас государство руководит с помощью ценных указаний. Понятно?

– Понятно. А чего у нас нельзя так управлять, как в Америке?

– Потому, шё мы бедные. У нас столько денег нет. Да и, честно говоря, специалистов таких нет, которые могут видеть в масштабах мира. На Западе работают так называемые биржи. На них продают и покупают всё, шё делают в мире. В том числе и продовольствие. Сразу видно спрос и предложение, так сказать. А у нас такого нет. Поэтому американская система нам не подходит.

В очереди за творогом разговор затих сам собой. На нас стали обращать внимание. Честных молдаван еврейский вид отца и его слова «Америка, доллар, капитализм» заставляли озираться, и делать виды лицом. А просьбы о полкило творога и кефире выглядели рядом с «биржей, Канадой, дотацией» и вовсе неприлично. Надо было быть ближе к народу. Мы замолчали. Но папа был где-то там, далеко, в разговоре. Он не сразу понял, чего от него хочет продавец. Наконец он сдался. А я задумался о том, как папа много знает, и что мне не стать таким умным никогда.

ГЛАВА VI

2 января мы возвращались домой. Ехать надо было на дизель-поезде. Билет стоил 3 рубля 10 копеек, но интересно было на все 100. Публика приезжала на вокзал заранее, за добрых полчаса до отхода, а то и за час. Когда подадут состав, никто не знал. Это нервировало. Пассажиров всегда было больше, чем посадочных мест. Поэтому пассажиры стояли на перроне в боевой позе, глаза горели, и капала слюна. Попасть в вагон в числе первых и занять сидячие места, было верхом счастья и умения. Папе это всегда удавалось. Он, как хороший футболист, обладал чувством места. Где бы он ни стоял на перроне, это всегда оказывалось напротив вагонных дверей. «О! Вот здесь!», – говорил папа. И мы послушно останавливались. Подходил состав, напряжение возрастало. Народ гипнотизировал вагон. Слабаки и дилетанты начинали суетиться. Но только не мы. Мы знали, где нужно стоять. И точно! Еще один, два нервных рывка локомотива, и поезд замирал. Двери – как раз напротив нас. Теперь только не расслабиться, и не дать себя оттеснить! Короткая схватка и, вот, мы уже сидим. Теперь можно принять цивилизованное, и даже участливое выражение лица. Все, кто сидит, так и делают. Путешествие начинается! Главное в этот момент, чтобы рядом не оказался тот, кому надо уступить место. Это были разные категории граждан: старики, инвалиды, беременные женщины и пассажиры с детьми. В тот раз нам повезло. Их не было. Но когда они оказывались рядом, папа почему-то всегда вставал первым. Меня это расстраивало – не поговоришь, да и стоять часами. Уступить ему мое место он не разрешал. Но с годами я сам стал вставать первым, а папа оставался сидеть. Он ничего не говорил. Только смотрел на меня, и о чем-то думал. Может быть о том, как быстро растут дети. А может о том, как быстро уходит жизнь.

Наступивший 1971 год встретил нас в Одессе холодом и снегом. Школьники были в восторге. Каникулы продолжались до 10 января, и это было нам на руку. Но родители школьников счастья не испытывали. Уж очень непривычна была Одесса к суровой зиме. Путь на работу и обратно был сопряжен с приключениями, а взрослые были к ним нерасположены. Не ходить на работу в то время было нельзя. Все работали. Или почти все. Если не работать, так за что жить? Такой вопрос себе задавали все честные люди. Остальные же боялись, что такой вопрос им зададут компетентные органы. Так что, все работали. А значит, пробирались по сугробам.

Ко всем несчастьям добавилось и то, что 1971 год – был годом очередного, исторического, XXIV съезда КПСС. Весь советский народ стал на трудовую вахту в честь этого события. На практике это означало, что два выходных в неделю мало кто имел. Да и с продуктами в магазинах стало хуже. Папа это подозревал. За несколько месяцев до нового года, Одессу посетила высокая московская делегация. Поговаривали даже, что в ней был сам Брежнев. Гостей поводили по магазинам. А те ломились от колбас, сливочного масла и конфет. По советским меркам это было недопустимо. Это было даже вызовом! Ведь большинство народа тогда недоедало. «Хм! – сказало высокое начальство. – Хорошо живете!» Партийное руководство Одессы было довольно. А, вот, мой папа, нет. «Ну, теперь жди!», – сказал он. И так и получилось. Вскоре после нового года, отец послал меня за маслом. Я зашел в ближайший магазин. Масла там не было. В следующем тоже. И в следующем тоже. В конце концов, мама моей школьной подруги Нины, работающая в одном из гастрономов, убедила меня взять кило масла. Я его принес домой, где меня ждал отец, вне себя от ярости. Когда же я выложил масла целое кило, папа готов был меня съесть.

– Зачем ты купил целое кило!? Я же тебя просил купить 200 грамм! И это было 2 часа назад! – кричал отец.

– Нет масла в магазинах. Нигде. Нины мама сказала, что масла не будет – ответил я.

– Масла не будет? – спросил отец. – А шё тогда будет? Масла не будет… Не может быть! Она просто тебе всунула какое-то старое, залежалое масло. Ты ее выручил! О-о-й!

Но на следующий день за ужином папа торжественно начал: «Товарищи! Я хочу сейчас шё-то сказать. Я вчера сына отправил за маслом, и отругал его за то, шё он принес целое кило, да еще через 2 часа. Так я хочу сказать, шё за то, шё я его отругал, я должен сказать спасибо. Таки да. Нигде нет масла. Началось».

Папа чувствовал себя виновным. Это случалось редко, но в тот день было так. Это видно было по его взгляду, по тому, как он долго держал во рту потухшую папиросу, по тому, как расспрашивал меня о чем-то. В эти моменты можно было покапризничать, и мне за это ничего бы не было. Но мне тогда не этого хотелось. Хотелось, напротив, о чем-то спросить. Спросить о таком, о чем в обычные дни отец ни за что не рассказал бы. Пока я обдумывал хитрый ход, папа сам начал разговор. Это означало, что папа уйдет в даль, вширь и в глубину. Неважно о чем шла речь, о старых ли людях «тогдашнего времени», о ценах на хлеб, о политике, или о видах на урожай. Отец всегда расширял основную тему. Забывая, с чего начал, папа плавно переводил разговор к товарищу Сталину, нынешним безобразиям, жизни до войны и разбалованным людям. В последнее время острие его стрел было направлено на любителей пышных причесок. Сначала он думал, что такая прическа подстать «сибирскому дураку». Чем этот дурак отличался от остальных мне неизвестно. Но потом отец узнал, что в мире появились некие «Beatles», и фасон прически взят у них. Едва завидев человека с шевелюрой, папа настороженно спрашивал: «Он шё, Биттлз?» Зная, что ответ будет отрицательным, отец готовил атаку заранее. И тогда начиналось…

Но в тот день разговор пошел о перестройке площади одесского вокзала. К товарищу Сталину с такой темы свернуть было трудно. Но так могли думать только люди, не знавшие моего отца. А я его знал. Значит, оставалось только ждать. И батя не подвел.

– Масло у них пропало… С мясом тоже перебои. Я помню до войны… Еще не дошел до Привоза, а уже мясо продавали крестьяне. 8 рублей кило. Теми деньгами. И было навалом. Но что… У людей не было денег купить. И приходилось только облизываться. А сейчас шё? Оставить Одессу без мяса! Для этого надо институт закончить! Честное слово! Вот хозяева… Где ещё мясо должно быть, как не у нас? Я тебя только спрашиваю. Тут тебе и море, и трава, и чернозем! Так они взялись Привоз переделывать… Больше им нечем заняться. У них уже всё хорошо. Ой…! Не видит Френкель, что они делают с вокзалом!

– Так они вокзал не трогают. Они делают только остановки трамвая и автобуса.

– Подожди! Это только начало. Это они так говорят. Посмотришь, что будет дальше.

– А какой Френкель не видит? Твой дядя?

– Брат моего дяди.

– У твоего дяди был брат?

– И не один. Но в живых после революции остались только мой дядя Соломон и он.

– А как его звали?

– Его звали Нафтали.

– Нафтали!? Что это за имя? Почти как нафталин!

– Ты знаешь, шё!? Ты это брось! Ничего смешного тут нет. Нафтали – это старое еврейское имя.

– Никогда не слышал такого.

– А сколько ты живешь на свете? Не слышал… Ты много еще чего не слышал. Услышишь еще…

– А ты его знал, этого Нафтали?

– Ну, конечно.

– Ты о нем ничего никогда не рассказывал.

– Не рассказывал, потому шё нечего зря языком трепать. О таких людях, как он, просто так, от нечего делать, не надо разговаривать.

– Чего?

– Ну, потому шё.

– Секрет?

– Не секрет, но лучше говорить потише.

– Не можешь рассказать?

– Я знаю? Наверное, уже могу. Давай, расскажу. Шё ты хочешь услышать?

– Он сейчас жив?

– Нет. Он умер. Лет двадцать тому назад. Я был на похоронах. Было мало людей.

– А где он жил? В Одессе?

– Ну, он жил во многих местах. И заграницей, и в Одессе, и в Москве. После революции почти все время жил в Москве. Там и умер.

– А кем он был?

– Он был очень большим человеком! И до революции, и после. Если сказать коротко, так он работал в НКВД. Тебя устраивает?

– Устраивает. Но это, если коротко. А если не коротко?

– Тебе интересно?

– Конечно!

– Ну, ладно. Шёб ты знал, до революции, в Одессе было пару семей, которые имели «вес». Среди них были Тартаковские, Френкели. Богатые люди. Один из Френкелей, Соломон, женился на родной сестре моего папы. То есть, на моей тете. Значит, получается, шё Соломон стал моим дядей. Понимаешь?

– Да.

– Хорошо. Тогда слушай дальше. У дяди Соломона были еще братья и сестры. Одного из них, как я тебе уже говорил, звали Нафтали. Он был, как говорится, удачный ребенок. Голова «варила». Выучился. Уехал куда-то за границу. Там учился. Приехал в Одессу, и работал в какой-то строительной фирме. Потом начал крутить дела. Имел знакомство с Мишкой Япончиком. И не просто имел знакомство. Они даже были друзьями.

– Ничего себе! С самим Мишкой Япончиком!?

– Ну, да. А шё ты думал? И не только с ним. Например, с Утесовым.

– И с Утесовым!?

– Ну, тогда он не был Утесовым. Просто был одесским певцом, артистом Лазарем Вайсбейном. Поэтому дружба с ним для Нафтали не была чем-то таким, особенным. Наоборот. Я думаю, шё для Утесова это было почетно. Но дальше случилась революция. И весь их гешефт накрылся. В общем, дядю Нафтали посадили. И даже приговорили к расстрелу. Но там вмешался Якир. Знаешь такого?

– Конечно!

– Якир знал Нафтали еще по старой Одессе. Он заменил расстрел тюрьмой.

– А чего вообще не отпустил?

– Видимо сделал, все, шё мог!

– И сколько он отсидел?

– Я не знаю, сколько он отсидел. Главное не это.

– А что?

– А то, шё тогда, когда Нафтали сидел в тюрьме, ему пришла в голову одна мысль, идея. Какая же? Он увидел, шё уголовники в тюрьме слоняются без дела. Только хлеб народный жрут. И он подумал, шё государству было бы выгодно, шёбы уголовники работали. Нафтали взял, и написал письмо. Обстоятельное, с цифрами. И кому ты думаешь, он написал? Самому Сталину! Но самое интересное даже не это. Самое интересное то, шё Сталин это письмо получил и прочитал. Представляешь? Какой-то штымп из тюрьмы пишет самому товарищу Сталину! И до того письмо доходит! Он его читает, и делает выводы! Вот были времена и люди!

– А какие выводы Сталин сделал?

– Какие? Во-первых, Нафтали Френкеля освободили, и доставили в Москву. Во-вторых, его принял сам Сталин. В-третьих, Сталин после разговора с ним, дал Нафтали большую должность в НКВД. Он поручил ему сделать то, о чем Френкель написал Сталину. То есть, организовать работу заключенных. И Френкель с этой задачей справился. Сейчас такое возможно? Да никогда! Вот таким был Сталин!

– Да… Как в сказке.

– Скажи? Если бы не знал эту историю лично, не поверил бы. Но такие были времена. Похожие истории происходили и не только с Френкелем. Было, правда, и наоборот. Вчера человек был большим начальником, а сегодня он уже сидит. А вот, в историю с дядей Нафтали не каждый поверит. Точно, как в сказке. Но с другой стороны, все объясняется просто. После революции и гражданской войны денег в стране не было. Кредитов Запад не давал. Оборудования и станков, тоже. Мы для них были врагами № 1. А нам страну надо было поднимать. Как же быть? Вот тут Френкель со своей идеей и пришелся, как нельзя лучше. Другое дело, шё это предложение могли украсть. Но Сталин бы быстро это выяснил. Задал бы пару наводящих вопросов, и все. Нет! Никто не стал бы рисковать. Тем более, не знали, как Сталин отреагирует. Поэтому идею не украли. А, вот, не вручить письмо могли. Но тоже… риск. Человек возьмет, и напишет еще. Или передаст через кого-то. Начали бы разбираться. Выяснили бы, что и почему. И виновного расстреляли бы. Не. Тоже никто не стал бы рисковать. Вот видишь, как бывает, когда в стране есть дисциплина? Пусть из чувства страха, но дисциплина есть. А шё плохого в страхе? Человек много чего делает из страха. Правда? Билет бы в трамвае не покупали, если бы не боялись контролера. А шё говорить о больших делах!

– И так Нафтали Френкель стал работать в НКВД?

– Ну, да. Я же тебе сказал.

– А что было дальше?

– Дальше он руководил большими стройками. У нас же очень много построено заключенными. Все эти ГЭС, Магнитка, Тракторные заводы, Беломоро-Балтийский и Волго-Донской каналы и многое другое. Людей арестовывали и направляли на стройки. Они там работали бесплатно. За похлебку, так сказать. Бесчеловечно, конечно. Но у Сталина не было другого выхода. Надо было индустриализацию проводить.

– Интересно, а Френкелю не было как-то стыдно или… не знаю, как сказать?

– А чего стыдно?

– Ну, что его идею так воплотили.

– Я с ним об этом не говорил. Но скажу тебе то, о чем мало кто знает. Френкель предложил использовать труд заключенных, и экономически это обосновал. А то, шё так поняли его идею… Ну… А шё он мог сделать? Он не Сталин. Тогда только Сталин принимал решения. Такая была политика… Но шё мог сделать Френкель, так это помочь каким-то людям, которые уже попали в тюрьму. К нему обращались многие с просьбами. Шё-то передать, кого-то устроить на более легкую работу и так далее. И он помогал. Я знаю точно. Если бы об этом узнало начальство, ему бы не поздоровилось. Могли самого посадить. Можешь быть уверен. Для Сталина авторитетов не было. Но Френкель помогал. Он, таким образом, много жизней спас. В нужный момент передать какие-то продукты человеку, или перевести его на более легкую работу. Ты шё! Это же большое дело! Хотя… Если ты меня спросишь, так я тебе скажу, шё начальство наверное знало об этом. Не могло не знать. Там знали всё. Кто чем, извиняюсь, в туалет ходит. Но начальство молчало. Все же люди. Были, конечно, сволочи. Но были и люди. Видели, шё не все, кто сидел – враги народа. Так чего не помочь? Тут надо было просто иметь совесть. И смелость.

– А когда ты его узнал?

– Кого? Дядю Нафтали? Уже после войны. Ну… То есть, я знал и раньше, шё он есть. Но лично я узнал его уже после войны.

– В Одессе?

– Не. Не в Одессе. Я демобилизовался из армии в 50-м году. Приехал домой, и женился на твоей маме. Не успели оглянуться, а она уже беременна. Боже мой! Жить негде, работы нет! Я чуть с ума не сошел. Не знал, шё делать. И тогда я решил пойти к дяде Соломону Френкелю, и к его жене, моей родной тете. Они были большими людьми в Одессе. Мама твоя возражала. Не хотела, как она говорила, «голову нагибать». Но шё было делать? И я пошел. Они меня приняли, как родного. Во-первых, дядя помог нам с жильем. На мои армейские деньги мы купили полуподвал у Цильки Раппопорта на Молдаванке.

– Это там, где я родился?

– Ну, да. Конечно, сейчас это выглядит страшно. 9 метров и нет даже воды. Сейчас там какой-то склад. На тогда, это был рай. Крыша над головой! Есть куда придти с работы, и есть куда ребенка положить. Но шёб придти с работы, надо ее иметь. И, вот, во-вторых, дядя мне помог с работой. Между нами говоря, я же ничего не умел. Я мог ловить шпионов и вести допрос. Но на заводах это же не надо. Да и заводы не нуждались в таких, как я. Им нужны были квалифицированные рабочие. Оставалась только стройка. Но туда тоже надо было в очереди ждать, шёб попасть. А кушать надо сейчас. И мама беременна. Это был кошмар!

– Дядя Соломон устроил тебя на работу?

– Не просто устроил на работу. Он написал в Москву, своему брату Нафтали. Тот уже работал в центральном аппарате НКВД. И шё ты думаешь? Я не знаю, шё там и как, но буквально в течение пары недель меня пригласили в отдел кадров нашего областного управления. Я предъявил документы, мне задали пару вопросов, и всё. Прошло немного времени, и я оказался на работе в МГБ.

– Когда это было?

– Это было в конце 50-го года.

– И тогда ты познакомился с Нафтали?

– С Нафтали я познакомился позже. У меня была командировка в Москву. Я сам спросил дядю Соломона, можно ли позвонить Нафтали. Надо же человеку хотя бы спасибо сказать. Неблагодарность – это страшное дело! Дядя Соломон дал мне его телефон. По приезде в Москву я Нафтали позвонил. Он пригласил меня к себе в кабинет. Мы поговорили. Мне предложили даже чай!

– Ты выпил?

– Нет. Шё ты! Он такой большой человек! Генерал! Орденоносец! Чего там засиживаться, мешать человеку? Немного побеседовали. Я сказал ему большое спасибо, попрощался и вышел.

– Ну, и как он тебе?

– Большой человек! Таких сразу чувствуешь. Птицу по полету видно.

– А при чем он к нашему вокзалу?

– А! Да! Вокзал… Вокзала в Одессе после войны не было. Его разбомбили. На его месте поставили какую-то времянку из дерева. Стыдно было смотреть. Но шё поделаешь? У страны нет денег. Есть задачи и поважнее, чем вокзал. Да… Так вот. Где-то в конце 40-х – начале 50-х годов, что ли, Нафтали решил построить в Одессе вокзал. За свои деньги. Хотел сделать подарок родному городу.

– За свои деньги!? Ничего себе! Это же, какие деньги надо иметь?

– А тогда большое начальство много получало. Сталин щедро платил. Это тебе не сейчас. Большие люди, артисты, академики, за свои деньги, во время войны, строили танки и самолеты. Так и Френкель. Решил помочь родному городу. В благодарность. Вот человек был! Заказал проект, а строили пленные немцы. И построили буквально за считанные месяцы. А какой красивый получился! Скажи?

– Да. Красивый.

– И память осталась. Человека нет, а вокзал стоит. Правда, сейчас мало, кто помнит, кто это сделал. Висит там какая-то вывеска. Кто архитектор, и кто инженер. А про Нафтали Френкеля ни слова! Но все равно! Кому надо, те помнят. Так шё, земля ему пухом. И спасибо за всё!

– Ты сказал «в благодарность». А за что ему Одессу благодарить?

– А шё, не за что? Одесса дала ему путевку в жизнь! Кем бы он был, если бы не Одесса? Ты сейчас этого не поймешь. Ты сейчас живешь в Одессе. А, вот, когда-нибудь, может ты будешь жить где-то еще, тогда ты Одессу вспомнишь. И будешь скучать. И будешь ценить. И, возможно, тоже захочешь шё-то сделать для родного города. Дай бог, шё б у тебя была такая возможность! Как говорится, Одесса зай гезунт! Шёб Одесса была здорова! Многие большие люди живут сейчас в Москве, других городах, а родную Одессу помнят. Возьми, хотя бы того же Утесова… Так и Френкель. Жил в Москве, а Одессу помнил. И как же не помочь родному городу? Видит, шё вокзала нет, взял да и построил. Много таких людей? А-а! Раз, два и обчёлся.

– Да… Интересно… А вы больше не виделись?

– Виделись. Один раз. Я был в Москве в командировке, в середине 60-х, и решил его найти. Нафтали в то время уже был на пенсии. Я его разыскал, позвонил и приехал. Ты знаешь, а он был рад. Честное слово! Не знал, куда меня посадить. Жили они тогда вдвоем с женой. Постарел он, конечно. Старость не красит. Но выправка, глаза… Я привез подарки. А он не взял. Гордость! Попросил только фотографию, где я с вами и мамой. Поговорили. Вспомнили родственников. Он пошел меня провожать. И у дверей заплакал. Не выдержал. Больше мы не виделись. Только на его похоронах. Вот так, сынок… Такая история…

То была еще одна страница папиной жизни. А сколько еще таких? Судьбы отца и его родственников переплелись с судьбой Одессы. Впрочем, судьбы всех одесситов и были судьбой города. Никогда раньше не думал об этом. Мишка Япончик и Утесов до этого жили где-то далеко, какой-то своей большой жизнью. Я встречал их только в книгах и кино. Так же, как и Сталина. А оказывается, они были рядом. Все они знали Нафтали Френкеля, а Нафтали Френкель знал их. И был он дядей папы. Странно устроен мир. В моей детской голове это не укладывалось. Да я и сейчас поражаюсь зигзагам судьбы. А тогда просто не было слов. Перед величием тех людей и событий, все меркло. Ну, что я скажу отцу? «Пошли есть», или «не расстраивайся»? Мелко все это. Так мы и замолчали. И я, и папа, каждый по-своему, передумывали сказанное. Благодаря своим рассказам, отец возвращался в прошлое. Там оживали ушедшие люди. Спорили, желали, жили. В папиных рассказах мы с ними встречались. И хотя я их не знал, я их узнавал. И, вот, уже Сталин неспешно беседует с Френкелем, а Мишка Япончик сидит на стуле. Ждет конца их разговора. Я тоже там, и Утесов шепчет мне: «Ша! Тихо! Не мешай!» Папа прохаживается по кабинету Сталина, и жадно вслушивается в разговор. Я это вижу! Я этих людей знаю! Странно! Они, ведь, давно умерли. Но папа мне о них рассказал, и мне казалось, что и я был среди них.

ГЛАВА VII

– Па! – сказал я после долгого молчания. – Я тебя всё хочу спросить. Только ты не сердись!

– А чего я должен сердится? Спрашивай.

– Ну, у меня такой вопрос, или даже пару вопросов, что тебе это может не понравиться…

– Ты спрашивай, а там видно будет. Я этого не люблю. Шё ты хочешь знать?

– У меня два вопроса.

– Ну?

– Вот ты имел таких родственников, и на работе тебя уважали. Я видел, как к тебе относились и Зильберштейн, и Синенко…

– Так. И шё?

– А чего ты не пошел на повышение? Не уехал в Киев или в Москву?

– А на черта оно мне надо? Я извиняюсь.

– Ну, как? Все стараются попасть в начальники.

– Кто все?

– Ну… все. А что, не так?

– Не знаю. Может кто-то и хочет стать начальником. Это те, кто не знает, шё это такое.

– Почему?

– Потому шё быть начальником, во-первых, не каждый может. А, во-вторых, это не простое дело. Только глупые люди думают, шё начальник – это пришел, покомандовал, и оно всё само сделалось. Сейчас! Так оно тебе и сделалось! Надо самому понимать, шё ты от людей хочешь. Объяснить им, проконтролировать исполнение. Понимаешь? А люди – это… Не хочется выражаться… С людьми иметь дело, это не дай бог! Всем хорошим не будешь. А раз ты требуешь работу, то само собой, наживаешь врагов. Человек так устроен, шё он хочет ни черта не делать, а деньги получать. Значит шё? Надо его заставлять. Ну, заставил… А он сделал не то, и не так. Надо его заставить переделать. Он тебя от этого, шё, больше любить стал?

Кроме того, я уже не говорю о том, шё никуда нельзя выйти и появиться. Все тебя знают. Шё это за жизнь? В общем, начальником быть не надо… Но и простому человеку жить тяжело. Вот, представь себе рабочего. Бригадир для него – начальник. А, ведь, бригадир – это тот же рабочий. Только более грамотный, или более хитрый. И, вот, бригадир командует рабочим. Над бригадиром есть мастер. Он командует ими обоими. А там пошли инженеры, начальник смены, главный инженер и, наконец, директор. И все они – на бедного рабочего! А всякие там министерства и так далее? Представляешь? И все они шё-то хотят от рабочего человека. Так как ему живется?

– И как же быть? Ты говоришь, что и начальником плохо, и рабочим, тоже тяжело.

– Да, я так говорю. Надо быть начальником. Но только не очень большим. Например, заместителем.

– Как ты был?

– Да. Как я был.

– И что в этом хорошего?

– А шё в этом плохого? Надо мной был только один непосредственный начальник. Не очень много людей в подчинении. Очень хорошо!

– Не знаю… Мне кажется, что чем выше положение, тем лучше.

– Для кого?

– Для самого человека. Для его семьи.

– Да? С чего ты сделал такой вывод?

– Ну, вот… Я был в школе… Я мог там сказать, все, что хотел. И все улыбались мне. Теперь я понимаю, почему. А другим такого не прощали. Сразу – родителей в школу.

– Ну, это да. Только ж это зависело от моего места работы, а не от того, начальник я или нет. Так?

– Так. Но только к детям начальства всегда другое отношение.

– Есть такое. Но представь себе, шё, не дай бог, начались какие-то неприятности у родителей на работе. И шё тогда? Все страдают. Правда? То-то. Я об этом и говорю. Мало моих друзей и знакомых сели ни за шё? А многих и в живых нет. И семьи пострадали. Поэтому, тише едешь – дальше будешь. Или, как в анекдоте, тише идиш – дальше будешь. То есть, еврею в нашей стране не надо сильно высовываться. Ничего хорошего от этого не будет.

– О! Так я об этом, примерно, и хотел спросить второй вопрос.

– Да? А на первый я ответил?

– Ответил.

– И шё? Какие выводы ты сделал?

– Не знаю… Как-то мне это не нравится…

– Почему?

– Ну, потому что… Если у человека есть способности, и ему предлагают стать начальником, так что он должен ответить? «Извините. Я – еврей, я не могу?»

– Я так и отвечал.

– Не знаю… Что-то в этом есть такое… местечковое. Не обижайся! Не знаю… Вырасту, выучусь, тогда скажу. Жизнь покажет.

– Вот это правильно. Как говорил Карл Маркс: «Бытие определяет сознание». Станешь взрослым, тогда поговорим… Так какой второй вопрос?

– Даже не знаю, как сказать…

– А так и спрашивай, как хочется. Мы ж не чужие.

– Ну, вот ты часто вспоминаешь Сталина, цитируешь его. Чувствуется, что ты его уважаешь. Так?

– Ну, допустим… И что?

– А когда разговор заходит о нынешних временах, о Брежневе, о советской власти, так мне кажется, что ты как-то их… Ну, не знаю… Недолюбливаешь, что ли. Я не совсем это понимаю. Как это уживается?

Папа вздохнул и задумался.

– Как тебе объяснить? Вообще-то, страна, партия зависят от того, какой человек их возглавляет. Понимаешь? Как говорится, роль личности в истории. При Ленине партия и страна были одни, при Сталине – другие, при Хрущеве – третьи, а сейчас – четвертые. Поэтому и мое отношение меняется ко всему этому.

– Да, но нам в школе говорят, что Сталин, например, был преступник, уничтожил много невинных людей. Партия его осудила. А ты его уважаешь.

– Я ж тебе только шё сказал. Партия и государство зависят от того, кто стоит во главе в данный момент. У нас в стране, это так. Не знаю, как за границей. Ты говоришь, партия Сталина осудила… Кто, конкретно? Партия, ведь, из людей состоит. Так, кто осудил? Кто это начал? Не знаешь? Так я тебе скажу! Это все начал Хрущев. Он выступил на съезде, и там сделал доклад, в котором осудил культ личности Сталина. Но возникает вопрос: «А сам он, чем занимался в то время?» Сталин – преступник. А он защищал бедных? Или, может, Хрущев сам занимался репрессиями? А-а! То-то и оно! Хрущев был не очень умным человеком. Из-за этого его и выдвинули. Думали, шё будут за его спиной какое-то время управлять, а потом уберут. Он был недалеким, безграмотным, но хитрым. Так вот, шёбы казаться каким-то умным, значимым, таким людям, как Хрущев, надо других грязью поливать. Особенно тех, кто выше их по умственному уровню. Шё он и сделал. Он обвинил Сталина во всех грехах. Конечно, были и у Сталина ошибки. Кто спорит? Но ты, Хрущев, где ты был, и шё ты делал в то время? А был ты на первых ролях. И на Украине, и в Москве. То есть, сам в этих беззакониях и участвовал. Так зачем же на кого-то кивать? Начни с себя! Пиши явку с повинной и сдавайся. Это раз. Теперь второе. А шё Хрущев за свою деятельность сделал для страны? Чуть не начал войну с Америкой? Засеял кукурузой районы, где она не растет? Или не Хрущев строил и раздавал, так называемым развивающимся странам, бесплатно заводы и гидроэлектростанции? А шё значит бесплатно? Это значит, шё советский человек должен был ишачить в свой выходной для какого-то негра. Это правильно? При Сталине такое могло быть? Ты должен о своем народе думать, прежде всего. А потом уже о других. Если ты, конечно, хозяин. Сначала родитель думает о своих детях и семье, а потом уже о соседях. Так? Вот. А шё Хрущев? По полгода его в стране не было. Разъезжал по миру, толкал речи. Так ладно бы, шё-то умное говорил. А то ерунду какую-то молол. А как он себя вел в ООН! Стыд и позор! Глава Советского Союза! Сталин бы так себя вел? Вообще, Сталин сколько раз был за рубежом, а? Пару раз. Один раз – еще до революции, потом – в Тегеране, и в Германии уже после войны. Всё! Потому шё, нечего разъезжать. Надо делом заниматься. И какой отсюда вывод? А вывод такой. Серые людишки, они умных и ярких не любят. Да и серость всегда криклива. Ты скажешь, шё Сталин не был ярким. Не был. Это на первый взгляд. Но за него его дела говорят. Его сколько лет уже нет, а всё о нем спорят. А о Хрущеве много вспоминают? Вот тебе и ответ. Сталин когда-то сказал: «Я знаю. После моей смерти мне на могилу много мусора принесут. Но время все расставит по своим местам». Так оно и получилось.

– А Брежнев?

– Что Брежнев?

– Твое мнение?

– Брежнев, он еще хуже Хрущева. Я тебе скажу, как взрослому. Только между нами! Брежнев – это сволочь даже хуже троцкистов! Ему тут уже начали песенки петь, а я бы его расстрелял. Честное слово! Рука бы не дрогнула. Этот страну развалит! Вот увидишь. То, шё немец не смог, этот гад сделает.

– Ничего себе! Ты это, пап, серьезно?

– Еще как серьезно! Ты смотри, шё он вытворяет! Везде же взятки, воровство! Стали покупать машины, строить дачи, ходить в золоте… Не! На здоровье. Но никто же не спрашивает, откуда у человека деньги. На какие средства ты живешь? Это же ужас! К чему это приведет? К тому, шё развалится страна. То, шё Сталин и поколения людей построили, эти сволочи профукают. И ты спрашиваешь, почему я к ним так отношусь… А как мне к ним относиться? Народ разболтался. Люди перестали верить в справедливость, в честность партии, перестали верить руководству государства! Потому шё видят кругом одно вранье! Куда это годится?! Когда человек верит, он пойдет ради победы на все лишения. Сталин был примером для людей, был скромным, был работягой. Людей же не обманешь! То, шё сейчас рассказывают о том, шё при Сталине всё было из-за страха – так это брехня. Можешь мне поверить. Из-за одного страха люди так не работают, писатели так не пишут, а композиторы не сочиняют таких песен. Был страх, конечно. Но был и энтузиазм! Пойди тогда, стань членом ВКП(б). Черта с два! Только особо проверенные. Я на фронте стал коммунистом, в 44-м году. Тогда за это, какие были блага? Первым подняться в атаку. Вот какие были блага. Чуть что, «коммунисты – вперед!» Прежде чем шё-то сделать, двадцать раз подумаешь. Потому шё люди на тебя смотрят. Ты же коммунист! Поэтому люди верили партии, верили слову Сталина. Он не врал, и не подводил. Когда-то один умный человек сказал мне еще в училище, во время войны: «Сталин – это правда!» Да и занимался Сталин всем. Назови мне шё-нибудь, во шё бы Сталин не вникал. Во всё вникал. И в экономику, и в партийное строительство, и в международные дела, и в оборону, и в разведку, и в искусство. Всем занимался! А шё сейчас? Шё они делают? Чем занимаются? Одна болтовня. А об их делах я уже сказал. Ворье! Где ум, где честь, где совесть? Коммунисты… Бездельники и сволочи! Так как их уважать?

Я слушал отца и подумал, не задать ли мне ему еще один вопрос. Тот самый вопрос, который всё чаще мне не давал покоя. Вопрос, от ответа на который зависело многое. Вопрос, способный определить дальнейший ход моей жизни. Папа был на взводе. Я видел. И все же я решился.

– Па! Тогда еще один вопрос.

– Ну, шё еще?

– Не хочешь, я могу не спрашивать.

– Не. Начал, так давай. Не тяни кота за хвост. Шё ты хочешь еще узнать?

– А как Сталин к евреям относился? Какое сейчас отношение, я вижу. И, кстати, почему к нам так? Из-за того, что Израиль арабов разбил?

– Это всё, шё ты хотел спросить?

– Ну, в общем, да.

– Ты говоришь, шё видишь, какое к нам отношение. А шё ты видишь?

– Ну… В институты перестали принимать. С тобой так… В школе…

– А шё в школе?

– У нас в седьмом классе Фридка Цейтлин училась. Так они уезжают.

– Да? А чего ты мне ничего не сказал?

– Так только стало известно.

– Откуда?

– Собрание комсомольское было. Исключили Фриду из комсомола.

– Ты там бы?

– Ну, да.

– Так ты ж пока не комсомолец.

– Открытое собрание было.

– А-а! Ясно. И шё там говорили?

– Да, много чего говорили. Сказали, что Цейтлины – предатели Родины. Особенно химичка разорялась.

– А-а! Та? Как её там фамилия?

– Слободенюк.

– Да, да. Слободенюк. Еще та антисемитская рожа!

– Да. По ней вижу, как евреев «любят».

– Она к тебе шё-то имеет?

– Ну, так… Больше «четверки» не ставит. Я думал, что она меня просто не любит. Но на том собрании все понял. Даже сказал ей «фашистка».

– Шё, шё?!

– Сказал «фашистка» на нее.

– Да ты шё!? С ума сошел? И кто-то слышал?

– Все. Громко получилось.

– И шё было дальше?

– Директриса, Клавдия Ивановна, остановила собрание, и спросила, кто это сказал.

– Так. Мне это уже начинает нравиться. Ну, ну.

– Я сначала сидел, молчал. Потом встал.

– Так. Ну не тяни! Шё ты… как будто слова надо щипцами вытягивать! Говори! Шё дальше было?

– Клавдия приказала мне идти с ней в кабинет. Химичка тоже пришла. Стала реветь. Сказала, что ее так в жизни еще никто не оскорблял. Клавдия орала, что у таких родителей, как мои, такой вырос сын. В общем, она будет думать, что со мной делать.

– Она будет думать? Я тебе уже сейчас скажу, шё она будет делать. Или, точнее, уже сделала. Она сообщила в КГБ. Можешь быть уверен! Я тебе это гарантирую. То, шё ты сказал, слышала вся школа. Она не может по-другому поступить. Если она не сообщит, это сделает кто-то другой. По-иному и быть не может.

Папа замолчал. Он стал ходить по комнате, сложив руки за спиной. Так он делал только в периоды раздумья. Он тогда не кричал. Крик был ни к чему. Наконец он остановился, и сказал:

– Ой… Ну, шё ж… Я тебя поздравляю! Ты нам всем заработал крупные неприятности.

– А ты бы смолчал!? Они там начали рассказывать, что кроме евреев никто не уезжает! И это после всего, что родина для евреев сделала! Наши все сидели, как побитые собаки!

Я заплакал. Отец смотрел в одну точку.

– Ну, хорошо… Не плачь. Дело сделано. Шё уже…? Теперь надо думать, шё делать дальше. А я еще смотрю, последние пару дней, ты какой-то не такой. Я еще себе думаю «может в школе шё-то не то»? И на! Точно…! Вот черт…! Ладно… Не психуй. Шё-то придумаем. А про Сталина и евреев потом поговорим. Я не забыл. Сейчас надо думать не об этом, а о том, как быть дальше. Но на будущее, я тебе вот шё скажу. Надо уметь держать язык за зубами. А то из-за тебя другие могут пострадать. Это не героизм. Точнее, как мама говорит: «Это героизм за чужой счет». Имей это в виду. Ты делаешь, а кто-то должен расхлебывать. У тебя еще вся жизнь впереди. Будешь так себя вести, несчастья только близким людям принесешь. Запомни!

Мы оба замолчали. Гроза, кажется, прошла. Многое нами было сказано. Слова, как снаряды, взорвали спокойное до селе течение реки жизни. Теперь нужно было время, чтоб она вошла в спокойное русло. Надо было всё осмыслить. Вообще, разговоры с отцом никогда не были разговорами ни о чем, не были спорами ради споров, не были чем-то отвлеченным и абстрактным. Но тот разговор был особенным. Он имел последствия для всей нашей последующей жизни.

Не знаю, специально ли папа тренировал меня таким образом. Скорее всего, ему самому было интересно со мной говорить. Детская логика отличается от взрослой, и простые детские вопросы зачастую ставят взрослых в тупик. Папу такая простота и неожиданность бодрила, и мне казалось, что отец был даже рад моим вопросам. Это давало ему возможность высказаться, размять мысли. Задавать вопросы я не боялся. Нечего было бояться. Если отец горячился, я мог просто надуться и уйти. Неизвестно, кому от этого было хуже. Но папа всегда говорил с сердцем. А на такие темы, тем более. От линии партии, которую проводило ее руководство, зависела жизнь всех советских людей. Повлиять на эту линию они не могли. Поэтому центр политической жизни страны перемещался на кухни. Наша семья не была исключением.

Мама в диспутах принимала участие редко. Она уважала папины знания, да и его феноменальная память выбивала всякую возможность спорить. Отцу не было равных. На заводе, где он тогда работал, только некоторые могли с ним потягаться. И то, это длилось несколько минут в самом начале его рабочей карьеры. Со временем все всё поняли, и в споры больше не вступали. Даже лекторы партийной учебы спешили заключить с ним мирный пакт. Понятное прошлое и задумчивое настоящее отца, делали за него половину работы. Люди в панике отступали. Им не хватало ни воли, ни веры, ни знаний.

Во мне же сидел чёрт протеста. Послушный ребенок. Но когда мне говорили «направо», хотелось спросить «почему?», и повернуть налево. Папина работа позволяла мне с детства безнаказанно высказывать взрослым всё, что я думал. Если же я допускал бестактность, мама мне потом деликатно на это указывала. Взрослые только мило улыбались, поощряя меня и в дальнейшем так себя вести. Иногда мне не везло. Попадались какие-то странные люди. Люди, не такие как все. Они говорили мягко и вежливо. Были как будто с другой планеты. А знали массу всякого! Я таких раньше не видел. Но что поражало меня еще больше, так это то, что и папа был с ними другим. Мне казалось, что его уже ничего не удивит. Он всегда слушал людей внимательно, но иронично. Но не так было с артистом Михаилом Водяным и писателем Самуилом Маршаком. Папа громко смеялся их шуткам, а широко открытые глаза проявляли неподдельный интерес к собеседникам. Именитый Михаил Водяной поразил меня своим чувством юмора. В споре с ним я даже не смог рассердиться! Еще хуже мне пришлось с Самуилом Маршаком. Великий писатель сообщал мне такие знания, от которых мне приходилось только пыхтеть и потеть. А спорить с ним, уж, не было никакой возможности.

Так, в спорах с папой и в участии в разговорах с большими людьми, проходило мое детство. Но то, что мои поступки могли иметь и нехорошие последствия для всей семьи, я понял только в тот день.

ГЛАВА VIII

Дни шли за днями, а меня никто не трогал. Не вызывали даже к директору. Клавдия Ивановна холодно и молча провожала меня взглядом. Химичка была подчеркнуто официальна. Чувствовалось, что не желает она меня лишний раз трогать. Но, делая перекличку, всех называла по именам и фамилиям, меня же только по фамилии. За ответы «отлично» не ставила, но и специально не «резала». То есть, всё было почти, как всегда. Чувствовалось только, что она и директор ждали развязки. И эта развязка наступила. Таким неожиданным образом, каким его никто не ждал. Произошло событие, потрясшее Одессу. Оно не имело никакого отношения к моим школьным будням. Но, как часто это бывает в жизни, очень скоро мы, сами того не желая, оказались втянутыми в водоворот событий. Они захватили нас, и, в конце концов, благополучно вынесли на берег. Помогая другим, отец помог и мне. Но об этом мы узнали позже. А сейчас, сделаем шаг в сторону, и вежливо пропустим историю вперед.

В 1971 году люди из Одессы стали массово уезжать. Уезжать навсегда. В основном, в Штаты. Но кто-то летел и в Израиль. Власти это с начала раздражало, а потом и стало пугать. Отъезд из страны сопрягли с гигантскими трудностями. Евреям начали препятствовать при поступлении в ВУЗы, а руководителей-евреев старались уволить с их должностей в народном хозяйстве.

Одним из таких руководителей был Давид Яковлевич Аксельман, начальник цеха № 14 Одесской швейной фабрики бельевых изделий. Моя мама была его заместителем.

Фамилия Аксельман известна всей старой Одессе. Еще до революции три брата Аксельман были известными закройщиками, со своим ателье в центре города, и с клиентами – известными людьми. Ткани и фурнитура покупались за границей. Для этого туда отрядили одного из трех братьев. Дела у закройщиков пошли лучше, и это требовало постоянного присутствия за рубежом. На помощь одному брату отправился и другой. Они колесили по Европе, закупали необходимое, и отправляли в Одессу. Оставшийся там брат, руководил производством, а особых клиентов обслуживал сам. Успех длился до тех пор, пока мировая война и революция в России не принудили семью свернуть дело, и уехать в Америку.

В США они постепенно развернулись. И хотя Аксельман не удалось стать еще одним Levi Strauss, на кусок хлеба с маслом они зарабатывали. Вскоре, правда, грозовые тучи разверзлись над ними и там. Сначала им не давало развиваться промышленное производство одежды. Оно было поставлено в Штатах с размахом. Цены на готовую продукцию были низкими, качество высокое, и индивидуальным пошивочным мастерским приходилось туго. Процветали только известные торговые марки, с постоянной и обеспеченной клиентурой. Аксельманы отвоевали часть этого рынка, и добились определенных успехов. Но тут на Америку обрушился кризис, и многим из клиентов стало уже не до костюмов. От разорения Аксельманов спасло чудо – пришел заказ из СССР.

В революционной России из всей семьи остался только Давид – единственный сын Якова, одного из братьев Аксельман. Увлекшись идеями социализма, молодой Давид решил строить новую, счастливую жизнь, и уезжать из России отказался. Он рано женился, и в поисках хлеба насущного переехал сначала в Харьков, а потом и в Москву. В Москве жизнь наладилась, но родившаяся дочь была слабенькой, болезненной, и семья вернулась в теплый, родной город у моря. Здесь Давид Аксельман организовал швейную артель, которая пользовалась большим успехом у искушенных жителей Одессы.

Летом 1941 года Давида Аксельмана призвали в армию. Повоевав два года на передовой, его, уже офицера, после ранения демобилизовали, и направили в распоряжение Наркомата легкой промышленности РСФСР. Председателем Совета Народных Комиссаров РСФСР, в то время был Алексей Николаевич Косыгин, будущий премьер-министр Советского Союза. Шла война, и все было для фронта, для победы. В тылу и в армии было не до изысков. О туфлях и ситцевых платьях можно было только мечтать. Но Косыгин уже тогда думал о времени после войны. Он собрал вокруг себя специалистов, спорил с ними о нелегкой жизни легкой промышленности, и просил продумать план ее модернизации. Ведь какой прекрасной будет жизнь после войны!

Тем временем, жизнь после войны прекрасной получалась медленно. Все было разрушено. Народу было нечего одеть и обуть. Люди годами ходили в армейском обмундировании. В Одессу, на восстановление и строительство швейных фабрик Косыгин, ставший на тот момент Народным Комиссаром легкой промышленности СССР, отправил двоих одесситов из своей группы – Натана Исааковича Кацнельсона и Давида Яковлевича Аксельмана. Они взялись за работу споро, и уже через несколько месяцев, объединив в одно производство пару довоенных артелей, дали первую продукцию. Косыгин это для себя отметил.

В середине 60-х годов, став Председателем Совета Министров СССР, Косыгин стал инициатором экономических реформ в СССР. Он привлек Кацнельсона и Аксельмана к разработке той части, которая касалась легкой промышленности. Общую и детальную концепцию реформирования экономики СССР разрабатывал советский экономист Евсей Либерман. Реформа дала мгновенный результат. Жизнь советских людей стала улучшаться. Бесстрастные цифры говорили о том, что национальный доход вырос, по сравнению с предыдущим пятилетием, с 30 до 45 %. Среднегодовые темпы экономического роста увеличились с 6,5 до 7,7 %. Производительность труда возросла с 31 до 39 %. Для советского человека, далекого от цифр, это означало, что на смену хлебу из гороховой муки пришел хлеб белый, пшеничный. Мясо, масло, колбасу можно было купить свободно, и без очереди. Предприятия могли за счет собственных средств построить даже жилье! Восьмая советская пятилетка (1965–1970 г.г.) вошла в историю, как «золотая».

Но к началу 70-х г.г. реформы стали буксовать. А затем и вовсе захлебнулись. Партийная номенклатура не была в них заинтересована, ибо реформированная экономика всё больше управлялась экономическими законами, и все меньше подчинялась законам политической целесообразности. Ничего хорошего это функционерам не несло. В 1971 году, в беседе с Председателем Правительства Чехословакии Любомиром Штроугалом, Алексей Косыгин сказал: «Ничего не осталось. Все рухнуло. Все работы остановились, а реформы попали в руки людей, которые их вообще не хотят. Реформу торпедируют. Людей, с которыми я разрабатывал материалы съезда, уже отстранили, а призвали совсем других. Я ничего хорошего не жду».

Либеральные идеи Е. Либермана пришлись партийцам не по вкусу. Вспомнили они и еврейское происхождение автора реформ, а также всех тех, кто принимал участие в их разработке. Причиной была не только ненависть к реформам в СССР, но и ряд политических событий за его пределами.

В 1967 году, в ходе «шестидневной войны», израильская армия разгромила объединенные силы арабских стран. Годы провокаций, сотни советников и самое совершенное советское оружие, арабам не помогли. И это в год пятидесятилетия Октября! Советское руководство расценило цепь событий, как не случайность. Им было ясно, как божий день – налицо еврейский заговор. Мировой сионизм, и их пятая колонна в СССР – советские евреи, очевидно, планировали разрушить СССР улучшением жизни советских людей и победой Израиля в войне на Ближнем Востоке. Но их коварные планы были разоблачены! Партийным вождям оставалось только сделать выводы. И они были сделаны. Медленно, но уверенно евреям Союза усложняли жизнь. Они стали ненужными советской власти. Более того, опасными для неё. Выпускать их из страны было нельзя. Что скажет Запад? Что бегут из коммунистического рая? Арабские друзья советского народа также были в ужасе от перспективы выезда в Израиль тысяч новых репатриантов. Решено было евреев оставить в СССР, но при этом мстить им за то, что они евреи. Перед страной опять замаячил «еврейский вопрос». Лица (и всё остальное) еврейской национальности поначалу пытались доказывать, что подозрения в их нелояльности беспочвенны. Проводились митинги и собрания, на которых евреи клялись в верности СССР и клеймили экспансионистскую политику правящих кругов Израиля. Советская власть это приветствовала, поощряла и утверждала, что она им верит. Но жизнь для евреев становилась все тяжелей. Появились первые отъезжающие в Израиль. Сначала о них говорили шепотом, и смотрели, как на диковинных зверей. В районные комитеты партии вызывались секретари партийных комитетов, и там их заставляли вести более активную антисионистскую агитацию и пропаганду. Их карьера ставилась в зависимость от количества уехавших. Однако поток отъезжающих усиливался, и вскоре стал бурной рекой.

Каплей в этой бурной реке был и Давид Аксельман. Годы шли, жизнь уходила, надежды на улучшения в СССР рухнули. Власти опять стали «закручивать гайки». Только на этот раз, не в угоду идеологии, а на потребу пещерному антисемитизму. Давид устал бороться с Голиафом. Он решил уехать.

Связь с американскими родственниками Аксельман поддерживал всегда. Поэтому получить вызов в США не представляло большого труда. Начались сборы и оформление документов на выезд – процесс, достойный отдельного рассказа. Дочь Аксельмана с мужем и детьми жила в Харькове. Там они начали параллельную процедуру. Младший сын Давида Яковлевича, Миша, уезжал вместе с родителями. Одаренный с детства и достигавший всего легко, Миша, был разбалованным парнем. Родители, сами испытавшие в молодости голод и нужду, одевали его с иголочки, и не отказывали ему ни в чем. Правда, его отец старался быть иногда с ним суровым. Но очередные успехи в учебе и спорте растапливали эту суровость, как весеннее солнце снег. Мишка был светлым человеком. Его невозможно было не любить. Прощалось ему всё. Даже игра в карты.

В Одессе этот грех был, к сожалению, не редкостью. Большинство картежников были евреями. И так было всегда. В конце концов, всякий волен был использовать свои способности, как ему угодно. Но в советские времена карточных игроков подстерегали две большие опасности. Первая из них – долги. За них могли убить. Вторая заключалась в том, что за игроками внимательно следила советская власть. И не вся власть, а только не лучшая ее часть – карательные органы. Азартные игры преследовались по закону. Формально, следствие по делам об организации азартных игр вело МВД. Но на деле к профессиональным картежникам проявлял интерес всемогущий КГБ. Объяснялось это несколькими причинами. Одна из их числа – деньги. Государство интересовало, у кого они есть, и откуда. Ведь в игре вращались большие суммы, а людей, обладающих ими в СССР, официально было немного. Высокопоставленные партийные функционеры и их дети, элита творческой интеллигенции, вот, пожалуй, и все. Неофициально к ним примыкали подпольные цеховики и профессиональные картежники. В карты эта публика играла в среде себе подобных. Но профессиональных карточных игроков приглашали все. Они кочевали по стране. Лето проводили в Сочи, межсезонье – в Москве.

Во время игры и в ее перерывах, люди разговаривали. И это была вторая причина пристального внимания Комитета. Его очень интересовало, кто участвовал, и о чем говорил. Суммы выигрышей и проигрышей интересовали их меньше. Среди участников таких встреч, агентов КГБ хватало. Но наиболее объективную информацию «контора» могла получить только у приглашенных, профессиональных игроков. Для этого их нужно было завербовать. Делалось это просто – за ними какое-то время наблюдали, а потом брали с поличным. На допросе следователи вели себя с ними вежливо, и предлагали выбор: либо конфискация денег и тюремный срок, либо – сохранение денег и продолжение «трудовой» деятельности. Взамен требовалось немного – сотрудничество с КГБ. Большинство выбирало именно это. Комитет им содействовал и даже поставлял клиентуру. Заработки у «игровых» росли, и безопасность гарантировалась. Наступала почти райская жизнь! «Почти», потому что всё было бы неплохо, если б жульничать в игре, не было запрещено. Это отравляло всю атмосферу. Адские муки испытывал профи. Как хотелось ободрать «упакованного пупса»! Но, нельзя! Заратустра не позволял. Сказывалось это и на заработках, однако жизнь стоила того. Ведь, жадность фраера сгубила. А они были не фраера. Творческая мысль искала решение не долго, и выход был вскоре найден. Карточные шулеры отводили душу и пополняли свой бюджет в играх, не санкционированных государством. Одной из жертв такой игры и стал Миша Аксельман.

Когда сын проигрался впервые, Давид Яковлевич задействовал свои связи, и конфликт с долгом был улажен. Состоялся бурный разговор. Миша дал слово отцу больше не играть. Но к тому времени младший Аксельман уже попал в поле зрения настоящих игроков и их покровителей. Как-то к нему зашел старый друг, и предложил сыграть в кампании приятных людей. Миша поначалу отказывался. Ссылался на обещание, данное отцу. Друг не настаивал. Он только заметил, что приятные люди – новички, богатенькие лопухи из Москвы. Можно отыграть за их счет все старые долги, да еще и заработать. Дело стало решенным. Назначили время, место, и игра началась. В ее начале Миша крупно выигрывал, и готов был уже уйти. Но гости захотели отыграться, а отказывать в этом не принято. Игра возобновилась. Очень скоро Аксельман стал догадываться о том, что гости не такие, уж, и лопухи. А вскоре он понял, что игра – вообще ловушка. Но к тому моменту проигрыш составлял уже порядка 10 тысяч рублей. Автомобиль «Жигули» в то время стоил около 5,5 тысяч рублей. Игроки разошлись. Долг следовало отдать в течение трех дней.

Начались поиски денег. Отцу Миша ничего не сказал. Знакомые готовы были помочь ему, кто чем. Но такую сумму за три дня было найти невозможно. Миша попросил у кредиторов отсрочку. Гости согласились. Они в Одессе еще побудут пару дней. Но их пребывание связано с расходами. Поэтому, если Аксельман готов эти расходы взять на себя, то они готовы подождать. Миша согласился. Расходы гостей были скромными, и долг за неделю возрос вдвое. Денег не было. Накануне дня расчета Мишу предупредили о том, что ждать более не могут. Выход не просматривался. Мишу избили. Вечером того же дня, в квартиру Аксельмана пришли гости. Они разговаривали тихо, но у Мишиной мамы случился инфаркт.

Возможно, Давид Яковлевич уладил бы это дело еще раз. Но к тому времени семья уже получила разрешение на выезд из страны. Была указана дата, и изменить её не представлялось возможным. Квартира была сдана государству. Имущество продано и раздарено. Деньги переправлены в Штаты. Продать больше было нечего. А долг все увеличивался. Накануне дня отъезда Миша прогуливался с невестой по Проспекту Мира. Недалеко от ресторана «Киев» к ним подошли двое подростков. Один из них о чем-то спросил Мишу. Разговор пошел неторопливый. Вдруг подросток резко нанес ему сильный и точный удар ножом. Миша пошатнулся и упал. Нападавшие скрылись.

Миша Аксельман умер в больнице, вечером того же дня, не приходя в сознание. Удар пришелся в сердце. Он должен был уехать с родителями поездом на Москву, вечером дня следующего. Заниматься похоронами оказалось некогда, и некому. Давид Яковлевич слег, мама Мишки не отошла еще от недавнего инфаркта. Похоронить человека в те времена было непросто. А в обстоятельствах семьи Аксельман, просто невозможно. На просьбу продлить время пребывания в СССР еще на несколько дней, ОВИР ответил отказом. КГБ вообще не ответил. Но похороны состоялись в первой половине дня отъезда. Все сделали друзья и знакомые. На вокзал Аксельманы уехали с кладбища. Туда подъехало несколько машин милиции, были видны и люди в штатском. Проститься и с мертвым, и с живыми пришли сотни людей. Это была трагедия. Трагедия не только одной семьи. Это была трагедия поколения.

На перроне вокзала было не продохнуть. Каждый считал своим долгом пожелать Давиду Яковлевичу всего наилучшего на новом месте. Хотя, что им уже тогда было нужно наилучшего? Ничего. Любимого сына нет! Ради чего жить? Люди уезжали навсегда. Никто не верил в то, что может быть, еще увидимся. На вокзальных прощаниях всегда была обстановка похорон. А в тот день, это было буквально. Мои родители решили быстро попрощаться, не тянуть, и уйти. Чтобы не рвать сердце ни себе, ни людям. Хватало кладбища. Папа подошел к Аксельману, пожал руку, и молча обнял. Неожиданно глаза Давида Яковлевича, до того полные безразличия, ожили. Он посмотрел на отца и тихо сказал:

– Я знаю. Их искать никто не будет… Абраша! Найди их! Прошу тебя! Ради меня. Нет! Ради Мишеньки! Найди! Ты найдешь!

Оба стояли, пряча глаза. Оба плакали, как плачут мужчины.

Поезд медленно отошел от перрона, унося в себе два разбитых сердца и потерянные жизни. Так закончилась одесская жизнь семьи Аксельман.

Спустя годы мои родители нашли Давида Яковлевича его жену в Нью-Йорке. Эта была бледная тень тех людей, которых мы знали. Два сгорбленных старика. Наши семьи были знакомы 40 лет, а говорить было не о чем. Их ничего не интересовало, им ничего не нужно было. Они просили у бога только одного – быстрее умереть.

ГЛАВА IX

После отъезда семьи Аксельман из Одессы, мы неделю дома почти не разговаривали. Все были в подавленном состоянии. Маму часто можно было увидеть с покрасневшими глазами. Папа молчал, и напряженно о чем-то думал. Я сам был впервые в таком положении. Со мной раньше подобного не случалось. Жадность к жизни всегда клокотала во мне. Все время я куда-то стремился, куда-то спешил. Жизнь, ведь, уходит! Но тут я впервые почувствовал запах смерти. Вот был человек, и нет его. Раз, и все! Первое время я был в уверенности, что этого не может быть. Это какая-то ошибка. Ерунда. Сейчас раздастся звонок, и в трубке прозвучит Мишкин голос. Он, слегка картавя, скажет:

– Привет! Мороженого хочешь?

Я даже знал, что отвечу:

– Привет! А сказали, что тебя убили!

– Да ты их больше слушай. Собирайся. Я сейчас зайду, – ответит Мишка.

Но дни шли за днями, а Мишка не звонил. В один из таких дней, папа вдруг спросил меня:

– Ты сейчас чем занят? Не хочешь прогуляться?

– Хочу.

– Ну, тогда пошли. Пройдемся.

– А куда?

– Да пошли. Тут недалеко. По парку погуляем.

Мы вышли из дома и направились в сторону Греческой площади. Папа все молчал. Видно было, что он напряженно что-то обдумывает и рассчитывает. В такие моменты он мог разговаривать сам с собой или неожиданно ускорять шаг. В одном месте отец резко свернул. Я еле поспевал за ним.

– Па! Что такое? – спросил я.

– Ша! Тихо! – коротко ответил отец.

Мне показалось, что папа нюхает воздух. Он вертел головой, осматривался. Потом стал буравить взглядом асфальт.

– Пойдем! – неожиданно сказал папа.

Вскоре мы вышли на Проспект Мира. На скамьях под деревьями сражались шахматисты. Мы прошли мимо них, и через несколько метров папа остановился. Он смотрел себе под ноги, шел вперед, потом пятился, натыкался на прохожих и забывал извиняться. На нескольких досках прервалась игра. Папу это не волновало. Это был тот редкий случай, когда ему было все равно, что о нем подумают люди. Он напоминал мне охотничьего пса, взявшего след. На самом деле, почти так оно и было. Папа, каким-то только ему известным чувством, безошибочно нашел место убийства Миши. Милиция этого не смогла. Она ориентировалась на следы крови, на показания свидетелей. Но это все было рядом, но не там.

Папа подошел к шахматистам. Казалось, что он интересуется игрой. Молча, переходя от скамейки к скамейке, от доски к доске, он наблюдал. Это было странно, потому что папа в шахматы не играл. Мне оставалось только прикрутить дыхание, и смотреть. Наконец папа что-то решил, или нашел. Он замер возле одной из шахматных досок. Партия завершилась. Отец с улыбкой подошел к победителю.

– Я очень извиняюсь! – сказал отец. – Поздравляю! Красивая была игра.

– Да, – с гордостью ответил шахматист. – Сицилианская защита!

– Я так и понял, – сказал папа. – А скажите, вы тут часто играете?

– Ну… пару раз в неделю. Я знаю…? А что такое?

– Да нет. Ничего. Просто интересуюсь.

– Может, хотите сыграть?

– Не. Спасибо. Я не умею.

Шахматист был обескуражен. Ему уже казалось, что он нашел человека, понимающего толк в игре. Тем более, папин нос и картавость давали к этому все основания. Но, нет. Он ошибся. Возникла неловкая пауза.

– Меня зовут Моисей Аронович, – протягивая руку для приветствия, сказал шахматист.

– Абрам, – представился отец. – А это – мой сын. Младший.

Я подошел к человеку и поздоровался.

– В какую школу ты ходишь? – спросил он меня.

– В восьмидесятую.

– А-а! Знаю. Неплохая школа. Как учишься, не спрашиваю. Вижу. Молодец! Умеешь играть?

– Нет, – ответил я.

– Это плохо. Надо научиться. В жизни может все пригодиться. Присаживайся.

Моисей Аронович повернулся к отцу.

– Скажите, Абрам, а чего у меня такое ощущение, что вы мне хотите что-то сказать? Не знаете?

– Знаю. Я таки хочу вам шё-то сказать. И не то, шёбы сказать, а спросить. Если вы не против, конечно.

– Да, да. Прошу. Я весь здесь.

Папа присел с ним рядом на скамейку, и начал разговор.

– Моисей Аронович! Я сразу оговорюсь, шё мои вопросы вам могут показаться удивительными. Так я очень извиняюсь.

– Не извиняйтесь. Я когда-то был учителем в еврейской школе. Надо еще что-то объяснять?

– Уже нет, – смеясь, сказал отец.

– Ну, так, прошу.

Отец сделал паузу, и начал.

– Я перейду сразу к делу. Не будем, как говорится, тянуть кота за хвост. Тут пару дней назад случилось несчастье.

– Вы, какое несчастье имеете в виду?

– Я имею в виду убийство. Тут парня молодого убили пару дней назад.

– Так вы что, из милиции? – опешил Моисей Аронович.

– Нет. Я не из милиции. Просто родители погибшего – наши друзья. Они попросили меня опросить тут людей, кое-что выяснить. Может, кто-то шё-то видел, или слышал.

– Теперь я уже извиняюсь, – сказал шахматист. – А чего это они именно вас попросили? Вы что – Шерлок Холмс? Тут милиция уже ходила, спрашивала. Что-то там мерила, фотографировала.

– Нет, нет. Я – не Шерлок Холмс. Меня даже зовут по-другому. Люди меня попросили, потому что они уезжали. Некому ходить в милицию, и узнавать, что да как.

– Люди уехали, в смысле… уехали?

– Ну, да.

– Понятно. Ну и раз вы задаете мне такие вопросы, так значит что-то тут не то. Милиция, видно, не очень быстро ищет. Или вообще не собирается искать? Или ищет, но не может найти. А?

– Моисей Аронович, вы, наверное, математику преподавали?

– …и астрономию.

– Я так и подумал. Что и астрономию.

– Чего?

– Логика и хватка.

Математик пристально посмотрел на отца.

– Вы знаете, а вы мне нравитесь. Скажу вам даже больше. Я, кажется, догадываюсь, кто вы. Я о вас, возможно, слышал. Одесса ж город маленький. Все друг друга знают. Вы мне скажите, а вы случайно не работали в одном сером доме, тут недалеко?

– Работал. Но… давайте об этом не будем. Поговорим лучше о том, шё тут случилось.

– Конечно! Всегда рад помочь, Абрам! Задавайте любые вопросы.

– Вы были тут в тот день?

– Да. Играл, дышал воздухом. Я ж на пенсии.

– Видели что-нибудь?

– Что-нибудь? Я видел всё!

– Что именно?

– Ну, как всё случилось.

– И как все случилось?

– Этот мальчик… Ну… тот.

– Понимаю.

– Да, так вот. Он шел с девочкой.

– Откуда они пришли? С какой стороны?

– Они пришли со стороны Кирова, вон оттуда, – и он показал рукой направление. – Потом дошли до того перекрестка, и повернули. И так несколько раз. Гуляли.

– Как они себя вели?

– Вели себя так, как все в таких случаях. Красивая пара. Я поэтому и обратил на них внимание.

– Вы сказали «вели себя так, как все».

– Да, сказал.

– Как именно, «как все»? Все ведут себя по-разному.

– Ну, они шли, не спеша, разговаривали. Парень что-то говорил девочке. Она смеялась.

– То есть, не чувствовалось, что парень как-то напряжен, чего-то боится?

– Нет. Ну, что вы!

– Хорошо. Что было дальше?

– Дальше я обратил внимание на то, что за ними увязались каких-то два шкета. То есть, подростка. Такие, знаете, на вид… пэтэушники. То, что не одесситы – точно.

– Что значит, «увязались»?

– Увязались, значит, что увязались. Они стали ходить за ребятами туда-сюда. На некотором расстоянии.

– А с чего вы взяли, что они ходили за ребятами? Может быть, они тоже просто гуляли?

– Послушайте! Я ж не первый день на земле живу. Такие, как те из ПТУ, просто так никогда не гуляют. Еще и по проспекту, где в шахматы играют. Что им тут делать? Им место в пивной.

– Как отреагировал на них парень?

– Никак. Он на них не смотрел. Зачем они ему нужны? Мало, кто ходит по аллее?

– То есть, он не обратил внимания на то, что за ним кто-то ходит?

– Ой, я вас умоляю! Рядом с ним такая девочка… Надо еще по сторонам смотреть на каких-то жлобов?

– Верно, верно. Но потом, он все же заговорил с ними?

– Кто вам это сказал? Никого не слушайте! Все было не так. Эти жлобы… точнее сказать, один из них, сам подошел к парню.

– И что?

– Ну, я как раз тут готовил мат человеку. Так что, был занят. Когда я обратил на них внимание снова, так они мирно о чем-то разговаривали. Потом, раз! Крик девушки. Парень, смотрю, упал.

– Здесь подробнее, пожалуйста. Не спешите.

– А я не спешу. Куда мне спешить? Я же вам уже сказал. Этот пэтэушник и тот парень стояли, о чем-то говорили. Потом парень протянул пэтэушнику руку. Видно хотел попрощаться. И тут, все это и случилось.

– Что именно?

– Крик, и парень упал.

– Вы испугались?

– Я? Я после войны уже мало чего боюсь. Был командиром батареи. Так что, посмотрел на всякое.

– Понимаю… Вы видели, как он падал, тот парень?

– Ну, да. Раздался крик девушки. Я смотрю, парнишка как-то неестественно стоит. Как-то держит руку у груди, плечи подняты. А потом стал, как будто воздух руками хватать, и упал. Могу показать.

– Не надо. Спасибо. А, вот, скажите мне лучше, он стоял вот так, как вы сказали, согнувшись, здесь? – При этих словах, отец встал и направился к тому месту, которое он почувствовал.

– Именно. Вот именно там, где вы стоите, – ответил шахматист. – Милиция там даже не смотрела. Хотя… Она смотрела место, где парень уже лежал. А это всего пару метров в сторону. Какая разница?

Папа ничего не ответил. Он вновь присел на скамейку, рядом с Моисеем Ароновичем.

– Скажите, а чего он упал? Просто так? Стоял, стоял, и, вдруг, падает?

– Не знаю. Я сказал то, что видел.

– Может быть, он споткнулся, или его ударили?

– Да нет… Не знаю… Не видел… Никто его при мне не бил. Я так думаю, что его ударили до того. Иначе, чего бы он стал падать?

– Логично. А где в тот момент были те двое, «пэтэушники», как вы говорите?

– Они были рядом с парнем. Потом когда началась суета, быстренько оттуда ушли.

– А где была девушка?

– Она стояла рядом со своим молодым человеком, чуть сзади.

– Не обратили внимания на то, как она себя вела во время разговора? Может быть, как-то нервничала, или была спокойна? Может быть, принимала участие в разговоре?

– Нет, нет! Она не была спокойна, это точно. Я не все время туда смотрел. Но как посмотрю, так вижу, что она была неспокойна.

– А в чем это выражалось?

– Ну, как-то руки она держала… Ссутулилась… Не знаю. В общем, чувствовалось, что человек нервничает. Переживает. Я так думаю, что она испугалась. Я же учитель. Вижу, когда люди не уверены в себе, боятся или нервничают.

– Ну, да. Ну, да. Понятно. А кто вызвал милицию?

– Кто вызвал, я не знаю. Но когда парень упал, девочка закричала. Стала кричать: «Вызовите скорую!» Ну, тут началось!

Отец вздохнул. Молча оглядел еще раз место. Потом протянул руку учителю.

– Хорошо, Моисей Аронович! Спасибо вам большое! Вы мне очень помогли. Но, пора, как говорится, и честь знать. Не буду вас больше задерживать.

– Ой, что вы! Всегда рад помочь. Знаете что? А вы запишите мой телефон. Мало ли что? Это кушать не просит. А если, вдруг, что-то надо будет опять, так вы мне позвоните. Не надо будет меня тут искать. Правильно я говорю?

– Конечно! Спасибо большое! Давайте номер.

Папа записал номер на пачке папирос. Еще раз сказал «спасибо», пожал руку, и мы стали уходить. Но, к моему удивлению, мы не пошли домой. Отойдя на некоторое расстояние, отец сел на скамейку. Достал «Беломор», и закурил.

– Щас, – сказал он. – Посидим пару минут. Присядь.

Не успел я, как следует устроиться на скамейке, как к нам подсел какой-то тип. Меня это разозлило. Кругом было много других скамеек, пустых. Нет! Надо было сесть именно рядом с нами! Вот, зараза! Теперь не поговорить! Но тут неприметный тип вдруг сам заговорил с нами первым. И заговорил он не со мной, а с папой.

– Здравствуйте, Абрам Самуилович!

– Здравствуйте!

– Вам привет от товарища Теплухина.

– Спасибо.

– Вы меня, наверное, не помните?

– Ну, почему же? Помню. Поэтому и решил присесть, покурить. Понял, шё вы мне хотите ше-то сказать.

– Может ваш сын пойдет, погуляет?

– Нет. Не пойдет. С нами посидит. Он мне не мешает.

– Мне тоже. Я просто так спросил.

– Вот и хорошо. Так, как там Теплухин поживает? Как служба идет?

– Все хорошо. Он теперь зам. начальника отдела.

– Молодец! Толковый парень.

– Он хотел бы с вами встретиться, поговорить. Если вы не возражаете, конечно.

– Я не возражаю.

– Вот и отлично! Я ему передам. Тогда с вами свяжутся.

– Хорошо. Это все?

– Да, да, Абрам Самуилович! Это – всё.

– Тогда мы пошли. Будьте здоровы!

– И вам всего хорошего.

Мы поднялись, и не спеша, пошли. Через какое-то время я не выдержал:

– Па! Это кто был?

– Человек с бывшей работы.

– А как он узнал, что мы тут будем?

Папа ухмыльнулся:

– Да, как-то узнал…

– А как ты догадался, что он хочет поговорить? Ты его узнал?

– Слушай. Поживешь с моё, и ты будешь догадываться о многом.

Этот ответ ничего не объяснял. Но другого ответа всё равно не было, и мы молча пошли домой. Каждый наедине со своими мыслями и чувствами. Меня они переполняли. В тот день отец открылся мне еще с одной стороны. Таким я его еще не знал. Случившееся напоминало детектив или фильмы про шпионов. И я оказался в центре событий! Вот это да! Класс! Но только это было не в книге, и не в кино. В жизни все выглядело довольно буднично, но от этого не менее ярко.

ГЛАВА X

Вечером нам позвонили. Отца попросили к аппарату. Кто был на том конце провода, я не знаю, но разговор был тихим и недолгим. После него родители перешли на идиш. Это означало высшую степень секретности. Иначе бы они говорили по-русски. Тайн от меня было мало.

На следующий день папа пришел домой поздно. Он был молчалив, угрюм, и от него пахло водкой. Я не любил его таким.

– Я был с Теплухиным в ресторане. Извиняюсь… Потом… Завтра…, – только и сказал он.

Отец пошел в ванную, а оттуда, спать.

На той неделе папа работал на заводе во вторую смену. Это значило, что уходил он на работу тогда, когда я еще был в школе, а приходил тогда, когда я уже засыпал. Поэтому поговорить с ним получилось только на выходных. В воскресенье мы пошли по «трассе здоровья» – дороге, идущей вдоль моря от Лонжерона до Аркадии. Понятно было, что родителям нужно поговорить. За неделю случилось много чего. И я им не мешал.

Сначала они говорили на идиш. Но потом папа что-то сказал маме, и они перешли на русский. Со мной никто не говорил, но из разговора я понял, что «конторе» не нравится папино рвение по делу Аксельмана, и Теплухин встретился с папой, чтобы об этом сказать. Маму эта новость не обрадовала. Она не испугалась, нет. Её трудно было испугать. В 1941 году, когда ей было 13 лет, она осталась сиротой, воспитывалась в приемной семье евреев Гориных, и работала на заводе. После отъезда Аксельмана маму назначили начальником швейного цеха, и в ее подчинении оказалось 250 женщин, большинство из которых без мужей воспитывали своих детей. За возможность заработать, эти люди не щадили никого. Так что маму было трудно испугать. Просто в случае с Аксельманом, мы оказывались меж двух огней. С одной стороны – «контора». Она мелочами не занималась. Она занималась всем. Раз они решились «показать свои уши», значит, дело Аксельмана было не таким простым. С другой стороны, как мы могли простить убийц Мишки? Он же моим родителям был, как сын. Да и перед Давидом Яковлевичем с женой у нас были моральные обязательства. Об этом даже излишне говорить.

Родители шли молча. Я плелся рядом. Даже боялся дышать. Но оттого, что задерживал дыхание, выдох становился только громче. В конце концов, папа не выдержал:

– Не балуйся! Шё ты там делаешь?

Я притих, но мама пришла на помощь:

– Дома не балуйся, здесь тоже нельзя. А где можно? Пусть делает, что хочет. Оставь его!

Папа ничего не ответил, и шел какое-то время молча. Тишину прервала мама.

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Нет. Не знаю.

– Я тебе вот, что скажу. Твоим там что-то не нравится, и мы что? Должны поджать хвост и броситься в кусты? Пошли они к черту! Мы у себя дома! Чего это я буду бояться? Тут что – не советская власть!? Если надо будет, я до Москвы дойду!

Папа ответил не сразу:

– Шё ты хочешь этим сказать?

– Что я хочу сказать? Я хочу сказать, что пошли они к черту!

– Да, я уже это слышал. Шё, конкретно?

– Конкретно? Ты начал это дело? Доведи его до конца!

– Ну, хорошо. Не кричи… Я думал, примерно, также. Просто хотел твое мнение узнать.

– Ну, вот. Ты его знаешь.

Опять наступила тишина, но она была другой. Чувствовалось, что нет уныния, а есть творчество. Родители думали не о том, как отступить, а о том, как это сделать.

– Я думаю вот что, – сказал, наконец, папа. – Встречусь еще раз с Теплухиным.

– Зачем? – спросила мама. – Разрешения спрашивать?

– Да нет! Разрешения… Какое разрешение? Оно мне не надо. Просто скажу ему всё, как есть. Хочу, мол, все-таки разобраться. Извини.

– Зачем тебе это надо?

– Увидим… Они ж все равно узнают. Так? Так лучше пусть узнают от меня самого.

– Ну, смотри. Тебе виднее.

– Но, в общем, это правильно? Как ты чувствуешь? А, мама?

Мама взяла папу под руку, и сказала:

– Чувствую, что ты все делаешь правильно.

У папы глаза покраснели, но он бодро сказал:

– Ну, шё? Пора бы и покушать, а?

Вскоре на горизонте появился силуэт ресторана «Глечик». Это было очень кстати. Коллектив ресторана еще не знал, что его ждет. Мы застали их врасплох. Но «Глечик» быстро пришел в себя, и на столе появилось их фирменное блюдо – жаркое в горшочке. У-у-у! Вкуснота! Да еще в совокупности с их собственным хлебом…! Нет! Все-таки есть в жизни приятные моменты! Может быть, именно в такие моменты и возникает у некоторых людей желание писать книги? Не знаю. Тогда я не думал об этом. Тогда все было здесь. Родители, море, счастье!

Спустя пару дней папа встретился с Теплухиным. Отец сказал ему, что планы не изменились. Самостоятельное следствие он вести не будет. Но ради памяти о погибшем и обязательств перед его родителями, постарается выяснить все, что сможет. На удивление, Теплухин понял. Даже предложил посильную помощь. Но напомнил еще раз, что карточные шулеры, или «игровые», находятся в сфере интересов «конторы», и просил папу об этом не забывать. Для его же блага. Таким образом, Теплухин дал понять, что смерть Миши Аксельмана не была случайной.

Обо всём этом папа рассказал мне как-то вечером, во время вечерней прогулки перед сном. Когда ему нужно было о чем-то подумать, он любил пройтись до Соборной площади. В такие моменты он мысленно уходил в такие высокие дали и далекие выси, что начинал разговаривать сам с собой. Редкие прохожие перебегали на другую сторону дороги. Может быть, поэтому папа иногда меня брал на прогулку? Тогда получалось, что отец говорит со мной. И это уже выглядело не так странно.

К папиным странностям я привык. Ну, говорит иногда человек сам с собой, ну и что? Может быть ему так лучше думается? Зато результаты этих размышлений и разговоров с самим собой, были зачастую поразительными. Тот вечер не был исключением. Вне всякой связи с ожидаемым, отец вдруг заговорил о времени. О времени, как о физическом явлении:

– Я, вот, себе иногда думаю… Вот, время. Да? А шё такое время? Я с тобой говорю, и как только шё-то сказал, или сделал – это уже в прошлом. Если я шё-то скажу через минуту, так это будет уже в будущем. Шё же тогда настоящее? Понимаешь? И где начало времени, и где его конец? Вот мы говорим: «Прошел 1 год», например. А шё такое один год? Ты знаешь?

– Ну, один год – это оборот Земли вокруг Солнца.

– О! Правильно! Молодец! Один год – это полный оборот Земли вокруг Солнца. Кроме того, Земля еще вращается вокруг своей оси. Так? Ты это знаешь? Один оборот Земли вокруг своей оси – это сутки, 24 часа. И, вот, говорят: «Человек прожил год». То есть, человек прожил один оборот Земли вокруг Солнца? Так?

– Да.

– Ну, а где связь между продолжительностью жизни и оборотами вокруг Солнца? Другими словами можно сказать, что человек прожил, допустим, 50 лет, то есть 50 оборотов Земли вокруг Солнца? Но это же ерунда! Какая связь между двумя этими событиями? Никакой! Нет связи между старением организма и оборотами Земли. Во всяком случае, наука пока об этом ничего не знает. Поэтому, один человек выглядит в 20 лет, как в 50, а другой выглядит в 50 лет, как в 20. Понимаешь? У каждого свой механизм старения. И он никак не связан с оборотами Земли. То есть, не связан со временем. Он связан с чем-то другим.

– А с чем он связан?

– О! Вот это вопрос! Если подумать, то ответ найти не так просто. Было бы просто, его бы уже давно нашли. А так… Придумали время. Чтобы людям было проще ориентироваться в событиях. Когда кушать, когда спать, когда родиться, когда умирать. Время – это одежда событий. Не время течет, а течет река событий. Постоянно что-то происходит. Нет никакого перерыва. Если бы мы могли взглянуть как-то по-особенному на всю Землю сразу, то увидели бы, что идет поток событий. Кто-то рождается, кто-то умирает, где-то война, а где-то битва за урожай, и так далее. Поэтому, никогда никакой машины времени не сделают! Потому что времени нет, а событие ушло безвозвратно. Оно случилось, закончилось! Всё! Это, как в кино. Можно посмотреть кино еще раз, но влиять как-то на события в кино ты не можешь. Артисты уже всё сыграли… Кстати! Фотография и кино – это способ фиксации событий. Большего результата, я думаю, человечество, добиться не сможет. Понимаешь меня?

– Да. Понимаю. Интересно… Но ты не сказал, с чем связан возраст человека. Если не с оборотом Земли вокруг Солнца, тогда с чем?

– Да… С чем…? Мы тут подходим к одному очень большому вопросу. К вопросу о существовании бога. Ведь события происходили, происходят, и будут происходить независимо от существования человека. Ну, не было человека, и что? Ничего не происходило? Происходило. События шли своим чередом. Создавались и рушились миры, образовывались планеты и галактики. Вселенная жила! Может быть, даже, где-то были и люди! Только некому было это отмечать. Поэтому я пришел к выводу о том, что есть бог.

– Ты это серьезно!?

– Конечно.

– Ой, па! Ну, какой бог! Нет никакого бога. Это же известно. Сказка для бабушек.

– Ну, нет… Не сказка… Я тебе так скажу: «Бог есть».

– Та ну, па! Вы же коммунисты!

– Ну и что? Одно другому не мешает.

– Как не мешает? Ленин же говорил, что бога нет.

– Да. Ленин говорил так. Это правда. Писал, например, что электричество заменит крестьянину бога. Вместо бога крестьянин будет молиться электрической лампочке. Говорил также и о том, что пролетариат не нуждается в такой сказочке, как бог. Но мы же сейчас не о Ленине речь ведем, а о боге. Ленин – человек. А человеку свойственно ошибаться. Кроме того, я думаю, что Ленин не признавал того бога, о котором рассказывало духовенство. То, что они рассказывают, так то действительно сказка.

Но есть другая сторона медали. Она в том, что многие события в жизни просто так не объяснишь, так это говорит как раз о том, что есть что-то или кто-то наверху. То есть бог. Это же очевидно. Я думаю, что Ленин в конце жизни это тоже понял. Он был очень умный человек. И, вот, вопрос о жизни и ее продолжительности – как раз один из таких вопросов, на которые так просто не ответишь.

– Как это?

– А так. Если мы определили, шё нет связи между старением и оборотами Земли вокруг Солнца, то от чего же тогда зависит продолжительность жизни? Один человек живет 30 лет, а другой 100. И дело здесь не в том, что один делает зарядку утром, а другой – нет. Это влияет, конечно, но не всегда. Можно ж просто попасть под машину, не дай бог, или утонуть. Так в чем же дело? Чего один живет столько, а другой – столько?

– Да. В чем же дело?

– А дело в том, шё каждому определена своя роль в жизни. Каждый имеет свою задачу. И для решения этой задачи дается определенная продолжительность жизни. И где тут обороты вокруг Солнца? При чем тут это? Роль в жизни определяет не Солнце, и не обороты вокруг него. С таким же успехом можно ходить и вокруг костра. Я думаю, все дело зависит от того, исполнил человек свою роль, или не исполнил. От этого зависит, когда человек умрёт. А шё значит на практике, исполнил или не исполнил свою роль человек? Это значит, участвовал ли он в каких-то событиях, или нет? Сделал шё-то или нет? Вот шё бога интересует. А не какое-то там время. На черта оно ему надо? Понимаешь?

– Да… Понимаю… Интересно…

– Интересно? Это хорошо, шё интересно. Значит, ты сам начнешь задумываться о жизни. А это всегда полезно.

– А как ты стал думать о боге?

– Ну, у меня же мама была из религиозной семьи. Ее фамилия была Вайсблат. Мама молилась каждый день, папа – нет. Если мы шё-то были голодные или недовольные чем-то, так она всегда говорила: «Не гневите бога! Скажите спасибо за это!» Вот такой она была человек. Умерла, бедная, вот так, шё могилы не найдешь. Немцы…

Отец глубоко вздохнул, и мы некоторое время шли молча. Неожиданно он продолжил разговор:

– Я еще, когда мама была жива, думал: «Как она, такая умная женщина, может верить во всякую ерунду?» В школе же нам рассказывали, сам понимаешь, шё. Шё бога нет, и не предвидится. Партия тебе и бог, и царь, и герой. И мы в это верили! Такие стройки кругом шли! Такая жизнь была! Всё кипело! А тут, мама с своими молитвами… Какой там бог? Смешно, честное слово… Но ты знаешь, постепенно, я все равно стал как-то об этом задумываться. Уже не помню, почему. Но стал об этом думать. Ну, а потом… война. Там всякое происходит. Я видел, как люди молятся. Даже члены партии! По-секрету, тихо, чтоб никто не видел, а то будут крупные неприятности. Всем хотелось жить… Так что, вот так у меня с богом сложились отношения поначалу. Главное, шё я понял – шё он есть. Это самое главное. А потом от этого уже можно плясать.

– А что было потом?

– Потом ничего не было. Закончилась война, и я стал работать в органах. Там не до бога. Там бога нет. А если и есть, так очень мало.

– А чего? Плохих людей много?

– Там плохих людей много? Ты так думаешь? А где их мало? Нет… Там не в этом дело. Не потому там бога нет, шё плохих людей много. Там бога нет, потому шё в органах знают о людях всё. Знают людей такими, какими они есть на самом деле. От этого почти всегда становится неприятно. Люди годами живут в семьях, в коллективе, а семья и коллектив их и не знают по-настоящему. Узнают, когда случается шё-то такое, из ряда вон выходящее. А такое ж бывает не всегда. Вот люди и живут неизвестно с кем. А у нас о человеке быстро всё узнают. Пусть только попадет на карандаш!

– А как попадают на карандаш?

– Ну, смотри… Система так организована, шё стоит любому человеку чуть-чуть чем-то отличаться от толпы, он сразу попадает в поле зрения органов госбезопасности.

– Даже школьник?

– Именно школьник! Со школы все и начинается в большинстве случаев.

– Я что-то не видел, чтобы за нами кто-то следил.

– Ну, еще этого не хватало! Ты не видел… Если бы ты увидел, то тогда вообще надо всех уволить. Тогда, дело – труба! Органам сообщают сведения много народу. Граждане рассказывают обо всем, и обо всех. Был бы слушатель. Сплетничают люди с удовольствием. Но нас интересуют не все. Если бы госбезопасность занималась всеми, то тогда некогда было бы в туалет пойти. Не то, шё иметь отпуск и выходные.

– Но ты же сказал, что органы интересуются всеми!

– Не всеми, а теми, кто чем-то выделяется из толпы.

– Ну, например.

– Например, школьник хорошо учится, побеждает на олимпиадах. Или хороший спортсмен. Или задает много лишних вопросов на уроках истории. Всё! Он уже попал в поле зрения. За ним начинают присматривать.

– Каким образом?

– Чаще всего через комсомольскую организацию, или пионерскую. В зависимости от возраста объекта. Ну и администрация школы, конечно, не остается без дела.

– А зачем за такими учениками присматривают?

– Причин несколько. Прежде всего, нас интересуют семья, взгляды, разговоры. Это выясняют для того, чтобы понять, не врагом ли такой школьник станет в будущем, как он использует свой талант? Другая причина в том, шё такого парня, или девушку можно потом использовать на благо нашей советской родины.

– На работу взять?

– На работу взять, или использовать его талант как-то иначе. По назначению. Может он талантливый физик, или математик. Можно ему помочь поступить в институт, а потом он станет делать какие-то открытия в науке и технике. Понимаешь?

– Угу.

– Главное здесь, шёбы человек вреда не принес, а наоборот, принес пользу. Тогда страна будет процветать.

– А если человек в школе ничем не выделялся? Зато потом стал артистом или инженером? Что тогда?

– Да. Бывает такое, шё не все в школе – гении. Человек может раскрыться и позже. На потом у нас тоже люди есть, которые присматривают за остальными. Это и в институте, и в армии, и на производстве. Словом, везде. Люди живут, и не знают, шё за ними наблюдают.

– Ого! Это ж, сколько людей надо, чтобы в органах работали!?

– Да нет. На самом деле в органах работает немного. Главное в этом деле – организация. Организуешь дело правильно – и всё! Дело пошло. Всё начинается с организации.

– А у нас дело организовано правильно?

– Конечно! Сталин организовал. Поэтому всё и работает.

– Мы начали с бога, а перешли опять к Сталину.

– Ну, так разговор пошел… А о боге, если хочешь, можем продолжить. До дома еще есть время.

– Все интересно. И о боге, и о Сталине. Просто о Сталине мы уже говорили.

– И будем говорить еще не раз. Он оставил свой след в любой области, за какую не возьмись.

– А я знаю область, в которой Сталин свой след не оставил!

– Да? И какая же это область?

– Бог!

– Вот в этом как раз ты и неправ! Шёб ты знал, Сталин в молодости учился в духовной семинарии. Так что, о боге он, как раз, знал много.

– Сталин учился в семинарии!? Это, наверное, секрет?

– Да нет! Ну, какой секрет? Сталин сам об этом говорил, и не раз. И в биографии его это написано.

– Ничего себе!? Сталин учился в семинарии!?

– А шё здесь такого?

– Ну, как? Сталин и семинария?

– А ты думал, шё Сталин откуда? Или где он учился?

– Ну, не знаю…

– А Ленин – из дворян. Вам об этом говорили?

– Да, говорили.

– Ну, так, почему Сталин не мог учиться в семинарии?

– Ну, не знаю… Как-то не представлял себе этого.

– Хотя, ты прав. Сейчас я сам об этом подумал. Представляешь, товарищ Сталин мог стать попом! С ума сойти…! Но, как бы там ни было, Сталин знал о боге много. И, все-таки, стал революционером.

– Да… Интересно. И как бог на это все смотрит?

– На что?

– Ну, на революционеров? Они же говорят, что бога нет?

– Да богу, я думаю, все равно, шё они говорят. Главное, шёбы они делали то, шё ему надо.

– А ты думаешь, что все эти революции, войны, бог устраивает?

– Бог не устраивает. Устраивают люди. Но по плану бога.

– И как ты это понял?

– Как я это понял…? Я как-то задумался о том, шё все планеты, и наша Земля в том числе, как-то висят в воздухе, и не падают. Ты никогда не задумывался об этом?

– Нет. Но, действительно, как это получается?

– С точки зрения физики все объяснимо. Все планеты, во всей Вселенной, взаимосвязаны друг с другом. Какие-то планеты притягиваются одна к другой, какие-то – отталкиваются. Поэтому есть какой-то баланс. Ну, например, если бы мы могли взять достаточной массы несколько магнитов, и поместить туда какой-то железный шарик, то этот шарик мог бы висеть просто в воздухе, между этими магнитами. Понимаешь? Одни полюса магнитов этот шарик притягивали бы, а другие – отталкивали. Так и планеты. Одни притягиваются, другие отталкиваются. Вот они и висят в безвоздушном пространстве. Никаких ниточек к ним не привязано. Сами висят.

– Да… По-моему, все правильно. Только причем здесь бог?

– А бог здесь при том, сынок, шё кто может во всей Вселенной так уравновесить все силы воздействия на все планеты, а? Вселенная же бесконечна! Кто может все силы притяжения и растяжения учесть? Только тот, кто стоит вне этого! Тот, кто может знать массы всех планет! К тому же Вселенная не стоит на месте. Она движется. Да еще и всякие метеориты летают. То есть, еще надо учитывать и это! Представляешь себе эту силу!? Невозможно представить. Так кто этим всем занимается? Ответ напрашивается сам собой – бог!

– Да…! Тебе надо об этом написать.

– Кому? Давай Брежневу напишем? Он точно поймет.

– Да нет! Зачем Брежневу? Надо написать в какой-нибудь научный журнал.

– В научный журнал…? Про бога…? Ты шё, смеешься? Какой научный журнал про бога напишет?

– Да… Точно… Ну, а что же тогда делать? Оставить такое открытие просто так?

– А кто сказал, шё это открытие? Это я так просто думаю. Но это же ничего не значит. Расскажешь какому-то настоящему физику, а он засмеёт. Так шё, не горячись. Но подумай о том, шё я сказал.

– Я подумаю.

Мы подходили к нашему дому. Было жаль! Хотелось много еще о чем поговорить. И о боге, и о войне, о планетах, и о времени. Хотелось знать, что отец решил по Мишке. Но обо всем этом мне придется спрашивать в следующий раз. Время, надеюсь, будет. Время, которого оказывается, вообще не существует.

И вновь папа предстал передо мной в каком-то новом свете. Всякий раз он меня удивлял. Есть бог… А времени, наоборот, нет… Чудеса! Наверное, я просто ничего не знаю, хотя и учусь хорошо. А может быть моя реакция – это только возраст, и больше ничего? Когда тебе 13, наверное, всё удивляет? Я ответа не знал. Но дал себе слово больше не удивляться, еще не зная, что уже на этой неделе я его не сдержу.

ГЛАВА XI

На выходных родители взяли меня в театр. Знаменитый Одесский Театр Музыкальной Комедии давал спектакль «На рассвете». Мы его смотрели не впервые. Но всякий раз, с восторгом. Спектакль рассказывал о последних днях жизни знаменитого одесского бандита и налетчика Михаила Винницкого, или Мишки Япончика. Главную роль в спектакле играл Михаил Водяной. Дирижировал оркестром театра человек по фамилии Винницкий. Это было забавно. Я спросил, не родственники ли они с главным героем. На меня все зашикали.

Прошли те времена, когда родителей приглашали летом на дачу на 10-й станции Большого Фонтана, в гости к какой-нибудь местной «шишке». Туда же порой приезжали и одесские писатели, или звезды нашей оперетты – Водяной, Сатосова, Демина, Дембская, Крупник! Какие имена! Какие актеры! Однажды среди гостей был даже Самуил Маршак. Он в то лето должен был отплыть в круиз на корабле по Крымско-Кавказской линии, Одесса-Батуми-Одесса. Гости и хозяева всегда что-то живо обсуждали. Дом переполнялся рассказами и воспоминаниями. Веселье и шутки искрились, как молодое вино… Где это всё теперь? Ушло в небытие…

Родители старались не пропускать ни одной премьеры. Ни в Музкомедии, ни в театре Русской драмы. Мама была театралом. Смотрела постановки, затаив дыхание. Переживала все перипетии спектакля, как ребенок, смеясь и плача вместе с героями. Папа театр не любил. После войны он плохо слышал, и сидеть весь спектакль, напрягая слух, ему было тяжело. К тому же, он не мог смотреть, как люди его поколения, по его же словам, «кривляются на сцене». Однажды в Одессу приехал знаменитый Московский цирк с Карандашом и Юрием Никулиным. Мы сидели на почетных местах, но вскоре папа захотел уйти. Оказалось, что Юрий Никулин – клоун! «Фронтовик – а дурака валяет!», – сказал тогда отец. И мы ушли.

Но спектакль «На рассвете» папе понравился. То ли потому, что места были в четвертом ряду, то ли потому, что Михаил Водяной играл шикарно, то ли потому, что мы знали людей, которые знали в свое время Мишку Япончика. Не знаю. Но папе спектакль понравился. После него он был добр и обходителен. Проверял, хорошо ли застегнуты у нас с мамой, пальто. Лучшего времени для задушевного разговора и быть не могло. И мама его начала. После обмена мнениями об игре актеров, она вдруг спросила:

– Что же ты не рассказываешь, как там Мишино дело? Или нечего рассказать?

– Да нет… Есть кое-что.

– Не можешь пока сказать?

– Чего? Я шё, стесняюсь? Я не стесняюсь. Просто не хотел половину работы показывать.

– Ну, не хотел, так не надо.

– Не… Ну, раз ты спросила, я расскажу. Тут вот какое дело… Мишка же в карты играл. Ты знаешь?

– Ну, да… Аксельман как-то рассказывал.

– Аксельман рассказывал? Шё ж ты мне ничего не говорила?

– Ой! А что там говорить? Сначала он мне сказал, что Мишка с кем-то поспорил, и проиграл спор. Теперь с него требуют деньги. Потом, видно, сам понял, что это слишком как-то по-детски, и рассказал правду.

– Шё именно он рассказал?

– Я там помню? Это было сто лет назад.

– И все-таки.

– Ну, он сказал, что Мишка начал поигрывать в карты. И, вот, сейчас проиграл, и с него требуют деньги.

– Сколько?

– Тогда он проиграл, как сказал мне Давид, что-то вроде тысячи рублей.

– Ничего себе!

– Ну, вот так. Наверное, там такие ставки. Я знаю?

– Хорошо, шё ты, хотя бы сейчас, мне об этом сказала.

– А что, я должна тебе все рассказывать то, что на работе у меня происходит?

– Не должна. Но после того, шё случилось, я думаю, надо было мне рассказать.

– Ну, вот…

– Это после того, как я спросил.

– Я не следователь. Я не знаю, что важно, а что – нет. Скажешь тебе, а ты мне ответишь, чтобы я не забивала тебе голову всякой ерундой.

– Да… Возможно… Но главное, шё мы это уже выяснили.

– Если бы я тебе рассказала о том, что Мишка уже имел неприятности по поводу игры в карты, чтобы это изменило?

– Сэкономило бы мне время. Это, как минимум. Ты ж работала с Аксельманом, а не я. То есть, ты больше меня в этом вопросе разбираешься. Я потратил лишнее время, шёбы выяснить, шё Мишка поигрывал.

– Ну, все равно бы ты проверял мои слова.

– Проверял бы. Но это навело бы меня на какие-то определенные мысли. А так, я должен был искать иголку в стогу сена. Перебирать разные варианты, за шё человека могли убить.

– И много ты потерял времени на это?

– Немного… Просто легче всегда искать, когда знаешь, чем человек «дышал» при жизни. А так, начинаю спрашивать, а на меня смотрят… Мол, ты же знал семью погибшего! Шё же ты такие вопросы задаешь? Проверяешь нас? И люди начинают в душе обижаться. Понимаешь? Человек же – очень сложная машина. Шё-то ты ему не так сказал, или не так посмотрел, и всё! Он уже тебе не доверяет, или боится. Уже правду из него вытянуть будет сложнее. И так вот с Мишкиным делом. Люди думают, шё я все о нем знаю, но придуриваюсь. Хочу их перепроверить. Кому это понравится? Начинают не доверять, замыкаются в себе. В общем, усложняешь сам себе дело.

– Ну, я же уже извинилась…

– Когда? Я шё-то не припомню.

– Извини… Так что ты выяснил?

– Честно говоря, узнать о Мишке почти все, не составило большого труда. Пару минут разговора с людьми, и я уже знал, шё он был игровой.

– О! После всего!

– Нет. Я должен был тебе сказать. Шебы следующий раз ты от меня ничего не скрывала.

– Всё меня воспитываешь…

– А как же! Кто, если не я?

– Ну, конечно… Не отвлекайся.

– Кроме того, шё он играл в карты, он вел такой образ жизни… Как тебе сказать…? Ну, скажу прямо… паразитический. О покойных плохо не говорят, но как сказать по-другому? Он нигде не работал, посещал рестораны, водил туда девочек. На это все нужны были деньги. Откуда они у него? Папа давал. Но, видимо, Давиду это тоже не нравилось. Видимо, он с Мишкой имел серьезный разговор. И не один. Но шё это дало? Это дало то, шё Мишка стал искать, как говорится, легкий заработок. А легких денег не бывает. Особенно в нашей стране. У нас, шёбы заработать, надо или здоровье гробить, или голову подставлять. Третьего пути нет.

– А в Америке не так?

– В Америке, не знаю. Я там не был. Но думаю, шё не так. Иначе, чего бы туда все стремились? Не сюда все хотят приехать, в коммунистический рай, а в Америку! Никто не хочет жить на 120 рублей в месяц в «коммуналке» или общежитии, ждать квартиру 20 лет, и стоять в очереди за колбасой. Не хотят так люди жить! Все хотят за свой труд иметь достойную зарплату. Шёбы можно было и квартиру купить, и машину. Так? Так. Поэтому все стремятся в Америку. Весь мир. Почему? Потому шё, в Америке можно честно работать, и достойно получать. И там страна закона. А здесь такого нет. Хотя нам и рассказывают, шё все наоборот… Ничего, шё я такое при ребенке говорю, Роза?

– Ничего. Он уже взрослый. Вы с ним и не такие темы поднимаете, как я понимаю. Ты лучше о Мишке продолжай. Не отвлекайся.

– А шё о Мишке? О Мишке грустная картина. Сколько веревочке не виться, а все равно конец будет. Где был конец его веревочке, мы знаем. Шё тут скажешь? Такой парень был! Мог бы стать… не знаю. Инженером, врачом, юристом! Он же и рисовал хорошо. Мог бы этому жизнь посвятить. Давид бы всё для него сделал! Так нет… Вот так вот жизнь отдал… Ни за шё!

– За долги, наверное.

– За долги…?

– А что, нет?

– Ну, не знаю… Я тоже так подумал вначале. Человек наделал долгов, не отдал, и собирается уезжать. Какой напрашивается вывод? А, мама?

– Ну, какой? Я уже сказала, какой.

– Да… Но возникает сразу пару вопросов.

– Каких?

– Ну, например, почему убийцами стали эти… из ПТУ?

– Им проиграл.

– Ну, это вряд ли. Для таких, как они, 3 рубля – большие деньги. К тому же, чтобы играть в карты на деньги, надо мозги иметь, память. С такими данными в ПТУ не берут.

– Да… Ты, кажется, как всегда, прав. Какие же еще вопросы у тебя возникли?

– Если Мишка им не проигрывал, почему они пошли на убийство?

– Кто-то их подговорил.

– Верно. Но, кто?

– Тот, кому Мишка проиграл.

– Тоже, вроде, верно. Но в карты играет публика специфическая. Там крутятся большие деньги.

– И что это значит?

– Это значит, шё тот, кто нанимал этих, мог нанять профессиональных убийц.

– А что, есть и такие?

– Да всякие есть. Если преступник отбывал наказание за умышленное убийство, и он больше ничего не умеет делать, и не хочет учиться, то, шё ему стоит снова взяться за нож? Таких ищут, находят, и платят за убийство.

– Ужас!

– Да… Неприятно… Но всё это есть… Это – жизнь… Так почему же те, кому Мишка проиграл, не наняли таких вот людей?

– Эти, из ПТУ, как ты говоришь, дешевле, наверное.

– Дешевле… Но, ведь, и риск больше! Значительно больше! Ты думаешь убить человека, это так просто? Человека, который тебе ничего плохого не сделал… Ты его видишь первый раз… Просто так… Подойти на улице средь бела дня, и ударить его ножом. Да еще в центре города, где куча народу! Да еще поручили это сделать такому субъекту, который вряд ли это делал раньше! Нет… Что-то тут не то… Не стали бы шпилевые так рисковать. Можно «залететь». Главная мечта всякого преступника, какая?

– Ну…, чтобы не поймали, наверное?

– Да… Правильно. А главная мечта вора?

– М-м-м… Не знаю.

– Чтобы все остальные граждане были честными.

– Это ты к чему?

– Это я к тому, что тут и одно и другое совпадает. Кто-то хочет, чтобы все честные граждане подумали, будто бы Мишку убили за долги. «Ну, их, этих картежников! – подумают люди. – Паразиты! Убили, и правильно сделали!» То есть, честные граждане должны так подумать, и понять, что раз убили за карточные долги, то ничего страшного не случилось. И если милиция так никого и не найдет, то тоже ничего.

– А как, ты думаешь, было на самом деле?

– Я думаю, шё долг был. Мишка действительно кому-то крупно проиграл. Иначе Мишкино убийство надо было обставлять как-то по-другому. Драка из-за девушки, например. Но, тогда настоящие заказчики не достигли бы тех целей, на которые рассчитывали. Поэтому убили за настоящий долг. Это точно. Но те, кто заказывал убийство, и те, кому Мишка был должен – разные лица. Это тоже точно. Вот, что я понял.

– А каких целей хотели достичь эти заказчики?

– Каких целей…? Я знаю…? Я не знаю… Как говорится: «Не пытайся понять, о чем думает лошадь». Я думаю, шё хотели образцово-показательно Мишку наказать. Но, главное, хотели кому-то шё-то показать, преподать кому-то урок. Шебы другим неповадно было. Понимаешь?

– Слушай… А чего бы тебе ни узнать, кому Мишка проиграл? Найти его, и поговорить. Ты сейчас не на службе. Тому картежнику нечего бояться. Поговорил бы ты с ним, и все выяснил.

– Ты так думаешь?

– Ну, да…

– Ты думаешь, я не догадался до того, шебы первым делом найти шпилевого, которому Мишка проиграл, и опросить его?

– Ну, извини… Не заводись. Ты рассказываешь, и мне пришла эта мысль. Я просто тебе ее высказала.

– Не… Спасибо, конечно… Но это же ясно, как дважды два, шё надо найти того, кому Мишка проиграл, и допросить его. Это же так просто, шё даже как-то неудобно!

– Да… Так чего ты так не сделаешь? Объясни мне.

– Ну, во-первых, это может быть не один человек, а группа лиц. А во-вторых… Я тебе скажу, шё чует мое сердце.

– Что чует твое сердце?

– Мое сердце чует, шё тут все намного серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

– Например?

– Например, я думаю, шё тут не обошлось без Комитета.

– А при чем тут они?

– Они – при всем! А шё касается игры в карты, так это точно!

– Это всегда так было?

– Всегда или нет, я точно не знаю. Но при советской власти, с Ягоды началось.[4] Тогда все это было проще. Была одна организация – НКВД. Разные только управления. Потом, когда НКВД разделили на несколько комиссариатов, отдали подследственность по азартным играм милиции. Потом спохватились… Но решили формально оставить все, как есть. То есть, азартные игры оставили милиции, но она фактически следствие по таким делам вела под надзором КГБ. Это понятно?

– Понятно. Поэтому ты подумал, что в это дело замешан Комитет?

– И поэтому, и не поэтому… Если бы Мишка играл так себе, он бы «контору» не интересовал. Она мелочью не занимается. Но, видимо, он играл по-крупному. Да еще и способности были. Думаю, они ему когда-то что-то предлагали, а он отказался. Не без Давида, конечно. «Контора» это «проглотила», но не забыла. Они ничего не забывают. Ждали, ждали, и, вот, представился случай! Аксельман собирается уезжать! Представляешь? Вот так номер! Очень хорошо! Они Мишку могли подставить под их человека. Игрока. Мишка ему крупно проиграл, долг отдать не смог, и они решили его убрать. Да так, шёбы другие видели. То есть убили грубо и цинично, в центре города, средь бела дня.

– И они наняли тех мерзавцев?

– Уверен в этом!

– Зачем?

– А почему нет? Ты думаешь, к этим, дефективным, пришел офицер КГБ, представился, и начал их уговаривать? Нет. Это смешно даже себе представить. На самом деле, скорее всего, было так. «Пэтэушники» уже имели неприятности с законом. Может, их поймали на воровстве. Может, еще на чем-то. Не знаю. Но они уже были на учете. К ним подошел кто-то. Скорее всего, какой-нибудь оперуполномоченный сотрудник милиции. Поговорил с ними, и они пошли к Мишке.

– А-а! Понятно. На этого оперуполномоченного уже выходил кто-то из Комитета, да?

– Не обязательно. На него мог выйти кто-то из милицейского руководства. Его начальник, например. А этот начальник, уже да, действовал по заданию КГБ, конечно.

– Поэтому ты не стал искать того игрока, которому Мишка проиграл?

– Ну, да. И поэтому тоже.

– И поэтому тоже…? А еще почему?

– Ты помнишь, шё меня искал Теплухин? Шё мы с ним в ресторане посидели?

– Ну, помню, конечно. Он разговаривал с тобой об этом деле?

– Мы говорили о разном. В том числе, и об этом деле. Вопрос не в этом. Вопрос в другом. Чего это ради, «контора» интересуется тем, шё я начал копаться в этом деле? Дело ведет милиция. Ну, казалось бы, чего ради, вас это интересует? Ну, есть пенсионер. Живет себе тихо, никого не трогает. Работает на заводе рабочим. В свободное свое время, ходит, опрашивает свидетелей преступления. Кому это мешает? Милиции? Так чего она ко мне не имеет претензий? Чего это вы их имеете? Я сразу понял, шё здесь шё-то не то, но промолчал. Ничего не стал Теплухину говорить. Сделал вид, шё не понимаю. Поговорили о том, о сём, выпили, и разошлись. Интересно, шё они будут делать дальше?

– Они, ладно. Меня это интересует пока меньше всего. А что ты будешь делать дальше?

– Я…? Аксельманы с самого начала чего хотели? Чего они ко мне обратились? Шёбы я убийц нашел? Так? Так вот, это я и буду делать. Искать этих сволочей.

– Будешь искать… Найдешь… И что?

– Посмотрим. Надо еще их найти. Я думаю, это будет не так просто. Ну, а когда найду… Поживем-увидим. Сначала думал в милицию их сдать. Там есть у меня парень приличный. Но теперь, в связи с определенными обстоятельствами, даже и не знаю. Сдам их в милицию, а их… Или отпустят, и потом я их уже никогда не найду. Или… В общем, они исчезнут. И в том, и другом случае. До суда дело не дойдет.

– Чего?

– А зачем тут суд, в этом деле? Не для суда оно планировалось. Оно планировалось, шёбы Мишки не стало, и шёбы все осталось шито-крыто. Как в детском стишке про дядю Степу: «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут давно, но не могут найти». Так и здесь. Милиция ищет, но не может найти. Поищет, поищет. Потом дело сдадут в архив. И там оно будет лежать до тех пор, пока рак не свиснет… Поэтому, я буду делать свое дело, а там жизнь покажет. Думаю, если я выйду на след этих гадов, то на меня тут же выйдет «контора». И наоборот. Если буду идти в не том направлении, они мне дадут спокойно это делать. Я думаю, будет именно так.

– Может быть, тебе самому с ними поговорить, а не ждать, пока они тебя начнут искать?

– С кем, с ними?

– Ну, с конторой…

– И о чем я, по-твоему, должен с ними поговорить?

– О том, о чем ты мне сказал.

– А что у меня есть? Домыслы? Они послушают, поулыбаются, и скажут, что все это мне приснилось. А после этого, постараются замести все следы. Если я сделаю так, как ты советуешь, я раскрою им все свои карты!

– Да… Я об этом не подумала.

– А о чем ты подумала? О том, шё они меня послушают, заплачут, упадут на колени, и скажут: «Простите! Вы нас разоблачили! Мы больше так не будем!» Не глупи! Плевать они хотели на меня, и на таких, как я! Они – государство! Шё я им могу сделать? Угрожать…? Чем? Требовать…? Что? Они меня крупно имели в виду… Я могу их только в одно место поцеловать, шёбы ты знала. Придавят, как клопа. Если захотят.

– Что же будет?

– Я знаю…? Будем думать. Самое главное – это найти какое-то компромиссное решение. Такое, которое устроит и их, и нас. Какое это решение, я пока не знаю. Сложное дело… И так плохо, и так нехорошо. Как не крути, ничего не получается. Пока они не поймут, шё я на правильном пути, не будет со мной никто серьезно говорить. С другой стороны, как только поймут, шё я в одном шаге от раскрытия, жди неприятностей. Не знаю…

– Ну, хорошо. Давай, пока, остановимся на этом. А то уже пришли почти домой. Что-нибудь придумаешь… Какое-нибудь решение найдется… Не может быть такого, чтобы не пришло.

Я как будто проснулся, или вернулся с неба на землю. Действительно, мы уже почти пришли домой. Расстояние от театра до дома в тот вечер равнялось одному метру. Очень быстро мы его прошли. Пахло морем. Заунывно гудел сигнал маяка. Туман. Но мне тогда показалось, что он звал Мишкину душу.

ГЛАВА XII

Когда я на следующий день вернулся из школы домой, у нас были гости. За столом, напротив отца, сидел незнакомый человек. Он встал из-за стола, и подошел ко мне, протянув руку:

– Здравствуйте, молодой человек! – с улыбкой проговорил он. – Меня зовут Иван, фамилия моя – Теплухин. А вы, наверное, Боря? Очень приятно. Наслышан.

Я не знал, как себя вести. С одной стороны, наш гость мне сразу понравился. Это был моложавый человек высокого роста и большой силы, с пепельными волосами и непокорным вихром впереди. Открытое лицо, высокий лоб, добрые глаза. Теплухин приветливо улыбался, у него были широкие жесты, и всё это подкупало.

С другой стороны, я понял, кто он. Его фамилия была у нас в доме на слуху. За последнее время, я ее слышал уже не раз. Ничего плохого. Но то, что он был с бывшей папиной работы, и то, что он как-то связан с делом Аксельмана, заставляло меня внутренне напрячься. Я не знал чего от него можно ждать, но вряд ли чего-то хорошего.

– Здравствуйте! – ответил я, пожав протянутую руку. – Я – Боря. Вы угадали.

– Не угадал, а догадался, – сказал он, и засмеялся.

Смех его мне тоже понравился. Это был смех прямого человека.

«Вот, черт!» – подумал я. – «Не получается разозлиться на него! А надо было бы. Ведь он пришел не просто так». Я не выбрал какую-то линию поведения, и решил ориентироваться на папу. Как он будет себя вести с Теплухиным, как с ним говорить, так и я буду к нему относиться. Но папа, на удивление, чувствовал себя спокойно. По его наставительному тону и тому вниманию, с которым Теплухин слушал папу, я понял, что они, как минимум, не враги. Может быть даже друзья. Мои терзания прервал Теплухин. Он мягко положил мне на плечо свою руку, и тихо, но очень внятно, сказал: «Твой папа – мой учитель».

– Ой, Ваня, перестань! Я тебя умоляю! Какой я учитель? Ну, шё ты, честное слово? – запротестовал отец.

– Папу надо слушать, конечно. Но не в этот раз, – вновь тихо сказал Теплухин. – Он меня принимал на работу. Он меня научил всему, что я знаю. И это не только, что касается работы. Мы очень жалеем, что твоего отца нет с нами рядом на работе. Но, так получилось…

Воцарилась тишина. Каждый думал о чем-то своем.

– Хорошо! Пора и честь знать…,– сказал Теплухин через пару минут. – Спасибо за гостеприимство! До свидания, молодой человек!

Мы пожали руки.

– Проведёте меня немного, Абрам Самуилович? – спросил наш гость.

Папа согласился, и вышел в другую комнату переодеться. Вскоре они ушли. Мне хотелось есть. Но не хотелось это делать одному. Решил подождать отца. Он пришел почти через час. Первое, что он спросил – «Почему ты не поел?» Ответ мой значения не имел. Главное – я не пообедал. Это было поводом для лекции о пользе питания, вреде голодания, и важности дисциплины.

Отец ел ответственно. Впрочем, он ко всему так относился. К еде он, к тому же, испытывал глубокое почтение. Голодное, довоенное детство оставило в его душе глубокий, неизгладимый шрам. Папин папа, мой дед, работал кузнецом на одесском заводе «Большевик», что на Пересыпи. Обеспечить всем необходимым свою большую семью он был не в состоянии. Папа до первых заморозков ходил в школу босым, носил штаны, перешитые из мешка, а мясо или белый хлеб видел по большим праздникам. В какой-то мере положение спасало море и одесские поля орошения. В море водились рыба и мидии, на полях росло какое-то подобие ягод. Узнать, съедобны они или нет, часто удавалось только методом пробы. Но папа тогда был счастлив. Купался в море, гонялся с друзьями и собаками за зайцами. Когда собаки, высунув языки от усталости, бесславно отступали, папа с товарищами бежал дальше.

А потом пришла война. В первый же ее день немцы бомбили нашу Одессу. Отца, в составе Одесского пехотного училища, эвакуировали в город Уральск. Только там папа стал есть досыта. И после этого уже не голодал. Хотя на войне, как на войне. Всякое бывало.

Все это пронеслось в моей голове, пока мы с папой обедали.

– Шё ты на меня смотришь? – спросил папа. – Чавкаю?

Я не знал, что сказать.

– Не будешь чавкать, не получишь от еды никакого удовольствия. Это я, конечно, шучу.

Я слабо улыбнулся, и неожиданно сам для себя, спросил:

– А когда ты работал в Комитете, ты, чем занимался?

– А чего ты спросил?

– Так просто.

– Не… не просто. Тебя задели те слова, которые Теплухин сказал?

– Ну, и это тоже. Я бы все равно спросил. Давно хотелось… А что, это тайна?

– Да нет. Не тайна… Вообще я был в контрразведке.

– В контрразведке?

– А шё тебя удивляет?

– Ну, я думал, что контрразведка только в армии.

– И в армии есть тоже. И разведка в армии есть.

– Это я знаю.

– Знаешь? Так чего тебя удивляет, шё в составе Комитета есть своя контрразведка?

– Как-то не думал об этом.

– Ну, так или иначе, а она там есть. И я в ней служил.

– А что делать контрразведке в Одессе? Тут что, есть шпионы?

– А ты думаешь, шё нет?

– Думаю, что нет.

– Почему?

– А что им тут делать?

– А шё делают шпионы вообще?

– Шпионят.

– Ну, так чего им не шпионить в Одессе?

– А что у нас тут есть секретного? Какие-то военные тайные заводы, или космодром?

– А ты думаешь, шпионов интересует только это?

– А что еще?

– Шё еще…? Хорошо, я тебе скажу. Одесса – крупнейший порт СССР. Через него проходят миллионы тонн грузов. И военные в том числе. Наше оружие, которое мы отправляем на Ближний Восток или на Кубу, идет через Одессу. Это шпионам неинтересно? Кроме того, Одесса – город, в котором находится штаб военного округа. И не расположенного в центре страны где-нибудь, как Уральский или Приволжский, например, а штаб округа, который находится на юго-западной границе СССР. Это тоже неинтересно шпионам? В Одессе живут люди многих национальностей. Очень пестрое население. Ты думаешь, их настроения не интересует западные страны? Ну и по поводу военных заводов… Откуда ты знаешь, шё их нет? Как раз, их в Одессе много. Шёб ты знал. Так шё, как видишь, тут есть, чем поживиться…

– Хм… Никогда бы не подумал…

– Ничего удивительного. Чего вдруг человек будет об этом думать? Как будто больше не о чем…

– А ты в контрразведку сам захотел или все вышло случайно?

– Случайно в жизни вообще ничего не происходит. А в этом случае, так вообще… Прежде чем работника поставят на какое-то направление, его тщательно изучают. А потом, по итогам этого изучения, принимают уже решение о специфике его работы. В моем случае было так. Я демобилизовался из армии в 1950 году. Работы нет, специальности тоже. Шё я умею? Всё и ничего… Можно, конечно, всему научиться, но на это надо время. А кто меня будет кормить? К тому же я сразу женился на твоей маме. Я в армии отвык задумываться об одежде, питании, жилье. Всем обеспечивало государство. А тут обо всем надо думать самому. Понимаешь? И, повторяю, работы в Одессе не было. Много заводов стояло. А те, шё работали, брали на работу или своих бывших рабочих, или людей с высокой квалификацией. В общем, тяжелые настали времена…

– И как же ты вышел из положения?

– Как? Мне пришлось обратиться к родственникам. К Френкелям. Я уже об этом говорил. Нет? Дядя Соломон написал в Москву, своему брату Нафтали, тот согласился помочь.

– А пока ты не работал, на что вы с мамой жили?

– Ну, после войны у меня были на сберкнижке деньги. Во время войны зарплату начисляли, но не платили.

– Почему?

– А зачем? Куда ты с деньгами пойдешь? Карточная система была. Все по карточкам. Почти ничего не продавалось… Так вот. За годы, шё я служил, на книжке скопилась приличная сумма. Вот на эти деньги мы и жили.

– Родственники помощь не предлагали?

– Родственники…? А сколько их осталось? Правда, Френкели предлагали. Они были состоятельными людьми. Но мы с мамой отказались. Точнее, мама была категорически против. Гордая… Лучше сухари, сказала, но свои. И как жизнь потом показала, она оказалась права.

– Тебе Френкель помог?

– Ну, да. Я ж тебе уже рассказывал об этом. Френкель был большим человеком. Каждый человек стоит столько, сколько стоят те задачи, которые он решает. Один его звонок – и всё! Он позвонил из Москвы, а буквально на следующий день пришёл порученец, и пригласил на беседу в МГБ. Там я рассказал о том, чем занимался в армии. Потом начались всякие процедуры, и, в конце концов, я попал туда, где потом работал все годы.

– В контрразведку?

– Ну, да.

– Были интересные дела?

– Конечно, были.

– Можешь что-нибудь рассказать?

– Не… Не могу. Хотя… Было у меня одно дело… Не совсем по адресу оно ко мне попало, но попало.

– А чего не совсем по адресу?

– Та… Там парень по делу проходил. Студент один. К иностранной разведке не имел никакого отношения. Смешно даже подумать. Но следователь у нас начал работать… Молодой. Только прислали. Наверное, захотел прыть показать. Не знаю… Ну, в общем дело было так. Я работал заместителем начальника отдела. Начальник отдела расписывал дела между следователями, кому какое. В мои обязанности входило, в том числе, и проверка хода следствия по этим делам. И как-то раз я проверяю одно дело, и вижу, шё шё-то не то. Всё как-то притянуто за уши. По делу проходил студент одного одесского института. На него поступила оперативная информация.

– А что это значит?

– Это значит, шё кто-то из его друзей сообщил нам о своем друге. Или сообщил кому-то, а тот сообщил нам. Это уже не важно, а важно другое. Этот студент имел и читал запрещенную литературу. За ним установили наблюдение. Выяснилось, шё он не только читает это всё, а еще и ведет разговоры вредные. То есть, шё получается? Распространяет сведения, порочащие советский общественный и государственный строй. Ведет антисоветскую агитацию и пропаганду. Так?

– Не знаю…

– Зато я знаю. Именно этим он и занимался. Другое дело, шё, может, он не отдавал себе в этом отчет. Это может быть… Но незнание закона не освобождает от ответственности. Просто мы стараемся… Мы… Стараемся… Вот черт!.. Всё забываю, шё мы уже не стараемся. Мы уже там не работаем…

– Па! Так что там с этим студентом?

– А… Да… Студент… Комитет старался с такими субъектами работать аккуратно. Не сажать сразу, а провести профилактическую беседу, например, указать гражданину на противоправность его действий и так далее.

– Помогало?

– Кому?

– Ну, вам, субъектам.

– Ты не поверишь, но помогало. Очень часто люди заблуждались. Но были и враги, конечно. Таких судили, и отправляли туда, куда Макар телят не гонял.

– А этот студент, был каким?

– Не… Врагом он не был точно.

– Ну, ты по порядку расскажи.

– Я просматривал материалы дела, контролировал ход следствия, так сказать. Сроки и все остальное, шё положено, и обратил внимание на это дело. Пригласил того следователя. Побеседовал с ним, и мои сомнения только усилились. Тогда я решил вызвать этого студента на допрос.

– А как ты его вызвал?

– Из следственного изолятора. А как еще?

– А… Так вы его арестовали?

– На тот момент, конечно. Он уже был арестован. Следователь решает, шё делать. Не я. Санкцию дает прокурор. Так шё, все по закону.

– Ты его вывал, и что?

– Начал беседу, посмотрел на него, и шё я вижу? Я вижу перед собой… честного парня. Остро на все несправедливости реагирует. Ну, это присуще молодежи. У него, может быть, это как-то более обостренно. Но это не преступление. Другое дело, шё он начал ответы на свои вопросы не там искать. С другой стороны, а где он мог получить ответы? У кого? На то время страна уже начала загнивать. Стали давать взятки, для всего нужны были связи, или, как говорится, блат. Люди стали не по средствам жить, и никого это уже не волновало. Тот студент был из приличной семьи. Дома, видимо, говорили правильно, а в жизни он видел совсем иное. Никакие разговоры уже его не обманывали. Начал искать и читать запрещенную литературу. Чем больше читал, тем больше ненавидел советскую власть. В другое время я бы, может быть, и вышел из себя. Но в середине 60-х уже не мог. Потому шё сам видел, какие безобразия вокруг творятся, и никто ничего с этим не делает. Одни разговоры. Святые вещи превратили в пшик, в формальность. Думали, наверное, шё люди – дураки, ничего не видят. А люди всё видят! Людей не обманешь!

– И что ты сделал?

– Я начал разговор с ним мягко, без нажима. Думаю, пусть он себя покажет, не буду давить. Он осмелел, раскрылся, стал со мной говорить откровенно. Я это увидел. Потом до слез дело дошло.

– Стал просить не сажать его?

– Нет. Просто расчувствовался человек. А я ему тут и говорю: «Вот вы указывали на многочисленные несправедливости или даже неправду, которая есть в СССР. А я вам на это скажу так – я с вами полностью согласен». Он на меня смотрит, и не может понять, шучу я или шё-то еще. «Да-да, – говорю я, – полностью с вами согласен. Мне нечего вам возразить. Все, шё вы сказали мне – правда. Все так и есть. Но знаете, какая между нами разница?» Он говорит: «Не знаю». А я ему отвечаю: «Разница между нами в том, шё я знаю о несправедливостях, и своей работой стараюсь, хотя бы как-то, это исправить. А вы – нет. Вы только критикуете и подбиваете других к таким же действиям». Вот так я ему ответил!

– А он, что?

– А шё он скажет? Смотрит на меня, вытаращив очи.

– И как вся эта история закончилась?

– Да отпустил я его.

– То есть, как отпустил?

– А вот так. Сказал: «Идите домой!» Он смотрит, а потом опять в слезы. Я успокоил, как мог. Пожелал ему хорошо учиться, закончить институт, и работой укреплять мощь своей страны. Когда его увели, позвонил в институт ректору. Сказал, шёбы мальчишку не трогали. А то я знаю этих… советских ученых. Из шкуры вон лезут, шёбы свою преданность показать, а потом в узком кругу нас грязью обливают, делают из себя чуть ли не диссидентов.

– У тебя были потом неприятности из-за этого дела?

– Да нет. Какие неприятности? Кто мне будет их устраивать? Следователя вызвал и поставил перед фактом. Начальнику управления дал свои объяснения.

– А как сложилась судьба того студента?

– Какое-то время мы, конечно, за ним наблюдали. Но все было в порядке. Я думаю, мы ему преподали хороший урок. На всю жизнь запомнит. Правильно? Чего молчишь?

– Не знаю… Жалко этого парня как-то…

– Жалко? А чего его жалеть? С ним обошлись гуманно. Жизнь не поломали. Закончил институт, пошел на работу.

– Ну и какой он урок из всего этого извлек?

– Какой урок? Очень простой. Бог дал человеку два уха и только один язык.

– Что это значит?

– Это значит, что надо больше слушать, и меньше трепать языком! А он еще и читал запрещенную литературу! Так что, пусть еще спасибо скажет.

– А за что вообще человека наказывать? Ну, прочитал книгу. Ну, поговорил с друзьями. От этого что, государство развалится? Этот парень – угроза?

– Конечно угроза! А ты как думаешь? Один так сделает, другой. Не успеешь оглянуться, и люди вообще перестанут верить своему правительству. Это не угроза? Если это не угроза, тогда я не знаю, что такое угроза вообще. Вот ты мне скажи.

– Пусть правительство не врет своим гражданам! Тогда не придется следить, кто что читает, какую музыку слушает, и какую прическу носит. Правду пусть говорят!

– То есть ты думаешь, что надо людям все время правду говорить?

– Конечно. А как иначе?

– Пацан ты еще. Извини меня, конечно. Ты думаешь, за границей правительства говорят своим гражданам всё? Как бы не так! Правду надо людям давать, как лекарство. Очень осторожно. Иначе, будет вред.

– Какой вред от правды? Нет урожая, скажите, что нет урожая. Плохо, скажите плохо. Хорошо, скажите хорошо. Какой тут вред?

– Есть идеология в стране. В любой стране есть идеология. У нас – коммунистическая. На Западе – какая-то своя, капиталистическая. Они создали там общество потребления. То есть, человек должен работать, чтобы покупать, чтобы потреблять. Хочешь больше потреблять – работай больше. Делают из людей рабов. Рабов вещей. Так?

– Наверное. Я не знаю.

– А-а! Не знаешь… Так слушай меня! Ты же хотел правду. Капиталисты превращают людей в рабов. В рабов вещей. Поэтому и товаров предлагают много, и цены снижают, и все время что-то новое предлагают. Только купи! И человек хочет все время покупать. Не хватает денег? Ему говорят: «Ничего! Бери кредит. На!» Человек влезает в долги. Идет на еще одну работу. Понимаешь? Тут тебе уже не до рассуждений о политике, книг, музыки и джинсов. Тут некогда голову поднять. И делается это специально. Чтобы рабочий человек не думал о политике. У него вроде все есть, и ему кажется, что все в порядке.

– А что здесь не в порядке? У рабочего есть дом, машина, одежда, еда. Что еще надо? Наши люди не этого же хотят? Зачем им политика?

– То-то и оно! Зачем людям политика… У нас государство на этом стоит! Это – наша идеология! Мы с самого начала взялись воспитать другого человека. Не раба вещей, не обывателя, а высокоморального человека. Человека, для которого общественное выше личного. Понятно?

– А люди этого хотят?

– Людей, как детей, надо воспитывать. Мы уже об этом тоже говорили. Если идти у людей на поводу, ничего хорошего не будет. На Западе думают и делают то же самое. Только прикрывают это другой шкурой.

– Какой?

– Какой? А такой. Им надо, чтобы люди ишачили на них сутками, и при этом не брали себе в голову всяких глупостей. Типа революции, несправедливости и так далее. Забивают людям баки россказнями об обществе равных возможностей, дают им подачки, лишь бы те не взбунтовались. Ведь цели капиталиста не изменились. Какими они были, такими и остались – получения максимальной прибыли. Раньше они могли работягу бессовестно эксплуатировать, и ничего не бояться. А после Октябрьской революции задумались. Ведь у них могло произойти то же самое. Понимаешь? Поэтому капиталист изменил тактику. Он рабочему стал больше платить, медицину ему обеспечил, питание. А за это работяга стал еще больше работать. Так кто выиграл?

– Ну, хорошо. У нас, ведь, люди тоже работают день и ночь. Только получают за это копейки, и не могут ничего купить. Потому что в магазинах ничего нет. Кому от этого хорошо?

– Я тебе скажу. Ты прав. Никому. Государство старается удовлетворить, как говорится, все возрастающие потребности населения. Но пока не получается. Не все получается. И люди недовольны. Это естественно. Но надо не злорадствовать, а смотреть на вещи открытыми глазами. В конце концов, для кого правительство старается? Для себя? Гонится за прибылью себе в карман? Нет. Стараются сделать жизнь людей лучше. И это надо понимать. А капиталист старается только для себя. Им на страну плевать. И на рабочего того же. Им надо только прибыль, деньги. Ради этого они пойдут на все. Как говорится, частнособственнические инстинкты.

– Поэтому такие студенты – враги?

– Тот студент не враг. Иначе бы я его не отпустил. Он просто растерявшийся человек. Некому было с ним поговорить. Вот так, обстоятельно. С примерами и фактами. Ему не объяснили один раз, другой. Потом «добрые люди» книжечку подсунули. Почитал? На тебе еще одну. Читай, дорогой! А молодости свойственен максимализм. Это белое, а это – черное. Всё! Других цветов нет. И так, не успеешь оглянуться, человеку предложат убить кого-нибудь, взорвать, украсть чертежи с завода. Понимаешь? Не думай, шё это все какие-то сказки, или небылицы. Было очень много подобных случаев. Но, как говорится, для того и щука в реке, шёбы карась не дремал. Для того и существуют компетентные органы, шёбы пресекать на корню такого рода деятельность. На Западе тоже, ведь есть такие. Правда? Значит, они тоже борются за государственную безопасность? Значит, у них тоже есть недовольные? Почему? Если там все хорошо, все сыты, обуты и имеют машины. Значит, там тоже не рай. Рая на земле нет. Во всяком случае, в газете «Правда» об этом пока не писали. Ответил я тебе на вопросы?

– Не на все.

– Ну, на все тебе никто не ответит. Вопросов всегда больше, чем ответов. Поэтому пока разойдемся. Надо же ше-то и по дому сделать. А то разговоры это хорошо, но басни соловья не кормят.

Мы разошлись. Я – делать уроки, папа – на кухню. Но еще долго я сидел над книгой, думая не о задаче, а переваривая разговор. Папа всегда умел посмотреть на, казалось бы, понятные вещи, совсем по-иному, объяснить на простых примерах свое мнение. Я не всегда с ним соглашался. Но на то время аргументов для спора не хватало. Надо учиться. И я стал разбирать условия задачи.

ГЛАВА XIII

Библиотекарь Вероника Кузьминична была мне рада. Она всегда расплывалась в улыбке, видя меня, и заговорщическим тоном сообщала о новом, интересном поступлении. Вообще-то, по правде говоря, Вероника Кузьминична была странноватой особой. Наверное, такой же странной, как и ее имя для Одессы. Но меня она любила, и это умножало на ноль все ее странности. В тот день Вероника Кузьминична секретным полушепотом, вращая глазами за толстыми стеклами очков, сказала: «Боря! Для вас есть что-то очень интересное». «Что же? – спросил я. – Одиссея капитана Блада?» «Нет! Ну что вы? Одиссея – это просто беллетристика. А я вам рекомендую почитать вот это!» Библиотекарь достала из-под стола, за которым она сидела, книгу. «Фантастика! Чехословацкий автор». Я двадцать раз сказал спасибо, и бросился домой. Книга завораживала своим видом. Какая полиграфия! А иллюстрации! Имя автора мне ничего не говорило. Но это не беда. Мало неизвестных гениев? Скорей читать! Сбросив обувь, я сел за стол. Итак, здравствуй новый мир! «Это произошло еще в те времена, когда собаки были обаками». Так начинался шедевр… Черт бы его побрал! Я закрыл книгу. Дальше читать не хотелось. Настроение испортилось навсегда Надо было мне еще делать английский… Хотел перед этим немного почитать. И, вот, на тебе! Оказывается, собаки были обаками… Фантастика…

Пришлось браться за английский в плачевном состоянии. С английским тоже было не всё так просто. Папа с мамой решили мне взять учителя. А где его взять? Репетиторами тогда были только школьные учителя. Поэтому отец пошел в школу, чтобы поговорить с моей учительницей иностранного, Раисой Борисовной. Кроме того, что она преподавала английский, Раиса Борисовна была еще и секретарем партийной организации школы. В то время партийными секретарями в школах были либо учителя истории, либо учителя иностранных языков. Во всяком случае, так было в Одессе. Раиса Борисовна с отцом договорились, но после разговора с ней папа выглядел озадаченным. С ним это бывало редко. После моих расспросов, отец, наконец, сказал просто: «Я ее спросил: «И шё? Мой Боря будет уметь читать, писать и разговаривать?» Она на меня посмотрела, и сказала: «А с кем ваш Боря собирается говорить?» И я не знал, что ей ответить! Представляешь?» Но все закончилось благополучно, и я стал брать уроки у Раисы Борисовны. В тот день счастье все-таки мне улыбнулось. К нам пришел Теплухин, и чтобы дать папе с ним поговорить мне предложили пойти погулять. Когда я вернулся, был уже вечер, и дома никого не было.

На этом счастье не закончилось. Оно упорно продолжалось. Иван Теплухин принес нам мясо и деликатесы из спец. цеха Одесского мясокомбината. Мясо из магазинов исчезло давно, а вместе с ним и мясные отделы. Вместо мяса теперь торговали соками. Это, конечно, полезней. Но людям все равно хотелось кушать. Чтобы купить мясо, надо было идти на базар в 6–7 часов утра, и гарантий того, что человеку повезет, не было. Надо было еще иметь счастье. Или знакомого рубщика мяса. У папы было и то, и другое. Поэтому без мяса мы не сидели. Но то, что принес в тот день Теплухин, было вне конкуренции. Такое на базаре не купишь. Папа развернул пакет и задумался.

В тот день Теплухину, наверное, или икалось, или ярко пылали щеки с ушами. Мы его вспоминали часто, и с благодарностью.

Из разговора родителей я понял, что папа в деле Аксельмана продвинулся вперед, и мясо от Теплухина было частью признания этих заслуг. Почти как «Александру Сергеевичу Пушкину от благодарных жителей Одессы». Папу всё это не радовало, зато мама смотрела в будущее с оптимизмом. Главным было то, что папа вышел на след двух убийц. И я имел к этому прямое отношение. Случилось это вот как.

Я влюбился. Первая любовь. Девочку звали Юля, и была она чуть старше меня. Мы встречались каждый день. Держались за руки и гуляли по улицам. Потом мои руки еще долго пахли кремом Николаевской парфюмерной фабрики «Алые паруса». 22 копейки флакон. Белесая жидкость. Но зато, как пахла! По этому аромату я мог отыскать Юлю с закрытыми глазами в многотысячной толпе. Как-то прощаясь, мы стали в укромном месте нашего двора, и долго не могли отпустить друг друга. Слова лились, как из ведра. Поэтому, когда мне на голову что-то вылилось, я не удивился. Только чей-то крик меня отрезвил. Это была соседка, под чьим окном мы горячились. Бабуля вылила на меня воду, и закричала: «Пошли вон! Коты собачьи!» Хотелось ей ответить. Я кипел, как самовар. Но Юля уже тянула меня за руку, шепча: «Пошли! Не надо!»

В таком плачевном состоянии я пришел домой. Как назло, папа был там. Он посмотрел на меня поверх очков, и спросил: «Шё? На улице дождь?» Пришлось обо всем рассказать. Он ничего не ответил, а продолжил читать газету. Вдруг он, как будто никому, сказал:

– Вот я себе думаю, а чего Богданова вылила на тебя воду?

Я растерялся.

– Откуда я знаю? – сказал я. – Идиотка, потому что.

– Идиотка? Не знаю. Но думаю, шё она так сделала, потому шё вы ей мешали. Так? Не, ну так?

– Не знаю. Может быть. Дать бы ей…

– О! А раз так, раз вы ей мешали, она решила вас прогнать.

– И что?

– То есть, шё получается? Получается, шё когда кто-то кому-то мешает, от него стараются избавиться. Так?

– Наверное.

– Наверное… Наверное! Вот в этом все дело!

– В чем?

– Да это я про тех двух сволочей. Про Мишку.

– А-а!

– Смотри, шё получается. Их кто-то послал к Мишке. Может, и не хотели убивать. Хотели просто припугнуть, или еще шё-то. Но случилось, так как случилось. Как говорится, эксцесс исполнителя. Думали одно, а получилось другое. Хотя… Может, и сразу планировали убить. Кто знает?

– Так. И что?

– И что? А вот что! Эти босяки убили, и должны где-то отсидеться. Так? Это, во-первых. Смотри дальше. Они отсиделись. Кто-то их кормил, давал пристанище, следил, шёбы они много не болтали. За это время следствие зашло в тупик. Сроки вышли, дело, наверное, сдали в архив. Все это легко можно было бы выяснить. Если бы я работал. А так… Я же сейчас никто.

– Спроси у Теплухина. Он же к тебе так относится…

– Хм! У Теплухина? Ваня – хороший парень. Это так и есть. Но он на службе. Я не могу его просить.

– Чего?

– А того, шё он начнет спрашивать, и у него могут начаться неприятности. Обязательно об этом узнают. И тогда начнется… Кто, чего и почему? Оно ему надо? Оно ему не надо. И нам тоже не надо. Не! Зачем подводить людей? Сами постараемся.

– Есть мысли?

– А ше, было такое, шеб у меня их не было? Я даже когда сплю, думаю. Или мне это снится, ше я думаю? Я пошутил. Мысли есть.

– А какие мысли, можешь сказать?

– Ну, смотри. Я не договорил. На чем я остановился?

– На том, что они где-то должны были отсидеться, их кто-то должен быть кормить. А теперь дело, наверное, сдали в архив.

– Да… Сдали в архив… Тут, вот какое дело. У меня есть идеи по поводу того, кто их мог держать, кормить и дело тормозить. Тут не все так просто. Но, как только узнают, что я на подходе, так сразу и начнется суета. Теплухин мясо принес чего?

– Не знаю. Просто так. Из уважения.

– Это конечно. Но не все так просто. То, что он ходит ко мне, об этом знает его начальство. Мало того! Оно эти походы санкционирует. То есть разрешает. Чего? Жалко старого еврея? Не. Им меня не жалко. Тут шё-то другое. Шё другое? Другое – это то, шё они хотят знать, шё я узнал. Чем я дышу. Вот они Ваню и посылают. Раз он принес такой шмат мяса, да еще и колбасу и ветчину из спец. цеха, так значит, я куда-то близко подошел.

– И что?

– Думаешь, они не поняли, шё я понял их жест? Поняли. Там не дураки сидят. Они этим мясом мне хотят привет передать. Мол, родина видит, родина знает.

– Ну и к чему это может привести?

– Увидим. Ты мне тут помог.

– Я? Чем?

– Своим рассказом о том, шё тебя облили. Ты стал мешать, и получил. Теперь, когда я близко к этим мерзавцам подберусь, они станут кому-то тоже мешать. Тому, кто все это затеял. И вот тогда перейдут от слов к делу.

– Что ты имеешь в виду?

– Или попытаются со мной как-то поговорить. Но это вряд ли. Скоре всего, могут мне устроить какие-нибудь неприятности. Или попытаются как-то от этих гадов избавиться. Например, дать им небольшой срок за кражу. Посмотрим. Тут вариантов куча. Но пока, надо идти. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Так? Сейчас закончу тут, и пойду, пройдусь. Зайду к одному человеку. Тебе никуда не надо? А то выйдем вместе.

Через время мы с папой вышли из квартиры. Путь наш лежал через двор. К нашему несчастью там развешивала белье старуха Гутник. Это была одинокая женщина, потерявшая в войну всех детей и мужа. Она была безвредная, но со странностями. К моему папе старушка испытывала противоречивые чувства, и, наверное, поэтому называла его «товарищ Абрам», но «Алексей Степанович». Гутник не видела в этом противоречия. Она всегда находила тему для жалоб. В тот раз нам также уйти незамеченными не удалось. «Товарищ Абрам!», – раздалось в округе. Мы смирились с судьбой и остановились.

– Слушаю вас, мадам Гутник, – ответил ей папа.

– О! Вот вы слушаете, а я вся киплю!

– Ше такое? Шё случилось?

– Что случилось? А вы посмотрите вокруг, и сами увидите!

Мы не раз обернулись вокруг своей оси, но ничего не заметили.

– Я очень извиняюсь, мадам Гутник, но где шё? – проговорил отец;

– Вы не видите? Вот так вот! Уже привыкли!

– Дайте подсказку! Я вас умоляю!

– Вы уже взрослый! Какая вам нужна подсказка? Смотрите лучше! Не придуривайтесь! Лучше скажите мне, сколько будет длиться это безобразие? Это же уму непостижимо!

Папа решил действовать тоньше.

– Я извиняюсь! Вас не устраивает, как течет вода? Или шё падают абрикосы?

– Какие абрикосы? Абрикосы… Вон там в углу! Видите?

В углу двора, возле дворового туалета, была разлита лужа. Видимо кто-то, что-то вылил, не дойдя то места назначения.

– Да. Теперь вижу, – сказал папа. – Вы правы. Но она сейчас высохнет.

– Высохнет? Этот грязь – срач? И вы думаете, этого достаточно?

– А шё я могу сделать? Это же законы природы.

– Нет! Ну, вы посмотрите! Как вам это нравится? Вы, товарищ Абрам, проявляете тут, я не знаю что! А надо реагировать!

– Хорошо, мадам Гутник. Ваше заявление получено. Меры уже принимаются.

– О! Это другое дело! Пока не станешь на принцип, ничего не добьешься.

– Я могу идти, мадам Гутник?

– Да, теперь идите. Но только в следующий раз, товарищ Абрам, не пытайтесь от меня отделаться шуточками и отговорками. Реагируйте на жалобы граждан оперативнее.

– Так и будет! Всего вам доброго!

Мы, наконец, вышли на улицу. Я не выдержал.

– Па! А чего ты с ней вообще разговариваешь? Прошли бы мимо, да и все.

– Вот, когда тебе будет столько, сколько ей, тогда я на тебя посмотрю. И не дай бог тебе пережить то, шё она пережила!

Ответ отца меня озадачил. Я такого не ожидал. Жизнь, ведь, такая светлая! А если что-то и случается, так родители есть рядом. В случае чего, они меня в обиду не дадут. Но в тот момент я вдруг осознал, что так будет не всегда. Не всегда я буду молодым. И родители не вечны… Что-то сжало мне сердце. Легкость куда-то подевалась. Мне на миг даже стало страшно. Но папин голос меня вернул к действительности.

– Ну, хорошо, – сказал, отец. – Я тут пройдусь до одного человека. А ты куда? К Червякову?

– Ну, да. Его папа из Камбоджи приехал. Интересно.

Мы разошлись. Папа по своим делам, я – к Червякову. Но вечером, за ужином я узнал к кому ходил отец, и что он выяснил. Это было намного увлекательней, чем рассказы отца Сашки Червякова о жизни в Камбодже, где были змеи, джунгли и город Пномпень.

ГЛАВА XIV

Василий Иванович Кобыльченко был уже на пенсии. Но его знала вся Одесса, или в худшем случае, ее половина. Совсем недавно Кобыльченко возглавлял Одесский Областной Отдел народного образования, сокращенно ОблОно. Прием учеников в школы, их отчисление, награждение медалями тех, кто оканчивал школу с отличием, перемещение учителей и многое другое входило в сферу деятельности ОблОно и его руководителя. Надо ли говорить, какой властью и влиянием обладал Василий Иванович в городе и области.

По роду своей деятельности он регулярно встречался с сотрудниками КГБ. Их интересовало многое, а, возможно, и всё. Советское государство внимательно следило за умонастроениями учителей, подрастающего поколения, и не отпускало процесс воспитания и обучения граждан на самотек. С учителями и их учениками непосредственно работали структуры коммунистической партии, охватывая весь школьный контингент схемой «октябренок – пионер – комсомолец – коммунист». Почти все учителя и ученики были звеньями в этой цепи соответственно своему возрасту. Но это не мешало «конторе» проводить и индивидуальную работу. Схема не охватывала все 100 % учительско-ученического состава. Были и отщепенцы. То есть те, кто не состоял ни в партии, ни в комсомоле, ни даже в пионерах с октябрятами. Например, к ним относились баптисты, или, что еще хуже, религиозные евреи. И те, и другие, не отпускали детей на учебу в субботу, запрещали им участвовать в общественной жизни коллектива. Такие субъекты вызывали повышенный интерес со стороны Комитета. Областной Отдел народного образования располагал обширными сведениями об учителях, учащихся и их родителях. Кроме того, в сферу ответственности ОблОно входила и система профессионально-технических училищ, где студенты получали среднее образование наряду с рабочей специальностью.

Именно поэтому мой отец отправился к Василию Ивановичу Кобыльченко в тот день. Вряд ли в Одессе был больший знаток системы образования, чем Кобыльченко. Вряд ли кто-то другой знал все ее тонкости лучше него. К тому же их с отцом связывали долгие годы дружбы. Василия Ивановича не интересовали перипетии папиной судьбы. Он по-прежнему поздравлял родителей с днями рождения и праздниками. С Кобыльченко можно было поговорить откровенно.

В тот вечер ужин у нас дома прошел почти молча. Мы говорили только о еде и незначительных новостях. Когда на столе уже стоял чай, папа сам вдруг начал разговор. Размешивая сахар, он, не обращаясь ни к кому, сказал:

– Я сегодня ходил к Кобыльченко.

– Зачем? – спросила мама.

– Пришла мысль в голову. Борику я ее уже рассказал.

– Ну, теперь мне расскажи. Мне тоже интересно.

– В двух словах, так. Эти…, ну, кто Мишку…

– Я поняла.

– Да. Так, я думаю, шё тот, кто их к этому делу привлек, тот их и укрывал.

– А с чего ты взял, что их вообще укрывали? Может они, как ходили в школу, или куда там, так и ходят?

– Не думаю.

– Чего?

– Ну, потому шё они ж не профессиональные убийцы. Скоре всего, им поручили побить Мишу. Ну, в худшем случае, подрезать. Но не убивать. Я в это не верю.

– Почему ты не веришь?

– Потому шё на такое дело, как убийство, берут проверенных. А эти… Сопляки. Таким доверять такое дело не станут. В последний момент могут все испортить. Испугаются.

– А кто их нанял вообще?

– Да кто? Тот, кто был заинтересован.

– А кто был заинтересован?

– О! Опять – двадцать пять. Я же говорил. Повторить?

– Повтори. Я не помню, чтобы ты мне говорил. Может, хотел рассказать.

– Ладно. Повторю еще, раз такое дело. А то ты сама не понимаешь.

– Не важно, что я понимаю. Я – большой человек в этом деле. Ты тут главное.

– Да, да… Ну, смотри. Мы говорим о том, кто заинтересован в смерти Миши? Так?

– Да.

– Так заинтересован, во-первых, тот, кому он должен. Этот человек или люди, узнали, шё Мишка уезжает, т. е. проигранных денег не вернет, и решили его убить. За долги. Карточные долги – это страшное дело. Никто в этом деле не поможет. Должен – отдай. Не можешь – получи!

– Кошмар!

– Ну… Кошмар… Не в свои сани не садись, как говорится. Рабочий человек будет играть в карты? Да еще на деньги! Да еще на такие! Играют те, кто может рассчитаться, или те, кому они легко достаются. Такие, как Мишка. Земля ему пухом! Его папа долги оплачивал.

– Да… Бедный Мишка…

– Бедный Аксельман.

– Да… Но, я тебя отвлекла. Так кто еще мог быть заинтересован в смерти Миши?

– Это большой вопрос. Я думаю кто-то из государственных структур. Это же могла быть и месть Давиду Аксельману.

– Ну, а ты сам к чему больше склоняешься?

– Ни к чему. Мало я еще знаю об этом деле. Поэтому и пошел к Кобыльченко.

– А он чем может помочь?

– Он? Он мне может дать сведения по этим сволочам.

– Каким образом?

– Ну, ты прямо все хочешь знать! Все тебе расскажи!

– А если не все, так зачем вообще начинать?

– Этого я тебе не могу рассказать. Извини! Просто не могу. Скажу только вот что. Я Кобыльченко много чего сказал. Объяснил, шё мне надо, где и кого искать. Это уже такие детали, шё они вам ни к чему. Ты ж искать не будешь? А он будет. Точнее сказать, не он сам, конечно, но его люди. Это понятно?

– Понятно.

– Хорошо. Какие еще будут вопросы, товарищ начальник?

– Ой, перестань! Ты лучше расскажи, как тебя принял Кобыльченко, как он себя чувствует?

– Принял, как всегда, неплохо. Чувствует себя тоже неплохо.

– А как он вообще отнесся к теме разговора?

– Ну, он напрягся. Я это увидел.

– Не сказал тебе, что ты лезешь не в свое дело?

– Та не! Чего он мне будет такие вещи говорить? Мы это не обсуждали вообще. Раз я спрашиваю, значит надо.

– И до чего договорились?

– Договорились до того, шё он мне позвонит.

Кобыльченко позвонил через несколько дней. Папа пошел к нему, и когда вернулся, был возбужден. На мой вопрос «как там дела?», папа ответил, что я все узнаю вечером, когда мама придет.

Ждать пришлось долго. Мама пришла в тот день поздно. Конец месяца на швейной фабрике был всегда похож на конец света. Выполнение плана, отчеты, начисление зарплаты. Все решалось в эти дни. «Сумасшедший дом!», говорила мама. И она была права.

Папа не хотел даже начинать свой разговор. Он видел, что маме не до того. Она была с нами, но мысли ее были в цеху. И когда после ужина отец уже окончательно хотел переключиться на газету, мама спросила: «Ну что? Не звонил тебе Кобыльченко?» Деваться было некуда, и папе пришлось рассказать.

– Да, звонил, – сказал отец.

– Таки звонил?

– А чего ты удивляешься?

– Не думала, честно говоря.

– Чего?

– Думала, что он не захочет в это дело вмешиваться. Человек на пенсии. Зачем ему тебе помогать? Только может неприятности нажить на свою голову.

– Ну… Видишь…

– Да… Он молодец.

– Ты же еще не знаешь, что он мне сказал…

– Ну, в любом случае, ему спасибо. Мог бы вообще не позвонить. Так что он тебе сказал?

– Сказал много интересного. Я же его попросил вот о чем. Тебе я тогда не сказал. Посчитал, что тебе это не надо. Но теперь в двух словах надо рассказать. Я Кобыльченко в общих словах объяснил ситуацию.

– А он о Мишке не знал?

– Ну, как не знал? В Одессе есть такие, кто не знает? Знал, конечно. Он не думал, шё я к этому делу как-то причастен.

– Удивился?

– Не очень. Во всяком случае, я этого не заметил. Он меня тогда внимательно выслушал, и сказал, шё с моей стороны это очень благородно и правильно по отношению к Аксельманам.

– Так о чем ты его попросил?

– Я сказал, шё подозреваю в убийстве каких-то пацанов из ПТУ. По стилю. По свидетельским показаниям. Если не вычислю из числа учащихся ПТУ, возьмусь за старших школьников. Но думаю, все-таки, шё это из ПТУ. Кобыльченко мне ответил, шё это логично, но там народу много. Контингент в ПТУ учится своеобразный. Искать каких-то двоих во всех училищах, это все равно, шё искать иголку в стогу сена. Тогда я ему сказал, шё мне нужны не все, а только те, кто имеет приводы в милицию, или даже судимость. Таким образом, круг сужается.

– Что он ответил на это?

– Попросил пару дней. И, вот, сегодня позвонил.

– Ну, так я еще раз могу сказать: «Молодец». Спасибо нему!

– Да, спасибо. Но это еще не все.

– О! А что еще? Чувствую, что что-то не так, а?

– Ну, не то, шёбы не так, но есть некоторые новости.

– Говори.

– Как только Кобыльченко кого-то попросил дать ему такие сведения, тут же ему позвонили из областного управления милиции, и попросили подойти к начальнику уголовного розыска области.

– Ничего себе!

– Вот в этом все и дело!

– И что дальше?

– Он пошел. Что дальше…

– Так. Это уже интересно.

– Вот, вот. По его словам, там с ним мило поговорили. Все было вежливо и благородно. Но потом начальника угрозыска спрашивает: «А зачем вам такие сведения? Для кого?» Кобыльченко мне сказал, шё он про меня молчал. Сказал, шё это ему надо для своей книги воспоминаний. Тогда начальник ему заявляет, что по их сведениям, книгу он не пишет, а данные ему нужны не для него, а для… Как ты думаешь, для кого?

– Что? Назвали тебя?

– Назвали меня.

– Ни чего себе! Вот так номер!

– Да… Номер. Ну, номер… Я не исключал такую возможность. Просто сейчас перед Василием Ивановичем неудобно. Получается, шё я его подвел, использовал в темную, как говорится.

– Ну, да.

– Я ему об этом сказал.

– О чем?

О том, шё я извиняюсь, но ничего плохого не хотел. Тем более, я его сразу предупредил, шё могут быть какие-то осложнения у него.

– Он тогда не испугался?

– Ну, ты же видишь… Сказал, что он в своей жизни уже боялся всякого и много. Теперь ему бояться нечего. Так он и в милиции ответил.

– И что дальше?

– А дальше вот что.

С этими словами папа вышел в другую комнату, и принес оттуда объемистую папку. В ней лежали копии личных данных учащихся ПТУ, имеющих приводы в милицию или судимость. Все то, о чем просил отец, было в папке. Теперь ему надо было в этой массе данных найти необходимым ему людей. Я не представлял себе, как это было возможно. Но папа знал, что он делает. Через несколько дней работы с документами, отец сузил круг подозреваемых до нескольких человек. После этого он уходил из дома на некоторое время, и возвращался, чтобы опять нырнуть в бумаги. Так длилось пару недель. Но однажды отец пришел, и сказал: «Есть! Я их нашел!»

Я не мог поверить, не мог не восхититься им в очередной раз. Мы с мамой старались лишний раз дома не подавать звуков. Папа работает! Оставалось только непонятным для нас, как отец собирается поступать дальше. Но жизнь распорядилась по-своему, и дала ответ на этот вопрос.

ГЛАВА XV

Нам в дверь позвонили. Я открыл, и увидел на пороге Теплухина Ивана Александровича. Как всегда, когда я его видел, в душе стали бороться два несовместимых чувства – симпатия и ее противоположность. Теплухин вообще был соткан из противоположностей. Сила и робость, открытость облика и лукавство в глазах, мягкость в голосе и металл в нем же. Мне сложно было понять этого человека. Думаю, он в равной степени мог вынести человека из огня, а мог спокойно арестовать или даже застрелить его же. Во всяком случае, так мне казалось. Поэтому, когда я увидел Теплухина, не знал какую гримасу скорчить, и как себя вести. Играть с ним в радушие было глупо. Он меня видел насквозь. Притвориться, что он мне неприятен было бы таким же безнадежным делом, как и показная радость. Поэтому, я остался самим собой, и пригласил его войти. Вообще, это роскошь – оставаться самим собой! Чаще всего люди ходят в масках, а с годами большинство из них вообще забывают, каковы они есть на самом деле. В разном окружении человек примеряет разные маски. Возможно, это правильно. Но, как приятно, все же, побыть самим собой, и знать, что за это ничего не будет! Мне вдруг захотелось Теплухину надерзить. Но в тот день мне не повезло. Мое поведение позволило Теплухину быть со мной более откровенным.

– Добрый день, молодой человек! – протягивая мне руку, сказал Иван Александрович.

– Здравствуйте! – ответил я.

– Как ваши дела?

– А вы за этим пришли? Узнать, как у меня дела?

– И за этим тоже.

– Тогда докладываю! Дела идут хорошо.

– Ну, я вам не начальник. Поэтому можете мне не докладывать, а просто сказать.

– Уже сказал. Повторить?

– Не нужно. Я услышал то, что хотел. Лучше мне скажите, чем я вас прогневил.

– Ничем. С чего вы взяли?

– Ну, как-то догадался. По тону.

– Извините. Я не хотел. Просто, когда вы приходите, я знаю, что у вас с папой будут разговоры. А потом папа нервничает. Вы, кстати, не хотите узнать, он дома или нет?

– Не хочу. Потому что, я знаю, что папа дома, – переходя на шепот, сказал Иван Александрович.

– Ну, тогда я его сейчас позову. Проходите.

– Спасибо. Минуту вашего внимания! Раз, уже, вы о нервах отца заговорили… По секрету вам сообщу, что я вашему отцу не враг. Просто в жизни не всё, и не всегда идет так, как хочется. Не всегда личные отношения – главное. Есть еще и работа, и куча всего остального. Но вашему отцу я ничего плохого не делал. И не сделаю.

– Я это знаю. Иначе бы не пустил в дом.

– А откуда вы можете это знать?

– Чувствую. Вижу.

– В ваши-то годы…? Ну, тогда позовите папу, пожалуйста.

– Я позову, но вы проходите!

– Нет! Спасибо! Я тут в коридоре подожду. Все равно хочу предложить ему пойти прогуляться. Хотя… Еще минутку! Пару слов для вас персонально. Как у вас дела в школе?

– Все в порядке.

– Я так и думал. Ну а как успехи по химии?

Я все понял. Предательски засосало под ложечкой. Таки батя был прав! Дело дошло до конторы.

– Вы ж все знаете.

– Не все, но наслышан.

– Так что мне говорить?

– Действительно, вам говорить особо нечего. Вы уже учителю все сказали. Ладно… Скажу вам прямо. Из-за этого частично я тоже пришел. Учителя фамилия Слободенюк? Так?

– Так.

– Мы с ней побеседовали. И не только с ней. Вы же понимаете, что на сигналы мы должны реагировать?

– Понимаю.

– Вот и хорошо. Если бы вы были сыном другого отца… А так, я думаю, что много объяснять вам и не нужно.

– Не нужно.

– И это хорошо. Так вот… Мы ее пригласили. Она больше так не будет. Но вам я скажу вот что. Будьте осторожны! Вам хоть и 13, но вы уже взрослый человек. И я думаю, прекрасно понимаете, что сейчас происходит. Поэтому, прошу вас… Договорились?

– Договорились. Спасибо.

– Не надо. Не за что говорить спасибо. Отца и мать берегите… Ну, так где он, кстати?

Я покраснел. Чувствовал, как горят у меня щеки, и скрыть это не удавалось. Им, ведь, не прикажешь. Предатели! Впрочем, Теплухин, может, и не заметил? Хотелось в это верить, но нельзя было проверить. Поэтому, я шустро ушел за папой, рассчитывая на то, что мне удастся стать таким, каким я был раньше.

С Теплухиным он поздоровался тепло. Перекинувшись несколькими словами, отец стал собираться. Вскоре они ушли, а я решил пойти во двор. Там играли в футбол. Мне на третьем этаже старого здания нашего дома было слышно, как во дворе кипят страсти. Воротами служили два подъезда друг против друга, полем был весь двор. Мастерство игроков нашего двора крепчало. Ведь надо было не только обыграть противника, но еще обойти соседей и не вклеиться во фруктовые деревья, растущие во дворе. Все это сопровождалось криками, шумом и иногда привлекало внимание заядлых любителей забить козла. В тот день все было именно так. Миша Лиман, грузчик гастронома, одним глазом смотрел на нас, другим следил за перипетиями домино. Я был весь в игре. В начале моей карьеры дворового футболиста меня никто не хотел брать в игру. Но потом, после того, как я стал попадать по мячу, мое участие расценивалось уже, как шанс не проиграть. Внимание взрослых только усиливало потенции игроков. В пылу борьбы я, конечно, не заметил отца. А он стоял, и смотрел на игру. Его выдал Миша Лиман. Он испытывал к папе смешанные чувства страха и почтения, и как только папа появлялся на Мишином горизонте, тот старался найти повод, чтобы с папой заговорить. «Здрасьте, Абрам Самойлович!», – вдруг раздалось во дворе. Ну, кто мог быть этим «Абрамом Самойловичем»? Только мой отец. Я отвлекся от игры. И мы тут же получили гол в свои ворота. Меня не побили. Мы и так вели в счете. Но уходить с поля тогда, когда из-за меня забили мяч, было позорно и равносильно плевку в лицо. Я решил остаться, и доиграть. Крикнул: «Па! Я сейчас!», и бросился в гущу борьбы. Хотел забить, и чтобы батя это видел. А то, вдруг, и похвалил! Гол я не забил. Но мы выиграли. И папа похвалил. Тут же подошел Миша Лиман.

– Хороший у вас пацан, – сказал, улыбаясь во весь рот, Лиман.

– Как дела, Миша? – спросил отец.

– Ой! Хорошо, Абрам Самойлович!

– Шё ж хорошего?

– Хорошего…? Вот я вчера смотрел матч.

– А кто играл?

– «Динамо» Москва и «Спартак».

– Да? Во сколько? Как это я пропустил?

– Ой! Я не помню во сколько. Но игра была класс!

– Кто же выиграл?

– «Спартак».

– С каким счетом?

– 2:0.

– Ого!

– Да! 2:0! А потому что у «Динамо» не стоял Пильгуй.[5]

– Как не стоял? А кто же у них стоял?

– Ой! Я опять не помню. Но помню, что стоял не Пильгуй, а какой-то другой Пильгуй.

– Ясно, Миша. Давай, будь здоров!

Так мы расстались с Мишей Лиманом. Смешной он был чудак. Развеселил. Но меня, а не папу. Папа был как-то задумчив. Не стал я ему задавать вопросы. Все равно, не ответит. Надо было ждать до вечера. Когда придет мама с работы, тогда, может быть, что-то и откроется.

Но ни за ужином, ни позже, папа ничего не сказал. Даже на мамин вопрос «Что случилось?», папа сухо ответил только, что приходил Теплухин. На все остальные вопросы, он отвечал одинаково – «Все нормально! Потом поговорим». «Потом» наступило в субботу. Был выходной, и родители традиционно решили пойти погулять. Излишним было интересоваться, пойду ли я с ними. Судьба держала руки по швам, и мне оставалось ей только подчиниться.

Мама начала издалека.

– Так что Теплухин? Зачем он приходил?

– Теплухин…, задумчиво проговорил отец. – Он пришел мне рассказать новости! Думал, шё я сдрейфлю, што ли? Я ему ответил… Он у меня имел бледный вид!

– Ша! Тихо! Что случилось?

– Ой! Шё случилось… Тут легче рассказать, шё не случилось.

– Ну, так, начинай.

– Начинаю. Во-первых, Теплухин начал с того, шё он меня очень уважает, и не хочет мне неприятностей. Хорошее начало, да? Я сразу понял, шё тут ше-то не то. Сказал ему, шёбы он не морочил мне голову, и переходил прямо к делу.

– Может, не надо было так прямо резко?

– А шё я буду играться? Пришел, так говори, как есть!

– И что он тебе сказал, как есть?

– Ты только не волнуйся.

– О! Начинается! Теперь я тебе уже говорю: «Не морочь мне голову, а говори прямо!» Когда говорят «не волнуйся», это уже начало инфаркта.

– Тут не от чего иметь инфаркт.

– Ты рассказывай, а там посмотрим.

– Ну, шё тебе сказать… В общем, милиция узнала, шё я вычислил этих двух сволочей. Как ты помнишь, наверное, начальник угрозыска приглашал к себе Кобыльченко.

– Помню. Конечно!

– Да… Так вот. Кобыльченко – не шмок какой-нибудь, не простак. Его на мякине проведешь. Но и начальник угрозыска зря хлеб не кушает. Не знаю, шё там они себе наговорили, но милиция поняла, шё я вышел на след этих…

– И что? Они недовольны? Ты за них делаешь их работу.

– Да? Ты так думаешь?

– А что, нет?

– Это, смотря на то, шё ты имеешь в виду под их работой.

– А что я могу иметь в виду? Ищешь убийц!

– А ты думаешь, шё они хотели их найти?

– А что, не хотели?

– Я думаю, именно так.

– То есть?

– То есть, милиция имела отношение к убийцам, и к этому делу с Мишкой вообще. Поэтому, ни черта и не искала. Я это давно понял. Больше скажу. Они убийц и скрывали! Давали им возможность уйти от наказания.

– Не могу в это поверить!

– Да не будь ты дурой, Роза! Ты шё не видишь, в какие времена мы живем?

– Да нет! Чтобы милиция сама направляла убийц?! Это уже слишком!

– Да перестань!

– Такое у тебя уже бывало?

– Всякое бывало. Ты как будто вчера родилась. Жизнь шё, черно-белая? Здесь хорошие, а там плохие? Спокойнее надо к таким вещам относиться. Тем более, мы не знаем, в какие дебри залез Аксельман. То шё в милиции решили его на тот свет отправить, ты думаешь, это так просто? Не! Это решение принималось где-то на верху. Кто-то большой его утвердил, кивнул головой, сказал: «Давайте!» Какой-то мелкий опер такое решение сам не принимает. Во всяком случае, по таким известным людям, как Аксельман.

– И ты им помешал…

– Ну, да… И я им помешал. Они же не рассчитывали, шё кто-то влезет. Хотя и здесь есть, над чем задуматься.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, смотри. Шё они вообще добивались, зарезав Мишку? Мстили Давиду, Мишкиному отцу? Не! Они вообще могли его не выпускать из Союза. Мало людей имеют отказы? Был бы еще один. Одним больше, одним меньше. Ты ж понимаешь! Поэтому, версию о том, шё убийство Мишки – это месть его отцу, я отмел. Не складывается. Шё тогда остается? Остается сам Мишка. Его долги. О! Это уже другое дело! Играми в карты, как мы знаем, интересуется Комитет. Значит, решение по Мишке не могли принять где-то в милиции, сами по себе. Они шё, дурные? Тем более, шё в «конторе» есть управление «М», которое курирует деятельность органов милиции, суда и прокуратуры. В этих органах есть агенты КГБ. Следовательно, если предположить невозможное, и допустить, шё решение по Мишке принял кто-то из милицейского начальства самостоятельно, тогда об этом сразу стало бы известно на Бебеля.[6] Значит, такое решение, как я уже говорил, представить себе даже невозможно. Поэтому, какой напрашивается вывод?

– Да. Какой?

– Вывод напрашивается сам собой. Убийство Мишки было осуществлено агентами милиции по согласованию с «конторой». Вот тебе и всё!

Воцарилась тишина. Что творилось в душе и мыслях мамы, я не знаю. Об этом я мог только догадываться. Хотя, наверное, и не мог. Мне бы в собственных мыслях и чувствах разобраться. Зато я видел, что папе стало легче. Лицо просветлело, взгляд стал мягче. Конечно! Одно дело, когда ты «варишься в собственном соку», и не имеешь выхода в словах, а другое дело, когда ты можешь плоды умственного труда вывалить наружу. Логика рассуждений была понятна. С папиными выводами трудно было не согласиться. Картина поражала своей яркостью и простотой. Одно только омрачало. Речь шла об убийстве. И не какого-то отвлеченного лица, а об убийстве Миши Аксельмана, мальчика, выросшего у родителей на глазах, сына наших близких друзей. Наверное, именно об этом и думала мама. Но потом она вспомнила об отце, и, встрепенувшись, спросила:

– Теплухин с тобой об этом говорил?

– Именно.

– И что теперь будет?

– Пиво с раками… Шучу.

– Очень смешно.

– Мы поговорили откровенно. Это все, шё я тебе могу сообщить.

– Он не спросил тебя, что ты намерен делать?

– Спросил.

– И что же ты намерен делать?

– Понятия не имею. Серьезно. Я ему, конечно, об этом не сказал. Но на самом деле, не имею малейшего понятия.

– А о чем ты думал, когда начинал?

– Я думал, шё дело будет нелегким. Хотя бы, потому шё я не работаю сейчас в конторе. Думал об Аксельманах. Да мало ли о чем я думал?! Например, убили ли Мишку случайно? Вопрос? На него я отвечу, шё в случайности мы не верим. Не могли такого Мишку случайные хулиганы убить. В жизни всякое бывает, конечно. Но не в таких случаях.

– И что теперь? Надо же что-то придумать. Искать какой-то выход. Что дальше?

– Ты думаешь, я не задаю себе этих вопросов?

– А что ты сказал Теплухину?

– Если бы я ему сказал правду, сказал бы ему, что не знаю, что делать дальше, это могло бы закончиться плохо. Для всех нас.

– Чего?

– Ну, он же не от себя лично пришел. Значит, после разговора со мной, его спросят. Он, допустим, скажет им, шё я не знаю, как быть. И шё будет дальше? Во-первых, они не поверят. Начнут выжидать. Смотреть, шё я буду делать. Но по прошествии времени, они поймут, шё я действительно не имею плана, и шё меня можно брать голыми руками. Мне некуда идти.

– Поэтому…

– Поэтому я Ивану сказал, шё я передам через свои каналы Давиду Аксельману в Штаты всё, шё я накопал. А там, пусть он уже думает, шё делать дальше.

– Зачем ты так сказал?

– Шё зачем? Затем, шё они теперь дважды подумают, правду я им сказал или нет; делать мне какие-то гадости или нет. Зная их, я уверен, шё они теперь выйдут на меня опять, и будут зондировать разные варианты. От угроз – до самых смачных предложений. Так шё, проявим терпение.

– Думаешь, это сработает?

– А какие у меня есть варианты?

– Ну, хорошо. А если бы все это не было так сложно, как бы ты с ними поступил?

– С кем?

– Ну, с этими… убийцами.

– Как бы поступил? Да разные есть варианты.

– В конторе о них догадываются?

– А ты как думаешь? Конечно! Шё они меня, не знают?

– Так что говорил Теплухин сегодня?

– А… Да… Так я тебе и не рассказал. Ушел в сторону. О том, шё он меня уважает, я уже говорил?

– Да. Говорил. И о том, что он не хочет тебе неприятностей, ты тоже говорил.

– Ну, вот. После этого он сказал, шё в милиции недовольны моей самодеятельностью в деле Миши. Я им, якобы, мешаю вести следствие. Поэтому они спрашивают у конторы, могут ли они как-то пресечь мою деятельность?

– То есть?

– То есть, привлечь к ответственности или в худшем случае, пригласить на профилактическую беседу. Не бойся. Убивать не собираются… Ну? Как тебе это нравится? На минуточку.

– Мне это совсем не нравится. Но ты продолжай. Не тяни! Что дальше?

– А дальше вот что. Теплухин мне это все сказал, и замолчал. Видимо ждал моей реакции. Ну, я и отреагировал.

– Сказал, что передашь результаты своего расследования Аксельману в Штаты, так?

– Ну, и это тоже.

– А что еще?

– Я сказал просто. Сказал, шё поеду в Москву, в Отдел административных органов.[7] И копию материалов отправлю по своим каналам туда же. На всякий случай. Мало ли шё в жизни бывает…? Правда? Не пропадать же труду?

– Опа! Вот это да! Я бы не догадалась. Та молодец, папа!

– Да, ладно. Молодец… Молодец не молодец, но это новость Теплухина убила. Образно говоря, конечно. Он понял, шё я не шучу. Они знают, ше начальник этого Отдела – мой знакомый еще с армейских времен. Я никогда к нему не обращался. Но если они меня начнут донимать, я поеду к нему на прием. И тогда им мало места будет! Всем!

– Им всем, это кому?

– Да всем! И «конторе», и милиции, всем достанется! В конце концов! Это шё такое! Сколько можно терпеть! Они шё тут хотят, превратить Одессу в Чикаго? Мало того, шё покрывают преступников, так еще сами преступление и организовали! Ради чего, я тебя спрашиваю? Ради государственных интересов? Нет! Ни черта! Решали какие-то свои, мелкие интересики! Я Теплухину сказал, шё, если я не прав, так им нечего бояться. Приедет комиссия из Москвы, их на нее вызовут, и они доложат, шё, почем и почему. Вот и все! Может их даже наградят. Я знаю?

– Ты Теплухину так и сказал?

– А как ты думаешь? Постеснялся? Я ему еще больше сказал. Теперь пусть думает. Он еще молодой. Жаль будет его, если он попадет, как говорится, в жир ногами. Все-таки он – неплохой парень. Есть душа. И голова работает. Я ему все это объяснил. Будет крайним.

– А что он может теперь сделать?

– Или пусть потихоньку отойдет в сторону от этого дела, или пусть поговорит там с кем-то.

– С кем?

– Я знаю? Я не знаю. Ему виднее. Надо говорить с тем, кто там шё-то решает.

– И какое решение ты бы предложил?

– А какое тут может быть решение! Под суд отдать подлецов! Высшую меру им! Шё еще?

– Ты думаешь, они на это пойдут?

– Роза! Я не знаю! Пойдут, не пойдут… Заварили кашу, пусть расхлебывают.

– Этих жлобов отдадут под суд, а они возьмут, и все там расскажут. Вот будет номер!

– Ничего они не расскажут. Для этого есть масса возможностей. Кто будет вести следствие? Милиция, прокуратура? В любом случае, следователь задаст те вопросы, которые ему поручат задать. И не больше! Во всяком случае, я бы так сделал. А на суде…? Судья тоже человек. Главное – установить объективную истину. Все остальное – неважно. Истину суд установит. Они совершили убийство из корыстных побуждений. Прокурор потребует высшую меру. А как к этому отнесется суд, там видно будет.

Как-то сама собой наступила тишина. Так мы в ней и шли. Каждый остался один на один со своими мыслями. И я решился на вопрос, ответ на который меня последнее время все больше интересовал.

– Па!

– Что?

– Ты извини, но я хочу тебя спросить.

– Спрашивай.

– Вот ты Аксельманам помогаешь. А были у тебя случаи, когда тебе приходилось евреев преследовать?

Папа задумался. Мой вопрос застал его врасплох. Это было видно. Несколько раз он собирался что-то сказать, но вместо этого он только громко вздыхал, и шел молча дальше.

– Ты обиделся? – спросил я папу.

– Да нет. Чего обижаться? Просто не знаю, шё сказать. Вроде бы легкий вопрос, а ответить сложно.

– А ты ответить, как есть.

– Конечно, я отвечу, как есть. А как иначе? Придумывать? Или обманывать? Просто, если ответить коротко «да» или «нет», ты можешь неправильно понять. Ну, хорошо… Поговорим и об этом… Ты меня слушаешь?

– Конечно!

– Ну, так, слушай, шё я тебе скажу. Вообще-то, если говорить строго по букве закона, так перед законом все равны. Ты это понимаешь?

– Конечно.

– Хорошо… Еврей, не еврей. Какая разница? Если еврей нарушает, так шё его за это, на Кавказ, в санаторий отправлять? Мало среди евреев преступников? Или их было мало до революции? Или в Америке? Это не подход, не критерий. Судят же не из-за национальности, а за совершенные действия. Это только немцы убивали нас не за то, шё кто-то преступник. Они убивали нас только потому, шё человек – еврей. Это тоже понятно?

– Да.

– Теперь дальше. Органы госбезопасности не занимаются, так называемой, общекриминальной преступностью. Сфера их интересов – безопасность государства. Шё это значит? Это значит, шё они занимаются самыми опасными видами преступлений. Такими преступлениями, которые представляют собой угрозу существованию государства, или могут вообще разрушить государство. Вор залез в квартиру, обокрал. Ну, сколько человек пострадало? Пять, десять. А другой статейки пописывает, книжки, или гадость всякую распространяет. Вроде, никто не пострадал. Ничего ни у кого не украли. Но на самом деле, ущерб от такого рода деятельности намного больше, чем от кражи.

– Почему?

– Потому шё, люди начинают сомневаться в правильности курса партии и государства. Такие действия подрывают веру людей. А это очень опасно. Потому шё вера горами движет, как говорится. Если человек убежден в своей правоте, его ничего не сможет сломать. Он выдержит любые трудности. Вон, как было во время войны. Как было трудно! А выдержали! Кору от деревьев ели! А выдержали! Сломали немцу хребет! Никто не мог. А мы смогли! Почему? Потому шё верили, знали! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

– Так это Сталин, по-моему, сказал?

– Да. Сталин. Он сказал, то, шё у каждого было в душе. Но я сейчас не о нем тебе говорю, а о вере людей. Если ее подорвать, тогда человека можно брать голыми руками. Поэтому те, кто старается это делать, представляют собой очень большую угрозу для государства. И государство с ними борется.

– Понятно.

– Среди тех, кто занимался такой вот деятельностью, были, есть и будут, евреи. А почему нет? Евреям, как говорится, всегда больше всех надо. Это у нас в крови. Видят какие-то безобразия, и начинают…

– Ну, так это правильно. За что наказывать?

– Слушай. Критиковать можно и нужно. Мы уже об этом с тобой говорили. Какие-то недостатки есть в любой стране. Просто не надо из этого делать неправильные, далеко идущие выводы.

– Это, какие?

– Выводы о том, например, шё какие-то недостатки исходят из самой природы политической системы государства. Чего-то у нас нет, и это, мол, из-за того, шё у нас социализм. А, вот, в капиталистической стране такого, мол, быть не может. Там все хорошо. И начинают людям голову морочить, подтачивать фундамент всего государственного здания. Это правильно? Это неправильно! Кто такое потерпит?

– Это тоже понятно. Мы об этом говорили.

– Очень хорошо. Главное, шёбы ты меня понимал.

– Я тебя понимаю.

– Теперь, шё касается непосредственно твоего вопроса. Приходилось ли мне вести дела, где фигурировали евреи? Приходилось. И каждый раз это мне был нож в сердце. На мое счастье, мне не часто доводилось вести такие дела. Во-первых, начальство попадалось мне приличное. И они старались мне таких дел не поручать. Видимо, понимали. Во-вторых, когда появлялась чуть какая возможность, я сам подходил к руководству, и что называется, брал самоотвод. Не всегда это было легко. Точнее сказать, всегда было нелегко. Меня могли заподозрить в сочувствии, или еще черт знает в чем. Но… Мне везло. Так что, совесть моя в этом смысле, спокойна.

– А когда не удавалось отойти от дела?

– Тогда приходилось его вести. А шё было делать? Но по совести я тебе скажу так. Иногда попадались такие евреи, шё… Не дай бог! Стыдно за людей, честное слово! На них же смотрят! Это русскому можно вести себя, как он хочет. Он у себя дома.

– А мы нет?

– А мы нет. Здесь – Россия. И не надо их учить, как жить. Попросят совета, другое дело. Или когда нас касается. Тоже можно, и даже нужно отстаивать свое мнение. Но когда еврей начинает выступать против государства…! Или когда он работает против своих же, евреев! И за что? Тебя шё, трогают? Не! Он начинает доносить просто за шмат хлеба с маслом! Придумывать! Писать доносы на приличных людей! Фу! Стыд и позор! Когда такое попадалось, не знал, куда глаза девать! И как я должен был к таким относиться? Как, по-твоему?

– Не знаю.

– Не! Ну, как, по-твоему? Целовать его в одно место, только за то, шё он еврей?

– Не знаю…

– А! Вот видишь! Не знаешь. А мне надо было знать. И не просто знать, а еще и решение принимать. Откажешься от дела, его передадут другому. А тот, другой, начнет обыгрывать еврейскую тему. Тоже этого не хочется. Верно?

– Верно.

– Вот… Так что, как видишь, не так прост твой вопрос. Но, повторяю, мне не часто приходилось заниматься делами, в которых фигурировали наши. У меня был другой профиль работы. Евреи, в основном, занимались критикой советского государства, т. е. антисоветской деятельностью. А я работал в контрразведке. Шпионов среди наших я встречал нечасто.

– Но были?

– Были. К сожалению.

– Из-за чего они это делали?

– Из-за денег. Всегда из-за денег. Был, правда, у меня один случай, когда человек согласился передавать секретные сведения из-за антисоветских убеждений. Но это был один единственный случай.

– Интересно. А из-за каких убеждений он это сделал?

– Я же сказал. Из антисоветских. Ну, там был сложный случай. Я, кстати, от ведения того дела отказался.

– Расскажи, па!

– Рассказать… Ну, хорошо. Я тебе расскажу. В общем, дело было так. Евреи, в основном, были преданы советской власти. Особенно люди нашего с мамой поколения. Советская власть дала нам много возможностей. Особенно, до войны. Ты мог стать тем, кем ты хочешь. Когда такое было? Поэтому люди с большой благодарностью и преданностью относились к советской власти. Это была власть простых людей и для простых людей. Были, конечно, огрехи. А где их нет? Но, в основном, довоенный период был периодом расцвета еврейского народа в СССР. После войны ситуация поменялась. Потому шё поменялась международная обстановка. Так шё, мы против советской власти ничего не имели. Наоборот. Всячески поддерживали. Но в последние годы жизни Сталина, а особенно, когда Сталина не стало, медленно, но уверенно стал опять выползать из щелей антисемитизм. Как ядовитый газ. При Хрущеве немного, и скрытно, а при Брежневе уже в открытую. Особенно, после 67-го года. Тогда Израиль за шесть дней разгромил арабов, советских друзей, и власти начали мстить за это евреям внутри страны. Потому шё Израилю они ничего сделать не смогли. Вот такая политика! Такие людишки пришли к власти в стране! Мы сначала не могли в это поверить. Думали, случайности, наговоры. Но потом нам стало всё ясно. Нам много объяснять не надо. Мы быстро соображаем, шё к чему. Вот именно тогда и появились те, кто захотел уехать в Израиль. Они, наверное, были и раньше, эти люди. Но возможностей таких у них не было. При Брежневе такие возможности появились. Кого-то выпускали, но большинство, нет. И, вот, один из таких «отказников» стал сотрудничать с иностранной разведкой. Он это сделал по двум причинам. Первая – месть. Его семью не выпустили из страны в Израиль. А они были такие, религиозные. Знали и соблюдали еврейские праздники. Они подали документы на выезд, а им отказали.

– Чего?

– А черт его знает. Отказали, и все. Кто тебе будет шё-то объяснять? Они, эти люди, опять подали. Им опять отказали. А отец того человека, который к нам позже попал, болел сильно. Нуждался в лекарствах и лечении на Западе. И он умер. Не дождался разрешения на выезд. Так его сын обозлился на советскую власть. Поехал в Москву правду искать, связался там с такими же «отказниками», с иностранными корреспондентами. И началось… Ему пообещали помочь с отъездом и устройством в Израиле, а в обмен он должен был доставать и передавать определенные сведения.

– А он работал на секретном заводе?

– Та нет! На каком секретном заводе? Он на этом и попался. Стал просить то одно, то другое у людей, которые как раз и работали на секретных предприятиях. А они взяли, и сообщили куда следует.

– Ты сказал, что он это сделал по двум причинам. Одна – это месть. А вторая?

– Ну, устройство после приезда в Израиль. Там же все надо начинать сначала. Попробуй. Легко? Ему пообещали и с работой помочь, и с деньгами на первое время, и с жильем.

– Его можно понять, – сказала мама.

– Да брехня всё это! Там государство и так дает приезжим, и деньги на первое время, и жилье, и с работой помогает. А он видимо этого не знал, или знал что-то не то… Не могу сказать.

– И тебе это дело попало?

– Ну, да. Попало.

– И ты от него отказался?

– Да.

– Я помню этот случай, – проговорила мама. – Только не помню, как ты это мотивировал.

– Сказал, честно, что не чувствую свою правоту. Наоборот. Я сочувствовал тому человеку. Не в смысле того, шё он сделал, а его побудительным мотивам. Это не была корысть или месть. Потом – да. Но сначала, они просто хотели уехать. Он не был врагом. Просто… Обманутый, обозленный, потерявший отца, человек.

– А как ты вообще относишься к тем, кто хочет уехать? – спросил я.

– Хотят уехать, пусть едут. Надо разрешать. Шё толку их держать? Как такой человек будет относиться к власти, к государству? Насильно мил не будешь. Да и какое право государство имеет их не выпускать? Хорошенькое дело! Тут шё, тюрьма? Они – свободные люди. Понятно, шё у нас таких считают предателями родины. Не нравится здесь жить, значит – изменник. А это неправильный подход. Наоборот, если люди хотят от вас уезжать, так надо внимательно изучить причины, и сделать так, шёб не хотелось уезжать. Из Америки бегут? Наверное, наоборот. Все туда стремятся. Почему? Потому шё там, видимо, людям дают возможность стать тем, кем они желают. Так надо и здесь, шёбы было также. Правильно?

– Правильно.

– Во. Видишь. Ты меня понимаешь.

– А что было тому человеку?

– Какому?

– Ну, тому, который шпионил.

– Осудили. А шё еще могло быть?

– Расстреляли?

– Не! Чего его расстреливать? Он не нанес большой ущерб. Его почти сразу и взяли. Тем более, шё за этими «отказниками» и так устанавливают наблюдение. Поэтому, его осудили. Дали, кажется, лет восемь.

– А тебе, что было, за то, что ты отказался вести его дело?

– О! Это была целая история! Тогда, как раз, мой начальник болел, и его замещал один человек. Московский. Прислали. Видимо он нам хотел показать, как надо работать. Было немножко смешно. И тут, как назло, это дело на меня свалилось. Вот черт! Я когда ему сказал, шё беру самоотвод, у него аж глаза разгорелись! Подумал, шё мы родственники или хорошие знакомые с подследственным. Я знаю? А когда я ему заявление отдал, где написал, шё отказываюсь от ведения дела, потому шё не одобряю мотивов подследственного, но понимаю их, написал, шё считаю неправильными действия ОВИР,[8] которые безосновательно отказывают гражданам в отъезде, и тем самым порождают таких вот «шпионов», ой! Шё тут началось! До Москвы дело дошло. Мне тогда вспомнили историю 48-го года.

– А что это за история?

– Я тебе рассказывал. В 48-м году я еще в армии служил. Как раз образовался Израиль, и некоторых советских офицеров-евреев направляли туда.

– Да, я помню. А зачем их туда направляли?

– Ну, как зачем? СССР тогда был на стороне Израиля. Наши офицеры помогали строить израильскую армию, полицию, госбезопасность. На тот момент у Израиля этого ничего не было. Были какие-то полупрофессиональные подразделения. Но это же не то… И, вот. Меня как-то раз вызывают в особый отдел. Побеседовали. А в конце спрашивают, готов ли я выполнить задание родины за рубежом. Я ответил «Так точно!» Предложили написать рапорт. Я написал. Сказали, шё дальнейший ход действий мне сообщат. На этом все и закончилось. А спустя столько лет, эта история всплыла. А потом опять всплыла. Это когда меня увольняли. Так шё, бумаги не умирают!

– И чем тогда это все закончилось?

– Тогда когда?

– Ну, когда ты самоотвод взял?

– Ничем. Как будто бы ничем. Самоотвод удовлетворили. Но всё запомнили. Прежнего доверия ко мне уже не было. Тем более, шё в это время началась кампания, как я это называл, по «окончательному решению еврейского вопроса».

– Ой, папа! Ну, ты скажешь тоже! – отозвалась мама;

– А шё, не так? – вспыхнул папа. – Он стали увольнять тех еще евреев, которые остались в конторе. Их было немного. В основном, они «сидели на борьбе с сионизмом», или во внешней разведке. Ну, там оставались «зубры» еще со времен Сталина. С ними разделаться было не так-то просто.

– Почему? – спросил я;

– Потому шё с ними уйдет и почти вся сеть информаторов. Такое уже было. И с чем осталась разведка? С носом. Поэтому с нелегалами надо очень осторожным быть. А здесь, внутри страны, другое дело. Система выстроена. Кадры подготовлены. Население уже воспитано в нужном духе. Можно от евреев и отделаться. Зачем они нужны? Будут только умничать, да предлагать какие-то новшества. Беспокоить только партийное руководство. А сейчас во главе партии и государства стоят уже другие люди.

– Какие?

– Бездельники и брехуны! Какой коммунизм? Им только на охоту съездить да в Крым. Кто там занимается государственными делами? Брежнев? Я тебя умоляю! Посмотри на него! На кого он похож? Ногтя не стоит товарища Сталина, а туда же! Обвесил себя орденами! Это же ужас! Сталину дали Героя Советского Союза. Так это было уже в 49-м году! И то… Дали с боем! Он не хотел. А этот…!

– Папа! Ты с ума сошел! Что ты такие вещи вслух говоришь! – испугалась мама. – Да еще при ребенке! Он возьмет, и скажет еще что-то в школе! Вон, он химичке уже сказал…!

– Не. Ничего он не скажет. Он не ребенок. Он все понимает. И урок усвоил. Так?

Вопрос был ко мне. И я ответил так, как должен был.

Мы медленно возвращались домой. Много позже, когда я сам уже стал взрослым, я понял, почему все беседы с папой оставляли такой след в моей душе. Отец говорил от сердца. Не фальшивил, не пытался скрасить, сгладить и смягчить. А слова, идущие от сердца, в сердце другого человека и попадают. Так было и со мной. С папой можно было не соглашаться. Он не во всем был прав. Его суждения зачастую были неординарны. Но никогда его нельзя было обвинить в нечестности или неискренности.

ГЛАВА XVI

Спустя несколько дней после описываемых событий, по Одессе стал быстро распространятся слух о новом, страшном убийстве.

В то время газеты публиковали только радостные вести: кто-то перевыполнил план, а кто-то взял на себя повышенные социалистические обязательства. Частично это было правдой. Руководителям предприятий в районных и городских комитетах партии ненавязчиво предлагали реально оценить свои возможности, и принять встречный, конечно же, повышенный, план. Трудовой коллектив с этой нелегкой задачей справлялся. Ему выдавали премию. А затем этот трудовой подвиг становился буднями, и в следующем месяце или году это достижение уже было вписано в плановые показатели. Стимула надрываться не оставалось никакого. Партийный аппарат придумывал лозунги и инициативы, а народ делал вид, что он их горячо поддерживает. Достаточно было посмотреть кадры документальной хроники, чтобы все это понять. Энтузиазм угас. Формализм его съел. В первые годы советской власти, ее певцы взяли высокую ноту, а спустя годы «дали петуха». Все это видели и слышали, но свистнуть или запустить помидором в халтурщиков не могли. Дирижеры могли выслать таких чувствительных граждан из партера на галёрку.

Элегию тех светлых дней разговоры об убийствах могли омрачить. Но официально опровергнуть слухи означало их только подтвердить. Поэтому очень скоро вся Одесса знала, что в Дюковском парке нашли повешенного. Кто-то божился, что сам видел не одного, а два и более трупов. Самые осведомленные, переходя на шепот и закатывая глаза, рассказывали о еще более страшном – зеленом человеке. В общем, гигантская молекула скушала врача!

Папа об этом ничего не знал. Во-первых, он плохо слышал. А во-вторых, ему ничего и не говорили. Сплетни они с мамой терпеть не могли. Я, конечно же, был в курсе событий, но родителям ничего не сказал. Так длилось до тех пор, пока к нам не пришел Теплухин. Они с отцом, по сложившейся традиции, пошли пройтись. А когда папа вернулся домой, он был чернее дождевой тучи. Отец иногда разговаривал сам с собой. Чаще – сам со мной. В тот вечер он избегал и тот, и другой вариант беседы. Когда пришла мама с работы, они закрылись в спальной, и это было чрезвычайно. Лучше туда было не соваться. Но за ужином папа сам начал разговор.

– Ты уже взрослый, – сказал отец, глядя на меня, – Поэтому мы тебе сейчас что-то скажем, но ты не дай бог ты кому-то что-то расскажешь. Смотри!

– Па…! Я кому-то что-то когда-то рассказывал?

– Это я на всякий случай… В общем, так… Тут такое дело… Помнишь, я говорил, шё нашел тех двух сволочей, которые Мишку убили?

– Ну, конечно!

– Да. Так, вот… Их уже нет в живых.

Папа внимательно на меня смотрел, сложив руки у лица. Он так делал, когда хотел увидеть реакцию человека, не раскрывая своей. Все молчали. Мне нечего было сказать. Жалости к погибшим я не ощущал. Зато ощутил какое-то новое чувство тревоги. Было ясно, что к их смерти имела отношение «контора», и я, вдруг понял, что все происходящее не книжная история, и не кино, а сама жизнь. «Контора» убивает людей! Быть может, это был кто-то посторонний, какой-нибудь милиционер. Может уголовник. А может сам Теплухин со товарищи! Я этого не знал. Но в тот день, отвратительная правда жизни, со всей своей страшной простотой, впервые дотронулась до меня. Детство кончилось. Каких-то двух пацанов сначала использовали, а потом, за ненужностью, убрали. Как туалетную бумагу. Но, ведь, они тоже были людьми… Я их не знал. Возможно, если бы знал, мне было бы легче. А так… Живо представил себе, как их засовывают в петлю.

Какое-то время все в доме почти молчали. Говорили только по необходимости. Так длилось несколько дней. Когда однажды отец не заговорил со мной сам. Я собирался уходить, и тут папа спросил, не хочу ли я проводить его немного. Идти было недалеко, на Греческую площадь. Но это было неважно. Главное было в том, что можно было с отцом поговорить. И эту возможность я упускать не стал. Понятно, что он сам хотел поговорить. Но, вот, о чем, мне было неизвестно. Едва мы вышли из дома, как папа заговорил первым:

– Ну, шё? Как дела? Ты, наверное, хочешь шё-то спросить, а?

– Конечно!

– Так спрашивай. А то, как-то дома не та атмосфера. Ты тут не при чем. Это после того случая… Шё ты думаешь? Мне тоже неприятно. Но… Шё можно сделать…? Ладно! Я тебе честно скажу. Для меня то, шё случилось с ними, не было чем-то неожиданным.

– То, что их нашли повешенными?

– Нет. То, шё их нашли, это не неожиданность. То, шё их повесили… Вот о чем речь.

– Ты об этом знал?

– Ну, как тебе сказать…? В общем, знал. Мне предложили только два варианта. Один из них – вот такой.

– А второй?

– А второй, тебе лучше не знать. Этим красавцам даже так лучше. Поверь мне!

Мы замолчали. Мне оставалось только догадываться, о каком варианте, еще худшем, чем смерть, могла идти речь. Я этого не выяснил никогда. Но не меньше меня интересовал еще один вопрос. И я его задал.

– Па!

– Да.

– Ты часто повторял, что ты – последний еврей из КГБ. Так расскажи мне, почему тебя оттуда уволили.

– Да… Я все ждал, когда ты меня об этом спросишь. Даже представлял себе, как я на него буду отвечать.

– И как?

– В одном случае, я должен был тебе положить руку на плечо, и сказать таким, знаешь, тоном умудренного опытом старика: «Правильный вопрос задаешь, сынок!» В другом случае, я начинал играть бровями. Слава богу, есть чем. А потом, пыхтя, начинал шё-то бормотать…

– Так какой сегодня будет вариант?

– Никакой.

– То есть?

– Ну, ни один из них.

– А!

– Дешёвка, эти все варианты! Какой-то театр. Так разве разговаривают люди?

– Но я все равно спросил.

– Ну, да… Рано или поздно это бы произошло.

– Так, что? Как это все было?

– Ты, прямо, как следователь.

– Ну, расскажи!

– Да все просто. Ничего героического.

– Ну и хорошо. Расскажи, как есть.

– Тогда слушай… В 67 году арабы проиграли Израилю войну. За шесть дней он раздолбал армии и авиацию нескольких арабских стран. А наши их готовили, давали им оружие, понимаешь. А шё вышло? Пшик! И это в год 50-летия Великого Октября! Такую оплеуху наши вытерпеть не могли. Надо было отмстить сионизму и израильской военщине. Как-то отыграться. А на ком отыграться? О! Правильно! На своих евреях. Нас терпеть никогда не могли. А тут удобный случай подошел… Есть, так называемый, вопрос двойной лояльности. Слышал?

– Нет.

– Так слушай. Я тебе расскажу. Во многих странах, и до появления Израиля, и особенно после, стали задавать вопрос о двойной лояльности местных евреев. То есть, кому евреи преданны, своим собратьям-евреям, Израилю или той стране, где они живут? Вопрос, честно говоря, не простой. Если бы здесь, к примеру, объявили сбор денег для Израиля, уверяю тебя, каждый бы дал. Пять рублей, но дали бы! Я не знаю таких, которые бы не дали.

– И, что? Дали бы даже члены партии?

– А шё, члены партии, не евреи? Мы эту партию создавали, шёб ты знал! Кто стоял у ее истоков? Не евреи? Меньшевики, большевики… Какая разница? А кто вообще создал коммунистическую идеологию? Не еврей Маркс? То-то… А все это потому, шё мы всегда за справедливость.

– Так о двойной лояльности, па!

– Да… И, вот. Вопрос, как ты видишь, не простой. Потому шё, где бы мы ни жили, а за Израиль у нас всегда душа болит. Но это же не значит, шё мы свою родину предадим. Зачем так ставить вопрос? Вообще не надо нам такой выбор предлагать! Или-или… Хорошенькое дело! Все просто. Дружите с Израилем! И всё у вас будет хорошо. Правильно? Не морочьте голову! Ни себе, ни людям! А то начинают разводить антиномии на гидропонике.

– Что, что?

– Та не! Ничего. Это так… К слову… Они ненавидят евреев, и ищут оправдание себе. То одно, то другое. Не было Израиля, им не нравилось шё-то одно, не тому богу мы молимся. Мы вас трогаем? Появился, слава богу, Израиль, им не нравится его политика. А Израилю не нравится ваша! Или еще чья-то. На всех нет угодишь. Каждая страна действует в своих интересах.

– А какие интересы у Израиля?

– Шёб его оставили в покое, прежде всего. Так тоже нет! Как бельмо на глазу… В общем, шё тебе сказать? После победы Израиля в шестидневной войне, в Союзе начали экстренно убирать евреев с руководящих постов. Это началось еще при Хрущеве. Но после 67 года этот процесс ускорился и, можно сказать, приобрел такие, полуофициальные, формы. То есть, другими словами, увольнению евреев нашли, наконец, объяснение. Двойная лояльность. Не верите? Так, вот вам! Смотрите, люди добрые! Уезжают! И советский народ, многие, из которых, сами бы пешком отсюда ушли, начал возмущаться. Под эту дудочку уволили почти всех. Даже самых заслуженных. Тех, которые и не помышляли об отъезде. А, вот, после увольнения, они задумались… Особенно эта политика затронула правоохранительные органы и армию. Мол, не можем вам доверять. Сегодня вы работаете, а завтра, уедите. И так дошла очередь до меня.

– Тебе просто так сказали: «Вы уволены»?

– Нет! Ну, что ты! Как так можно? У нас же есть законы. А где в законе написано, что можно человека уволить на основании каких-то подозрений? Или потому, шё он – еврей? Есть такое в законе? Нет, конечно! У нас же власть народа и для народа. А для какого народа, не сказано. Поэтому каждый считает, шё эта власть для него. Вот когда люди сталкиваются с властью, они начинают понимать, ше это не совсем так. Особенно, если ты – еврей… Со мной поступили по-другому. Мне просто начали задавать вопросы.

– Какие вопросы?

– Ну, разные. Какие… Например, как-то спросили меня: «А, вот, скажите. Когда-то вы писали рапорт, где соглашались продолжить службу, помогая Израилю. А сейчас вы, какого мнения?»

– И что ты ответил?

– Да дешевый это прием! Я писал рапорт… Я им ответил, шё рапорт я писал о том, шё готов продолжать службу там, где укажет родина. И все! Они об этом знали. Решили меня за дурачка подержать? В общем, вот такое началось. Вспомнили мои рапорты о самоотводе. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Это когда ты отказался вести дело против того человека, которому не разрешили уехать? У которого отец умер?

– Ну, да. Еще шё-то вспомнили… Когда человек работает, всегда можно найти какую-то грязь. Но я уже в это время сам не хотел работать. Не было того энтузиазма. Я бы сказал, вдохновения. К власти пришли Брежнев и компания. Воры и мерзавцы! На шё Хрущев был глупым, но он, хоть, не крал! Даже мысли такой невозможно было допустить! Хрущев был предан делу партии. Безграмотный, самодур, антисемит. Но не вор! А Брежнев, это уже другое. Эта публика себя не забывает. Как такого мог товарищ Сталин пропустить? Ума не приложу! Но, факты – упрямая вещь. Брежнева поставили во главе партии, и она стала вырождаться. А вместе с ней, и страна, конечно. Участвовать в этом я не желал. Ждал пенсии, и больше ничего. Но не тут-то было! Эти, новые, знали, как тебе в душу наплевать!

– Ну, а последней каплей что было?

– Последней каплей? Письмо от Илюшки Френкеля, сына дяди Соломона. Он уехал в Америку. И он, получается, мой двоюродный брат.

– А что, получить письмо – это преступление?

– Это не преступление. Но лучше, писем из-за рубежа не получать. Особенно, если ты работаешь в органах госбезопасности. Тут была такая история, с Илюшей Френкелем. Он со мной одногодка. Вместе когда-то учились. Он стал работать в прокуратуре. Толковый парень, я тебе скажу. Но, шё? Любил женщин и деньги. Он был видный, такой. Голубые глаза, красивые волосы… Не то, шё я. Женщины, таких, как он, любят. Ну, на все это деньги нужны. В прокуратуре тогда платили очень хорошо. Но этого Илюшке не хватало. А когда женился, так тем более. И дядя Соломон помогал, а все равно, не хватало. Начал заниматься нехорошими делами.

– Это, какими?

– С подследственными дела делать разные. А тогда это всё быстро выяснялось. Они сами следили за чистотой кадров, так сказать. Плюс к этому, над прокуратурой был надзор со стороны КГБ. Я об Илюшкиных делах, естественно, ничего не знал. Этим занималось наше другое управление. В конце концов, сколько веревочке не виться… Илюшку уволили из прокуратуры. Ему грозил даже срок. Вот тогда я обо всем этом и узнал… Они с женой пришли к нам домой как-то вечером. Просили оставить кое-какие вещи. Я отказал. Сказал, шё у меня двое детей. Они обиделись. Ну, а шё я мог сделать? Потом, правда, я дал ему совет. Не знаю, послушал он его или нет. Они с женой ушли. Больше я их не видел. Илюша долго где-то скрывался. Дядя Соломон от таких переживаний раньше слёг в могилу. Потом я узнал, шё Илюшке удалось уехать в Америку. Представляешь? Как это могло быть, ума не приложу… Но он уехал. И, вот, спустя годы, он мне присылает письмо. Вдруг! Благодарит за помощь. За какую? Думаю, он мне просто так решил отомстить. А, может, у него еще тут сложились какие-то отношения с КГБ? Может, его не просто так отпустили? Кто знает? Во всяком случае, он знал, шё письма читают в «конторе». И знал, шё я там работаю… Ну, как бы там ни было, вот это письмо и решило всё дело. Вызвали… и всё сказали.

– Что, всё?

– Шё будут готовить документы на увольнение. За утрату бдительности.

– А есть такая статья?

– Где-то есть.

– И никто за тебя не вступился?

– Как никто? Ты шё! Тут как началось! Люди написали письмо Брежневу. Его подписало много людей. Из них – трое Героев Советского Союза. Потом, на собрании выступали за меня. Я даже удивился. Но, в конце концов, это ничего не дало. Да я особенно и не сопротивлялся. Перед кем там душу открывать? Не доверяете? Хотите уволить? Будьте здоровы! Так меня и уволили. До пенсии не хватило пару месяцев выслуги.

– Обидно?

– А ты как думаешь? Обидно – не то слово. А какое слово подобрать, даже и не знаю. Горько? Нет, не то. Это же просто предательство. Понимаешь? Но, с другой стороны, все и не так плохо. Других, вон, в другие времена, или посадили, или еще хуже, расстреляли. Так что мне еще повезло, можно сказать.

– Хорошая работа… Нечего себе…!

– Ну… Знаешь… Когда начинал, тогда были еще вера, убежденность в своей правоте. А потом система выродилась. Как и сама идея. Как и сама страна. Сказать, что жаль это все – это ничего не сказать. Столько труда, столько жизней положили для того, чтобы жилось людям труда хорошо! А выходит, все зря.

– Да… И что теперь дальше будет?

– Ты это о чем? Шё ты имеешь в виду?

– Вообще.

– О вообще я тебе так скажу. Сталин заложил такой фундамент, шё СССР так просто не развалить. Верю ли я в то, шё все измениться к лучшему? Не знаю… Для этого нужны умные люди. А их система отбрасывает в сторону. В нормальных странах подбирают лучших, а тут сейчас – худших. Ими легче управлять, с ними вообще легче. Во всяком случае, так думают те, кто занимается подбором кадров. А что будет со страной в таком случае, их не интересует. Поэтому, если такая практика продолжится, наступят трудные времена. Это к бабке не ходи! Глупые люди умеют только лозунги кричать, и больше ничего. Серость – криклива. А поручи такому дело, скиснет.

Придет ли конец стране? Я уже говорил об этом. Вряд ли. Очень большой потенциал. И экономический, и кадровый. Людей знающих, умных, образованных в Союзе много. Правда, можно создать такие условия, шё стоящие люди либо уедут, либо смирятся, и постепенно вымрут. Но для этого надо постараться. Правда, шё? Первый этап мы уже видим. Люди уезжают. И это далеко не худшие! К чему это может привести? Не знаю. Были бы у власти умные люди, они бы задумались. Но так как там таких немного, и не они решают главные вопросы, так ше остается? Кричать лозунги. Через десяток лет, то шё немец не смог сделать, эти сделают. Угробят страну!

– А что ты будешь делать?

– То есть?

– Ну, что ты будешь делать, если увидишь, что страна разваливается?

– Ой! Если это и будет, то не при нашей жизни. А шё я буду делать? Не знаю. А шё я могу?

– Ну, уехать из страны, например.

– Этого не будет никогда! Мы не те люди. Туда едут или религиозные, или те, кто хочет коммерсовать. Мы с мамой – члены партии. Я в ней уже почти тридцать лет. Так шё, выезд из СССР – не для нас. Вот вы – другое дело. Думайте, смотрите. Но мое мнение такое. Везде хорошо, где нас нет. За забором трава всегда зеленей. Рая на земле нет. Надо делать так, шёбы здесь жилось людям хорошо, и даже отлично. Если мы с мамой будем еще нужны кому-то для этих целей, мы всегда будем рады сделать всё, шё в наших силах. Хотелось бы быть полезным. Это в жизни самое главное! Ты когда-нибудь поймешь. Дал бог только здоровья!

Мы шли по улице с моим папой, последним евреем из КГБ, думая каждый о сказанном. Если бы ветер мог уносить мысли, собирая их в тучи, они когда-нибудь пролились бы дождем. В этом случае родилась бы книга. Воспоминания о том, что было, и о том, что могло быть.

ЭПИЛОГ

Взросление пошло быстро. Спорт, с частыми выездами на соревнования, постепенно отдалял меня от родных. Потом учеба, армия и собственная семья поселили меня на иной планете. Жизнь покатила по другим рельсам. С родителями мы виделись теперь все реже. У каждого из нас началась какая-то своя жизнь. Но и сейчас, спустя многие годы, я не могу отделаться от чувства чего-то недополученного. Родители были неисчерпаемым источником знаний, мудрости и шуток. И я их недополучил. Но не со мной одним случилось так. Люди уходят, и уносят с собой знания. Кто знает, каким был бы мир, если бы старшие поколения отдавали все свои знания без остатка. Ответа на этот вопрос нет. Есть только предположения. И с этим предположением мы также уйдем, как и все, кто был до нас.

Родители уехали из Одессы в Штаты в конце 80-х. Судьба разбросала нас по разным странам. Во многом, еврейская судьба.

Я отца с мамой не хоронил. На еврейском кладбище они рядом, они вместе. Теперь навсегда. На могильном камне проставлены только имена и годы. Но, если бы спросили меня, что написать на могиле отца, я бы ответил: «Он любил жену, семью и Одессу».

КОНЕЦ

Примечания

1

Молдаванка – один из районов Одессы, населенный в основном, евреями. Стал широко известен после опубликования «Одесских рассказов» Исаака Бабеля.

2

Винарка – магазин вина и сельхозпродуктов. Располагались в полуподвальных помещениях в районе Привоза.

3

ОДО – Одесский Дом Офицеров. Такое название носила команда Одесского военного округа, впоследствии – СКА.

4

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938 г.г.) – Один из первых руководителей советских органов госбезопасности (ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД). Нарком внутренних дел СССР с 1934 по 1936 г.г. 28 марта 1937 г. арестован по обвинению в совершении антигосударственных и уголовных преступлений. Расстрелян 15 марта 1938 года.

5

Владимир Пильгуй, вратарь команды «Динамо» Москва и сборной СССР по футболу. Преемник знаменитого Льва Яшина.

6

В Одессе, здание УКГБ по Одесской области находилось на улице Бебеля.

7

Отдел административных органов ЦК КПСС готовил руководству КПСС докладные записки, письма, справки о работе Министерства Обороны, МВД, КГБ, Прокуратуры, судов, политотделов военных округов и флотов. Занимался кадровой работой, контролировал борьбу с нарушениями социалистической законности в органах правопорядка, утверждал персональный состав зарубежной резидентуры советских разведывательных органов, следил за состоянием юридического образования в стране.

8

ОВИР – Отдел Виз и Регистраций МВД СССР. Занимался оформлением документов отъезжающих за рубеж.

Content

Борис Барабаш
ПОСЛЕДНИЙ ЕВРЕЙ ИЗ КГБ
Повесть о том, что было
И о том, что могло быть

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ЭПИЛОГ

Примечания